Вил Дюрант

Жизнь Греции

История цивилизации

История греческой цивилизации от самых ее истоков и ближневосточной цивилизации от смерти Александра до римского завоевания, предваряемая введением в доисторическую культуру Крита

Об авторе

Вил Дюрант родился 5 ноября 1885 года в Норт-Адамсе (штат Массачусетс). Учился в приходских школах Норт-Адамса и Керни (штат Нью-Джерси), затем в принадлежащем ордену иезуитов колледже Святого Петра в Джерси-Сити (штат Нью-Джерси) и Колумбийском университете. Летом 1907 года в качестве начинающего репортера служил в нью-йоркском «Journal», однако, найдя, что эта работа требует от него слишком больших усилий, обосновался в Сетон Холл колледже в Саут Ориндж (штат Нью-Джерси), где с 1907 по 1911 год преподавал латынь, французский, английский и геометрию. В 1909 году поступил в семинарию Сетон Холла, но в 1911-м оставил ее по причинам, о которых рассказывает в своей книге «Переход» («Transition»). Из тишины семинарии он переходит в самые радикальные круги Нью-Йорка и становится преподавателем экспериментальной Современной школы Феррера, исповедовавшей принципы свободолюбивого воспитания (1911–1913). В 1912 году он совершает путешествие по Европе по приглашению и за счет ордена Фридмана, который стал его другом и решил расширить его кругозор.

Вернувшись в школу Феррера, он влюбляется в одну из своих учениц — Иду Ариэль Кауфман, родившуюся 10 мая 1898 года в России. Он уходит в отставку и женится на ней (1913). В течение четырех лет занимается в Колумбийском университете, специализируясь в области биологии под руководством таких ученых, как Морган и Колкинс, слушая лекции по философии Дьюи. В 1917 году получает степень доктора философии. В 1914 году в одной из пресвитерианских церквей Нью-Йорка он приступает к чтению лекций по истории, литературе и философии. На протяжении тринадцати лет он проводит их два раза в неделю, собирая материал для будущих произведений.

Неожиданный успех «Истории философии» («The Story of Philosophy», 1926) позволил ему в 1927 году оставить преподавание. С этого момента, если не считать нескольких очерков, Дюранты посвящают практически все свое рабочее время (от восьми до четырнадцати часов ежедневно) «Истории цивилизации» («The Story of Civilization»). Чтобы лучше подготовиться к своему начинанию, они в 1927 году путешествуют по Европе, в 1930-м посещают Египет, Ближний Восток, Индию, Китай и Японию, а в 1932-м вновь объезжают земной шар, побывав в Японии, Маньчжурии, Сибири, европейской части России и Польше. Эти путешествия позволили им собрать материал для «Нашего восточного наследия» (1935) — первого тома «Истории цивилизации». Несколько новых посещений Европы помогли подготовить второй и третий тома — «Жизнь Греции» (1939) и «Цезарь и Христос» (1944). В 1948 году они проводят шесть месяцев в Турции, Ираке, Иране, Египте и Европе, и в 1950-м выходит том IV — «Эпоха веры». В 1951 году Дюранты снова путешествуют по Италии, чтобы после целой) серии кропотливых изысканий опубликовать том V

— «Возрождение» (1953); в 1954 году новые исследования в Йталии, Швейцарии, Германии, Франции и Англии открывают широкие горизонты для тома VI

— «Реформация» (1957).

Участие госпожи Дюрант в подготовке этих трудов становилось все более и более существенным, а при составлении тома VII — «Начало века разума» (1961) оно было уже столь велико, что справедливость требовала поместить на титульном листе тома и ее ймя. Так обстояло дело с последующими томами: «Век Людовика XIV» (1963), «Век Вольтера» (1965), «Руссо и Революция» (1968, Пулитцеровская премия). Публикация в 1975 году тома XI — «Век Наполеона» подвела итог пяти десятилетия^ работы.

Ариэль Дюрант умерла 25 октября 1981 года в возрасте 83 лет. А через 13 дней, 7 ноября, скончался 96-летний Вил Дюрант.

Последней из обнародованных ими работ была «Двойная автобиография» (1977).

История цивилизации

Наше восточное наследие

Жизнь Греции

Цезарь и Христос

Эпоха веры

Возрождение

Реформация

Начало века разума

Век Людовика XIV

Век Вольтера

Руссо и Революция

Век Наполеона

Предисловие

Моему другу Максу Шотту

Моя задача — запечатлеть и рассмотреть рождение, рост, зрелость и упадок греческой цивилизации, начиная с древнейшего наследия Крита и Трои до завоевания Греции Римом. Я хочу обозреть и прочувствовать эту сложную культуру не только в трудно уловимом и безличном ритме ее возвышения и падения, но в богатстве и разнообразии составляющих ее элементов, к которым относятся: способы возделывания земли и организация промышленности и торговли; эксперименты с монархией, аристократией, демократией, диктатурой и революцией; манеры и нравы, религиозные обряды и верования; воспитание детей и регулирование половых и семейных отношений; дома и храмы, рынки, театры и атлетические арены; поэзия и драма, живопись, скульптура, архитектура и музыка; науки и изобретения, суеверия и философии. Я хочу обозреть и прочувствовать эти элементы не в их теоретической и схоластической изоляции, но в живом взаимопереплетении синхронных движений единого большого культурного организма с сотнями органов и сотней миллионов клеток, но с одним телом и одной душой.

За вычетом машин, едва ли найдется в нашей культуре что-либо светское, что происходило бы не из Греции. Школы, гимназии, арифметика, геометрия, история, риторика, физика, биология, анатомия, гигиена, терапия, косметика, поэзия, музыка, трагедия, комедия, философия, теология, агностицизм, скептицизм, стоицизм, эпикуреизм, этика, политика, идеализм, филантропия, цинизм, тирания, плутократия, демократия — все это греческие слова, обозначающие культурные формы, редкие из которых родились, но многие впервые созрели — во благо, во зло ли — благодаря бьющей ключом энергии греков. Все те проблемы, что тревожат нас сегодня: вырубка лесов и эрозия почвы; эмансипация женщины и(регулирование рождаемости; консерватизм истеблишмента и экспериментаторство аутсайдеров в морали, музыке и политике; политическая коррупция и нравственная извращенность; конфликт религии и науки, ослабление имеющих сверхъестественное происхождение опор нравственности; война классов, народов и континентов; революции бедноты против экономического засилья богатых и богатых против политического засилья бедноты; борьба между демркратией и диктатурой, между индивидуализмом и коммунизмом, между Востоком и Западом — все это будоражило, словно бы в поучение нам, блестящую и бурную жизнь древней Эллады. В греческой цивилизации не найдется ничего, что не проливало бы свет на нашу.

Мы попытаемся обозреть жизнь Греции как во взаимодействии ее культурных элементов, так и в грандиозной пятиактной драме ее восхождения и упадка. Мы начнем с Крита и его недавно воскрешенной цивилизации потому, что, по-видимому, из Крита и из Азии происходила доисторическая культура Микен и Тиринфа, которая мало-помалу превращала ахейских переселенцев и дорийских захватчиков в цивилизованных греков; мы остановимся на мгновение, чтобы вглядеться в мужественный мир воинов и любовников, пиратов и трубадуров, который пришел к нам, несомый стремительным потоком гомеровского стиха. Мы увидим возвышение Спарты и Афин при Ликурге и Солоне и проследим за расселением плодовитых греческих колонистов по всем островам Эгеиды, берегам западной Азии и Черного моря, Африки, Италии, Сицилии, Франции и Испании. Мы увидим, как демократия сражалась за свою жизнь при Марафоне, каким стимулом послужила для нее победа, как она организовала себя и расцвела в богатейшую культуру в истории при Перикле; мы задержимся, чтобы насладиться зрелищем освобождения человеческого разума от суеверий, создания новых наук, рационализации медицины, секуляризации истории и достижения беспримерных вершин в поэзии и драме, философии, риторике и искусстве; мы меланхолично развернем летопись самоубийственного конца Золотого века в годы Пелопоннесской войны. Мы будем созерцать доблестные попытки разобщенных Афин оправиться от удара, нанесенного поражением; даже упадок их будет блистательным благодаря гению Платона и Аристотеля, Апеллеса и Праксителя, Филиппа и Демосфена, Диогена и Александра. Затем — пройдя по следам полководцев Александра — мы увидим, как греческая цивилизация, слишком могучая для маленького полуострова, вырывается за его пределы и вновь затопляет Азию, Африку и Италию, как она учит мистический Восток культу тела и рассудка, возрождает славу Египта в Александрии Птолемеев и обогащает Родос посредством торговли и искусства, развивает геометрию благодаря Евклиду в Александрии и Архимеду в Сиракузах, в лице Зенона и Эпикура формулирует самые долговечные философические течения в истории, создает Афродиту Мелосскую, Лаокоона, Нику Самофракийскую и Пергамский алтарь, безуспешно стремится организовать свою политику на началах честности, единства и мира, все глубже погружается в хаос гражданской и классовой войны, истощив свою почву, чресла и дух, уступает автократии, квиетизму и мистицизму Востока, наконец, чуть ли не приветствует тех самых завоевателей-римлян, через которых умирающая Греция передаст в наследство Европе свою науку, философию, литературу и искусство — живой культурный фундамент нашего современного мира.

Я благодарен мистеру Уоллесу Брокуэю за его научную помощь на каждом этапе подготовки данной работы; мисс Мэри Кауфман, мисс Этель Дюрант и мистеру Луи Дюранту за их помощь в упорядочении материала; мисс Регине Сандс за квалифицированную подготовку рукописи; наконец, терпеливо ободрявшей и неслышно вдохновлявшей меня жене.

В. Д.

Книга I

Эгейская прелюдия

3500–1000 гг. до н. э

Хронологическая таблица

Все даты приблизительны. Для отдельных лиц указывается время расцвета, которое предположительно совпадает с возрастом сорока лет; годы рождения и смерти — где это возможно — приведены в указателе. Для правителей указаны годы царствования. Вопросительней знак в скобках после даты означает, что ее приводит только греческая традиция. Все даты — до нашей эры.

9000: Неолит на Крите

3400–3000: Ранний минойский, элладский, кикладский I периоды

3400–2100: Неолит в Фессалии

3400–1200: Бронзовый век на Крите

3000–2600: Ранний минойский, элладский, кикладский II периоды

3000: Добыча меди на Кипре

2870: Первое известное поселение на месте Трои

2600–2350: Ранний минойский, элладский, кикладский III периоды

2350–2100: Средний минойский, элладский, кикладский I периоды

2200–1200: Бронзовый век на Кипре

2100–1950: Средний минойский, элладский, кикладский II периоды; первая группа критских дворцов

2100–1600: Халколит в Фессалии

1950–1600: Средний минойский, элладский, кикладский III периоды

1900: Разрушение первой группы критских дворцов

1600–1500: Поздний минойский, элладский (микенский), кикладский I периоды; вторая группа критских дворцов

1600–1200: Бронзовый век в Фессалии

1582(?): Основание Афин Кекропом

1500–1400: Поздний минойский, элладский (микенский), кикладский II периоды

1450–1400: Разрушение второй группы критских дворцов

1433(7): Девкалион и потоп

1400–1200: Поздний минойский, элладский (микенский), кикладский III периоды; дворцы Микен и Тиринфа

1313(7): Основание Фив Кадмом

1300–1100: Эпоха ахейского господства в Греции

1283(7): Приход Пелопа в Элиду

1261–1209(7): Геракл

1250: Тесей в Афинах; Эдип в Фивах; Минос и Дедал в Кноссе

1250–1183: «Шестая» Троя; век гомеровских героев

1225(71: Путешествие аргонавтов

1213(7): Война Семерых против Фив

1200(7): Воцарение Агамемнона

1192–1183(7): Осада Трои

1176(71: Воцарение Ореста

1104(7): Дорийское вторжение в Грецию

Глава 1

Крит

I. Средиземное море

Вступая в прекраснейшие на свете воды, оставив позади Атлантику и Гибралтар, мы тотчас оказываемся на арене греческой истории.

«Словно лягушки вокруг пруда, — говорил Платон, — расселились мы по берегам этого моря»[1]. Даже на далеких берегах, населенных варварами и полных опасностей, греками были основаны колонии: на месте Гемероскопия и Ампуриаса в Испании, Марселя и Ниццы — во Франции, почти повсеместно — в Южной Италии и на Сицилии. Греческие колонисты создали процветающие города в североафриканской Кирене и в Навкратисе в дельте Нила; их не знающая покоя предприимчивость всколыхнула — тогда, как и в нашем столетии, — острова Эгейского моря и побережье Малой Азии; вдоль Дарданелл, Мраморного и Черного морей они возвели поселения и города для своей дальней торговли. Материковая Греция была лишь малой частью древнегреческого мира.

Почему вторая группа исторических цивилизаций сформировалась в Средиземноморье, тогда как первая выросла вдоль рек Египта, Месопотамии и Индии, третья расцвела на берегах Атлантики, а четвертая появится, быть может, на Тихом океане? Возможно, дело в лучшем климате земель, омываемых Средиземным морем? В прошлом, как и теперь[2], землю здесь питали зимние дожди, а людей бодрили умеренные морозы; здесь почти круглый год можно жить на открытом воздухе; под теплым, но не изнуряющим солнцем. И все же поверхность средиземноморских побережий и островов не могла сравниться с щедрыми аллювиальными долинами Ганга, Инда, Тигра, Евфрата или Нила; летняя засуха начиналась порой слишком рано или длилась слишком долго; под тонкой коркой похожей на пыль земли всюду таилась каменистая основа. Как умеренный север, так и тропический юг плодороднее этих исторических земель, где терпеливые крестьяне, устав задабривать почву, все более и более отходили от пахоты, чтобы растить оливы и разбивать виноградники. И каждый момент вдоль любого из сотен разломов землетрясение могло выбить почву из-под ног и, запугав человека, внедрить в его душу судорожное благочестие. Не климат привлек цивилизацию в Грецию; вероятно, никогда и нигде цивилизации не были обязаны своим возникновением климату.

Людей влекли в Эгеиду острова. Они были прекрасны; даже усталого морехода не могут не тронуть меняющиеся цвета этих тенистых холмов, которые, точно храмы, вздымаются над зеркальным морем. Сегодня на земле найдется не много пейзажей, прелестнее этих; плывя Эгейским морем, начинаешь понимать, почему люди, населявшие эти берега и острова, полюбили их чуть ли не больше жизни и, подобно Сократу, считали, что изгнание горше смерти. Но кроме того, наш мореход не без удовольствия отметит, что драгоценные камни этих островов рассыпаны повсюду, причем на столь коротких интервалах, что — двигаясь ли с востока на запад или с севера на юг — он никогда не удалится от земли более чем на сорок миль. И поскольку острова, как и материковые хребты, были горными вершинами сплошной некогда суши, которую постепенно затопило упрямое море[3], желанные пики всегда радовали взгляд наблюдателя, служа маяками кораблям, еще не знавшим компаса. Потоки воды и ветра были заодно, помогая моряку достичь его цели. Сильное центральное течение впадало в Эгейское море из Черного, а встречные течения устремлялись вдоль побережий на север; тем временем регулярно дувшие летом северо-восточные ветры-этесии помогали вернуться в родные южные порты кораблям, отправившимся в море Евксинское[4] за зерном, рыбой и шкурами. Туман был на Средиземном море редкостью, а постоянная солнечная погода так разнообразила прибрежные ветры, что почти в любой гавани с весны до осени утренний бриз выносил корабли в море, а вечерний приводил их обратно.

В этих благосклонных водах финикийцы и греки развивали искусство и науку мореплавания. Здесь они строили корабли в основном более крупные, быстрые и послушные, чем любые другие, бороздившие Средиземное море прежде. Постепенно, несмотря на пиратов и изнуряющую неопределенность, водные пути из Европы и Африки в Азию — через Кипр, Сидон и Тир или по Эгейскому и Черному морям — стали более дешевы, чем долгие сухопутные маршруты, трудные и опасные, которые играли столь большую роль в коммерции Египта и Ближнего Востока. Торговля ступила на новые дороги, умножила новые поселения и создала новое богатство. Египет, за ним Месопотамия, за ней Персия увядали; вдоль африканского побережья, в Сицилии и Испании выросли города империи финикийцев; и, словно напоенная влагой роза, распустилась Греция.

II. Открытый заново Крит

«Посреди виноцветного моря есть земля, называемая Критом, — прекрасная, богатая земля; там живет бессчетное множество мужей и расположено девяносто городов»[5]. Когда Гомер пел эти строки, — возможно, в девятом веке до нашей эры[6], — Греция, в отличие от поэта, почти забыла о том, что остров, даже тогда казавшийся ей столь цветущим, был некогда еще богаче, что его могучий флот господствовал на большей части Эгейского моря и контролировал часть материковой Греции и что на нем развилась, за тысячу лет до осады Трои, одна из самых художественно богатых цивилизаций в истории. Вероятно, говоря о Золотом веке, когда люди были более цивилизованны, а жизнь — более утонченна, чем в его смутное время, Гомер вспоминал именно об эгейской культуре, столь же древней для него, как и для нас.

Открытие этой утерянной цивилизации — одно из главных достижений современной археологии. Остров Крит, в двадцать раз больший, чем самый крупный из Кикладских островов, обладал приятным климатом, его поля приносили разнообразные плоды, а холмы были некогда покрыты густыми лесами; он занимал стратегически выгодную позицию — для торговли или войны — между Финикией и Италией, Египтом и Грецией. Аристотель подчеркивал преимущества этого положения, говоря, что «оно позволило Миносу подчинить своей власти Эгейское море»[7]. Однако предание о Миносе, принимавшееся как факт классическими авторами, было отвергнуто как легенда учеными Нового времени; и еще шестьдесят лет назад было принято полагать вместе с Гроутом, что история цивилизации в Эгеиде начинается с дорийского нашествия или с Олимпийских игр. Именно тогда, в 1878 году, некий критский торговец, носивший приличествующее случаю имя Минос Калокеринос, выкопал несколько странных «древностей» на склоне холма к югу от Кандии[8]. Великий Шлиман, который незадолго до этого возродил Микены и Трою, посетил место находки в 1886 году, заявил о своей убежденности в том, что здесь под землей погребены развалины древнего Кносса, и вступил в переговоры с владельцем земли, чтобы немедленно приступить к раскопкам. Владелец, однако, принялся торговаться и пробовал было жульничать; Шлиман, который, прежде чем стать археологом, был купцом, гневно удалился, потеряв золотой шанс обогатить историю еще одной цивилизацией. Несколько лет спустя он скончался[9].

В 1893 году, британский археолог доктор Артур Эванс купил несколько молочно-белых камней у гречанок, носивших их как амулеты. Его заинтересовали процарапанные на них иероглифы, которые не мог прочесть ни один ученый. Выяснив, что это камни с Крита, он перебирается туда и обходит остров, собирая образцы того, что он считал древней критской письменностью. В 1895 году он купил часть, а в 1900 году — остаток земли, которую Шлиман и Французская школа в Афинах отождествили с Кноссом; за девять недель той весны, лихорадочно копая вместе со ста пятьюдесятью работниками, он извлек из-под земли драгоценнейшее сокровище современной исторической науки — дворец Миноса. Ничто, известное нам из античности, не может сравниться с громадностью этой изощренной постройки, по всей видимости, тождественной почти бесконечному Лабиринту, о котором так много говорят древнегреческие мифы о Миносе, Дедале, Тесее, Ариадне и Минотавре. В этих и других развалинах, словно бы в подтверждение прозрений Эванса, были обнаружены тысячи печатей и глиняных табличек с нанесенными на них значками вроде тех, что вывели ученого на след. Пожар, разрушивший Дворцы Кносса, сохранил эти таблички, чьи нерасшифрованные пиктограммы и рукописные значки по-прежнему скрывают в себе раннюю историю Эгеиды[10].

Исследователи из многих стран поспешили на Крит. Пока Эванс работал в Кноссе, группа решительных итальянцев — Хальбхерр, Пернье, Савиньони, Парибени — раскопала в Агии Триаде (Святая Троица) саркофаг, расписанный сценами, проливающими свет на жизнь критян, а в те открыла дворец, лишь немногим уступающий размерами дворцу царей Кносса. Тем временем двое американцев, Сигер и госпожа Хоис, совершили открытия в Василиках, Мохлосе и Гурнии; британцы Хогарт, Бозанкет, Доукинз, Майре исследовали Палекастро, Психро и Закро; раскопками заинтересовались и сами критяне: Ксандузизис и Хацизакис раскопали древние резиденции, гроты и гробницы в Аркалохори, Тилиссе, Кумасе и Хамези. Половина европейских наций объединилась под флагом науки в те самые годы, когда политики готовились к войне.

Каким образом следовало классифицировать полученный материал — все эти дворцы, рисунки, статуи, печати, вазы, металлические изделия, таблички и рельефы? К какому периоду прошлого их следовало отнести? На свой страх и риск, но по мере продвижения исследований и углубления знаний получая все новые подтверждения своего метода, Эванс датировал обнаруженные предметы по глубине слоя, по смене стилей в керамике и посредством сравнения критских находок, их форм или мотивов, со схожими извлеченными из-под земли или найденными в кладах предметами, хронология которых была примерно известна. Терпеливо вкапываясь в слои, лежавшие под Кноссом, он обнаружил, что на глубине около тринадцати метров дальнейшему продвижению препятствует нетронутая скальная порода. Нижняя половина раскопанного района содержала останки, характерные для эпохи неолита: первобытные формы ручной керамики с простым линейным орнаментом, применявшиеся для прядения и ткачества веретена, богинь с полными ягодицами из раскрашенного жировика или глины, инструменты и оружие из полированного камня — и ни следа меди или бронзы[11]. Классифицируя керамику и сопоставляя свои находки с памятниками древней Месопотамии и Египта, Эванс разделил постнеолитическую и доисторическую культуру Крита на три эпохи: раннюю, среднюю и позднюю Минрйские, каждая из которых подразделяется на три периода.

Первое, или самое глубокое, появление меди в исследуемых слоях воспроизводит для нас — словно археологическая скоропись — медленный рост новой цивилизации, восстающей из недр неолитической фазы. В конце раннеминойской эпохи критяне научились примешивать к меди олово и положили начало Бронзовому веку. В среднеминойский I период появляются первые дворцы: владыки Кносса, Феста и Маллии выстраивают для себя роскошные жилища с бессчетным количеством комнат, просторными хранилищами, специализированными мастерскими, алтарями и храмами, протяженными канализационными трубопроводами, поражающими надменный глаз европейца. Керамика приобретает многоцветный блеск, стены оживляются очаровательными фресками, а из иероглифики предыдущей эпохи вырабатывается вид линейного письма. Затем, в конце среднеминойского II периода, какая-то непонятная катастрофа оставляет свою циничную запись на археологических слоях; кносский дворец превращается в руины то ли из-за землетрясения, то ли в силу нападения из Феста, дворец которого существует еще некоторое время. Но немногим позже та же участь постигла Фест, Мохлос, Гурнию, Палекастро и многие другие города острова; керамика покрыта пеплом, большие сосуды в кладовых полны обломков. Среднеминойский II — это период относительной стагнации, когда юго-восточное Средиземноморье было, по-видимому, надолго приведено в беспорядок гиксосским завоеванием Египта[12].

В позднеминойскую эпоху все начинается сызнова. Человечество, терпеливо переносящее любую катастрофу, вновь преисполняется надежд, ободряется и отстраивается. В Кноссе, Фесте, Тилиссе, Агии Триаде и Гурнии вырастают новые, еще более изысканные дворцы. Царственный размах, пятиэтажная высь, роскошные украшения этих резиденций владык свидетельствуют о таком богатстве, какого Греция не узнает вплоть до Перикла. Во дворах этих зданий возводились театры, и гладиаторские бои схватившихся с животными не на жизнь, а на смерть мужчин и женщин забавляли богатых господ и дам, чьи аристократические лица, спокойные и чуткие, по-прежнему живут для нас на ярких фресках восстановленных стен. Желания умножились, вкусы утончились, литература расцвела; тысячи ремесел милостиво позволяют беднякам процветать, снабжая богатых удобствами и лакомствами. В царских палатах галдят писцы, составляющие списки израсходованных и оприходованных товаров, художники, создающие статуи, картины, керамические сосуды или рельефы, высокопоставленные чиновники, проводящие совещания, выслущивающие юридические апелляции или отправляющие документы, которые скреплены их искусно сработанной печатью; тем временем царевичи с осиной талией и украшенные драгоценностями дамы в соблазнительных декольте толпятся на царском пиршестве, которое сервировано на столах, сияющих бронзой и золотом. Шестнадцатый и пятнадцатый века до нашей эры были апогеем Эгейской цивилизации, классическим и Золотым веком Крита.

III. Реконструкция цивилизации

Если теперь мы попробуем восстановить эту погребенную культуру по ее сохранившимся памятникам — выступая по отношению к рассеянным останкам Крита в роли Кювье, — то прежде всего нам следует напомнить себе, что мы выбрали весьма рискованный путь, прибегая к услугам некоего «исторического телевидения», когда воображение должно восстановить живую непрерывность среди лакун статичного и фрагментарного материала, искусственным образом приводимого в движение, но давно уже мертвого. Изнутри Крит останется неизвестным до тех пор, пока его молчащие таблички не найдут своего Шампольона.

1. Мужнины и женщины

Глядя на их самоотражения в критском искусстве, мы не можем отделаться от ощущения, что критяне забавным образом походят на двойную секиру, которая оставила столь выдающийся след в их религиозной символике. Как мужчины, так и женщины имеют торсы, патологически сужающиеся в ультрасовременную талию. Почти все они невысокого роста, изящного и гибкого телосложения, грациозны в своих движениях и атлетически подтянуты. У младенцев белая кожа. Женщины, прячущиеся в тени, имеют светлый, традиционно бледный цвет лица; но лица мужчин, ищущих богатства под лучами солнца, столь загорелы и румяны, что греки назовут их (равно как и финикийцев) Phoinikes — «пурпурные», или «краснокожие». Их череп скорее удлиненной, чем широкой формы, черты лица острые и утонченные, волосы и глаза ослепительно черные, как у современных итальянцев; эти критяне являются, очевидно, ветвью «средиземноморской расы»[13]. Мужчины и женщины носили локоны, свободно спускавшиеся на шею, кудри, собранные на лбу, либо ниспадавшие на плечи или грудь косы. Женщины вплетали в волосы ленты, тогда как мужчины, следя за опрятностью своего лица, снабжали себя всевозможными бритвами и даже брали их с собой в могилу[14].

Платье столь же необычно, как и фигуры. На головах мужчины носили тюрбаны или шотландские береты, женщины — пышные шляпки в стиле девятнадцатого века. Ноги обычно оставались босыми, но высшие классы иногда надевали туфли из белой кожи, причем женщины украшали носок изящной вышивкой, а ремешки — цветными бисеринами. Как правило, мужчины не имели никакой одежды выше талии; они носили короткую юбку или набедренник, изредка (для скромности) с гульфиком. У рабочего люда юбка могла иметь разрез сбоку; во время торжественных церемоний юбки у обоих полов ниспадали до земли. Изредка мужчины носили подштанники, а зимой — длинную верхнюю одежду из шерсти или шкур. Одежда туго подвязывалась посередине, ибо мужчины, как и женщины, исполнились решимости быть — или казаться — треугольно стройными[15]. Чтобы не уступать в этом отношении мужчинам, женщины последующих периодов прибегли к помощи тугих корсетов, аккуратно присобиравших юбку вокруг бедер и поднимавших обнаженные груди к солнцу. Согласно милому критскому обычаю, женская грудь оставалась неприкрытой или проглядывала сквозь прозрачную сорочку[16]; кажется, это никого не возмущало. Корсет шнуруется под грудью, раскрывается беззаботной окружностью, а затем, жестом очаровательной скрытности, может завершиться на шее воротником Медичи. Рукава — короткие, иногда с буфами. Юбка, украшенная воланами и яркими пятнами, вольготно расширяется от бедер книзу, закрепляясь при помощи металлических ребер или горизонтальных обручей. Строение и покрой платья критянок отмечены теплой гармонией красок, грациозностью линий, изысканностью вкуса, свидетельствующих о богатой и преуспевающей цивилизации, поднаторевшей в искусствах и ухищрениях. В этом отношении критяне не оказали на греков ни малейшего влияния; их стили восторжествовали только в современных столицах. Даже степенные археологи дали имя «Парижанка» портрету критской дамы с ослепительной грудью, точеной шеей, чувственным ртом, дерзким носом и обворожительным, вызывающим шармом; она кокетливо сидит перед нами сегодня, составляя часть фриза, где высокие особы созерцают некое зрелище, увидеть которое нам не суждено[17].

Мужчины Крита были, очевидно, признательны женщинам за изящество и переживания, которые те вносили в жизнь, ибо они обеспечивали их весьма дорогими средствами усиления своей привлекательности. Археологические находки изобилуют всевозможными драгоценностями, среди них медные и золотые заколки, булавки из золота, украшенные золотыми животными или цветами, с хрустальными или кварцевыми головками; ободки или спирали из золотой филиграни вплетались в волосы, которые подвязывались лентами или украшались диадемами, усыпанными драгоценными камнями; с ушей свисали кольца или сережки; пластины, бисер, цепочки украшали грудь, ленты и браслеты — запястья, а серебряные, стеатитовые, агатовые, сердоликовые, аметистовые или золотые колечки — пальцы. Некоторые виды драгоценностей мужчины приберегали для себя: бедняки носили ожерелья и браслеты из простого камня; те, что могли себе это позволить, щеголяли в больших кольцах, на которых были вырезаны сцены сражения или охоты. На левый бицепс знаменитого Виночерпия надета широкая лента из благородного металла, а на запястье — инкрустированный агатом браслет. В критской жизни мужчина повсюду давал выход своей самой суетной и благородной страсти — желанию украшать.

Когда мы говорим о мужчине, подразумевая под этим словом все человечество, мы следуем предрассудкам патриархальной эпохи, а это едва ли уместно в разговоре о почти матриархальном обществе древнего Крита. Дело в том, что миноянка отнюдь не мирилась с каким бы то ни было восточным затворничеством, она жила не в гинекее и не в гареме; нет ни малейших признаков того, что жизнь ее замыкалась в какой-либо определенной части дома или только на домашних заботах. Вне всяких сомнений, дома она трудится, как некоторые женщины и в наши дни; она шьет одежду и плетет корзины, мелет зерно и печет хлеб. Но она также работает рядом с мужчинами в поле и гончарных мастерских, свободно смешивается с ними в толпе, занимает передние места в театре и на играх, окидывает критское общество взглядом великой госпожи, утомленной оказываемым ей поклонением; боги, творимые ее народом, куда чаще похожи не на мужчину, а на нее. Рассудительные исследователи, в чьих сердцах живет тайная и простительная любовь к образу матери, смиренно склоняются перед ее останками и дивятся ее владычеству[18].

2. Общество

Гипотетически мы можем представить себе Крит островом, который поначалу населяли разделенные горами мелкие ревнивые роды, обитавшие в независимых деревнях под властью своих вождей и мужественно сражавшиеся друг с другом в бесчисленных территориальных войнах. Затем появляется решительный лидер, который объединяет несколько родов в царство и строит себе дворец-твердыню на месте Кносса, Феста, Тилисса или какого-нибудь другого поселения. Войны становятся менее частыми, театр боевых действий расширяется, искусство убивать приобретает большую действенность. Наконец, города вступают в борьбу за власть надо всем островом, и Кносс одерживает верх. Победитель организует флот, захватывает господство над Эгеидой, подавляет пиратство, взимает дань, строит дворцы и покровительствует искусствам, словно ранний Перикл[19]. Трудно стать зачинателем цивилизации без разбоя, как трудно сохранить ее без рабства[20].

Власть царя, отзывающаяся эхом руин, основывается на силе, религии и праве. Чтобы сделать повиновение более легким, он подкупает богов: жрецы разъясняют народу, что он происходит от Велхана и получил от этого бога устанавливаемые им законы; раз в девять лет, если он удачлив или щедр, они вновь помазывают его на царство, апеллируя к божественному авторитету. Предвосхищая Рим и Францию, в качестве символов своей власти монарх принимает двойную секиру и геральдическую лилию (fleur-de-lis). Чтобы управлять государством, он пользуется (как подсказывают россыпи табличек) штатом министров, чиновников и писцов. Он взимает натуральный налог и хранит в исполинских сосудах свои прибытки — зерно, масло и вино; из этой казны он платит слугам натурой. Со своего трона во дворце или со своего судейского кресла в царской усадьбе он лично разрешает тяжбы, прошедшие сквозь горнило назначенных им судов; его репутация как магистрата столь высока, что по смерти, как уверяет Гомер, он становится в Аиде неумолимым судьей мертвых[21]. Мы называем его «Минос», но мы не знаем его имени; вероятно, минос — это титул, как, скажем, фараон или цезарь, который относится ко множеству царей.

В пору расцвета эта цивилизация поразительно урбанистична. «Илиада» говорит о «девяноста городах» Крита, и греки, которые их покорили, были ошеломлены Плотностью населения; даже сегодня исследователя охватывает трепет, когда он стоит перед разрушенными лабиринтами вымощенных и оснащенных сточными канавами улиц, пересекающихся переулков и бесчисленных лавок или домов, что сгрудились вокруг некоего торгового или правительственного центра, как бы побуждаемые к сплочению стадностью, присущей людям робким и разговорчивым. Величием отмечен не только кносс, дворцы которого столь безмерны, что воображение, вероятно, преувеличивает значение города, бывшего главным источником и потребителем богатств. Напротив — на южном побережье острова — находится Фест, из чьей гавани, по словам Гомера, «силой ветра и волн темноносые корабли несутся в Египет»[22]. Обращенная на юг торговля минойского Крита изливается отсюда товарами северных купцов, которые доставляют свои грузы по суше, избегая дальнего обходного пути по ненадежному морю. Фест становится критским Пиреем, которому больше по нраву торговля, чем искусство. И все же дворец его владыки — строение, которому не откажешь в величии: к нему ведут ступени шириной в четырнадцать метров; его залы и дворы вызывают в памяти Кносс; центральный двор представляет собой вымощенный прямоугольник площадью в 930 квадратных метров; его мегарон, или гостиная, имеет площадь в 280 квадратных метров, превосходя размерами даже огромный «Зал двойного топора» в северной столице.

В трех с небольшим километрах к северо-западу лежит Агия Триада, где в «царской усадьбе» (название, данное ей воображением археологов) владыка Феста искал спасения от летнего зноя. Восточная оконечность острова в минойские дни изобиловала небольшими поселками: гаванями, как Закро или Мохлос, деревнями, как Пресос и Псира, жилыми кварталами, как Палекастро, центрами производства, как Гурния. Главная улица Палекастро хорошо вымощена и снабжена системой канализации; вдоль нее выстроились ряды просторных домов; один из них имел на сохранившемся этаже двадцать три комнаты. Гурния может похвалиться проспектами, вымощенными гипсом, домами, выстроенными без применения известкового раствора, мастерской кузнеца с сохранившейся наковальней, мастерской плотника с набором инструментов, маленькими фабриками, где кипела работа по металлу, изготавливалась обувь, производились вазы и ткани, рафинировалось масло; современные рабочие, которые производят раскопки и находят здесь треножники, сосуды керамику, печи, светильники, ножи, ступки, шлифовальные приспособления, крючки, булавки, кинжалы и мечи, дивятся разнообразию изделий и оборудования и называют Гурнию he mechanike polis — «городом машин»[23]. По нашим стандартам, малые улицы Гурнии весьма узки — не более, чем переулки в стиле полутропического Востока, испытывающего страх перед солнцем; прямоугольные дома из дерева, кирпича или камня обходятся, как правило, единственным этажом. Однако на некоторых среднеминойских пластинках, извлеченных из-под земли в Кноссе, изображены дома в два, три, даже четыре этажа, иной раз с чердаком или башенкой; на верхних этажах этих нарисованных домов видны окна с красными стеклами из неизвестного материала. Двойные двери, вращающиеся на стержне, сделанном, по-видимому, из древесины кипариса, выходят из комнат первого этажа на тенистый двор. Лестницы ведут на верхние этажи и крышу, где критянин спит, если ночи выдаются чересчур жаркими.

Оставаясь вечерами дома, он освещает комнату, сжигая масло — сообразно со своими доходами — в глиняных, стеатитовых, гипсовых, мраморных или бронзовых светильниках[24].

Об играх, в которые он играет, нам известны одна-две детали, не более. Дома он предпочитает некую разновидность шахмат — в руинах кносского дворца обнаружена великолепная игральная доска, обрамленная слоновой костью, с клетками из серебра и золота и каймой, отделанной семьюдесятью двумя маргаритками из благородного металла и драгоценного камня. В полях он пылко и отважно предается охоте, ведомый полудикими котами и изящными чистокровными псами. В городах он покровительствует кулачным бойцам, а на своих вазах и рельефах изображает разнообразные состязания, в которых легковесы обмениваются ударами голыми руками и пинают друг друга ногами, мужественно дубасят друг друга средневесы в украшенных перьями шлемах, а заботливо экипированные шлемами, наскульниками и большими, набитыми ватой перчатками тяжеловесы бьются, пока один из них не упадет без сил на землю, а другой не встанет над соперником, сознавая величие своей победы[25].

Однако самое сильное возбуждение охватывает критянина, когда он пробивается сквозь праздничную толпу, заполнившую амфитеатр, чтобы лицезреть мужчин и женщин, которые глядят в лицо смерти, выйдя против огромного разъяренного быка. Вновь и вновь изображает он сцены этой здоровой потехи: отважный охотник захватывает лакающего воду из пруда быка, вскакивая верхом ему на шею; профессиональный укротитель выкручивает животному голову, дабы приучить его терпеливо сносить докучные трюки акробата; искусный циркач — тонкий и проворный — встречает быка на арене, хватает его за рога, подпрыгивает вверх, перелетает через его спину и приземляется в объятия напарницы, озаряющей сценку своей грацией[26]. Это искусство древнее даже для минойского Крита; на глиняном цилиндре из Каппадокии, датируемом 2400 г. до н. э., изображена схватка с быком — столь же решительная и опасная, как на описанных фресках[27]. На мгновение нашим склонным к чрезмерному упрощению умам приоткрывается противоречивая сложность человека, ибо мы понимаем, что эта кровавая, бодрая и смелая потека, пользующаяся популярностью и поныне, стара, как сама цивилизация.

3. Религия

Возможно, критянин жесток, но он, несомненно, религиозен, чисто по-человечески смешивая фетишизм и суеверие, идеализм и благоговение. Священными он считает горы, пещеры, камни, число три, деревья и столбы, солнце и луну, козлов и змей, голубей и быков; едва ли что-нибудь может укрыться от его теологии. Он представляет себе воздух наполненным благими и демоническими духами и передает грекам лесной и эфирный народ дриад, силенов и нимф. Он не поклоняется фаллической эмблеме, но со священным трепетом почитает порождающую витальность быка и змеи[28]. Так как смертность на Крите высока, он преданно чтит плодородие и, возвысившись до понятия антропоморфного божества, представляет его себе в образе богини-матери с щедрыми сосцами и крутыми боками, с пресмыкающимися, которые обвиваются вокруг ее рук и груди, свертываются клубком в ее волосах или гордо выгибаются над ее головой. Он видит в ней фундаментальный факт природы: величайший враг человека, смерть, одолевается мистической способностью женщины к воспроизведению рода; и он отождествляет эту способность с божеством. Богиня-мать представляется ему источником всего живого — как в растениях и животных, так и в человеке; фауна и флора окружают ее образ потому, что своим существованием они обязаны ее творческой плодовитости, служа тем самым ее символами и эманациями. Иногда она является ему, держа на руках свое божественное чадо — Велхана, которого она родила в горной пещере[29]. Созерцая этот древний образ, мы видим в нем Исиду и Гора, Иштар и Таммуза, Кибелу и Аттиса, Афродиту и Адониса и ощущаем единство доисторической культуры, преемственность религиозных представлений и символов Средиземноморья.

Критский Зевс, как греки называют Велхана, занимает в сердце критян меньшее место, чем его мать. Но значение его растет. Он становится олицетворением оплодотворяющего дождя, той влаги, которая в этой религии, как и в философии Фалеса, лежит в основе всех вещей. Он умирает, и из поколения в поколение на горе Юктас показывают его гробницу — наделенный воображением путешественник и сегодня заметит здесь его величественный профиль; он восстает из могилы символом возрождающейся вегетации, и жрецы-куреты, танцуя и ударяя щитами о щиты, празднуют его чудесное воскресение[30]. Иногда его, как бога плодородия, мыслят воплотившимся в священного быка; как гласит критский миф, именно в образе быка он сходится с супругой Миноса Пасифаей, которая рождает ему чудовищного Миноса-быка — Минотавра.

Чтобы умилостивить своих богов, критянин прибегает к щедрому ритуалу — молитвам и жертвоприношениям, символам и церемониям, отправляемым обычно жрицами, иногда государственными чиновниками. Чтобы отогнать демонов, он сжигает ладан; чтобы привлечь забывшее о нем божество, он дует в раковину, играет на флейте или лире и благоговейно поет хоровые гимны. Чтобы способствовать росту фруктовых садов и плодоносности полей, он поит деревья и травы, справляя торжественный ритуал; порой нагие жрицы в исступлении стряхивают спелое бремя деревьев; иной раз его женщины в праздничном шествии несут плоды и цветы как подсказку и дань богине, торжественно восседающей в паланкине. По-видимому, у него не было храмов — он возводил алтари на открытых площадках во дворцах, в священных рощах и гротах, на вершинах гор, украшал эти святилища столами для возлияний и жертвоприношений, всяческими кумирами и «рогами посвящения», представлявшими, быть может, священного быка. Житель Крита знал множество священных символов, которые, как представляется, он почитал наравне с богами, чьими знаками они являлись: во-первых, щит — предположительно, эмблему великой богини в ее ипостаси воительницы; затем крест — в его греческой и римской формах, а также в виде свастики, — который вырезался на лбу быка или на бедре богини, высекался на печатях или в мраморе воздвигался во дворце царя; превыше же всего — двойной топор, орудие жертвоприношения, магическим образом обогащаемое силой проливаемой им крови, или священное оружие, всегда направляемое богом точно в цель, или даже знак Зевса-громовержца, рассекающего небо своими молниями[31]. Наконец, он воздает скромную заботу и поклонение своим мертвецам, хороня их в глиняных гробах или массивных сосудах, потому что, непогребенные, они могут вернуться. Чтобы под землей они не испытывали нужды, он кладет рядом с ними скромную толику еды, предметы туалета и глиняные фигурки женщин, которые будут ласкать или утешать их весь остаток вечности. Иногда с хитроватой экономностью начинающего скептика вместо настоящей еды он кладет в могилу глиняных животных. Хороня царя, аристократа или богатого торговца, он отдает покойному часть драгоценной посуды или украшений, принадлежавших ему когда-то; с трогательным состраданием он кладет шахматы рядом с хорошим игроком, глиняный оркестр — с музыкантом, лодочку — с тем, кто любил море. Время от времени он приходит на могилу, чтобы, принеся жертву, подкрепить умершего пищей. Он надеется, что в некоем тайном Элизии, или на Островах Блаженных, очистившуюся душу встретит справедливый бог Радаманф, сын Зевса Велхана, который одарит ее счастьем и миром, так обманчиво ускользавшими сквозь пальцы в земном странствии.

4. Культура

Самой затруднительной проблемой является для нас язык критян. Пользуясь после дорийского вторжения греческим алфавитом, они применяют его для языка, совершенно отличного от того, который известен нам как греческий, и с фонетической точки зрения более близкого египетскому, кипрскому, хеттскому и анатолийским диалектам. В самую раннюю эпоху они довольствуются иероглификой; около 1800 г. до н. э. количество иероглифов сокращается и возникает линейное письмо, состоящее приблизительно из девяноста слоговых знаков; два века спустя на Крите получает развитие другое письмо, знаки которого нередко походят на буквы финикийского алфавита; возможно, именно отсюда, а также из египетского и семитского письма финикийцы заимствуют буквы, которые благодаря им распространятся по всему Средиземноморью, чтобы стать неприметным, вездесущим орудием западной цивилизации. Даже заурядный критянин сочиняет стихи, иногда оставляя следы своего минутного вдохновения на стенах Агии Триады. В Фесте мы обнаруживаем род доисторического книгопечатания: иероглифы большого диска, выкопанного здесь в среднеминойском (III) слое, нанесены на глину при помощи особых для каждой пиктограммы печатей; наше замешательство еще более усиливает тот факт, что эти знаки имеют, по-видимому, не критское, а чужеземное происхождение; возможно, диск был привезен с Востока[32].

Глиняные таблички, на которых пишет критянин, быть может, в один прекрасный день поведают о его научных свершениях. Он был знаком с начатками астрономии, потому что славился как мореплаватель, а традиция передала дорийскому Криту древний минойский календарь. Египтяне признают, что обязаны ему некоторыми медицинскими рецептами, а греки заимствуют у него (как подсказывают сами слова) такие ароматические и лечебные травы, как мята (mintha), полынь (apsinthon) и чудо-зелье (daukos), славившееся как лекарство от тучности, нимало не мешающее обжорству[33]. Однако не будем впадать в ошибку, принимая наши догадки за историю.

Хотя критская литература остается для нас закрытой книгой, мы можем, по крайней мере, созерцать развалины критских театров. В Фесте около 2000 г. до н. э. критянин строит десять рядов каменных сидений, которые метров на двадцать пять протянулись вдоль стены, возвышающейся над вымощенным каменными плитами двором; в Кноссе он возводит — и опять в камне — восемнадцать десятиметровых рядов и еще шесть рядов, которые примыкают к первым под прямым углом и протянулись на пятнадцать метров. Эти дворцовые театры на четыреста или пятьсот зрителей являются древнейшими из известных нам: они на пятнадцать веков древнее Театра Диониса. Мы не знаем, что происходило на этих сценах; фрески показывают зрителей, которые смотрят представление, но что они там видят, нам неведомо. Возможно, речь идет о некоем синтезе музыки и танца. Рисунок из Кносса запечатлел группу аристократок в оливковой роще; в окружении своих кавалеров они взирают на одетых в пестрые юбки танцовщиц; на одной из картин изображена «Танцовщица» с разметавшимися косами и распростертыми руками; на других мы видим деревенские народные пляски или неистовый танец жрецов, жриц и верующих перед кумиром или священным деревом. Гомер описывает «помост для пляски, устроенный некогда в широком Кноссе Дедалом для прекрасноволосой Ариадны; здесь сплетаются руками в танце юноши и прелестные девы и божественный певец задает такт, вторя лире»[34]. Семиструнная лира, приписывавшаяся греками изобретательности Терпандра, изображена на саркофаге в Агии Триаде за тысячу лет до его рождения. Здесь же — двойная флейта с двумя трубками, восемью отверстиями и четырнадцатью нотами, точь-в-точь как в античной Греции. Вырезанная на гемме женщина дует в трубу, изготовленную из огромной раковины, а на вазе мы находим изображение систра, задающего ритм стопам танцоров.

Те же юношеская свежесть и беспечная грация, что одушевляют танцы и игры Крита, свойственны его прикладному искусству. Если не принимать во внимание архитектуру, критянин не оставил памятников, отмеченных тяжеловесным величием или возвышенным стилем; словно японец эпохи самураев, он находит удовольствие скорее в утонченности более скромных и интимных искусств, в украшении предметов повседневного обихода, в терпеливом усовершенствовании небольших вещиц. Как и в каждой аристократической цивилизации, он принимает условности, касающиеся формы и темы творчества, чуждается сумасбродных новшеств и учится быть свободным, вопреки стесняющим его рамкам сдержанности и вкуса. Он превосходный гончар, гравировщик, резчик гемм и рельефов, ибо именно, здесь его микроскопические уменья находят широкую возможность для самовыражения. Он отлично работает по серебру и золоту, вставляет в оправу все драгоценные камни и производит самые разнообразные украшения. На печатях, которые вырезаются им, чтобы служить официальными сигнатурами, торговыми марками или деловыми формами, жизнь и пейзажи Крита запечатлены столь тонко и детально, что по ним одним мы могли бы составить представление о цивилизации острова. Он выковывает из бронзы тазы, кувшины, кинжалы и мечи, украшенные животными и растительными орнаментами, инкрустированные золотом и серебром, слоновой костью и редкими камнями. В Гурнии — несмотря на грабителей тридцати столетий — уцелела серебряная чаша, произведение совершенного мастерства; то здесь, то там археологи находят ритоны, или винные кубки из рога, вырастающие из головы человека или животного, которые, кажется, еще и сегодня сохранили дыхание жизни.

Критский гончар пробует каждую форму и почти всегда добивается успеха. Он лепит вазы, блюда, чаши, кубки, светильники, кувшины, животных и богов. Поначалу, в раннеминойский период, он довольствуется тем, что создает своими руками сосуды, следуя тенденциям, которые завещаны ему неолитом, раскрашивает их коричневым или черным лаком и доверяет огню покрыть краску случайными пятнами. В среднеминойский период он уже умеет пользоваться кругом и достигает вершин своего ремесла. Он изготавливает лак, консистенцией и мягкостью едва ли уступающий фарфору; он беззаботно сеет черный и коричневый, белый и красный, оранжевый и желтый, алый и пунцовый и удачно смешивает их в новые оттенки; он истончает глину с такой уверенной в себе обстоятельностью, что в наиболее совершенном из своих изделий — изящных и ярко раскрашенных «тончайших» сосудах из пещеры Камарес на склонах горы Иды — он дерзнул довести толщину стенок до миллиметра и украсить их всеми мотивами, подсказанными ему богатым воображением. Между 2100 и 1950 г. до н. э. критская керамика достигает своего апогея; критянин подписывает свои изделия, и его торговая марка пользуется спросом по всему Средиземноморью. В позднеминойскую эпоху он доводит до полного развития технологию изготовления фаянса и создает из яркой глины декоративные пластины, вазы бирюзовой голубизны, полихромных богинь и столь реалистичные морские рельефы, что Эванс принял покрытого эмалью краба за ископаемое[35]. Художник влюбляется в природу и с удовольствием изображает на своих сосудах полных жизни животных, самых пестрых рыб, изящнейшие цветы и прелестнейшие растения. Именно в позднеминойский I период он создает свои сохранившиеся шедевры — Вазу Кулачных бойцов и Вазу Жнецов: на первой он безжалостно знакомит нас с каждой стороной и позой кулачного боя, опоясывая картину сценами из жизни акробатов, прыгающих над быками; на второй он с любовной достоверностью следует за процессией, состоящей, вероятно, из крестьян, которые шествуют и поют в ознаменование некоего праздника жатвы. Со временем великие традиции критской керамики угасают, искусство клонится к упадку; сдержанность и вкус забываются, вазы заполняются причудливо неправильным и избыточным орнаментом, исчезает смелость неспешного вынашивания и терпеливого исполнения замысла, и на смену утонченности и законченности камаринской эпохи приходит ленивая беззаботность, зовущаяся свободой. Это — простительный упадок, неизбежная смерть древнего и исчерпавшего себя искусства, которое уснет на тысячу лет, чтобы набраться новых сил и возродиться совершенством аттической вазы.

Скульптура является на Крите искусством второго ряда и, не считая барельефа с сюжетом мифа о Дедале, редко перерастает в нечто большее, чем статуэтка. Многие из этих фигурок сработаны грубо и по шаблону, словно бы мастер трудился над ними совершенно механически. Одна из них — «моментальный снимок» из слоновой кости, запечатлевший воспарившего в воздухе атлета; другая — это милая головка, расставшаяся с телом много веков назад. Лучшие из них анатомической точностью и живостью действия превосходят все, что нам известно из Греции до эпохи Мирона. Самая странная — это Богиня со змеями из Бостонского музея: грубая фигура из слоновой кости и золота, состоящая наполовину из сосцов, наполовину из змей; здесь, наконец, художнику-критянину удается довольно масштабная и успешная трактовка человеческого тела. Но, запечатлевая более крупные фигуры, в большинстве случаев он возвращается к животным и ограничивается расписными рельефами, как в случае с головой быка из музея Иераклиона; неподвижные дикие глаза, храпящие ноздри, задыхающаяся пасть, дрожащий язык этого поразительного памятника достигают мощи, которую не сможет превзойти и сама Греция.

Живопись — самое впечатляющее из критских искусств. Скульптурой можно пренебречь, керамика — фрагментарна, архитектура лежит в руинах; но самое хрупкое из искусств, падающее легкой жертвой равнодушного времени, оставило явственные и восхитительные шедевры, столь древние, что они стерлись из памяти той классической Греции, от чьей живописи — в отличие от живописи Крита, такой молодой — не сохранилось ни единого подлинника. Землетрясения и войны, которые ниспровергли критские дворцы, сохранили кое-где украшенные фресками стены. Бродя вокруг них, мы как бы преодолеваем сорок столетий и встречаем тех, кто украшал покои минойских царей. Уже около 2500 г. до н. э. они белят стены чистой известью и усваивают идею создания фресок на влажной поверхности, водя кистью столь стремительно, что цвета впитываются штукатуркой прежде, чем поверхность успевает подсохнуть. В темные залы дворцов они приносят залитую светом красу полей; их штукатурка прорастает лилиями, тюльпанами, нарциссами и садовым майораном; видевший это никогда не согласится с тем, что природу открыл Руссо. Собирателю шафрана из музея Иераклиона так же йе терпится приступить к сбору цветов, как и в те среднеминойские дни, когда он был создан художником. Его талия до нелепости тонка, тело кажется слишком длинным по сравнению с ногами; и тем не менее голова его совершенна, цвета отличаются мягкостью и теплотой, цветы так же свежи, как и четыре тысячи лет назад. В Агии Триаде художник расцвечивает саркофаг спиралевидными завитками и диковинными, чуть ли не нубийскими фигурами, которые погружены в некий религиозный обряд; мало того, он украшает стену волнующейся листвой, а затем в гущу ее помещает — очерченного смутно, но живо — жирного, напрягшегося кота, который вот-вот набросится на гордую птицу, самодовольно греющую на солнце свои перья. В позднеминойскую эпоху художник — на вершине успеха; каждая стена манит его, каждый плутократ посылает за ним; он расписывает не только резиденции царей, но и дома аристократов и зажиточных горожан со всей щедростью Помпей. Вскоре, однако, успех и чрезмерность комиссионных испортят его; он слишком радеет о законченности, чтобы достичь настоящего совершенства; он расточает количество за счет качества, монотонно повторяется, рисуя свои цветы, изображает неправдоподобные человеческие фигуры, довольствуется беглыми набросками и впадает в апатию мастера, знающего, что его искусство миновало свой апогей и должно умереть. Но никогда прежде, за исключением, быть может, одного лишь Египта, перед лицом природы живопись не выглядела столь свежей.

При возведении критских дворцов сошлись все искусства. Политическая власть, коммерческое могущество, богатство и роскошь, возросшая культура и вкус рекрутируют архитектора, строителя, мастерового, скульптора, гончара, обработчика металлов, работника по дереву и живописца, чтобы, сплавив свои искусства, они произвели на свет совокупность царских покоев, канцелярий, придворных театров и арен, которая будет служить средоточием и вершиной жизни Крита. Они строят в двадцать первом веке, а двадцатый становится свидетелем крушения их творений; в семнадцатом веке они вновь возводят не только дворец Миноса, но и множество прочих блестящих зданий в Кноссе и в полусотне других городов цветущего острова. То была одна из великих эпох в истории архитектуры.

Создатели кносского дворца были ограничены как в материалах, так и в рабочей силе. Крит беден металлами и совершенно лишен мрамора; поэтому они строят из известняка и гипса, используя древесину для антаблементов, крыш и всех колонн верхних этажей. Они нарезают каменные блоки столь тщательно, что друг с другом их можно соединять без помощи строительного раствора. Вокруг центрального двора в 1860 квадратных метров по широким каменным лестницам строители поднимают на высоту трех-четырех этажей беспорядочную путаницу комнат — караульные, мастерские, винодавильни, кладовые, канцелярии, помещения для слуг, прихожие, гостиные, спальни, ванные комнаты, часовню, тюрьму, тронный зал и «Зал двойного топора»; поблизости они размещают такие нужные постройки, как театр, царская усадьба и кладбище. На нижнем этаже они насаждают массивные квадраты каменных колонн; чтобы поддержать потолки верхних этажей гладкими округлыми капителями или разбить сбоку тенистый портик, используются круглые причудливые колонны из кипариса, конусообразно набухающие книзу. В безопасной глубине покоя против изящно украшенной стены они устанавливают каменное сиденье, на котором вырезаны простые, но искусные рисунки; нетерпеливые землекопы назовут его троном Миноса; любой турист может скромно присесть на него и почувствовать себя царем на несколько квадратных дюймов. По всей видимости, этот хаотично раскинувшийся дворец и есть знаменитый Лабиринт, или «Святилище двойного топора» (labrys), возведение которого древние приписывали Дедалу; он был обречен передать впоследствии свое имя всякой путанице — комнат, слов или колосьев[36][37].

Словно бы затем, чтобы угодить духу современности, которому водопроводное дело интереснее, чем поэзия, строители Кносса установили во дворце канализационную систему, превосходящую все сооружения этого рода, известные нам из древности. В каменные трубопроводы они собрали воду, стекающую с холмов или падающую с неба, направили ее по шахтам в ванные[38] и уборные; израсходованную воду поглощают терракотовые трубы самой последней моды: диаметр каждой секции — 15 сантиметров, ее длина — 76 сантиметров; секция снабжена сифоном для осадка, конусообразно расширяется с одной стороны, чтобы совпасть со следующей секцией, к которой она прочно прикреплена цементной выкружкой[39]. Возможно, эта система была оборудована устройством для подачи горячей проточной воды в царские покои[40][41].

К сложным интерьерам художники Кносса добавляют изысканнейший декор. Одни комнаты они украшают вазами и статуэтками, другие — картинами или рельефами, третьи — гигантскими каменными амфорами или тяжелыми урнами, четвертые — вещицами из слоновой кости, фаянса и бронзы. Вдоль одной из стен протянулся известняковый фриз с прелестными триглифами и полурозетками; вдоль другой — панно со спиралями и прямоугольным орнаментом, расписанное под мрамор; на третьей рельефно и в живых подробностях запечатлены схватки человека с быком. В этих залах и покоях минойский художник расточает все великолепие своего неунывающего искусства: здесь он подслушал, как судачат в гостиной Дамы в голубом с классическими чертами лица, стройными ручками и пышными грудями; здесь — заросли лотоса, лилий или олив; здесь — Дамы в опере и застывшие в прыжке дельфины. Здесь, прежде всего, царственный Виночерпий, прямой и сильный, несущий драгоценное умащение в изящной голубой вазе; его утонченное лицо — произведение искусства и воспитания; волосы его густыми косами ниспадают на смуглые плечи; в ушах, на шее, руке и талии сверкают драгоценности, а роскошное одеяние расшито грациозным узором четырехлистника; по всему видно, что перед нами не раб, но безвестный юноша-аристократ, которому выпала привилегия прислуживать царю. Только цивилизация, издавна знакомая с порядком и богатством, праздностью и вкусом, может понимать и творить такую роскошь и такую красоту.

IV. Падение Кносса

Когда, оглядываясь назад, мы ищем истоки этой блестящей культуры, мы колеблемся между Азией и Египтом. С одной стороны, кажется, что критяне родственны по языку, расовой принадлежности и религии индоевропейским народам Малой Азии; здесь для письма тоже использовались глиняные таблички, а шекель служил единицей измерения; здесь, в Карии, существовал культ Зевса Лабрандея, т. е. Зевса Двойного Топора (labrys); здесь люди почитали столб, быка и голубя; здесь, во Фригии, обитала великая Кибела, столь походившая на богиню-матерь Крита, что греки называли последнюю Реей Кибелой и считали двух богинь одной[42]. И все же следы египетского влияния изобилуют на Крите в любую эпоху. Поначалу обе эти культуры столь схожи, что некоторые ученые предположили, будто в бурные дни Менеса Крит захлестнула волна египетской эмиграции[43]. Каменные вазы Мохлоса и медное оружие раннеминойского I периода поразительно напоминают находки в протодинастических гробницах; двойной топор появляется в качестве амулета в Египте, где существовал даже «жрец двойного топора»; хотя весы и меры Крита являются азиатскими по величине, форма их — египетская; методы, применявшиеся в глиптике, в производстве фаянса и живописи, столь похожи в обеих странах, что Шпенглер низводил цивилизацию Крита до уровня одного из ответвлений египетской цивилизации[44].

Мы не последуем за ним, ибо, ища непрерывности цивилизации, не можем поступиться индивидуальностью ее частей. Характерная особенность критян совершенно отчетлива: ни один другой народ древности не был так предрасположен к такой утонченности в мелочах, такому сосредоточенному изяществу в жизни и искусстве. Положим, расовые истоки критской культуры находились в Азии, истоки многих ее искусств — в Египте; в своей сущности и целостности она оставалась единственной и неповторимой. Возможно, она принадлежала к совокупности цивилизаций, общей для всего восточного Средиземноморья, где каждый народ унаследовал от общего прародителя — широко распространившейся неолитической культуры — родственные искусства, верования и обычаи. В юности Крит заимствовал из этой общей цивилизации, в зрелости — вносил в нее свой вклад. Критская держава навела порядок на островах, а критские купцы нашли доступ во все порты. Затем товары и искусства Крита наводнили Киклады, затопили Кипр, достигли Карии и Палестины[45], через Малую Азию и прибрежные острова продвинулись на(север до Трои, через Италию и Сицилию достигли на западе Испании[46], проникли в материковую Грецию вплоть до Фессалии и через посредничество Микен и Тиринфа вошли в наследие Греции. В истории цивилизации Крит стал первым звеном европейской цепи.

Мы не знаем, какой из многих путей к упадку избрал Крит; возможно, он шел к нему сразу всеми. Его некогда славные кипарисовые и кедровые леса исчезли с лица земли; сегодня две трети острова представляют собой каменистую пустыню, неспособную сохранить влагу зимних дождей[47]. Возможно, здесь, как и в большинстве угасающих культур, ограничение численности населения зашло слишком далеко, и размножение стало уделом неудачников. Возможно, с ростом богатства и роскоши погоня за физическими наслаждениями иссушила жизненные силы этого племени, ослабив его волю к жизни и самозащите; народ рождается стоиком и умирает эпикурейцем. Может быть, крушение Египта после смерти Эхнатона подорвало крито-египетскую торговлю и уменьшило богатства минойских царей. Крит не располагал большими внутренними ресурсами; его благополучие нуждалось в торговле, а промышленность — в рынках; как современная Англия, он попал в слишком опасную зависимость от своего господства на море. Возможно, мужчин острова истребили внутренние войны, оставившие его разобщенным перед лицом нападения извне. Возможно, землетрясение обратило дворцы в развалины, или некая яростная революция отплатила годом террора за столетия притеснений.

Около 1450 г. дворец Феста был вновь разрушен, дворец в Агии Триаде — сожжен, дома богачей Тилисса исчезли с лица земли. В следующие пятьдесят лет Кносс, по-видимому, наслаждался апогеем своего счастья и непререкаемым владычеством над всей Эгеидой. Затем, около 1400 г., дворец Кносса тоже пожирается пламенем. В этих развалинах Эванс повсюду находил следы вышедшего из-под контроля пожара: обугленные балки и колонны, почерневшие стены, глиняные таблички, закаленные от всепожирающего времени жаром пламени. Разрушение было столь основательным, а полное отсутствие металлических предметов даже в тех помещениях, которые были скрыты и защищены обломками, — столь разительным, что некоторые исследователи думают скорее о вторжении и завоевании, чем о землетрясении[48][49]. В любом случае катастрофа была внезапной; по состоянию мастерских художников и ремесленников можно судить о том, что, когда пришла смерть, работа была в самом разгаре. Примерно в то же время с землей были сровнены Гурния, Псира, Закро и Палекастро.

Мы не должны полагать, будто цивилизация Крита немедленно прекратила свое существование. Дворцы — правда, более скромные — были построены вновь, и еще одно-два поколения изделия Крита продолжали господствовать в эгейском искусстве. В середине тринадцатого столетия мы наконец сталкиваемся со специфически критской личностью — царем Миносом, о котором греческая традиция рассказывала столь много страшных историй. Его невестам досаждали многочисленные змеи и скорпионы, скрывавшиеся в его семени; однако посредством некоего тайного приспособления Пасифае удалось их обмануть[50] и родить царю много детей, среди них — Федра (жена Тесея, влюбленная в Ипполита) и светловолосая Ариадна. Так как Минос оскорбил Посидона, бог поразил Пасифаю безумной страстью к божественному быку. Дедал пожалел царицу, и, воспользовавшись его изобретением, она зачала ужасного Минотавра. Минос заточил чудовище в Лабиринте, построенном по его приказу Дедалом, умилостивляя его время от времени человеческими жертвами[51].

Куда глубже трогает своим трагизмом легенда о Дедале: она открывает одну из самых гордых эпопей в истории человечества. Греческий миф рисует Дедала афинским Леонардо, который, завидуя мастерству своего племянника, убивает его в приступе ярости и навсегда изгоняется из Греции. Он находит убежище при дворе Миноса, поражает царя своими механическими изобретениями и новшествами и становится главным художником и инженером при кносском дворе. Дедал был великим ваятелем, и предание воспользовалось его именем, чтобы обозначить переход скульптуры от застывших, мертвенных фигур к подлинным портретам живых людей; говорят, его творения были столь реалистичны, что, если их не приковывали к пьедесталам, они срывались и уносились прочь[52]. Но Миноса разгневало участие Дедала в любовном приключении Пасифаи, и царь заключил художника и его сына Икара в путанице Лабиринта. Себе и Икару Дедал изготовил крылья, с помощью которых они взмыли над стенами и воспарили над Средиземным морем. Презрев совет отца, гордый Икар подлетел слишком близко к солнцу; горячие лучи растопили воск его крыльев, и он пропал в море, украсив легенду и оттенив ее мораль. С пустотой в сердце Дедал долетел до Сицилии и обратил этот остров к цивилизации, перенеся сюда промышленную и художественную культуру Крита[53][54].

Еще более трагичен миф о Тесее и Ариадне. Одержав победу в войне над юными Афинами, каждые девять лет Минос взыскивал с этого города дань — семерых девушек и семерых юношей, становившихся добычей Минотавра. Когда настало время подвергнуться этому национальному позору в третий раз, статный Тесей — на что отец его царь Эгей согласился без малейшей охоты — добровольно стал одним из семерых юношей, вознамерившись сразить Минотавра и положить конец этому периодически повторяющемуся жертвоприношению. Ариадна пожалела царственного афинянина, влюбилась в него, подарила ему магический меч и научила нехитрой уловке — войдя в Лабиринт, распустить нить, находящуюся у него в руке. Тесей убил Минотавра, вернулся по нити к Ариадне и, убегая с Крита, взял ее с собой. На острове Наксос он женился на ней, как и обещал, но пока она спала, он вместе с товарищами предательски уплыл прочь[55][56].

С Ариадной и Ми носом Крит исчезает из истории вплоть до прихода Ликурга, состоявшегося, предположительно, в седьмом веке. Имеются сведения, что ахейцы достигли острова в ходе своего затянувшегося набега на Грецию в четырнадцатом и тринадцатом веках, а дорийские поселенцы обосновались здрсь на исходе второго тысячелетия до нашей эры. Здесь, по словам многих критян и некоторых греков[57] Ликург и, в меньшей степени, Солон нашли образец для своих законов. На Крите, как и в Спарте, после того как остров попал под власть дорийцев, правящий класс вел жизнь, отмеченную простотой и умеренностью — по крайней мере, внешней; мальчики воспитывались при войске, а взрослые мужчины собирались на совместные трапезы в общественных столовых; во главе государства стоял сенат старейшин; оно управлялось десятью kosmoi, или «распорядителями», соответствовавшими спартанским эфорам и афинским архонтам[58]. Трудно сказать, Крит ли был учителем Спарты, или Спарта Крита; возможно, оба государства сложились в результате сходного стечения обстоятельств — полной опасностей жизни пришлой военной аристократии в окружении порабощенного и враждебного коренного населения. Относительно просвещенное законодательство Гортины, открытое на стенах этого критского города в 1884 году, было принято, очевидно, в начале пятого века; не исключено, что более ранний его извод оказал влияние на законодателей Греции. В шестом веке Фалет Критский учил хоровой музыке в Спарте, а критские скульпторы Дипен и Скиллид давали уроки художникам Аргоса и Сикиона. По сотням каналов древняя цивилизация перетекала в новую.

Глава 2

До Агамемнона

I. Шлиман

В 1822 году в Германии родился мальчик, которому было суждено претворить неблагодарный труд археолога в один из романтических эпизодов своего века. У его отца была страсть к древней истории, и он воспитал сына на гомеровских сказаниях об осаде Трои и странствиях Одиссея. «С великой печалью услышал я от него, что Троя была разрушена столь основательно, что исчезла, не оставив и следа своего существования»[59]. В возрасте восьми лет, по зрелом размышлении, Генрих Шлиман объявил о намерении посвятить свою жизнь тому, чтобы заново открыть потерянный город. В десять лет он преподнес отцу латинское сочинение о Троянской войне. В 1836 году он оставил школу, учеба в которой была ему не по карману, и стал учеником бакалейщика. В 1841 году он отплыл в качестве юнги на пароходе, отправлявшемся из Гамбурга в Южную Америку. Через двенадцать дней судно пошло ко дну; команду девять часов болтало в маленькой лодчонке, пока прилив не выбросил ее на побережье Голландии. Генрих стал приказчиком и зарабатывал сто пятьдесят долларов в год. Половину своего времени он проводил за книгами, а жил за счет другой половины и — мечтами[60]. Его ум и усердие принесли свои плоды; в двадцать пять он был самостоятельным купцом, в сферу интересов которого входили три континента; в тридцать шесть он понял, что у него достаточно денег, отошел от коммерции и все свое время отдал археологии. «Посреди деловой суеты я всегда помнил о Трое и о договоре с отцом — извлечь ее из-под земли»[61].

В своих торговых поездках он взял за правило учить язык каждой страны, с которой торговал, и составлять на этом языке соответствующие странички дневника[62]. Таким способом он выучил английский, французский, голландский, испанский, португальский, итальянский, русский, шведский, польский и арабский. Отправившись в Грецию, он взялся за изучение ее языка как живой речи и вскоре уже мог говорить по-древне- и новогречески так же бегло, как и по-немецки[63].

После этого он объявил: «Кажется, я не могу жить нигде, кроме как на классической земле»[64]. Так как его русская жена отказалась покинуть Россию, он дал объявление о том, что ищет жену-гречанку, определил точные требования к претенденткам на этот пост, в сорок семь лет выбрал себе девятнадцатилетнюю невесту по присланным ему фотографиям и женился на ней почти без промедлений, нечаянно последовав при этом древнему обычаю купли: ее родители запросили с него цену, соразмерную с их представлениями о его состоянии. Когда новая жена родила ему детей, он неохотно согласился их крестить, однако придал этой церемонии торжественность, возложив на их головы экземпляр «Илиады» и прочтя вслух несколько сот гекзаметров. Он нарек их Андромахой и Агамемноном, окрестил своих слуг Теламоном и Пелопом и прозвал афинский дом Беллерофонтом[65]. То был старик, помешанный на Гомере.

В 1870 году он отправился в Троаду — северо-западный угол Малой Азии — и вопреки мнению современной ему науки пришел к выводу, что Троя Приама погребена под холмом Гиссарлык. После года переговоров он получил от турецкого правительства разрешение на исследование этой местности, нанял восемьдесят рабочих и приступил к раскопкам. Жена, любившая Шлимана за его выходки, делила труды мужа, проводившего в земле все время от восхода до заката. Всю зиму пронизывающий штормовой ветер с севера запорашивал им глаза пылью и с такой силой проникал сквозь щели в их хрупкий домик, что вечерами было невозможно зажечь лампу. Несмотря на то что в очаге горел огонь, вода замерзала почти каждую ночь. «У нас не было ничего, что могло бы нас согреть, кроме нашей увлеченности великой работой — открытием Трои»[66].

Прошел год, прежде чем их усилия были вознаграждены. Тогда, удар за ударом, кирка землекопа выставила на всеобщее обозрение большой медный сосуд; открыв его, они обнаружили ошеломительный клад, состоявший примерно из девяти тысяч золотых и серебряных предметов. Хитроумный Шлиман спрятал находку под шалью жены, неожиданно распустил рабочих на сиесту, поспешил в свою хижину, запер дверь, разложил сокровища на столе, любовно сопоставил каждую вещицу с каким-нибудь отрывком из Гомера, украсил жену древней диадемой и отправил сообщения своим друзьям в Европе о том, что он откопал «Сокровищницу Приама»[67]. Никто ему не поверил; некоторые критики Обвинили его в том, что он сам подбросил предметы на место, где они были найдены; тем временем Высокая Порта в судебном порядке преследовала его за то, что он увез золото за пределы Турции. Но такие ученые, как Фирхов, Дерпфельд и Бурнуф, прибыли на место раскопок, подтвердили сообщения Шлимана и продолжили работать вместе с ним, вырывая из-под земли одну Трою за другой; проблема была теперь не в том, существовала ли Троя, но какая из девяти раскопанных Трой была Йлионом «Илиады».

В 1876 году Шлиман принял решение подтвердить сообщения эпоса с другого направления — показать, что Агамемнон также был историческим лицом. Руководствуясь классическим описанием Греции, которое составил Павсаний[68], он обследовал тридцать четыре шахты в Микенах на востоке Пелопоннеса. Турецкие чиновники прервали его работу, потребовав половину материалов, найденных им в Трое. Не желая, чтобы драгоценная «Сокровищница Приама» была скрыта от людских глаз в Турции, Шлиман нелегально переправил предметы в Государственный музей в Берлине, в пятикратном размере заплатил Порте потребованные ею отступные и вновь принялся за раскопки в Микенах. Он был вознагражден и здесь; увидев, что рабочие выносят к нему скелеты, керамику, драгоценности и золотые маски, он радостно телеграфировал королю Греции о том, что нашел гробницы Атрея и Агамемнона[69]. В 1884 году он продвинулся к Тиринфу и — вновь под руководством Павсания — раскопал великий дворец и циклопические стены, описанные Гомером[70].

Редко кому удавалось сделать для археологии так много. Его достоинства оборачивались недостатками, потому что энтузиазм и стремление немедленно достичь своей цели подталкивали его к безрассудной спешке, из-за которой были уничтожены или спутаны множество извлеченных из-под земли предметов; вдохновлявший труды Шлимана эпос ввел его в заблуждение, заставив полагать, будто он нашел кладовую Приама в Трое и гробницу Агамемнона в Микенах. Мир науки сомневался в его сообщениях, а музеи Англии, России и Франции еще долго отказывались признавать подлинность его находок. Его утешало титаническое самомнение, и он отважно продолжал копать, пока болезнь не свалила его с ног. В последние дни он колебался, кому молиться — Богу христианства или Зевсу классической Греции. «Агамемнону Шлиману, любимейшему из сыновей, привет! — пишет он. — Я очень рад, что ты собираешься изучать Плутарха и закончил Ксенофонта… Я молю Зевса-отца и Палладу Афину, чтобы они стократно воздали тебе за труды здоровьем и счастьем»[71]. Он умер в 1890 году, устав от климатических тягот, враждебности схоластов и неослабевающего жара своей мечты.

Словно Колумб, он открыл мир более удивительный, чем тот, что искал. Эти сокровища были на много веков старше Приама и Гекубы; эти могилы были не гробницами Атридов, но руинами Эгейской цивилизации в материковой Греции, столь же древней, как минойская эпоха Крита. Сам того не подозревая, Шлиман подтвердил справедливость знаменитой строчки Горация: vixerunt fortes ante Agamemnona — «храбрецы жили и до Агамемнона»[72]. Год за годом, по мере того как Дерпфельд и Мюллер, Цундас и Стаматакис, Вальдстейн и Уэйс вели все более обширные раскопки на Пелопоннесе, а другие исследовали Аттику и острова, Евбею и Беотию, Фокиду и Фессалию, земля Греции выдавала призрачные остатки той культуры, что существовала прежде истории. Здесь тоже люди поднялись от варварства к цивилизации, перейдя от охоты и кочевничества к оседлому земледелию, заменив орудия из камня медью и бронзой, воспользовавшись услугами письма и стимулирующим действием торговли. Цивилизация всегда древнее, чем мы полагаем; куда бы мы ни ступили, под нашей ногой будет прах мужчин и женщин, которые тоже работали и любили, писали песни и делали прекрасные вещи, но их имена и само их существование затерялись в равнодушном потоке времени.

II. Во дворцах царей

На длинном невысоком холме в пяти милях к востоку от Аргоса и в миле к северу от моря в четырнадцатом веке до нашей эры высилась цитадель Тиринфа. Сегодня к ее развалинам, наполовину затерявшимся среди покойных кукурузных и пшеничных полей, можно добраться по прелестной дороге из Аргоса в Навплию. Затем, немного поднявшись по доисторическим каменным ступеням, путешественник оказывается перед циклопическими стенами, которые, как гласит греческая традиция, были построены для аргивского владыки Пройта за два столетия до Троянской войны[73]. Уже тогда этот город имел долгую историю: по античному преданию, его основал герой Тиринф, сын стоглазого Аргуса, когда мир еще лежал в пеленках[74]. Пройт, продолжает сказание, отдал дворец Персею, который правил Тиринфом вместе со своей царицей — смуглянкой Андромедой.

Стены, защищавшие цитадель, вздымались на высоту от семи с половиной до пятнадцати метров и были столь широки, что кое-где внутри них имелись просторные галереи, своды которых поддерживали огромные перекрещивающиеся плиты. Многие из камней, остающиеся на прежнем месте, имеют два метра в длину и один в высоту и ширину; самый малый из них, говорил Павсаний, «едва стронет с места пара мулов»[75]. Внутри стен, за монументальной аркой (пропилоном), которая послужит моделью многим позднейшим акрополям, находился широкий мощеный двор, ограничиваемый колоннадами; как и в Кноссе, его окружала путаница комнат, собравшихся вокруг мегарона — тронного зала площадью в сто двадцать квадратных метров, с полом из раскрашенного цемента и потолком, поддерживаемым четырьмя колоннами, которые выстроились вокруг очага. В противоположность веселому Криту, здесь утвердился неизменный принцип греческой архитектуры — отделение женской части дома, гинекея, от мужских покоев. Покои царя и царицы располагались рядом, но, насколько можно заключить по развалинам, во избежание контактов были отшельнически разъединены. Шлиман раскопал только основной план этой дворцовой крепости, базы колонн да остатки стены. У подножия холма лежали развалины каменных и кирпичных домов и мостов и несколько осколков древней керамики; в доисторические дни город Тиринф жался здесь, ища защиты, к стенам дворца. Жизнь Греции Бронзового века, какой она представляется нам, беспокойно волновалась вокруг и внутри таких феодальных замков.

Шестнадцатью километрами севернее, возможно, в четырнадцатом веке до нашей эры Персей (если верить Павсанию[76]) построил Микены — величайшую из столиц доисторической Греции. Здесь тоже вокруг грозной твердыни вырос городок или несколько деревенек, дав приют деловитому народу крестьян, торговцев, ремесленников и рабов, которые имели счастье ускользнуть от истории. Шестьсот лет спустя Гомер называл Микены «хорошо построенным градом с широкими улицами, который изобилует золотом»[77]. Несмотря на сотню обиравших юрод поколений, отдельные части его циклопических стен сохранились до наших дней, свидетельствуя о незапамятной дешевизне труда и тревогах царей. В одном из углов стены находятся знаменитые Львиные ворота, где два царственных зверя, высеченные на каменном треугольнике поверх массивной перемычки, ныне изнуренные и безголовые, немо стоят на страже былого величия. На акрополе позади них находятся развалины дворца. Вновь, как в Тиринфе и Кноссе, мы можем проследить, где располагались тронная комната, алтарная комната, кладовые, ванные и гостиные. Когда-то здесь были разрисованные полы, опирающиеся на колонны портики, расписные стены и величавые лестничные пролеты.

Близ Львиных ворот, на узкой площадке, окруженной вертикально поставленными каменными плитами, рабочие Шлимана откопали девятнадцать скелетов и столь богатый клад, что великому дилетанту легко можно простить его ошибку: он принял эти шахты за погребальные покои детей Атрея. Разве Павсаний не говорил, что царские гробницы «лежат посреди развалин Микен»?[78] Здесь были мужские черепа с золотыми коронами и золотые маски поверх того, что когда-то было лицом; здесь были костистые дамы с диадемами, обвязанными вокруг того, что некогда было их головой; здесь были расписные вазы, бронзовые котлы, серебряный ритон, янтарные и аметистовые бусы, предметы из алебастра, слоновой кости и фаянса, обильно украшенные кинжалы и мечи, игральная доска, подобная найденной в Кноссе, и разнообразные изделия из золота — печати и кольца, булавки и запонки, чаши и бусы, браслеты и нагрудные пластины, туалетные сосуды, даже одежда, обшитая толстыми золотыми пластинами[79]. Вне всяких сомнений, то были царские драгоценности, царские кости.

На противоположном акрополю скате холма Шлиман и другие обнаружили девять погребений, совершенно не похожих на «шахтовые гробницы». Сойдя с дороги, ведущей от цитадели вниз, и повернув направо, попадаешь в коридор, вдоль которого вытянулись стены из крупного, хорошо обтесанного камня. В конце его — простой портал, некогда украшенный изящными цилиндрическими колоннами из зеленого мрамора, хранящимися ныне в Британском музее; над ним — незамысловатая перемычка из двух камней, каждый из которых вытянулся в длину на девять метров и весит ИЗ тонн. Внутри путешественник оказывается под куполом, или толосом, высота и ширина которого равняются пятнадцати метрам; стены построены из распиленных блоков, укрепленных декоративными бронзовыми розетками. Каждый ряд кладки шире предыдущей, последний слой замыкает верхушку. Это странное строение являлось, по мысли Шлимана, гробницей Агамемнона, а меньший толос близ него, который открыла его жена, немедленно сочли за гробницу Клитемнестры. Все «ульевые» гробницы Микен были найдены пустыми; воры опередели археологов на несколько столетий.

Эти мрачные руины служат напоминанием о цивилизации, которая в эпоху Перикла была столь же древней, как для нас век Карла Великого. Шахтовые гробницы принято сегодня датировать приблизительно 1600 г. до н. э. (четырьмя веками ранее традиционной датировки поколения Агамемнона), а «ульевые» гробницы — приблизительно 1450 г.; впрочем, доисторическая хронология — орудие не из самых точных. Мы не знаем, ни как начиналась эта цивилизация, ни какой народ построил города не только на месте Микен и Тиринфа, но и на месте Спарты, Амикл, Эгины, Элевсина, Херонеи, Орхомена и Дельфов. Может быть, подобно большинству народов, к тому времени он был уже неоднороден как по составу, так и по наследию; перед дорийским вторжением (1100 г. до н. э.) население Греции было столь же пестрым, как население Англии перед норманнским завоеванием. Насколько мы можем судить, микенцы были родственны малоазийским карийцам и фригийцам, а также минойцам Крита[80]. Микенские львы по-месопотамски сдержанны и спокойны; этот древний мотив, вероятно, проник в Грецию через Ассирию и Фригию[81]. Греческая традиция называла микенцев «пеласгами» (возможно, это слово означало «народ моря» — pelagos) и считала их пришельцами из Фракии и Фессалии, поселившимися в Аттике и на Пелопоннесе в столь незапамятные времена, что греки нарекли их автохтонами — туземцами. Геродот принимает это сказание и приписывает Олимпийским богам пеласгическое происхождение, однако он «не может сказать с уверенностью, каким был язык пеласгов»[82]. Не можем сказать этого и мы.

Без сомнения, эти автохтоны сами были запоздалыми пришельцами на землю, которая подвергалась сельскохозяйственной обработке со времен неолита; туземцев как таковых не существует вообще. В свой черед они тоже подверглись нашествию, ибо в последующие годы микенской истории, около 1600 года, мы обнаруживаем множество свидетельств культурно-коммерческого, если не военно-политического, покорения Пелопоннеса трварами или эмигрантами с Крита[83]. Дворцы Тиринфа и Микен теперь планируются — за исключением гинекея — и украшаются на минойский лад; критские вазы и стили достигают Эгины, Халкиды и Фив; микенские дамы и богини заимствуют очаровательные моды Крита, а искусство поздних шахтовых гробниц, вне всяких сомнений, — минойское[84]. Очевидно, именно этот стимулирующий контакт с более высокой культурой поднял Микены на вершину их цивилизации.

III. Микенская цивилизация

Останки этой цивилизации слишком фрагментарны, чтобы дать нам картину столь же отчетливую, как те, что вырисовываются на развалинах Крита или в поэзии Гомера. Жизнь на материке была чуть ближе к охотничьей стадии, чем на Крите. Кости оленей, диких кабанов, козлов, овец, зайцев, быков и свиней среди микенских отходов — не говоря уже о рыбьих костях и морских ракушках — свидетельствуют о враждебном критской талии, почти гомерическом аппетите. То тут, то там археологические находки говорят о причудливом сосуществовании «древних» и «новых» форм — обсидиановые наконечники стрел соседствуют с полым бронзовым сверлом, использовавшимся, по-видимому, для проделывания в камне штыревых отверстий[85].

Промышленность была здесь менее развита, чем на Крите; на материке нет и следа промышленных центров, подобных Гурнии. Торговля росла медленно, так как на морях бесчинствовали пираты, в том числе и микенские; цари Микен и Тиринфа поручали критским художникам вырезать для них на вазах и кольцах гордую летопись их пиратских успехов[86]. Для защиты от других морских разбойников они строили свои города в глубине суши, достаточно далеко от моря, чтобы уберечься от внезапного нападения, и достаточно близко, чтобы быстро сесть на свои корабли. Лежавшие на пути из Аргосского залива к Коринфскому перешейку Тиринф и Микены занимали позицию, выгодную как для того, чтобы грабить торговцев феодальными пошлинами, так и для того, чтобы от случая к случаю отправляться в пиратские набеги. Видя, как Крит богатеет благодаря упорядоченной торговле, Микены поняли, что пиратство — как и его цивилизованный отпрыск, таможенные поборы — душит коммерцию и ведет к интернационализации бедности; они провели реформы и позволили пиратству плавно перетечь в торговлю. К 1400 году их торговый флот был достаточно силен, чтобы сокрушить морскую мощь Крита; отказавшись переправлять свои товары в Африку через этот остров, они стали посылать их прямиком в Египет; возможно, это и было причиной (или следствием) войны, завершившейся разрушением критских твердынь.

Богатство, выросшее благодаря этой торговле, не сопровождалось сколько-нибудь адекватным ростом культуры. Греческая традиция гласит, что пеласги узнали алфавит от финикийских купцов. В Тиринфе и Фивах было найдено несколько кувшинов с нанесенными на них непонятными значками, однако не было открыто ни глиняных табличек, ни надписей, ни документов; вероятно, когда Микены решили стать грамотными, они воспользовались недолговечными писчими материалами, как и критяне в последний период своей истории; поэтому ничего не сохранилось. В искусстве микенцы точно следовали критским образцам, что заставляет археологов подозревать критское происхождение наиболее видных микенских художников. Но когда критское искусство переживало упадок, на материке вовсю процветала живопись. Декоративные узоры на фризах и карнизах относятся к числу перворазрядных и продолжают существовать еще в классической Греции, а сохранившиеся фрески свидетельствуют об обостренном чувстве движения и жизни. Дамы в ложе — это ослепительные вдовушки, которые в своих ничуть не вышедших из моды платьях и прическах были бы украшением любого оперного променада; в них больше жизни, чем в исполненных высокомерного достоинства Дамах на колеснице, выехавших на послеполуденную прогулку в парк. Еще лучше Охота на вепря — фреска из Тиринфа: вепрь и цветы неубедительно традиционны, неправдоподобные розовые псы обезображены стилизованными алыми, черными и голубыми пятнами, а задняя часть стремительно несущегося вепря конусообразно сужается, походя на некую красотку на высоких каблуках, быстро выбегающую из своего дворцового будуара; и тем не менее охота — подлинна, вепрь доведен до отчаяния, собаки проворно летят по воздуху, и человек — самый сентиментальный и страшный из всех хищников — стоит, держа наготове свое смертоносное копье[87]. Из этих примеров можно заключить, что микенцы жили активной физической жизнью, что женщины их были красивы гордой, а дворцы — живой красотой.

Высочайшим из микенских искусств была обработка металлов. В этом отношении материк был ровней Криту и отваживался использовать собственные формы и украшения. Так и не найдя останки Агамемнона, Шлиман возместил неудачу серебром и золотом: всевозможные драгоценности в огромном количестве; инкрустированные пуговицы, достойные любого царя; инталии, оживляемые сценами охоты, войны или разбоя; голова коровы из сияющего серебра с рогами и фронтальной розеткой из золота — в любой момент ждешь, что она вот-вот издаст жалобное мычание, к которому Шлиман, никогда не лезший за объяснениями в карман, возводил само имя Микен (Miikenai)[88]. Самыми изящными из этих металлических реликвий Тиринфа и Микен являются два бронзовых кинжала, инкрустированные электром и полированным золотом, элегантно изукрашенные дикими котами, охотящимися на уток, и львами, преследующими леопардов или сражающимися с людьми[89]. Самой любопытной из находок являются золотые маски, которые, по-видимому, клались на лица покойных царей. Одна из масок[90] напоминает всему миру кошачью физиономию; тем не менее галантный Шлиман приписал ее не Клитемнестре, но Агамемнону.

Бесспорные шедевры микенского искусства были найдены не в Тиринфе и не в Микенах, но в гробнице Вафио близ Спарты, где во время оно некий князек подражал великолепию северных царей. Здесь, посреди еще одного клада драгоценностей, сохранились две чаши из чеканного золота, простой формы, но сработанные с тем любящим терпением, которое свойственно всякому великому искусству. Совершенство мастера настолько напоминает лучшие минойские образцы, что большинство исследователей склонны приписывать эти чаши некоему критскому Челлини; однако было бы жаль лишать микенскую культуру самых совершенных ее памятников. Тема — завлечение в западню и укрощение быка — кажется характерно критской; и все же частота, с которой такие сцены вырезались на микенских перстнях и печатях или рисовались на стенах Дворцов, показывает, что этот спорт был столь же популярен на материке, как и на острове. На одной из чаш быка ловят в сети из толстой веревки; его пасть и ноздри, захватывающие воздух, искажены яростью и изнеможением: он рвется на волю и запутывается еще больше; на другой стороне чаши второй бык несется в страхе галопом, а третий нападает на укротителя, который отважно ухватил его за рога. На второй чаше пойманного быка уводят прочь; повернув сосуд другой стороной, мы видим его уже примирившимся с ярмом цивилизации и увлеченным, по словам Эванса, «любовной беседой» с коровой[91]. Пройдет много веков, прежде чем столь мастерская работа появится в Греции вновь.

Большинство произведений микенского искусства мы находим в гробницах; микенцы погребали своих мертвецов в неудобных сосудах и редко прибегали к кремации, широко распространившейся в Героический век. Очевидно, они верили в загробную жизнь, так как помещали в могилы множество полезных и ценных предметов. Во всем остальном микенская религия — в той мере, в какой она открывается нашему взору, — предоставляет все доказательства своего происхождения от религии Крита или родства с ней. Здесь, как и на Крите, мы встречаем двойной топор, священный столб, священного голубя и культ богини-матери, к которой присоединяется юное мужское божество, предположительно, ее сын; и здесь мы снова застаем богов-служителей в форме змей. Как бы ни изменялась религия, известная нам по Греции, присутствие в ней богини-матери оставалось неизменным. За критской Реей пришла Деметра, греческая Mater dolorosa; за Деметрой — Дева-Богоматерь. Сегодня на развалинах Микен, в деревушке у их подножия, можно увидеть скромную христианскую церковь. Величие ушло; простота и утешение остаются. Цивилизации приходят и уходят; они покоряют землю и распадаются в прах; вера переживает все невзгоды.

После падения Кносса Микены процветали, как никогда прежде; растущее богатство «Династии шахтовых гробниц» воздвигло великие дворцы на холмах Микен и Тиринфа. Микенское искусство приобрело самобытность и захватило рынки Эгеиды. Теперь торговля материковых владык достигла на востоке Кипра и Сирии, на юге — через Киклады — Египта, на западе — через Италию — Испании, на севере — через Беотию и Фессалию — Дуная; преградой ей стала лишь Троя. Подобно Риму, поглотившему и распространившему цивилизацию Эллады, Микены, побежденные культурой умирающего Крита, распространили микенскую фазу этой культуры по всему Средиземноморью.

IV. Троя

Между материковой Грецией и Критом поверхность Эгейского моря усеяна 220 островами, которые кругом обступили Делос и поэтому были названы Кикладами. Большинство из них скалисты и бесплодны — ненадежные остатки гор, наполовину затопленных морем; но некоторые из них были достаточно богаты мрамором и металлами, чтобы стать хлопотливыми и цивилизованными задолго до того, как в поле нашего зрения попадает греческая история. В 1896 году Британская школа в Афинах провела раскопки на Мелосе у Филакопи и обнаружила орудия, вооружение и керамику, примечательным образом напоминающие — из эпохи в эпоху — минойскую продукцию; схожие исследования на других островах воссоздали картину жизни доисторических Киклад, согласующуюся по времени и характеру — хотя и никогда не достигавшую таких вершин мастерства — с биоскопом Крита. Кикладам не хватало земли; вместе взятые, они не достигали тысячи квадратных миль и оказались, как и классическая Греция, неспособными к тому, чтобы подчиниться одной политической силе. К семнадцатому веку до н. э. политика и искусство, а кое-где даже язык и письменность этих маленьких островов попали под влияние Крита. Затем, в заключительный период (1400–1200), импорт с Крита падает, и острова все больше перенимают микенскую керамику и художественные стили.

Двигаясь на восток к островам Спорады («Рассеянные»), мы находим на Родосе другую доисторическую культуру более простого эгейского типа. Богатые залежи меди (copper), от которой Кипр получил свое название, принесли острову известную степень преуспеяния в бронзовый век (3400–1200), но его керамика[92] оставалась грубой и малопримечательной, пока не начало сказываться влияние Крита. Население Кипра, преимущественно азиатское, пользовалось слоговым письмом, родственным минойскому, и почитало богиню, которая, очевидно, вела свое происхождение от семитской Иштар и которой суждено было стать греческой Афродитой[93]. После 1600 года металлообработка развивалась стремительно; находившиеся в собственности царского правительства рудники экспортировали медь в Египет, Кирену и на Крит; литейный цех в Энкоми производил знаменитые кинжалы, а гончары продавали свои шаровидные чаши на всем пространстве между Египтом и Троей. Леса вырубались на древесину, и кипрский кипарис начал конкурировать с ливанским кедром. В тринадцатом веке микенские колонисты основали колонии, которым предстояло стать греческими городами Пафосом, посвященным Афродите, Китионом, родиной стоика Зенона, и кипрским Саламином, где путешественник Солон остановился передохнуть, устав смирять хаос законом.

С Кипра микенская торговля и влияние проникли в Сирию и Карию, и оттуда, а также из других форпостов, они поднимались по островам и побережью Азии, пока не достигли Трои. Там, на холме, в пяти километрах от моря, Шлиман и Дерпфельд нашли девять городов, каждый из которых располагался поверх предыдущего, словно у Трои было девять жизней.

(1) В нижних слоях находились остатки неолитического поселения, восходящего к 3000 году до н. э. Его стены — из грубого камня, в качестве известкового раствора использован ил; здесь найдены глиняные веретена, кусочки обработанной слоновой кости, обсидиановые орудия и осколки отполированной вручную черной керамики. (2) Над ними лежат развалины Второго города, который, как полагал Шлиман, и был гомеровской Троей. Окружавшие его стены, как и в случае с Микенами и Тиринфом, построены из циклопических каменных блоков; через определенные промежутки стояли башни, а по углам большие двойные ворота, двое из которых сохранились. Уцелело несколько домов на высоту до 1,2 м., их стены были построены из дерева и кирпича на каменном основании. Краснофигурная керамика, изготовленная на гончарном круге, но еще грубая, указывает на то, что этот город существовал приблизительно между 2400 и 1900 годом. Бронза вытеснила камень в качестве материала для орудий и вооружения, в изобилии встречаются драгоценности; однако статуэтки непривлекательны и примитивны. Второй город был, по-видимому, уничтожен огнем; имеется множество следов пожара, которые убедили Шлимана в том, что это дело рук греков Агамемнона.

(3–5) Над «Сожженным городом» имеются остатки трех поочередно существовавших деревушек, маленьких и бедных, совершенно непримечательных по археологическому содержанию. (6) Около 1600 года на историческом холме вырос еще один город. В пылкой спешке своих работ Шлиман смешал предметы этого слоя с находками во втором и пренебрег Шестым городом, сочтя его незначительным «лидийским поселением»[94]. Но Дерпфельд, продолживший раскопки после смерти Шлимана и работавший какое-то время на его деньги[95], открыл город, гораздо более обширный, чем Второй, украшенный основательными зданиями из отесанного камня и огороженный девятиметровой стеной, из четырех ворот которой сохранилось трое. В этих развалинах найдены монохромные вазы более тонкой работы, чем прежде, сосуды, напоминающие «минийскую» керамику Орхомена, и глиняные черепки, настолько похожие на обнаруженные в Микенах, что Дерпфельд рассматривал их как завезенные оттуда, а потому современные Династии шахтовых гробниц (1400–1200). На этом и других весьма шатких основаниях общепринятое мнение отождествляет Шестой город с гомеровской Троей[96][97] и относит к нему «Клад Приама», который, как думал Шлиман, был обнаружен во Втором городе, — шесть браслетов, два кубка, две диадемы, головная повязка, шестьдесят серег и 8700 других предметов — все из золота[98]. Шестой город, уверяют археологи, также погиб от пожара вскоре после 1200 года. Греческие историки традиционно относили осаду Трои к 1194–1184 гг. до н. э.[99]

Кем были троянцы? Среди хеттских союзников в битве при Кадеше (1287) египетский папирус упоминает неких «Дардану» (Dardenui); похоже, что они были предшественниками дарданцев (Dardenoi), которые по гомеровской терминологии составляли единое целое с троянцами[100]. Вероятно, эти дарданцы происходили с Балкан, вместе с родственными им фригийцами пересекли Геллеспонт в шестнадцатом веке и поселились в низовьях Скамандра[101]. Геродот, однако, отождествлял троянцев с тевкрами, а тевкры были, по Страбону, критянами, поселившимися в Троаде[102], возможно, после падения Кносса[103]. И на Крите, и в Троаде существовала священная гора Ида, «обильная источниками Ида» Гомера и Теннисона. Предположительно, этот район в различные эпохи был подвержен политическим и этническим влияниям со стороны хеттского хинтерланда. Как бы то ни было, раскопки свидетельствуют о цивилизации отчасти минойской, отчасти микенской, отчасти азиатской, отчасти дунайской. Гомер изображает троянцев говорящими на том же языке и почитающими тех же богов, что и греки; но впоследствии воображение эллинов предпочитало думать о Трое как об азиатском городе, а о знаменитой осаде как о первом известном эпизоде в бесконечной схватке между семитством и арийством, Востоком и Западом[104].

Более важным, чем расовая принадлежность населения Трои, было ее стратегическое расположение на входе в Геллеспонт и богатые земли Причерноморья. В течение всей истории этот узкий пролив служил полем сражений империй; осада Трои была Галлипольской авантюрой 1194 года до н. э. Равнина отличалась умеренной плодородностью, а на востоке в почве лежали драгоценные металлы; однако только это едва ли объясняет богатство Трои и упорные атаки греков. Город занимал превосходную позицию для взимания податей с кораблей, желающих пройти через Геллеспонт, и в то же время слишком глубоко вдавался в сушу, чтобы на него было удобно напасть с моря[105]: возможно, именно это, а не лицо Елены, привело тысячи кораблей под стены Илиона. Согласно более правдоподобной теории, южное течение и ветры в проливе склоняли купцов к тому, чтобы сгружать свои товары у Трои и переправлять их по суше в глубь материка; возможно, плата, которую Троя взимала за эту услугу, и была источником ее богатства и могущества[106]. В любом случае, торговля города росла стремительно, как можно судить по самому разнообразному происхождению артефактов. Из нижней Эгеиды поступали медь, оливковое масло, вино и керамика; с Дуная и из Фракии — керамика, янтарь, кони и мечи; из далекого Китая пришла такая диковинка, как нефрит[107]. Взамен Троя покупала внутри страны и вывозила лес, серебро, золото и диких ослов. Гордо восседая за своими стенами, «укротители коней троянцы» господствовали в Троаде и облагали налогом ее морскую и сухопутную торговлю.

Картина из «Илиады», изображающая Приама и его семейство, исполнена библейского величия и патриархального благодушия. Царь полигамен, но не утехи ради, а ввиду царской ответственности за обильное продолжение своего высокого рода; его сыновья моногамны и ведут себя столь же хорошо, как и вымышленные викторианцы, — за исключением, разумеется^ беспутного Париса, который обременен нравственностью не больше, чем Алкивиад. Гектор, Гелен и Троил куда более привлекательны, чем нерешительный Агамемнон, коварный Одиссей и вздорный Ахилл; Андромаха и Поликсена столь же очаровательны, как Елена и Ифигения, а Гекуба чуть лучше Клитемнестры. В общем и целом троянцы, изображенные своими врагами, кажутся нам более честными, преданными, благородными, чем победившие их греки. Позднее это чувствовали сами завоеватели; Гомер нашел немало добрых слов для троянцев, а Сафо и Еврипид не оставили ни малейших сомнений в том, на чьей стороне их симпатии и восхищение. Как жаль, что эти доблестные дарданцы встали на пути растущей Греции, которая, несмотря на множество своих недостатков, в конце концов принесет этому и любому другому региону Средиземноморья более высокую цивилизацию, чем те когда-либо знали.

Глава 3

Героический век

I. Ахейцы

Скудные хеттские таблички из Богаз-Кей, датируемые приблизительно 1325 г. до н. э., говорят об «аххийава» как о народе, не уступающем в могуществе самим хеттам. Египетская летопись около 1221 г. до н. э. упоминает «акайваша», присоединившихся к другим «народам моря» в ливийском нашествии на Египет, и описывает их как шайку бродяг, «сражающихся, чтобы набить свое брюхо»[108]. У Гомера ахейцы — это в собственном смысле слова грекоязычный народ Южной Фессалии[109]; но так как они стали могущественнейшим из греческих племен, Гомер часто пользуется этим именем для всех греков под Троей. Греческие историки и поэты классической эпохи называли ахейцев, как и пеласгов, автохтонами — исконными обитателями Греции, насколько простирается людская память; и они не колеблясь отождествляли ахейскую культуру, описанную Гомером, с той, которую мы обозначили здесь как микенскую. Шлиман принял эту идентификацию, и на непродолжительное время ученый мир с ним согласился.

В 1901 году бескомпромиссный иконоборец из Англии, сэр Уильям Риджуэй[110], разрушил эту счастливую убежденность, указав на то, что, хотя ахейская цивилизация во многом напоминает микенскую, она значительно отличается от нее. (1) Микенцам железо было практически неизвестно; ахейцы с ним хорошо знакомы. (2) По свидетельству Гомера, умерших кремируют; в Тиринфе и Микенах их зарывали в землю, что подразумевает совершенно отличную концепцию загробной жизни. (3) Ахейские боги — это олимпийцы, ни малейшего следа которых не обнаружено в культуре Микен. (4) Ахейцы пользуются длинными мечами, круглыми щитами и брошами на безопасных булавках; ни одного предмета подобной формы не встречается среди разнообразных микенских памятников. (5) Имеются существенные расхождения в прическе и платье. Риджуэй заключал, что микенцы были пеласгами и говорили на греческом, тогда как ахейцы были белокурыми «кельтами», или центральноевропейцами, которые с 2000 года приходили через Эпир и Фессалию, неся с собой культ Зевса, около 1400 года вторглись на Пелопоннес, усвоили греческую речь и многие греческие обычаи и утвердились в роли феодальных вождей, правящих покоренным пеласгическим населением из своих укрепленных дворцов.

Эта теория многое разъясняет, хотя и нуждается в существенном видоизменении. Греческая литература ничего не говорит об ахейском вторжении; было бы неразумно отвергать столь единодушную традицию, ссылаясь на постепенный рост использования металла, изменение форм погребения или прически, удлинение мечей или округление щитов или даже на безопасные булавки. Вероятнее, что ахейцы, как и предполагали классические авторы, являлись греческим племенем, которое ввиду своего естественного разрастания в четырнадцатом-тринадцатом веках переселилось из Фессалии на Пелопоннес, смешивая свою кровь с пеласго-микенской кровью и около 1250 года до н. э. став правящим классом[111]. Возможно, именно они научили греческому пеласгов, а не наоборот. В таких топонимах, как Коринф и Тиринф, Парнас и Олимпия[112], мы слышим, быть может, эхо крито-пеласго-микенской речи[113]. Предположительно, таким же образом ахейцы «наложили» своих горных и небесных богов на «хтонические», или подземные, божества более раннего населения. В остальном не существует четкого водораздела между микенской культурой и ее позднейшей фазой — ахейской, которую мы находим у Гомера; два образа жизни, по-видимому, смешались и слились воедино. Постепенно, по мере нарастания ассимиляции, эгейская цивилизация отступала, умирая вместе с гибнущей Троей, и начиналась греческая цивилизация.

II. Героические сказания

Легенды Героического века говорят как об истоках, так и о судьбах ахейцев. Мы не должны пренебрегать этими сказаниями; хотя их оживляет сангвиническая фантазия, они, возможно, содержат в себе больше истории, чем мы предполагаем; они столь тесно связаны с греческой поэзией, драмой и искусством, что без них понимание последних было бы неполным[114].

Хеттские надписи упоминают Атариссия как царя Аххийавы в тринадцатом веке до н. э.; вероятно, это ахейский царь Атрей[115]. В греческом мифе Зевс породил Тантала, царя Фригии[116], породившего Пелопа, а тот породил Атрея, который породил Агамемнона. Пелоп, будучи изгнан с родной земли, около 1283 года пришел в Элиду на западе Пелопоннеса и решил жениться на Гипподамии, дочери Эномая, царя Элиды. Восточный фронтон великого храма Зевса в Олимпии по-прежнему рассказывает нам историю его сватовства. Царь взял за правило испытывать женихов дочери, состязаясь с ними в колесничном беге: в случае победы жениху досталась бы Гипподамия, в случае поражения его ожидала смерть. Несколько женихов уже пробовали свои силы и проиграли не только скачки, но и жизнь. Чтобы уменьшить риск, Пелоп подкупил царского возничего Миртила, который должен был выдернуть чеку из царской колесницы, и пообещал ему разделить с ним царство, если их замысел увенчается успехом. В последовавшем состязании царская колесница разбилась, а сам Эномай погиб. Пелоп женился на Гипподамии и воцарился в Элиде, но вместо того, чтобы разделить царство с Миртилом, он сбросил его в море. Умирая, Миртил проклял Пелопа и всех его потомков.

Дочь Пелопа вышла замуж за Сфенела, сына Персея, царя Аргоса; трон перешел к их сыну Еврисфею, а после смерти последнего к его дяде Атрею. Сыновья Атрея Агамемнон и Менелай женились на Клитемнестре и Елене, дочерях Тиндарея, царствовавшего в Лакедемоне, а после смерти Атрея и Тиндарея Агамемнон и Менелай стали править всем восточным Пелопоннесом из своих столиц — Микен и Спарты соответственно. Пелопоннес, или Остров Пелопа, получил имя их деда, чьи потомки совершенно забыли о проклятии Миртила.

Между тем остальная Греция тоже кишела героями, основателями городов. Греческая традиция гласит, что в пятнадцатом веке до нашей эры беззаконие рода человеческого побудило Зевса поразить его потопом; из всего человечества спаслись только Девкалион и его жена Пирра, забравшиеся в ковчег, или сундук, который пристал к Парнасу. От сына Девкалиона Эллина произошли все греческие племена и их общее имя — эллины. Эллин был дедом Ахея и Иона, прародителей ахейского и ионийского племен, которые после многих скитаний расселились соответственно на Пелопоннесе и в Аттике. Один из потомков Иона, Кекроп, с помощью богини Афины основал (на месте акрополя, где уже прежде жили пеласги) город, названный по ее имени Афинами[117]. Сказание гласит, что именно он даровал цивилизацию Аттике, ввел институт брака, упразднил кровавые жертвоприношения и научил своих подданных поклоняться олимпийским богам — прежде всего Зевсу и Афине.

Потомки Кекропа прарили Аттикой как цари. Четвертым из них был Эрехтей, которому город, почитая его как бога, посвятит позднее один из самых прелестных своих храмов. Его внук Тесей около 1250 года слил двенадцать демов, или селений, Аттики в одно политическое целое, граждане которого, где бы они ни жили, получили имя афинян. Возможно, именно ввиду этого исторического синойкизма, или муниципального объединения, Афины, как Фивы и Микены, носят имя во множественном числе. Именно Тесей дал Афинам порядок и власть, положил конец принесению их, детей в жертву Миносу и обеспечил народу безопасность на дорогах, убив разбойника Прокруста, любившего растягивать или отрубать ноги своих пленников, чтобы подогнать их под свое ложе. По смерти Тесея Афины стали почитать как бога и его. Уже в 476 году, в скептический век Перикла, город перенес останки Тесея со Скироса и как священные мощи поместил их в храм Тесея.

На севере, в Беотии, столица-соперница Афин имела столь же волнующие предания, которым было суждено стать самим существом греческой драмы классической эпохи. В конце четырнадцатого века до нашей эры финикийский, критский или египетский царевич Кадм основал город Фивы у слияния дорог, пересекающих Грецию с востока на запад и с севера на юг, обучил свой народ письменности и убил дракона (возможно, этим именем древние называли некий заразный или паразитирующий организм), который мешал жителям пользоваться водой источника Ареса. Из зубов дракона, посеянных Кадмом в землю, выросли вооруженные воины, которые, словно исторические греки, поражали друг друга до тех пор, пока в живых не осталось только пятеро; от этих пятерых, утверждали Фивы, ведут свое начало роды их царей. Фиванское правительство обосновалось на акрополе, называвшемся Кадмеей, где в наше время был раскопан «дворец Кадма»[118]. После Кадма здесь правил его сын Полидор, его внук Лабдак и правнук Лай, чей сын Эдип, как известно всем на свете, убил отца и женился на матери. После смерти Эдипа между его сыновьями возник спор о царской власти, как это и принято среди царевичей. Этеокл изгнал Полиника, который убедил аргосского царя Адраста помочь в его возвращении. Адраст попытался это сделать (около 1213 года) в знаменитой войне Семерых (союзников) против Фив, а шестнадцать лет спустя — в походе Эпигонов, или сыновей Семерых. В этих войнах пали и Этеокл, и Полиник, а Фивы были сожжены дотла.

Среди фиванских аристократов был некий Амфитрион, имевший прелестную жену Алкмену. Пока Амфитрион находился в походе, ее посетил Зевс; их сыном стал Геракл (Геркулес)[119]. Гера, которой не доставляли удовольствия земные похождения ее супруга, послала двух змей убить малыша в колыбельке, но мальчик схватил по одной змее в каждую руку и удушил обеих; поэтому его прозвали Гераклом, ведь слава досталась ему благодаря Гере. Лин — древнейшее имя в истории музыки — попытался научить юношу игре и пению, но Гераклу было не до песен, и он убил Лина лирой. Когда Геракл вырос в неуклюжего, падкого до выпивки, прожорливого и добродушного гиганта, он взялся убить льва, разорявшего стада Амфитриона и Феспия. Последний, царствовавший в Феспиях, предложил Гераклу свой кров и пятьдесят своих дочерей, и герой мужественно принял вызов[120]. Он убил льва, сделав его шкуру своим, одеянием. Он женился на Мегаре, дочери Креонта Фиванского, и пробовал было остепениться; но Гера наслала на него безумие, и в помрачении разума Геракл убил собственных детей. Вопросив дельфийский оракул, Геракл узнал, что ему следует отправиться в Тиринф и двенадцать лет служить аргосскому царю Еврисфею; после этого ему предначертано стать богом и обрести бессмертие. Он повиновалсд и совершил для Еврисфея свои знаменитые двенадцать подвигов[121]. Отпущенный царем, Геракл возвратился в Фивы. Он совершил немало других деяний: присоединился к аргонавтам, разорил Трою, помог богам в битве с гигантами, освободил Прометея, вернул Алкестиду к жизни и — время от времени — случайно убивал своих друзей. После смерти его стали почитать как бога и героя, и поскольку у него было бессчетное число любимых женщин, многие племена заявляли о нем как о своем прародителе[122].

Его сыновья сделали своим домом фессалийскую Трахину; но Еврисфей, опасаясь, как бы они не отомстили ему за те необязательные тяготы, которые он возлагал на их отца, повелел трахинскому царю изгнать их за пределы Греции. Гераклиды (т. е. потомки Геракла) нашли убежище в Афинах; Еврисфей послал против них войско, но они разбили его и убили своего врага. Когда против них выступил Атрей с еще одним войском, один из сыновей Геракла Гилл предложил вступить в единоборство с любым из воинов Атрея с тем условием, что в случае его победы Гераклиды получат царскую власть в Микенах, а в случае поражения — удалятся и не вернутся в течение пятидесяти лет, по истечении которых Микены должны достаться их детям[123]. Он потерпел поражение и увел своих сторонников в изгнание. Пятьдесят лет спустя вернулось новое поколение Гераклидов; греческая традиция утверждает, что именно они, а не дорийцы, встретив противодействие своим притязаниям, завоевали Пелопоннес и положили конец Героическому веку.

Если сказание о Пелопе и его потомках наводит на мысль о малоазийском происхождении ахейцев, тема их судьбы затронута в мифе об аргонавтах. Как и многие из легенд, бывших для греков историческим преданием и народной беллетристикой, этот миф представляет собой превосходный рассказ со всеми элементами приключений, исследований, войны, любви, тайны и смерти, которые сплетены в столь богатую ткань, что, после того как аттические драматурги износили ее едва ли не до дыр, в эллинистические дни она была перешита в весьма примечательный эпос Аполлония Родосского. Как и трагедия Агамемнона, это сказание берет начало в беотийском Орхомене на мучительной ноте человеческого жертвоприношения. Видя, что его земле грозит голод, царь Афамант решает принести в жертву богам своего сына Фрикса. Фрике узнает об этом замысле и вместе с сестрой Геллой бежит из Орхомена, несясь по воздуху на спине барана с золотым руном. Но Гелла соскальзывает с крутых боков барана и тонет в проливе, названном в ее честь Геллеспонтом. Фрике достигает земли и попадает в Колхиду, страну в дальнем конце Черного моря; здесь он приносит барана в жертву и подвешивает его руно как дар Аресу, богу войны. Царь Колхиды Ээт поставил охранять руно недремлющего дракона, ибо оракул предрек, что, если руно унесет чужеземец, Ээт должен будет умереть; чтобы обезопасить себя еще надежнее, он велел казнить всех чужеземцев, прибывающих в Колхиду. Его дочь Медея, любившая чужеземных мужчин и чужеземные обычаи, пожалела странников, явившихся в Колхиду, и помогла им ускользнуть. Отец приказал заключить ее в темницу, но она бежала в священную местность близ моря и, снедаемая горькими заботами, жила там до тех пор, пока Иасон не встретил ее блуждающей по берегу моря.

Лет за двадцать до этого (по словам греческих хронологов, около 1245 года) сын Посидона Пелий узурпировал трон Эсона, царя Иолка в Фессалии. Друзья спрятали сына Эсона младенца Иасона, который вырос в лесах, став силачом и храбрецом. Однажды он появился на рыночной площади, облаченный в шкуру леопарда и вооруженный двумя копьями, и потребовал вернуть ему царство. Но он был не только силачом, но и простецом, и Пелий уговорил его взяться за тяжелое предприятие — возвращение золотого руна, в награду за которое он обещал Иасону трон. Тогда герой построил большой корабль Арго (Быстрый) и пригласил к участию в путешествии отважнейшие души Греции. К нему пришел Геракл вместе со своим любимцем Гиласом, пришел и Пелей, отец Ахилла; пришли Тесей, Мелеагр, Орфей и быстроногая дева Аталанта. Когда судно вошло в Геллеспонт, оно было задержано, по-видимому, каким-то отрядом из Трои, так как Геракл покинул экспедицию, чтобы разграбить город и убить троянского царя Лаомедонта и всех его сыновей, кроме Приама.

Когда после многих невзгод аргонавты достигли своей цели, они были предупреждены Медеей о смерти, которая ожидает в Колхиде всякого чужеземца. Но Иасрн упорствовал в своем намерении, и Медея согласилась помочь ему добыть руно, если он увезет ее в Фессалию и будет до самой смерти жить с нею как с женой. Он дал ей торжественную клятву, захватил с ее помощью руно и вместе с ней и своими людьми бежал на корабль. Многие из них были ранены, но Медея быстро исцелила воинов своими кореньями и травами. Когда Иасон достиг Иолка, он вновь потребовал своего царства, но Пелий не спешил сдержать свое слово. Тогда с помощью колдовского искусства Медея заставила дочерей Пелия ейарить собственного отца. Устрашенный ее магическими способностями, народ изгнал ее и Иасона из Иолка, навсегда лишив его права на трон[124]. Об остальном — читай у Еврипида.

Часто миф — это осколок народной мудрости, персонифицированной в поэтических фигурах; так, рассказ об Эдеме говорит о разочарованности в знании и обязательствах, налагаемых любовью; легенда часто представляет собой фрагмент истории, который обрастает вымыслом, катясь по течению лет. Может быть, в период, предшествующий исторической осаде Трои, греки пытались пробиться через Геллеспонт и открыть Черное море для колонизации и торговли; сказание об аргонавтах, возможно, являет собой облеченное в драму воспоминание о такой коммерческой экспедиции; под «золотым руном» могут подразумеваться шерстяные шкуры или ткани, издревле использовавшиеся на севере Малой Азии для промывки наносимого реками золотого песка[125]. Приблизительно в это же время греческое поселение действительно было основано на Лемносе, неподалеку от Геллеспонта. Несмотря на свое благосклонное имя, Черное море оказалось негостеприимным, и после визита Геракла троянская твердыня восстала вновь, чтобы отбить охоту к приключениям в проливе. Но греки ничего не забыли; они придут вновь — с тысячей кораблей вместо одного; на равнине Илиона ахейцы примут муки и смерть, чтобы освободить Геллеспонт.

III. Гомеровская цивилизация

Как восстановить жизнь ахейской Греции (1300–1100 гг. до н. э.) по ее легендам? Мы должны будем опираться главным образом на Гомера, которого, может статься, никогда и не было и чей эпос моложе ахейской эпохи по меньшей мере на триста лет. Нельзя отрицать, что археология преподнесла сюрприз, доказав реальность Трои, Микен, Тиринфа, Кносса и других городов, описанных в «Илиаде», и раскопав микенскую цивилизацию, столь удивительно напоминающую ту картину, что сама собой вырисовывается меж гомеровских строк; в силу этого мы склонны сегодня признавать историчность главных персонажей захватывающих сказаний Гомера. И тем не менее мы не в силах определить, в какой мере его поэмы отражают век, в котором жил поэт, а не тот, о котором он писал. Мы просто зададимся вопросом, каким видело гомеровский век греческое предание, как оно зафиксировано Гомером. В любом случае мы получим картину Эллады во время ее энергичного перехода от эгейской культуры к цивилизации исторической Греции.

1. Труд

Ахейцы (т. е. греки Героического века) производят на нас впечатление народа менее цивилизованного, чем их предшественники микенцы, и более цивилизованного, чем пришедшие после них дорийцы. Они прежде всего телесны — мужчины высоки и сильны, женщины восхитительно прелестны. Подобно римлянам тысячу лет спустя, ахейцы смотрели на книжную культуру свысока, считая ее изнеженностью и вырождением; они неохотцо прибегают к письму, и единственный вид словесности, который им известен, — это военная баллада и устная песнь трубадура. Если верить Гомеру, мы должны будем предположить, что в ахейском обществе Зевс воплотил мечту одного американского поэта, который написал, что, будь он Богом, он сделал бы всех мужчин сильными, всех женщин прекрасными, а затем сам стал бы человеком. Гомеровская Греция — kalligynaika[126], ее населяют несказанно прекрасные женщины. Ее мужчины — тоже красавцы с длинными волосами и великолепными бородами; величайший дар, какой может принести мужчина, — это отрезать свои волосы и возложить их как приношение на погребальный костер друга[127]. Нагота еще не поощряется; оба пола надевают на себя четырехугольное одеяние, складываемое над плечами, застегиваемое безопасной булавкой и ниспадающее почти до колен; женщины иногда дополняют его покрывалом или поясом, а мужчины — набедренной повязкой, которая с ростом чувства собственного достоинства эволюционирует в плавки и штаны. Богачи носят роскошные одежды, наподобие тех, какие Приам смиренно приподносит Ахиллу в качестве выкупа за сына[128]. Ноги мужчин и руки женщин обнажены; и те и другие носят на улице башмаки или сандалии, но дома обычно ходят босиком. Оба пола пользуются драгоценными украшениями, а женщины (и Парис) умащают тело «благоухающим розовым маслом»[129].

Как живут эти мужчины и женщины? Гомер изображает их возделывающими землю: они с наслаждением вдыхают запах свежевспаханной черной земли, их глаза наполняются гордостью при виде проведенных ими ровных борозд, они веют пшеницу, орошают поля и во избежание зимних паводков запруживают реки[130]; Гомер дает нам почувствовать отчаяние крестьянина, чьи многомесячные труды смыты «вздувшимся бурным потоком, сокрушающим плотины, внезапному приходу которого не могут сопротивляться ни длинная череда укреплений, ни стены фруктовых садов»[131]. Земля трудна для обработки, ибо большую ее часть составляют горы, болота или густо заросшие холмы; поселения навещают дикие звери, и охота является необходимостью, не став еще спортом. Богачи занимаются скотоводством, выращивая крупный рогатый скот, овец, свиней, коз и лошадей; один только Эрихтоний держит три тысячи племенных кобыл вместе с жеребятами[132]. Беднота питается рыбой и зерном, от случая к случаю — овощами; воины и богачи полагаются на внушительные порции жареного мяса; они завтракают мясом и вином. Одиссей и его свинопас съедают вдвоем на полдник жареную свинку, а на обед — третью часть пятилетнего борова[133]. Вместо сахара у них мед, а вместо масла — животный жир; вместо хлеба они едят большие и тонкие лепешки из зерна, поджаренные на железном блюде или раскаленном камне. Сотрапезники не возлежат, как будет принято у афинян, но сидят на стульях, причем не вокруг общего стола, но вдоль стен с небольшими столиками между сидений. Здесь нет ни вилок, ни ложек, ни салфеток, а из ножей лишь те, которые принесли сами гости; еда направляется в рот руками[134]. Главным напитком — даже бедняков и детей — является разбавленное вино.

Земля находится в собственности семьи или рода, а не индивидуума; отец управляет и владеет eю, но не вправе ее продать[135]. В «Илиаде» большие участки земли называются владениями, или землями царя (temenos); в действительности они принадлежат общине, и каждый может выпасать на них свои стада. В «Одиссее» эти общинные земли уже разделены и куплены — или захвачены — богатыми или влиятельными лицами; общинные владения исчезают в Древней Греции точно так же, как и в Англии Нового времени[136].

Земля может поставлять не только пропитание, но и металлы; однако ахейцы пренебрегают их добычей, довольствуясь импортом меди и олова, серебра и золота и роскошной новинки — железа. На играх в честь Патрокла[137] в качестве драгоценной награды выставляется бесформенная масса железа; по словам Ахилла, его достанет, чтобы изготовить множество сельскохозяйственных орудий. Он ничего не говорит об оружии, которое по-прежнему производится из бронзы[138]. «Одиссея» описывает закаливание железа[139], но этот эпос, вероятно, принадлежит к эпохе более поздней, чем «Илиада».

Кузнец у наковальни и гончар у круга трудятся в своих мастерских; другие гомеровские ремесленники — шорники, каменщики, плотники, столяры-краснодеревщики — работают в домах, которые заказали их изделия. Они производят не для рынка, не для продажи или дохода; они работают долгие часы, не торопясь, не угрызаемые и не подстегиваемые какой-либо зримой конкуренцией[140]. Семья сама обеспечивает удовлетворение большинства своих потребностей; каждый ее член трудится своими руками; даже хозяин дома, даже местный царек, как Одиссей, делает ложе и стулья для своих домочадцев, башмаки и седла для себя; и в отличие от позднейших греков, он гордится искусностью своих рук. Пенелопа, Елена и Андромаха, равно как и их служанки, заняты прядением, ткачеством, вышивкой и домашними заботами; Елена привлекательней тогда, когда показывает свое шитье Телемаху[141], чем когда, рисуясь своей красотой, взирает на битвы у стен Трои.

Ремесленниками являются только свободные люди, ни в коем случае не рабы, как в классической Греции. В случае крайней необходимости крестьяне могут быть мобилизованы на царские работы, но мы ничего не слышим о сервах, прикрепленных к земле. Рабы немногочисленны и отнюдь не унижены; по большей части это женская домашняя прислуга, фактически занимающая место ничуть не менее высокое, чем современные слуги, с тем лишь исключением, что их покупают и продают на длительный срок, а не по краткосрочному и ненадежному контракту. Иногда с ними могут обойтись жестоко; как правило, их воспринимают как членов семьи, о них заботятся в болезни, печали или старости, нередко они способны по-человечески привязаться к господину или госпоже. Навсикая помогает своим рабыням стирать семейные простыни в реке, играет с ними в мяч и обращается с ними точь-в-точь как с подругами[142]. Если рабыня рождает своему хозяину сына, ребенок обычно является свободным[143]. При этом в рабство может попасть любой, став ли военнопленным или будучи схвачен пиратами. Это самая горькая сторона ахейской жизни.

Гомеровское общество живет в отделенных друг от друга селениях; даже «города» — это всего лишь деревни, прижавшиеся к расположенным на вершинах холмов крепостям. Сообщение осуществляется через вестника или глашатая, а в случае далеких расстояний посредством сигнальных огней, вспыхивающих на одной горной вершине за другой[144].

Движение по суше затруднено и опасно ввиду горного бездорожья, болот и не оснащенных мостами потоков. Плотник изготавливает повозки о четырех колесах, которые могут похвастать спицами и деревянными ободьями; и все равно большинство товаров переносят мулы или люди. Несмотря на пиратов и бури, морская торговля дается легче; естественные гавани многочисленны, и корабль теряет землю из виду только во время опасного четырехдневного плавания из Крита в Египет. Обычно судно на ночь вытаскивают на берег, а команда и пассажиры спят на надежной земле. В эту эпоху финикийцы все еще остаются лучшими купцами и моряками, чем греки. Греки отплачивают тем, что презирают торговлю и предпочитают пиратство.

Гомеровская Греция не знала денег, и в качестве обменного средства использовала железные, бронзовые или золотые слитки; эталоном стоимости служили бык или корова. Золотой слиток в пятьдесят семь фунтов назывался талантом (talanton, вес)[145]. По-прежнему большую роль играет меновая торговля. Богатство реалистически исчисляется в товарах, особенно в поголовье скота, а не в кусочках металла или бумаги, ценность которых может упасть в любое мгновение в результате изменения экономической теологии человека. У Гомера, как и в жизни, есть и бедные, и богатые; его общество — громыхающая телега, которая катится по неровной дороге; и вне зависимости от того, сколь тщательно устроена телега, некоторые из находящихся в ней различных предметов опустятся на дно, а другие поднимутся на самый верх; гончар изготовил сосуды из разной глины, разной крепости и хрупкости. Уже во второй книге «Илиады» мы слышим отголосок войны классов; и когда Терсит по-ораторски напускается на Агамемнона, мы слышим раннюю вариацию на вечную тему[146].

2. Нравы

Когда читаешь Гомера, складывается впечатление, что перед нами общество более беззаконное и примитивное, чем в Кноссе или Микенах. Ахейская культура является шагом назад, переходным моментом между блестящей Эгейской цивилизацией и Темными веками, которые последуют за дорийским завоеванием. Гомеровская жизнь бедна искусством, богата действием; она несозерцательна, жизнерадостна, стремительна; она слишком молода и полна сил, чтобы печься о манерах или философии. Вероятно, наше суждение о ней не вполне справедливо, ибо мы наблюдаем ее в состоянии жестокого кризиса или в беспорядке послевоенного времени.

Этому обществу, правда, были присущи многие трогательные качества и картины. Даже воины щедры и не чужды нежности; любовь между родителями и детьми столь же глубока, сколь и безмолвна. Одиссей целует головы и плечи своих близких, когда они узнают его после долгой разлуки; точно так же целуют его и они[147]. Елена и Менелай не могут сдержать слезы, когда узнают, что стоящий перед ними благородный юноша — это Телемах, сын пропавшего Одиссея, так доблестно сражавшегося за них[148]. Даже Агамемнон способен проливать столь обильные слезы, что они напоминают Гомеру низвергающийся со скал поток[149]. Крепка дружба героев, хотя не исключено, что почти невротическая привязанность Ахилла к Патроклу, особенно Патроклу мертвому, в известной мере обусловлена сексуальным отклонением. Процветает гостеприимство, ибо «все странники и нищие от Зевса»[150]. Девы омывают ноги или тело гостя, умащают его маслом, а иногда подают ему чистые одежды; если нужно, он получает еду и кров и, возможно, подарок[151]. «Вот, — говорит прекрасноланитная Елена, влагая роскошное одеяние в руки Телемаху, — я тоже даю тебе этот дар, дорогое дитя: он напомнит тебе о руках Елены в день твоей желанной свадьбы; пусть носит его твоя невеста»[152]. Эта картина открывает нам нежную человечность и тонкость чувства, которые в «Илиаде» скрыты под воинскими доспехами.

Даже война не мешает проявлению греческой страсти к играм. Дети и взрослые участвуют в замысловатых и трудных состязаниях с очевидной честностью и добродушием; женихи Пенелопы играют в шашки и мечут диск или дротик; гостеприимны Одиссея феаки мечут кольца и играют в странную смесь бейсбола и танца[153]. После того как, согласно ахейскому обычаю, тело Патрокла было предано огню, устраиваются игры, которые становятся прецедентом для Олимпии, — состязания бегунов, метание диска, метание копья, стрельба из лука, борьба, забеги колесниц и единоборство воинов в полном вооружении. Повсюду царит прекрасное настроение; правда, в играх может участвовать только правящий класс, а если кто и жульничает, то только боги[154].

Другая сторона картины менее привлекательна. Наградой за победу в колесничном беге Ахилл объявляет «женщину, искусную в красивом рукоделии»; чтобы усладить и насытить тень Патрокла, на погребальном костре приносят в жертву коней, собак, быков, овец и людей[155]. Ахилл обращается с Приамом не без тонкой любезности, протащив, однако, перед этим вокруг погребального костра обезображенное и оскверненное тело Гектора. Для мужчины-ахейца человеческая жизнь дешева; отнять ее — дело немудреное; он не задумываясь расстанется с нею ради мгновенного удовольствия. После захвата города мужчин убивают или продают в рабство; привлекательных женщин берут в наложницы, некрасивых — в рабыни. Пиратство по-прежнему является уважаемым ремеслом; даже цари организуют разбойные вылазки, грабят города и села, обращая в рабство их население. «И действительно, — говорит Фукидид, — в старину это занятие было для эллинов главным источником существования' и еще не влекло за собой никакого позора»[156], но даже приносило изрядную славу; совершенно так же и в наше время великие державы могут завоевывать и покорять беззащитные перед ними народы без малейшего ущерба для своего достоинства и сознания правоты. Одиссей оскорблен, когда его спрашивают, не купец ли он, «пекущийся о наибольшем барыше»[157], зато он с гордостью рассказывает о том, как на обратном пути из Трои, когда его запасы провианта подошли к концу, он разграбил город Исмар и наполнил свои корабли продовольствием, или о том, как он поднялся вверх по реке Египет, «чтобы разорить тучные поля, увести в полон женщин и малых детей и истребить мужчин»[158]. Ни один город не застрахован от такого внезапного и неспровоцированного нападения.

Склонность к разбою и кровопролитию дополняется у ахейцев беззастенчивой лживостью. Одиссей едва способен говорить, не соврав, действовать, не прибегая к коварству. Схватив троянского лазутчика Долона, он и Диомед обещают ему жизнь в обмен на нужные им сведения; Дол он предоставляет эти сведения, и они его убивают[159]. Слов нет, другие ахейцы совершенно не могут тягаться с Одиссеем в нечестности, однако причиной тому вовсе не отвращение ко лжи; они завидуют Одиссею и восхищаются им, видя в нем образцовую личность; изображающий его поэт считает его героем во всех отношениях; даже богиня Афина хвалит его за ложь и причисляет ее к особым его достоинствам, за которые она и любит Одиссея. Улыбнувшись и коснувшись его рукой, она говорит ему:

Должен быть скрытен и хитр несказанно, кто спорить с тобою

В вымыслах разных захочет; то было бы трудно и богу.

Ты, кознодей, на коварные выдумки дерзкий, не можешь,

Даже и в землю свою возвратясь, оторваться от темной

Лжи и от слов двоесмысленных, смолоду к ним приучившись…[160]

(Перевод В. А. Жуковского)

По правде говоря, этот героический Мюнхгаузен древнего мира очаровывает и нас. Мы открываем некоторые привлекательные черты и в нем, и в том отважном и ловком народе, к которому он принадлежит. Одиссей — нежный отец и справедливо правит своим царством, «не причинивший зла ни словом, ни делом никому в стране». «Никогда больше, — говорит его свинопас, — не найти мне такого доброго хозяина, как бы далеко я ни зашел и даже если бы вернулся в дом к отцу и матери»[161]. Одиссею завидуешь из-за его «фигуры, которой он блаженным бессмертным подобен», его телосложения — столь атлетического, что даже в свои дочти пятьдесят он бросает диск дальше, чем любой из феакийских юношей; восхищаешься его «упорным сердцем», его мудростью, «подобной мудрости Зевса»[162]; к Одиссею проникаешься состраданием, когда, отчаявшись увидеть вновь «дым, поднимающийся над родной землей», он жаждет умереть, или когда среди опасностей и страданий он укрепляет себя словами, которые любил повторять старик Сократ: «Сердце, смирись, ты терпело и горшие беды»[163]. Это — муж с железным телом и духом, но он вполне человечен, а потому заслуживает прощения.

Все дело в том, что ахейские критерии нравственного суждения столь же отличны от наших, сколь доблести войны отличаются от добродетелей мира. Ахеец живет в неупорядоченном, тревожном, голодном мире, где каждый должен быть собственным стражем, держа наготове стрелы и копье, и уметь безмятежно взирать на потоки крови. «Жадное брюхо, — объясняет Одиссей, — унять никому не под силу Из-за него спускаются на воду корабли со скамьями для гребцов, неся зло врагам по беспокойному морю»[164]. Поскольку ахеец не ведает безопасности дома, он не соблюдает ее и в чужой земле; вполне справедливо, что каждый слабак становится его добычей; высшей доблестью, по его мнению, является отважный и безжалостный ум. Его доблесть (virtue) — это virtus, буквально, мужественность, arete, свойство Ареса, или Марса. Добр не тот, кто мягок и снисходителен, верен и хладнокровен, трудолюбив и честен; добр тот, кто сражается отважно и умело. Плох не тот, кто слишком много пьет, лжет, убивает и предает, но тот, кто труслив, глуп или слаб. В пору цветущей юности европейского мира ахейские греки были ницшеанцами задолго до Ницше и Фрасимаха.

3. Мужчины и женщины

Ахейское общество — это патриархальный деспотизм, умеряемый женской красотой и гневом и пылкой нежностью родительской любви[165]. Теоретически высшей властью обладает отец: он вправе брать сколько угодно наложниц[166], предлагать их гостям, он вправе оставлять своих детей в горах на верную смерть или закалывать их на алтарях томимых жаждой богов. Подобное всемогущество отца не обязательно свидетельствует о жестокости общества; оно означает лишь то, что в данном обществе государственная организация еще не зашла настолько далеко, чтобы поддерживать социальный порядок, и что для создания такого порядка семья нуждается в полномочиях, которые позднее присвоит государство, национализировав право убивать. С развитием социальной организации родительский авторитет и единство семьи ослабевают, свобода и индивидуализм растут. В действительности мужчина-ахеец обычно благоразумен, терпеливо прислушивается к домашнему красноречию и преданно любит своих детей.

В патриархальной Греции Гомера женщины занимают значительно более высокое положение, чем в эпоху Перикла. В легендах и эпосе она играет ведущую роль, начиная со сватовства Пелопа к Гипподамии до кротости Ифигении и ненависти Электры. Она не изолирована в гинекее, не заперта в пределах дома; она свободно вращается в обществе как женщин, так и мужчин, а иногда принимает участие в серьезных мужских беседах, как Елена, вступающая в разговор Менелая и Телемаха. Когда ахейские вожди желают разжечь в своем народе ненависть к Трое, они апеллируют не к политическим, племенным или религиозным идеям, но к его чувству женской красоты; прелесть Елены служит оправданием войны ради земли и торговли. Без женщины гомеровский герой был бы неуклюжим невежей, которому не из-за чего жить или умирать; женщина учит его известной учтивости, идеализму и большей мягкости.

Брак совершается посредством купли: обычно жених отдает отцу девушки быков или их равноценную замену; поэт говорит о «девах, быков приносящих»[167]. Купля является обоюдной, так как отец чаще всего выделяет невесте значительное приданое. Брачная церемония семейна и религиозна, на свадьбе много едят, танцуют и весело шутят. «Там невест из чертогов, светильников ярких при блеске, // Брачных песней при кликах, по стогнам градским провожают. // Юноши хорами в плясках кружатся; меж них раздаются // Лир и свирелей веселые звуки»[168] [перевод Н. И. Гнедича]; таким постоянством отличаются неотъемлемые элементы нашей жизни. Выйдя замуж, женщина становится хозяйкой в своем доме и пользуется тем большим уважением, чем больше у нее детей. Любовь в подлинном смысле слова — глубокая взаимная нежность и забота — приходит к грекам, как и к французам, скорее после, чем до брака; это не искра, которая пробегает от контакта или близости двух тел, но плод длительного сотрудничества в делах и занятиях по дому. Гомеровская жена столь же верна, сколь неверен ее супруг. У Гомера есть три прелюбодейки — Клитемнестра, Елена и Афродита; безгрешные перед богами, они явно нарушают обычай людей.

Построенная на этой основе, гомеровская семья (мы не принимаем во внимание чудовищные преступления из легенд, которые не играют у Гомера никакой роли) является крепким и располагающим к себе установлением, богатым превосходными женщинами и преданными детьми. Женщины исполняют обязанности не только матери, но и работницы: они перетирают зерно, прочесывают шерсть, прядут, ткут и вышивают; они мало шьют, потому что одежда по большей части обходится без швов; приготовлением пищи обычно занимаются мужчины. Среди этих трудов женщины рождают и воспитывают детей, лечат их от болезней, умиротворяют их споры и обучают манерам, нравственности и традициям племени. Еще не существует систематического образования, нет, по-видимому, обучения письму, правописанию, грамматике, чтению книг; гомеровская Греция — это мальчишеская утопия. Девочка обучается домашним искусствам, мальчик — навыкам охотника и воина; он учится ловить рыбу и плавать, возделывать поля, устанавливать силки, приручать животных, стрелять из лука, владеть копьем и заботиться о себе во всех критических ситуациях полубеззаконной жизни. Когда старший из мальчиков достигает зрелости, в отсутствие отца он становится ответственным главой семьи. Женившись, он вводит невесту в дом отца, возобновляя ритм поколений. Члены семьи рождаются и умирают, но семья остается устойчивой единицей, переживая века и формируя в раскаленном домашнем тигле строй и характер, без которых — что толку от любых правительств!

4. Искусства

Искусство письма, которое, следует полагать, было завещано ахейцам микенской Грецией, они оставили торговцам и презренным писцам; чернилам они предпочитали кровь, а глине — плоть. В двух гомеровских поэмах письменность упоминается лишь однажды[169], причем в весьма характерном контексте: посланцу вручается запечатанная табличка с повелением адресату убить подателя письма. Если у ахейцев и было время для литературы, то лишь тогда, когда война и разбой предоставляли им мирную передышку; царь или князь собирает своих вассалов на пир, и некий странствующий менестрель, настроив лиру, перечисляет простым стихом подвиги героев-предков; это для ахейцев одновременно поэзия и история. Гомер, желавший, быть может, словно Фидий, запечатлеть в своем творении собственный образ, рассказывает о том, как царь феаков Алкиной, чтобы развлечь Одиссея, призывает исполнить такую песнь:

…позовите

Также певца Демодока: дар песней приял от богов он,

Тою порой с знаменитым певцом Протоной возвратился;

Муза его при рождении злом и добром одарила:

Очи затмила его, даровала за то сладкопенье[170].

(Перевод В. А. Жуковского)

Гомер интересуется единственным искусством, за исключением своего собственного, — торевтикой, или выковыванием из металла пластических форм. Он ни слова не говорит о живописи и скульптуре, но собирает все свое вдохновение, чтобы описать сцены, отчеканенные или насеченные на щите Ахилла либо рельефно выбитые на броши Одиссея. Об архитектуре он говорит кратко, но ясно. Обычное жилище у Гомера строится на каменной основе из высушенного на солнце кирпича; полы, как правило, глинобитные и чистятся посредством скребка; крыша делается из тростника, обмазанного глиной, и поката ровно настолько, чтобы с нее стекал дождь. Двери — одинарные или двойные, иногда с задвижками и ключами[171]. В лучших домах внутренние стены покрыты раскрашенной штукатуркой с орнаментальной каймой или фризом и увешаны оружием, щитами и гобеленами. Нет ни кухни, ни дымохода, ни окон; отверстие в крыше центрального зала выводит наружу часть дыма, поднимающегося над очагом; остальное выходит через дверь или оседает копотью на стенах. Богатые семьи имеют ванную комнату; прочие довольствуются ушатом. Мебель изготавливается из тяжелого дерева и зачастую снабжена художественной резьбой и отделкой; Икмалий выделывает для Пенелопы кресло, украшенное слоновой костью и драгоценными металлами, а Одиссей делает для себя и жены массивное ложе, предназначенное простоять сто лет.

Для описываемой эпохи характерно то, что ее архитектура пренебрегает храмами и тратит себя на дворцы, тогда как архитектура времен Перикла будет пренебрегать дворцами и расточать себя на храмы. Мы слышим о «пышном доме Париса, который был построен царевичем с помощью искуснейших троянских зодчих»[172]; о большом особняке царя Алкиноя — с бронзовыми стенами, фризом из голубой стекловидной массы, дверями из серебра и золота и другими деталями, которые относятся скорее к поэзии, чем к архитектуре; мы узнаем кое-что о царской резиденции Агамемнона в Микенах и многое — о дворце Одиссея на Итаке. Здесь имеется передний двор, кое-где вымощенный камнем, обнесенный частоколом или оштукатуренной стеной, украшенный деревьями, конюшнями и кучей дымящегося навоза, где пес Одиссея Аргос устраивается полежать на солнце[173]. В дом ведет большой, укрепленный колоннами портик; здесь спят рабы, а нередко и посетители. Прихожая выходит в центральный зал, поддерживаемый колоннами и иногда освещаемый не только отверстием в крыше, но также узким верхним рядом окон или открытым промежутком между архитравом и свесом крыши. По ночам зыбкое освещение обеспечивают жаровни на высоких подставках. В центре зала теплится очаг, вокруг священного огня которого семья собирается вечерами ради тепла и хорошего настроения, обсуждая дела соседей, своенравие детей и злоключения государств.

5. Государство

Кто управлял этими страстными и энергичными ахейцами? В мирные дни ими правила семья, в дни войны — род. Род (genos) представлял собой группу лиц, признававших общего предка и общего вождя. Цитадель вождя была началом и центром города; после того как его власть закрепляется обычаем и правом, сюда стекаются род за родом, образуя как политическую, так и кровнородственную общину. Когда вождь нуждается в совместном действии рода или города, он созывает свободных мужчин на общее собрание и выносит на их суд предложение, которое они вправе принять или отвергнуть. На этом сельском сходе — единственном демократическом институте в феодальном и аристократическом по существу обществе — особую ценность для государства представляют умелые ораторы, способные повлиять на народ; уже в лице престарелого Нестора, чья речь «лилася с уст слаще меда»[174], и хитроумного Одиссея, чьи слова «падают в народ, словно снежные хлопья»[175], мы сталкиваемся с начатками того красноречия, которое достигнет в Греции больших высот, чем в любой другой цивилизации, и которое в конце концов повергнет ее в руины.

Когда все роды должны действовать одновременно, вожди становятся под начало сильнейшего из них — царя — и прибывают к нему со своими отрядами из свободных воинов и прислуживающих им рабов. Вожди, ближе всего стоящие к царю, зовутся друзьями царя; так же они будут называться в Македонии Филиппа и лагере Александра. В своей boule, или Совете, знать пользуется полной свободой слова и обращается к царю лишь как ко временно первому среди равных. Впоследствии из этих институтов — народного собрания, совета знати и царской власти — под тысячами ходячих названий и выражений возникнут всевозможные конституции современного западного мира.

Полномочия царя узко ограничены и в то же время очень широки. Они ограничены пространственно, ибо его царство невелико. Они ограничены во времени, потому что царь может быть низложен Советом или правом, которое охотно признают ахейцы, — правом сильнейшего. В остальном его власть является наследственной и имеет весьма размытые пределы. Прежде всего, царь является военачальником, обеспокоенным делами своего войска, без которого ему трудно отстоять свою правоту. Он следит за тем, чтобы оно было хорошо вооружено, хорошо накормлено, хорошо вымуштровано, чтобы всем хватало отравленных стрел[176], копий, шлемов, наголенников, дротиков, нагрудников, щитов и колесниц. Пока его защищает армия, он является властью — законодательной, исполнительной, судебной. Царь — первосвященник государственной религии и приносит жертвы за народ. Его указы — закон, а решения окончательны; еще не существует слова со значением «право»[177]. Время от времени заседает обладающий меньшей властью Совет, который рассматривает серьезные тяжбы; затем, словно создавая прецедент для всех последующих судов, Совет выясняет, не случалось ли нечто подобное в прошлом, и принимает соответствующее решение. Прецедент господствует в праве потому, что прецедент — это обычай, а обычай — ревнивый старший брат права. Однако в гомеровском обществе судебные процессы любого рода — редкость; общественных органов правосудия в эту пору не существует; каждая семья должна защищать и мстить за себя самостоятельно. Насилие вездесуще.

Чтобы поддержать свое положение, царь не взимает налогов; время от времени он получает «дары» от своих подданных. Но он был бы бедным царем, если бы зависел от таких подарков. Главные доходы он, по-видимому, извлекает из пошлин на трофеи, которые его солдаты и корабли награбят на земле или море. Возможно, именно поэтому в конце тринадцатого века ахейцы оказываются в Египте и на Крите: в Египте — неудачливыми пиратами, на Крите — недолговечными завоевателями. Затем мы внезапно узнаем, что они воспламеняют свой народ рассказом об унизительном похищении, собирают войска всех племен, снаряжают сотни тысяч мужей и отплывают огромной и неслыханной армадой в тысячу кораблей, чтобы попытать счастья против передового отряда Азии на равнинах и холмах Трои.

IV. Осада Трои

Имела ли эта осада место в действительности? Мы знаем лишь то, что каждый греческий историк, каждый греческий поэт и почти каждая храмовая летопись или предание в Греции считали ее само собой разумеющейся; что благодаря археологии у нас перед глазами — многократно разрушенный город; что сегодня, как было вплоть до прошлого века, сказание и его герои признаются в существе своем подлинными[178]. Одна из египетских надписей Рамсеса III сообщает, что «острова лишились покоя» около 1196 года до нашей эры[179], а Плиний упоминает Рамсеса, «во времена которого пала Троя»[180]. На основании традиционных генеалогий, сличенных в конце шестого века до Рождества Христова географом и историком Гекатеем, великий александрийский ученый Эратосфен вычислил, что датой осады является 1194 год до н. э.

Как и греки, древние персы и финикийцы возводили истоки великой войны к четырем похищениям прекрасных женщин. Египтяне, по их словам, похитили Ио из Аргоса, греки похитили Европу из Финикии, а Медею из Колхиды; разве для того, чтобы уравнять чаши весов, Парис не должен был похитить Елену?[181][182]. Раскаявшийся Стесихор, а после него Геродот и Еврипид отказывались допустить, что Елена бежала в Трою; против своей воли она была доставлена в Египет только для того, чтобы десяток лет дожидаться Менелая; кроме того, спрашивает Геродот, кто поверит в то, что троянцы стали бы воевать десять лет ради одной женщины? Еврипид объясняет поход перенаселенностью Греции и вытекающим из этого стремлением к экспансии[183]; столь стары первые попытки оправдать волю к власти.

И тем не менее, вполне вероятно, что какая-нибудь история в таком же роде была использована для того, чтобы сделать эту авантюру удобоваримой для рядового грека; чтобы мужчины были готовы отдать свои жизни, не обойтись без фразы. Каковы бы ни были лик и лозунги войны, ее причина и сущность почти несомненно заключались в борьбе двух групп держав за обладание Геллеспонтом и богатыми землями вокруг Черного моря. Вся Греция и вся Западная Азия видели в ней решающую схватку; малые народности Греции пришли на помощь Агамемнону, а народы Малой Азии многократно посылали подкрепления в Трою. Это было начало борьбы, которой суждено возобновиться при Марафоне и Саламине, Иссе и Арбелах, под Туром и Гранадой, Веной и Лепанто…

О событиях и последствиях войны мы можем сообщить лишь то, что рассказали нам поэты и драматурги Греции; мы принимаем их рассказы скорее за литературу, чем за историю, но ввиду этого они еще в большей мере являются частью истории цивилизации; мы знаем, что война отвратительна и что «Илиада» прекрасна. Искусство (перефразируя Аристотеля) умеет делать прекрасным — и очищать — даже ужас, придавая ему смысл и форму. Дело не в том, что форма «Илиады» совершенна; ее композиции присуща рыхлость, повествование иногда противоречиво или темно, завершение ничего не завершает; и все же совершенство частей искупает беспорядочность целого, и со всеми своими малыми недостатками это сказание становится одной из величайших драм литературы, а может быть, и истории.

(I)[184] В начале поэмы греки уже девять лет тщетно осаждают Трою; они впали в уныние, жаждут вернуться домой и умирают от болезней; в Авлиде их задержали недуг и безветренное море, и Агамемнон ожесточил Клитемнестру и предопределил собственную участь, ради попутного ветра принеся в жертву свою дочь Ифигению. На пути вдоль побережья греки время от времени останавливались, чтобы пополнить запасы продовольствия и Число наложниц; Агамемнон взял себе красавицу Хрисеиду, Ахилл — красавицу Брисеиду. Предсказатель объявляет, что Аполлон отвратил удачу от греков потому, что Агамемнон учинил насилие над дочерью Аполлонова жреца Хриса. Царь возвращает Хрисеиду отцу, но, чтобы утешиться и придать сказанию остроту, принуждает Брисеиду покинуть Ахилла и занять место Хрисеиды в царском шатре. Ахилл созывает общее собрание и в гневе, снабдившем «Илиаду» первым словом и сквозной темой, поносит Агамемнона. Он дает обет, что ни он, ни его воины не пошевельнут отныне и пальцем, чтобы помочь грекам.

(II) Мы обозреваем корабли и племена собравшегося под Троей войска и (III) видим грозного Менелая, вызывающего Париса на единоборство, которое должно решить исход войны. Обе армии усаживаются на своих позициях, заключив цивилизованное перемирие; Приам присоединяется к Агамемнону и торжественно приносит жертвы богам. Менелай одолевает Париса, но Афродита покрывает юношу облаком, невредимым уносит его с поля боя и помещает чудодейственно напудренного и надушенного Париса на брачное ложе. Елена умоляет его вернуться в строй, но в ответ он предлагает ей «предаться играм любви». Супруга, польщенная его желанием, уступает. (IV) Агамемнон объявляет Менелая победителем, и война, казалось бы, закончена; но на своем олимпийском совете боги требуют новой крови. Зевс подает голос за мир, но, устрашенный, идет на попятную и берет свои слова назад, когда Гера, его супруга, выступает против. Она обещает, что, если Зевс согласится на разрушение Трои, она позволит ему сровнять с землей Микены, Аргос и Спарту. Война возобновляется; не один воин падет, сраженный стрелой, пикой или мечом, и «тьма осенит его очи».

(V) Боги присоединяются к этой забавной игре в живодерню; Арес, внушающий ужас бог войны, которого ранит копье Диомеда, «издает вопль, словно десять тысяч мужей», и бежит жаловаться Зевсу. (VI) В очаровательной интерлюдии троянский военачальник Гектор в последний раз прощается со своей женой Андромахой, перед тем как вновь вступить в битву. «Любовь моя, — заливаясь слезами, говорит она ему, —

…губит тебя твоя храбрость! Ни сына

Ты не жалеешь, младенца, ни бедной матери; скоро

Буду вдовой я, несчастная! скоро тебя аргивяне,

Вместе напавши, убьют…

Нет у меня ни отца, ни матери нежной!

Старца отца моего умертвил Ахиллес быстроногий…

Братья в единый день преселились в обитель Аида…

Гектор, ты все мне теперь — и отец, и любезная матерь,

Ты и брат мой единственный, ты и супруг мой прекрасный!

Сжалься же ты надо мною и с нами останься на башне».

Ей отвечал знаменитый, шеломом сверкающий Гектор:

«Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью и сердцем,

Будет некогда день, и погибнет священная Троя,

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Но не столько меня сокрушает грядущее горе

Трои, Приама родителя, матери дряхлой Гекубы,

Сколько твое, о супруга! Тебя меднолатый ахеец,

Слезы лиющую, в плен повлечет и похитит свободу!

Но да погибну и буду засыпан я перстью земною

Прежде, чем плен твой увижу и жалобный вопль твой услышу!»[185]

(Здесь и ниже — перевод Н. И. Гнедича)

Его сын, младенец Астианакт, которого вскоре сбросят с городской стены победившие греки, в страхе пищит при виде развевающегося плюмажа Гектора, и герой снимает с головы шлем, чтобы посмеяться, поплакать и помолиться над прелестным ребенком. Затем он спешит по стогнам града на битву и (VII) вступает в единоборство с Аяксом, царем Саламина. Они храбро бьются и расходятся с наступлением ночи, обменявшись похвалами и подарками, — цветок куртуазности, носимый по морю крови. (VIII) На исходе дня, ознаменованного победами троянцев, Гектор просит своих воинов устраиваться на отдых:

Так Приамид говорил — и кругом восклицали трояне;

Быстрых коней отрешали, под ярмами потом покрытых,

И, пред своей колесницею каждый, вязали браздами.

После из града и тучных волов и упитанных агниц

К рати поспешно пригнали, вина животворного, хлебов

В стан принесли из домов, навлачили множество леса

И сожигали полные в жертву богам гекатомбы.

Их благовоние ветры с земли до небес возносили…

Гордо мечтая, трояне на поприще бранном сидели

Целую ночь; и огни их несчетные в поле пылали.

Словно как на небе около месяца ясного сонмом

Кажутся звезды прекрасные, ежели воздух безветрен;

Все кругом открывается — холмы, высокие горы,

Долы; небесный эфир разверзается, весь беспредельный;

Видны все звезды; и пастырь, дивуясь, душой веселится, —

Столько меж черных судов и глубокопучинного Ксанфа

Зрелось огней троянских, пылающих пред Илионом.

Тысяча в поле горело огней, и пред каждым огнищем

Вкруг пятьдесят ратоборцев сидело при зареве ярком.

Кони их, белым ячменем и сладкой питался полбой,

Подле своих колесниц ожидали зари лепотронной[186].

(IX) Царь Пилоса Нестор советует Агамемнону возвратить Брисеиду Ахиллу; тот соглашается и обещает Ахиллу пол-Греции, если он присоединится к осаде; но Ахилл продолжает дуться. (X) Одиссей и Диомед совершают вдвоем ночную вылазку на троянский лагерь и убивают дюжину вождей. (XI) Агамемнон доблестно ведет в бой своих воинов, получает ранение и удаляется. Окруженный врагами Одиссей бьется, как лев; Аякс и Менелай прорубают проход к нему и спасают его для полной скорбей жизни. (XII–XIII) Приближение троянцев к стенам, возведенным греками вокруг своего лагеря, (XIV) настолько взволновало Геру, что она решает спасти греков. Умащенная, надушенная, облаченная в восхитительный наряд и прдпоясанная обольстительным поясом Афродиты, она соблазняет Зевса и погружает его в божественную дрему, в то время как Посидон помогает грекам оттеснить троянцев. (XV) Чаша успеха колеблется; троянцы подступают к греческим кораблям, и поэт достигает вершины лихорадочного повествования, когда греки отчаянно сражаются в отступлении, означающем для них гибель.

(XVI) Возлюбленный Ахцлла Патрокл испрашивает его позволения повести отряд мирмидонян на битву с троянцами; Гектор убивает Патрокла и (XVII) над телом юноши ведет яростный поединок с Аяксом. (XVIII) Услышав о смерти Патрокла, Ахилл наконец решает сражаться. Его мать, богиня Фетида, упрашивает божественного кузнеца Гефеста выковать ему новое оружие и мощный щит. (XIX) Ахилл примиряется с Агамемноном, (XX) бьется с Энеем и уже готов нанести смертельный удар, когда Посидон спасает его для Вергилия. (XXI) Ахилл убивает тьму троянцев и посылает их в Аид с пространными генеалогическими отступлениями. В битву вступают боги; Афина камнем повергает наземь Ареса, и когда Афродита, желая сойти за воина, пытается его спасти, Афина поражает ее, нанося удар по прекрасной груди богини. Гера треплет Артемиду; Посидон и Аполлон ограничиваются словесной перепалкой. (XXII) Все троянцы, кроме Гектора, бегут перед Ахиллом; Приам и Гекуба советуют Гектору укрыться за городскими стенами, но он отвечает отказом. Затем, когда к нему приближается Ахилл, Гектор неожиданно пускается наутек. Преследуя его, Ахилл трижды обегает вокруг Трои; Гектор пытается защищаться и погибает.

(XXIII) В завершение драмы, пошедшей на спад, устраивается пышный ритуал сожжения тела Патрокла. Ахилл приносит ему в жертву множество голов скота, двенадцать пленных троянцев и свои длинные локоны. Греки устраивают игры в честь Патрокла, (XXIV) и, привязав труп Гектора к своей колеснице, Ахилл трижды протаскивает его вокруг погребального костра. Торжественный и скорбный Приам приходит молить о выдаче останков его сына. Ахилла охватывает сострадание, он дарует двенадцатидневное перемирие и разрешает престарелому царю забрать омытое и умащенное тело сына назад, в Трою.

V. Возвращение домой

На этом великая поэма внезапно обрывается, словно поэт полностью израсходовал свою долю общего предания и должен оставить все прочее для баллад другого менестреля. Позднейшие авторы рассказывают о том, как Парис, наблюдавший за битвой со стороны, убил Ахилла стрелой, которая поразила его в незащищенную пяту, и как в конце концов Троя была захвачена благодаря военной хитрости — деревянному коню.

Победив, проиграли и сами победители, в усталости и печали возвращавшиеся на желанную родину. Многие из них потерпели кораблекрушение, а те, что были выброшены на берег чужбины, основали греческие колонии в Азии, Эгеиде и Италии[187]. Менелай, поклявшийся казнить Елену, влюбился в нее вновь, когда «богиня среди жен» предстала перед ним в кротком величии своей прелести; он радостно принял ее назад, чтобы она снова царила вместе с ним в Спарте. Когда Агамемнон достиг Микен, он «обнял и поцеловал свою землю, и обильные горючие слезы текли по его щекам»[188]. Но за время его долгого отсутствия Клитемнестра сделала своим мужем и царем его двоюродного брата Эгисфа, и когда Агамемнон вступил в свой дворец, он был умерщвлен.

Еще более горек был путь домой Одиссея; его историю рассказал, возможно, другой Гомер в поэме менее мощной и героической, более нежной и радостной, чем «Илиада»[189]. По «Одиссее», Одиссей потерпел кораблекрушение у острова Огигия, этакого сказочного Таити, где в течение восьми лет богиня и царица Калипсо удерживает его своей любовью, пока он тайно стремится к жене Пенелопе и сыну Телемаху, тоскующим о нем на Итаке.

(I) Афина уговаривает Зевса, чтобы он повелел Калипсо отпустить Одиссея. Богиня перелетает к Телемаху и с сочувствием выслушивает его нехитрый рассказ о том, как князья Итаки и вассальных островов обхаживают Пенелопу, пытаясь завладеть через нее троном, как они веселятся во дворце Одиссея и пожирают его имущество. (II) Телемах велит женихам разойтись, но они только смеются над юношей. Тайком он выходит в море на поиски отца, тогда как Пенелопа, скорбящая теперь по мужу и по сыну, удерживает женихов на расстоянии, обещая выйти замуж за одного из них, когда закончит свою ткань, которую она каждую ночь распускает ровно настолько, сколько соткала за день. (III) Телемах посещает Нестора в Пилосе и (IV) Менелая в Спарте, но ни тот, ни другой не знают, где найти его отца. Поэт рисует притягательный портрет остепенившейся и укрощенной Елены, которая по-прежнему божественно прекрасна; она давно забыла о своих грехах и замечает, что не жалела о падении Трои, ведь она все равно уже пресытилась этим городом[190].

(V) Наконец, действующим лицом сказания впервые выступает Одиссей:

Он одиноко сидел на утесистом бреге, и очи

Были в слезах; утекала медлительно капля за каплей

Жизнь для него в непрестанной тоске по отчизне; и хладный

Сердцем к богине, с ней ночи свои он делил принужденно

В гроте глубоком, желанью ее непокорный желаньем.

Дни же свои проводил он, сидя на прибрежном утесе,

Горем, и плачем, и вздохами душу питая и очи,

Полные слез, обратив на пустыню бесплодного моря[191].

(Здесь и ниже — перевод В. А. Жуковского)

Калипсо, удержав его еще на одну ночь, приказывает ему сделать плот и отплыть в одиночку.

(VI) После долгой схватки с океаном Одиссей пристает к мифической стране Феакии (возможно, Керкира-Корфу), где его находит дева Навсикая, которая приводит его во дворец своего отца, царя Алкиноя. Девушка влюбляется в могучего телом и сердцем героя и признается своим подругам:

Слушайте то, что скажу вам теперь, белорукие девы…

Прежде и мне человеком простым он казался; теперь же

Вижу, что свой он богам, беспредельного неба владыкам.

О, когда бы подобной супруг мне нашелся, который,

Здесь поселившись, у нас навсегда захотел бы остаться![192]

(VII–VIII) Одиссей производит столь хорошее впечатление, что Алкиной предлагает ему руку Навсикаи. Одиссей вежливо отклоняет предложение, но рад поведать историю своего возвращения из-под Трои.

(IX) Его корабли (рассказывает он царю) сбились с курса и были отнесены в страну лотофагов, которые дали его воинам столь медовосладкие плоды лотоса, что многие забыли о своих домах и тоске, и Одиссею пришлось возвращать их силой. Оттуда они приплыли в страну киклопов, одноглазых гигантов, которые жили, не ведая ни законов, ни труда, на острове, изобиловавшем дикими злаками и плодами. Захваченный в пещере киклопом Полифемом, сожравшим нескольких его товарищей, Одиссей спасает остальных, опьянив и усыпив чудовище вином, а затем выжигая его единственный глаз. (X) Скитальцы вновь выходят в море и прибывают в землю лестригонов; однако и те оказываются каннибалами, ускользнуть от которых удается лишь кораблю Одиссея. Следующим они достигают острова Эи, где прелестная и коварная богиня Цирцея (Кирка) завлекает песней большинство мореплавателей в свою пещеру, опаивает их зельями и обращает в свиней. Одиссей, уже готовый ее убить, вдруг изменяет свое решение и принимает ее любовь. Он и его товарищи, к которым вернулся их человеческий облик, остаются у Цирцеи целый год. (XI) Вновь пустившись в плавание, они прибывают в страну, вечно скрытую мраком, которая оказывается входом в Аид; здесь Одиссей беседует с тенями Агамемнона, Ахилла и своей матери. (XII) Продолжив свой путь, они минуют остров сирен, от чьих обольстительных напевов Одиссей защищает своих людей, залепив им уши воском. В проливе (Мессинском?) Сциллы и Харибды его корабль терпит крушение; спасается один Одиссей, чтобы провести восемь долгих лет на острове Калипсо.

(XIII) Выслушав рассказ Одиссея, Алкиной настолько преисполняется сочувствия, что приказывает своим людям доставить героя на Итаку, но завязать ему глаза, чтобы тот не узнал и не раскрыл местонахождения их счастливой земли. На Итаке богиня Афина провожает скитальца к хижине его старого свинопаса Евмея, который, (XIV) хотя и не узнает Одиссея, привечает его с раблезианским гостеприимством. (XV) Когда богиня приводит Телемаха в ту же хижину, Одиссей (XVI) открывается сыну, и «громко рыдали они и стонали». Он посвящает Телемаха в план избиения всех женихов. (XVII–XVIII) В одежде нищего он вступает в свой дворец, видит пирующих за его счет ухажеров и кипит гневом в душе, узнав, что, сватаясь днем к Пенелопе, ночами они возлежат с его служанками. (XIX–XX) Его задевают и оскорбляют женихи, но он терпеливо и стойко защищается. (XXI) К этому времени женихи открыли уловку Пенелопы и заставляют ее закончить работу над тканью. Она соглашается выйти за любого, кто сможет натянуть большой Одиссеев лук — он висит на стене — и послать стрелу сквозь кольца двенадцати выстроенных в линию осей. Все они пробуют свои силы, но терпят неудачу. Одиссей просит предоставить ему шанс и добивается успеха. (XXII) Затем в гневе, ужасающем всех, он сбрасывает с себя свой наряд, осыпает стрелами женихов и с помощью Телемаха, Евмея и Афины истребляет их. (ΧΧIII) Он находит, что нелегко убедить Пенелопу в том, что он и есть Одиссей; нелегко променять двадцать женихов на одного мужа. (XXIV) Отразив нападение сыновей женихов, царь примиряется с ними и восстанавливает свою царскую власть.

Тем временем в Аргосе развивалась своим чередом величайшая трагедия греческой мифологии. Возмужавший сын Агамемнона Орест, подстрекаемый своей ожесточенной сестрой Электрой, отмстил за отца, убив мать и ее любовника. После долгих лет безумия и скитаний Орест взошел на трон Аргоса-Микен (около 1176 г. до н. э.) и позднее присоединил Спарту к своему царству[193]. Но с его воцарением дом Пелопа стал клониться к упадку. Возможно, упадок начался еще при Агамемноне, и этот нерешительный вождь воспользовался войной как средством объединить царство, распадающееся на части. Но победа довершила падение. Не многие из его военачальников вернулись из похода, и большое число уделов вышло из повиновения своим владыкам. К концу века, который начинался осадой Трои, ахейская мощь была истощена, кровь Пелопа иссякла. Народ терпеливо дожидался более крепкой династии.

VI. Дорийское нашествие

Около 1104 года до н. э. новая волна переселенцев или захватчиков сошла на Грецию с беспокойно растущего севера. Через Иллирию и Фессалию, через Коринфский залив у Навпакта и Истм у Коринфа высокий, круглоголовый, не имеющий письменности воинственный народ скатился, вступил или обрушился на Пелопоннес, покорил его и почти полностью разрушил микенскую цивилизацию. Мы можем догадываться о его происхождении и маршруте, но нам известен его характер и последствия его появления. Люди этого племени все еще находились на стадии скотоводства и охоты; время от времени они останавливались, чтобы вспахать почву, но главной их опорой был скот, и нужда в новых пастбищах заставляла их постоянно пребывать в движении. В неслыханных количествах у них имелось только одно — железо. В Греции они были посланцами Гальштаттской[194] культуры; прочный металл их мечей и душ даровал им безжалостное превосходство над ахейцами и критянами, которые для убийства по-прежнему пользовались бронзой. Вероятно, сразу с востока и запада — из Элиды и Мегар — они обрушились на отдельные царства в нижней части Пелопоннеса, предали правящие классы мечу и обратили остатки микенского населения в рабов-илотов. Микены и Тиринф сгорели, и на несколько веков Аргос стал столицей острова Пелопа. На Истмр захватчики овладели господствующей высотой — Акрокоринфом — и построили вокруг него дорийский город Коринф. Оставшиеся в живых ахейцы бежали: одни — в Аттику, другие — за море, на острова и побережье Азии. Победители ринулись было в Аттику, но были отброшены; они последовали за беглецами на Крит[195] и окончательно разрушили Кносс; они захватили и колонизовали Мелос, Феру, Кос, Книд и Родос. На Пелопоннесе и Крите, где микенская культура наиболее процветала, опустошение было самым полным.

Конец доисторической Эгейской цивилизации положило дорийское завоевание (по выражению современных историков), или возвращение Гераклидов (по выражению греческой традиции). Победители не желали оставить память о своем триумфе как о покорении цивилизованного народа варварами; по их версии, потомки Геракла действительно с полным правом вернулись на Пелопоннес, но, встретив отпору взяли его ценой героических усилий. Мы не знаем, что в этом рассказе — история, а что — дипломатическая мифология, предназначенная выдать кровавое завоевание за божественное право. Трудно поверить, что на заре своей цивилизации дорийцы были столь выдающимися лжецами. Возможно, хотя с этим вряд ли согласятся спорящие стороны, оба рассказа — правда: дорийцы были завоевателями с севера, которых привели отпрыски Геракла.

Вне зависимости от формы завоевания его следствием стал длительный и унылый перерыв в развитии Греции. Политический порядок был расстроен на века; каждый мужчина, не чувствуя себя в безопасности, носил оружие; рост насилия подорвал земледелие и торговлю на суше, коммерцию на море. Война процветала, бедность углублялась и ширилась. Жизнь стала менее оседлой, ибо семьи переходили из страны в страну, ища безопасности и мира[196]. Гесиод называет эту эпоху Железным веком и оплакивает утраченную красоту предшествовавших веков; многие греки верили, что «открытие железа принесло человеку вред»[197]. Искусства чахли, живопись находилась в небрежении, скульптура ограничивалась статуэтками, а керамика, забыв прелестный натурализм Микен и Крита, выродилась в безжизненный «геометрический стиль», господствовавший в Греции на протяжении столетий.

Но не все было потеряно. Несмотря на решимость вторгшихся дорийцев не смешивать свою кровь с кровью покоренного населения, несмотря на расовые антипатии между дорийцами и ионийцами, которым предстояло окрасить в алый цвет всю Грецию, происходило — быстро вне Лаконии, медленно внутри нее — смешение автохтонов с пришельцами. Может статься, прибавление мощного семени ахейцев и дорийцев к семени более древних и непостоянных народов Южной Греции послужило мощным биологическим возбудителем. Окончательным результатом столетней ассимиляции стала новая, пестрая народность, в чьей крови были беспорядочно смешаны «средиземноморские», «альпийские», «нордические» и азиатские элементы.

Не была полностью разрушена и микенская культура. Некоторые элементы эгейского наследия — инструментарий социального порядка и правительства, начала технологии и ремесла, торговые маршруты и методы, формы и предметы культа[198], декоративные мотивы и архитектурные формы — поддерживали свое полузадушенное существование даже в века насилия и xaoсa. Критские установления были, по мнению греков, переданы Спарте[199]; а ахейское собрание оставалось существеннейшим институтом даже в демократической Греции. Микенский мегарон послужил, вероятно, планом для дорийского храма[200], в который дорийский дух привнесет свободу, симметрию и силу. Художественная традиция, медленно возвращаясь к жизни, вдохновила Коринф, Сикион и Аргос на ранний Ренессанс и заставила даже мрачную Спарту улыбнуться на миг искусством и песней; все эти темные века, что протекли в стороне от истории, она питала лирическую поэзию; она последовала за пеласгическими, ахейскими, ионийскими, минийскими изгнанниками в их бегстве-переселении на острова Эгеиды и в Азию и помогла городам-колониям далеко превзойти свои метрополии в литературе и искусстве. И когда изгнанники прибыли на острова и в Ионию, они обнаружили, что у них под рукой — остатки Эгейской цивилизации. Здесь, в древних поселениях, несколько менее затронутых хаосом, чем города континента, Бронзовый век сохранил некую долю своего старинного искусства и блеска, и здесь, на азиатской почве, суждено было совершиться первому пробуждению-возрождению Греции.

В конце этого периода контакт пяти культур — критской, микенской, ахейской, дорийской, восточной — принесет новую молодость цивилизации, начавшей было умирать, огрубевшей на материке вследствие войн и разбоя, изнежившейся на Крите под действием его пышного гения. Для возникновения пусть даже относительной стабильности потребовались века, в течение которых происходило смешение рас и обычаев; этот процесс внес неоспоримый вклад в беспрецедентное разнообразие, гибкость и тонкость греческой мысли и жизни. Вместо того чтобы думать о греческой культуре как о светоче, внезапно и чудодейственно воссиявшем в темном море варварства, нам следует представить ее медленным и бурным созиданием народа, одаренного, пожалуй, чересчур богатой кровью и воспоминаниями, окруженного, тревожимого и наставляемого воинственными ордами, могучими империями и древними цивилизациями.

Книга II

Рост Греции

1000—480 гг. до н. э

Хронологическая таблица

Все даты до 480 года — за исключением 776 года — приблизительны. Рядом с топонимами указывается традиционная дата первого греческого поселения.

До н. э.

1100—850: Этолийская и ионийская миграции

1000: Храм Геры в Олимпии

840: Вероятное время жизни Гомера

776: Первые (?) Олимпийские игры

770: Синопа и Кумы

757–756: Кизик и Трапезунт

752: Первые архонты с десятилетними полномочиями

760—650: Греки поселяются на Фракийском полуострове

750—594: Век аристократий

750: Вероятное время жизни Гесиода

735: Наксос (Сицилия)

734: Керкира и Сиракузы

730–729: Регий, Леонтины, Катана

725–705: Первая Мессенская война

725: Чеканка монет в Лидии и Ионии

721: Сибарис

710: Кротона

705: Тарант

705: Посидония; начало греческой каменной архитектуры

683: Первые ежегодные архонты в Афинах

680: Диктатура Фидона в Аргосе; первая государственная монетная система в Греции

676: Диктатура Орфагора в Сикионе

670: Терпандр Лесбосский, поэт и музыкант; Архилох Паросский, поэт; Гомеровские гимны к Аполлону и Деметре

660: Законы Залевка в Локрах

658: Византий

654: Лампсак

655—625: Диктатура Кипсела в Коринфе

651: Селинунт

650: Абдера и Ольвия

648: Гимера; диктатура Мирона в Сикионе

640–631: Вторая Мессенская война; поэт Тиртей в Спарте

630: Законы Ликурга в Спарте 1

630: Кирена

615: Абидос

625—585: Диктатура Периандра в Коринфе

620: Законы Драконта в Афинах

615: Диктатура Фрасибула в Милете

610: Законы Харонда в Катане

600: Навкратис; Массалия (Марсель); диктатура Клисфена в Сикионе, Питтака в Митилене; лесбосские поэты Сафо и Алкей; философ Фалес Милетский; поэт Алкман в Спарте; возрождение скульптуры

595: Первая Священная война

594: Законы Солона в Афинах

590: Эпоха Семи Мудрецов; возникновение Союза амфиктионов и орфизма; второй храм Артемиды Эфесской

582: Первые Пифийские и Истмийские игры; статуи на Акрополе и «Аполлоны»

580: Акрагант; баснописец Эзоп Самосский

576: Первые Немейские игры

570: Диктатура Фаларида в Акраганте; поэт Стесихор из Гимеры; философ Анаксимандр Милетский

566: Первые Панафинейские игры

561–560: Первая диктатура Писистрата

560–546: Крез Лидийский порабощает Ионию

558: Карфаген покоряет Сицилию и Корсику

550: Эмпорий (Испания)

535: Элея (Италия)

546—527: Вторая диктатура Писистрата

545: Персия порабощает Ионию

544: Философ Анаксимен Милетский

540: Поэт Гиппонакт Эфесский

535–515: Диктатура Поликрата на Самосе; художник Феодор Самосский; поэт Анакреонт Теосский

534: Феспид вводит драму в Афинах

530: Поэт Феогнид Мегарский

529–500: Философ Пифагор в Кротоне

527–510: Диктатура Гиппия в Афинах

520: Начало строительства Олимпейона в Афинах

517: Поэт Симонид Кеосский

514: Заговор Гармодия и Аристогитона

511: Драматург Фриних Афинский

510: Разрушение Сибариса Кротоной

507: Клисфен расширяет демократию в Афинах

500: Географ Гекатей Милетский

499: Восстание в Ионии; первая драма Эсхила

497: Ионийские греки сжигают Сарды

494: Персы разбивают ионян у Лады

493: Архонтство Фемистокла в Афинах

490: Марафон; храм Афеи на Эгине

489: Архонтство Аристида; процесс над Мильтиадом

488—472: Диктатура Ферона в Акраганте

487: Первое избрание архонтов по жребию

485–478: Диктатура Гелона в Сиракузах

485: Эпихарм вводит комедию в Сиракузах

482: Остракизм Аристида

480: Битвы при Артемисии, Фермопилах, Саламине и Гимере; скульптор Агелад из Аргоса

479: Сражения при Платеях и Микале

Глава 4

Спарта

I. Окружение Греции

Давайте возьмем атлас классического мира и познакомимся с соседями Древней Греции. Под Грецией, или Элладой, мы будем подразумевать все земли, заселенные в античности грекоязычными народами.

Мы начнем оттуда, откуда приходили многие завоеватели, — с холмов и долин Эпира. Предки греков задержались здесь, должно быть, на долгие годы, ибо в Додоне они учредили святилище своему богу неба, громовержцу Зевсу; еще в пятом веке греки обращались к здешнему оракулу и читали волю богов в звоне котлов или шепоте листвы священного дуба[201]. На юге Эпира протекала река Ахеронт; обступившие ее ущелья были столь мрачны и глубоки, что греческие поэты говорили о ней как о преддверии Аида или даже самом Аиде. В гомеровские дни эпироты были главным образом греками как по языку, так и по обычаям; но затем с севера на них нахлынули новые волны варварства и отвратили их от цивилизации.

Выше вдоль Адриатики лежит Иллирия, скудно населенная дикими пастухами, продающими скот и рабов за соль[202]. На иллирийском побережье, в Эпидамне (римский Дуррахий, ныне Дураццо), преследовавший Помпея Цезарь высадил на сушу свои войска. Греки оттеснили коренные племена с противоположного побережья Адриатического моря и принесли цивилизацию в Италию. (В конце концов эти коренные племена перейдут в контрнаступление, и одно племя — почти варварское во времена Александра — поглотит греческие колонии вместе с их отчизной, включив их в состав беспримерной империи.) За Альпами протянулись земли галлов, которые выкажут свое дружелюбие греческому городу Массалии (Марселю), а в западной оконечности Средиземноморья лежит Испания, которая была уже наполовину цивилизованна и в полной мере эксплуатировалась финикийцами и карфагенянами, когда около 550 года осторожные греки основали здесь свою колонию Эмпорий (Ампуриас). На африканском побережье, угрожающе нависая над Сицилией, находился имперский Карфаген, основанный, по преданию, в 813 году Дидоной и финикийцами; Карфаген был уже не деревушкой, но городом с семисоттысячным населением, который монополизировал коммерцию в западном Средиземноморье, господствовал над Утикой, Гиппоном и тремя сотнями других африканских городов, владел процветающими землями, рудниками и колониями на Сицилии, Сардинии и в Испании. Этой баснословно богатой метрополии судьба предназначила возглавить натиск Востока на Грецию с запада, как Персия возглавит его на востоке.

Восточнее Карфагена на африканском побережье лежал процветающий греческий город Кирена, за которым в глубь материка протянулась черная Ливия. За ней — Египет. Большинство греков склонялись к мысли, что многие элементы их цивилизации заимствованы у египтян; легенды приписывали основание нескольких греческих городов людям, которые, как Кадм и Данай, были пришельцами из Египта или принесли египетскую культуру в Грецию через посредничество Финикии или Крита[203]. При царях Саисской династии (663–525) египетская коммерция и искусство переживали оживление, а порты Нила впервые открылись для греческой торговли. Начиная с седьмого века многие знаменитые греки (пример тому — Фалес, Пифагор, Солон, Платон и Демокрит) посещали Египет и находились под глубоким впечатлением полноты и древности его культуры. Здесь они встречали не варваров, но народ, который обладал зрелой цивилизацией и высокоразвитыми искусствами за две тысячи лет до падения Трои. «Вы, греки, — говорил Солону египетский жрец, — просто словоохотливые и поверхностные дети, ничего не ведающие о прошлом»[204]. Когда Гекатей Милетский похвастался перед египетскими жрецами тем, что его родословная, насчитывающая пятнадцать предков, восходит к богу, они безмолвно показали ему в своих святилищах статуи 345 верховных жрецов, каждый из которых был сыном своего предшественника и которые составили 345 поколений с тех пор, как на земле правили боги[205]. Из египетского культа Исиды и Осириса, по мнению таких греческих ученых, как Геродот и Плутарх, ведут свое происхождение орфическое учение о посмертном суде и связанный с Деметрой и Персефоной обряд воскресения в Элевсине[206]. Вероятно, именно в Египте Фалес Милетский изучил геометрию, а Рек и Феодор Самосский заимствовали искусство отливки полых бронзовых статуй; в Египте греки приобрели новые навыки в гончарном и ткацком ремесле, в обработке металлов и слоновой кости[207]; отсюда, как от ассирийцев, финикийцев и хеттов, греческие скульпторы заимствовали стиль своих ранних статуй — плосколицых, раскосых, со сжатыми кулаками, негнущимися, застывшими членами[208]; в колоннадах Саккары и Бени-Хасана, как и на развалинах микенской Греции, греческие архитекторы почерпнули долю вдохновения, позволившего создать колонну с каннелюрами и дорийский ордер[209]. Круг замыкался: в молодости Греция смиренно училась у Египта; исчерпав свои силы, она умирала, можно сказать, у него на руках; в Александрии она соединила свои философии, обряды и богов с мудростью, Египта и Иудеи, чтобы они возродились к жизни в Риме и христианстве.

Влияний Финикии уступало лишь влиянию Египта. Предприимчивые купцы Тира и Сидона действбвали словно платежное средство, чьим назначением является передача культуры, и оживляли каждый средиземноморский регион наукой, технологиями, искусствами и культами Египта и Ближнего Востока. Они-то, возможно, и обучили греков кораблестроению: они помогли им усовершенствовать приемы металлообработки, изготовления тканей и красителей[210]; наряду с Критом и Малой Азией они сыграли роль в передаче Греции семитической формы алфавита, которая прежде развивалась в Египте, Сирии и на Крите. Еще восточнее находилась Вавилония, передавшая грекам систему мер и весов[211], водяные и солнечные часы[212], денежные единицы — обол, мину и талант[213], астрономические методы, инструменты, записи и расчеты, шестидесятеричную систему деления года, круга и четырех прямых углов, вписанных в круг, на 360 частей, каждого из 360 градусов на шестьдесят минут и каждой минуты на шестьдесят секунд; по-видимому, именно знакомство с египетской и вавилонской астрономией позволило Фалесу предсказать солнечное затмение[214]. Вероятно, из Вавилонии пришло Гесиодово понятие Хаоса как начала всех вещей, а сказание об Иштар и Таммузе подозрительно напоминает мифы об Афродите и Адонисе, Деметре и Персефоне.

У восточной оконечности того коммерческого комплекса, что объединял классический мир, расположился заклятый враг Греции. В некоторых — хотя и немногих — отношениях цивилизация Персии была выше цивилизации современной ей Эллады; она произвела на свет тип аристократа, превосходившего грека во всем, за исключением остроты ума и воспитания; и систему имперской администрации, которая совершенно затмевала неуклюжие гегемонии Афин и Спарты и которой недоставало лишь греческой страсти к свободе. Из Ассирии ионийские греки заимствовали некоторые навыки в скульптурной анималистике, некоторую полноту фигуры и ровность драпировки своих ранних статуй, многие декоративные мотивы своих фризов и лепнины, а в известных случаях и манеру изготовления рельефов, как на прелестной стеле Аристиона[215]. Лидия поддерживала тесные связи с Ионией, а ее блестящая столица Сарды служила центром обмена товарами и идеями между Месопотамией и греческими городами малоазийского побережья. Потребности обширной торговли стимулировали банковское дело и побудили лидийское правительство выпустить около 680 года обеспечиваемую государством монету. Вскоре греки принялись подражать лидийцам и совершенствовать это благотворное для торговли нововведение, которое имело столь же важные, поистине безграничные последствия, что и изобретение алфавита. Влияние Фригии было более древним и тонким. Фригийская богиня-мать Кибела прямыми и окольными путями проникла в греческую религию, а оргиастическая музыка флейт стала тем «фригийским ладом», который был так популярен среди греческого народа и так тревожил греческих моралистов. Покинув Фригию, эта неистовая музыка пересекла Геллеспонт и попала во Фракию, где обслуживала обряды Диониса. Бог вина был главным фракийским даром Греции; но один из городов Фракии — эллинизированные Абдеры — попытался восстановить равновесие, подарив Греции трех философов: Левкиппа, Демокрита и Протагора. Культ муз пришел в Грецию именно из Фракии, а полулегендарные основоположники греческой музыки — Орфей, Мусей и Фамирид — были фракийскими певцами и сказителями.

Из Фракии мы движемся на юг — в Македонию. Начатое нами обнесение Греции культурным валом можно считать завершенным. Македония — живописная страна, почва которой некогда изобиловала полезными ископаемыми, тучные долины — злаками и плодами, а горы давали закалку стойкому племени, которому было суждено покорить Грецию. Эти горцы и крестьяне имели смешанное происхождение, главным образом иллирийское и фракийское; может быть, они были родственны дорийцам, завоевавшим Пелопоннес. Правящая аристократия притязала на происхождение от эллинов (от самого Геракла) и говорила на одном из греческих диалектов. Первоначальная македонская столица Эдесса стояла на широком плато меж равнин, простиравшихся до самого Эпира, и горных хребтов, упиравшихся в Эгейское море. К востоку от нее располагалась Пелла, будущая столица Филиппа и Александра, а неподалеку от моря находилась Пидна, у которой римляне разобьют македонских завоевателей и завоюют право передать греческую цивилизацию западному миру.

Таким было окружение Греции: цивилизации Египта, Крита и Месопотамии, давшие ей те начатки технологии, науки и искусства, которые будут преобразованы ею в ярчайшую картину из всех известных истории; империи Персии и Карфагена, почувствовавшие вызов греческой коммерции и сплотившиеся в войне, дабы навязать вассальную зависимость сокрушенной и более не опасной Греции; воинственные орды севера — беспечно плодящиеся, неугомонно марширующие, — которые раньше или позже нахлынут через горные перевалы и повторят совершенное дорийцами — прорвутся через то, что Цицерон назвал греческой каймой, вплетенной в варварское платье[216], и разрушат цивилизацию, которую не способны понять. Едва ли хоть одного из соседей Греции волновало то, что для греков составляло самую суть жизни, — свобода быть, мыслить, говорить и действовать. Каждый из этих народов, за исключением финикийцев, жил под властью деспотов, предался душой суевериям и почти ничего не знал о стимуле свободы или жизни разума. Именно поэтому греки с высокомерным безразличием называли их всех barbaroi, варварами; варваром был в глазах эллина всякий, кто довольствуется верой без разума и жизнью без свободы. В конце концов два жизнепонимания — мистицизм Востока и рационализм Запада — сойдутся в схватке за тело и душу Греции. Рационализм одержит верх при Перикле, как и при Цезаре, Льве X и Фридрихе; но мистицизм будет возвращаться вновь и вновь. Поочередные победы этих взаимодополняющих философий есть тот грандиозный маятник истории, который составляет самую суть биографии западной цивилизации.

II. Аргос

Маленькая Греция разрасталась внутри этого круга народов до тех пор, пока ее отпрыски не заселили едва ли не все средиземноморское побережье. Ибо острая ладонь, вытянувшая свои костлявые пальцы на юг, в море, была лишь малой частью той Греции, чья история будет нас занимать. В ходе своего развития неукротимые эллины расселились на всех островах Эгейского моря, на Крите, Родосе и Кипре, осели в Египте, Палестине, Сирии, Месопотамии и Малой Азии, на берегах Мраморного и Черного морей, на побережье и полуостровах Северной Эгеиды, в Италии, Галлии, Испании, Северной Африке и на Сицилии. Во всех этих регионах они строили города-государства, независимые, несхожие и все-таки греческие; они говорили по-гречески, чтили греческих богов, читали и создавали греческую литературу, вносили свой вклад в греческую науку и философию и осуществляли демократию на греческий аристократический манер. Мигрируя, они не расставались с Грецией, они уносили ее с собой — уносили даже саму ее землю, куда бы они ни направлялись. Почти на целое тысячелетие они превратили Средиземноморье в греческое озеро и центр мира.

Самая обескураживающая задача, с которой сталкивается историк классической цивилизации, — вплести в один узор и повествование эти разрозненные члены греческого тела[217]. Мы попытаемся ее разрешить, пустившись в приятное путешествие: с картой под рукой и расходуя только воображение, мы будем переходить из одного города греческого мира в другой, наблюдая за тем, как жил народ каждого из этих центров до Персидской войны, изучая экономические и административные формы, деятельность ученых и философов, свершения поэзии и творения искусства[218]. У этого замысла много недостатков: географическая последовательность не всегда будет совпадать с исторической; мы будем перескакивать не только с острова на остров, но и из столетия в столетие и вступим в разговор с Фалесом и Анаксимандром прежде, чем прислушаемся к Гомеру и Гесиоду. Однако совсем не вредно рассмотреть непочтительную «Илиаду» на фоне ионийского скептицизма или выслушать угрюмые сетования Гесиода после посещения эолийских колоний, откуда вышел его встревоженный отец. Когда мы, наконец, достигнем Афин, нам в определенной мере уже будет известно богатое разнообразие цивилизации, которую они унаследовали и так отважно защитили при Марафоне.

Если начать с Аргоса, где к власти пришли победоносные дорийцы, мы обнаружим себя в типично греческой обстановке: не слишком плодородная равнина, небольшой город, составленный из прижавшихся друг к другу кирпичных и глиняных домишек, храм на акрополе, театр под открытым небом на склоне холма, кое-где скромные особняки, узкие аллеи и немощеные удицы, а в отдалении — манящее и безжалостное море. Эллада — страна гор и морских гладей; величественная обстановка здесь настолько привычна, что греки — которых она, несомненно, трогала и вдохновляла — редко упоминают ее в своих книгах. Зима здесь сырая и холодная, лето — жаркое и сухое; сев производится, когда у нас осень, жатва — когда весна; дождь — это благословение небес, а Зевс — податель дождя — является богом богов. Короткие и мелкие реки зимой превращаются в бурные потоки, а в летний зной обнажают сухую гладкую гальку. В греческой гамме были сотни таких городов, как Аргос, тысячи подобных ему, но меньших; каждый из них — ревниво блюдет свою независимость и отделен от остальных греческой неуживчивостью, или опасными водами, или бездорожьем холмов.

Аргивяне приписывали честь основания своего города пеласгическому Аргусу, герою с сотней очей, а его первый расцвет — египтянину Данаю, который пришел во главе отряда «Данаид» и научил местных жителей орошать свои поля при помощи колодцев. Не следует относиться к таким эпонимам пренебрежительно: дурную бесконечность, которую мы окутываем тайной, греки предпочитали прерывать мифом. При Темене, одном из возвратившихся Гераклидов, Аргос вырос в могущественнейший из городов Греции и подчинил своей власти Тиринф, Микены и всю Арголиду. Около 680 года к власти в городе пришел один из тех тиранов, или диктаторов, которые на следующие два века вошли в моду в крупных городах Греции. По-видимому, Фидон, как и прочие диктаторы, был предводителем растущего купеческого класса — породненным с простонародьем посредством мимолетного брака по расчету — в борьбе против землевладельческой аристократии. Когда Эгина столкнулась с угрозой, исходившей из Эпидавра и Афин, Фидон пришел ей на помощь и завладел ею сам. Он перенял — вероятно, у финикийцев — вавилонскую систему мер и весов и лидийское нововведение — деньги, обеспечиваемые государством; свой монетный двор он учредил на Эгине, и эгинские «черепахи» (монеты, помеченные эмблемой острова) стали первой государственной монетной системой континентальной Греции[219].

Просвещенный деспотизм Фидона положил начало периоду процветания, приведшему в Арголиду множество искусств. В шестом веке аргосские музыканты были самыми знаменитыми в Элладе[220]; Лас Гермионский занимал выдающееся место среди поэтов своего времени и передал свое мастерство Пиндару; были заложены основы аргосской скульптурной школы, которая в будущем подарит Греции Поликлета и его канон; здесь — в театре на двадцать тысяч зрителей — родилась драма; архитекторы воздвигли величественный храм Геры, любимой и особо почитаемой в Аргосе в качестве богини-невесты, каждый год обновляющей свою девственность[221]. Но вырождение потомков Фцдона — этот рок монархии — и долгая череда войн со Спартой ослабили Аргос и вынудили его в конце концов уступить гегемонию на Пелопоннесе лакедемонянам. Сегодня это тихий городок, затерявшийся среди обступивших его полей, смутно помнящий о былой своей славе и гордящийся тем, что за всю свою долгую историю ни разу не был покинут людьми.

III. Лакония

К югу от Аргоса, вдали от моря вздымаются вершины Парнонского хребта. Они прекрасны, но еще более радует глаз река Еврот, бегущая между ними и высоким, мрачным, тронутым на вершинах снегом Тайгетским хребтом на западе. В этой сейсмоопасной долине расположился гомеровский «полый Лакедемон» — равнина, столь хорошо защищенная горами, что Спарта, ее столица, не нуждалась в стенах. В эпоху своего расцвета Спарта (Рассыпанная) представляла собой союз пяти поселений, в совокупности насчитывавших семьдесят тысяч жителей. Сегодня это деревушка в четыре тысячи душ; и мало что осталось, даже в скромном деревенском музее, от города, некогда покорившего и погубившего целую Грецию.

1. Спартанская экспансия

Из этой естественной твердыни дорийцы правили южным Пелопоннесом, поработив его население. Этим длинноволосым северянам, закаленным горами и привычным к войне, казалось, что в жизни можно выбирать лишь между завоеванием и рабством; их занятием была война, посредством которой они добывали то, что представлялось им достойными средствами к существованию; коренное недорийское население, ослабленное земледелием и миром, испытывало очевидную нужду в господах. Таким образом, цари Спарты, притязавшие на непрерывное родство с Геракл идами 1104 года, сперва покорили коренных обитателей Лаконии, а затем напали на Мессению. Эта страна, лежащая в юго-западном углу Пелопоннеса, была относительно плодородной равниной, возделываемой мирными племенами. У Павсания можно прочесть о том, как мессенский царь Аристодем вопросил Дельфийский оракул о способе разгромить спартанцев. Аполлон повелел ему принести в жертву богам деву из царского дома; Аристодем предал смерти родную дочь и проиграл войну[222]. (Может быть, он ошибался, и девушка была не его дочерью.) Два поколения спустя отважный Аристомен возглавил героическое восстание мессенцев. Девять лет их города переносили нападения и осады; но в конце концов спартанцы добились своего. Мессенцев обложили ежегодной податью в половину всего урожая, и тысячи повстанцев были уведены из страны, чтобы пополнить число закрепощенных илотов.

Вырастающая перед нами картина лаконского общества до Ликурга имеет, как и некоторые античные рисунки, три слоя. Наверху находился господствующий класс дорийцев, живших по большей части в Спарте за счет продуктов с принадлежащих им и обрабатываемых илотами полей в сельской местности. Промежуточное социальное положение занимали периэки («живущие вокруг»): свободное население, обитавшее в сотнях горных или приграничных деревенек Лаконии, либо занятое в городской торговле и промышленности; периэки платили налоги и были военнообязанными, но не участвовали в управлении страной и не имели права вступать в брак с представителями господствующего класса. На низшей ступени стоял самый многочисленный класс илотов, названных так, согласно Страбону, в память о городе Гелосе, народ которого был порабощен спартанцами одним из первых[223]. Посредством простого покорения недорийского населения и ввоза военнопленных Спарта превратила Лаконию в страну, населенную 224 000 илотов, 120 000 периэков и 32 000 мужчин, женщин и детей из сословия Граждан[224][225].

Илот имел все свободы средневекового крепостного. Он мог жениться на ком хотел, плодиться сколько ему было угодно, обрабатывать на свой лад землю и жить в деревне рядом со своими соседями, не тревожимый отсутствующим хозяином его надела, при условии, что он регулярно посылает своему владельцу арендную плату, установленную правительством. Илот был прикреплен к земле, но ни он сам, ни его земля не подлежали продаже. В некоторых случаях илоты выполняли обязанности домашней прислуги в городе. От них требовалось сопровождать своего хозяина на войне, а в случае призыва — сражаться за государство; за воинскую доблесть илоту могла быть предоставлена свобода. Как правило, его экономическое положение было не худшим, чем положение сельского крестьянства во всей остальной Греции за пределами Аттики или современного чернорабочего. Его утешали собственный дом, разнообразная работа и безмолвное дружелюбие деревьев и полей. Однако он постоянно находился во власти законов военного времени и под негласным наблюдением тайной полиции, которая в любой момент могла расправиться с ним без суда и следствия[226].

В Лаконии, как и повсюду, простец платил дань умнику; это обычай с почтенным прошлым и многообещающим будущим. В большинстве цивилизаций такое распределение жизненных благ осуществляется посредством обычно мирно функционирующей системы цен: умник предлагает нам трудно воспроизводимые предметы роскоши и услуги и убеждает нас платить за них большую цену, тогда как простец производит легко замещаемые товары первой необходимости и способен выручить за них куда меньше. Но в Лаконии концентрация богатства производилась с помощью мер до оскорбительного наглядных, что поселяло в илотах чувство вулканического недовольства, в течение всей спартанской истории грозившее опалить государство пламенем революции.

2. Золотой век Спарты

В сумеречном прошлом, до прихода Ликурга, Спарта была греческим городом, подобным всем остальным, и цвела песнями и искусством, каких она никогда уже не узнает после него. Особенной популярностью пользовалась здесь музыка, ничуть не менее древняя, чем сам человек: как бы глубоко мы ни погрузились в прошлое, мы найдем греков поющими. В Спарте, столь часто воевавшей, музыка усвоила военный строй — мужественный и простой «дорийский лад»; другие лады, мало сказать, не одобрялись — любой отход от дорийской манеры карался законом. Даже на Терпандра, усмирившего своими песнями мятеж, эфоры наложили штраф, а его немую лиру пригвоздили к стене, так как для того, чтобы она лучше следовала за его голосом, он дерзнул добавить к инструменту новую струну; а поколения спустя Тимофей, умноживший семь Терпандровых струн до одиннадцати, не был допущен к состязаниям в Спарте, пока эфоры не убрали с его лиры скандальные лишние струны[227].

Как и Англия, Спарта ввозила великих композиторов из-за рубежа. Предположительно около 670 года по велению Дельфийского оракула с Лесбоса был доставлен Терпандр, которому поручили подготовить состязания хоров на празднике Карнеи. Схожим образом около 620 года с Крита был призван Фалет, а вскоре после него явились Тиртей, Алкман и Полимнест. Их труд сводился по большей части к сочинению патриотической музыки и подготовке хоров для ее исполнения. Отдельным спартанцам музыка преподавалась редко[228]; как в революционной России, общинный дух был столь силен, что музыка усвоила корпоративные формы, и одна группа состязалась с другой на величественных праздниках пения и пляски. Такое хоровое пение предоставляло спартанцам еще одну возможность для налаживания дисциплины и боевого порядка, ибо каждый голос был подчинен вождю. На празднике Гиакинтии царь Агесилай послушно пел на том месте и в то время, которые назначил ему наставник хора, а на Гимнопедиях вся община спартанцев независимо от пола и возраста соединялась в массовых упражнениях гармоничной пляски и антистрофического пения. Такие случаи, несомненно, служили мощным стимулом и отдушиной для чувства патриотизма.

Терпандр (Усладитель Мужей) был одним из тех блестящих поэтов-музыкантов, которые ознаменовали начало великой эпохи Лесбоса за поколение до Сафо. Традиция приписывала ему изобретение сколиев (skolia), или застольных песен, и увеличение числа струн лиры с четырех до семи; однако гептахорд, как мы уже видели, едва ли моложе Миноса, а мужчины воспевали радости вина еще в окутанное забвением отрочество мира. На Лесбосе он, несомненно, составил себе имя как кифаред — сочинитель и исполнитель музыкальной лирики. Убив в драке человека, он был отправлен в изгнание и счел подходящим принять приглашение Спарты. Там он провел, по-видимому, остаток своих дней, обучая музыке и будучи наставником хоров. Говорят, что жизнь его оборвалась в разгар пирушки: пока он пел — выводя, быть может, ту верхнюю ноту, что была добавлена им к гамме, — один из слушателей запустил в него смоквой, которая, попав ему в рот и забив дыхательное горло, задушила Терпандра в момент наивысшего певческого исступления[229].

Тиртей продолжил дело Терпандра в Спарте в годы Второй Мессенской войны. Он происходил из Афидны возможно, лакедемонской, вероятно, аттической. Афиняне, несомненно, издавна подшучивали над спартанцами, говоря, что, когда последние терпели поражение во Второй войне, они были спасены хромым аттическим учителем, боевые песни которого окрылили впавших в уныние спартанцев и вдохновили их на победу[230]. Очевидно, он исполнял свои песни под аккомпанемент флейты перед народным собранием, стремясь овеять смерть на поле боя завидной славой. Один из сохранившихся фрагментов песни гласит: «Доля прекрасная — пасть в передних рядах ополчения, // Родину-мать от врагов обороняя в бою… Пусть же, широко шагнув и ногами в землю упершись, // Каждый на месте стоит, крепко губу закусив… Ногу приставив к ноге и щит свой о щит опирая, // Грозный султан — о султан, шлем — о товарища шлем, // Плотно сомкнувшись грудь с грудью, пусть каждый дерется с врагами, // Стиснув рукою копье или меча рукоять!»[231] По словам спартанского царя Леонида, Тиртей был «мастер всколыхнуть юные души»[232].

К тому же поколению принадлежат песни Алкмана, друга и соперника Тиртея; им, однако, свойственны большее разнообразие и приземленность. Он происходил из далекой Лидии, и некоторые утверждали, будто он был рабом; тем не менее, его приветливо встретили лакедемоняне, еще не приученные к xenelasia, ненависти к чужестранцам, ставшей частью Ликургова законодательства. Позднейшие спартанцы были бы возмущены его песнями во славу любви и еды и его перечнем благородных лаконских вин. Традиция причисляла Алкмана к величайшим чревоугодникам античности и считала его ненасытным женолюбом. «Сколь счастлив я, что не остался в Сардах, где, оскопив, меня сделали бы служителем Кибеле, но пришел в Спарту, где я волен любить мою златовласую Мегалострату», гласила одна из его песен[233]. Он стоит во главе той династии эротических поэтов, что достигает кульминации в лице Анакреонта, и возглавляет список «Девяти лирических поэтов», которых александрийские критики почитали лучшими в Древней Греции[234]. Он умел слагать гимны и пеаны, как и песни во славу вина и любви, и спартанцы особенно любили парфении (parthenia), или девичьи песни, которые он сочинял для девичьих хоров. То один, то другой фрагмент являют нам ту силу образного чувства, которая составляет самую суть поэзии:

Спят вершины высокие гор и бездн провалы,

Спят утесы и ущелья,

Змеи, сколько их черная всех земля ни кормит,

Густые рои пчел,

звери гор высоких

И чудища в багровой глубине морской.

Сладко спит и племя

Быстролетающих птиц[235][236].

(Перевод В. В. Вересаева)

Мы можем судить по этим поэтам, что спартанцы не всегда были спартанцами и что за сто лет до Ликурга они так же остро наслаждались поэзией и искусством, как и любой другой из греков. Хоровая ода была настолько тесно связана со Спартой, что, когда афинские драматурги сочиняли хоровые партии для своих драм, они пользовались дорийским диалектом, хотя диалоги писались на аттическом наречии. Трудно сказать, какие еще искусства цвели в Лакедемоне в эти безмятежные дни, потому что даже спартанцы не позаботились сохранить или описать их. В седьмом веке славились лаконская керамика и бронза, а менее значительные искусства внесли множество усовершенствований в жизнь счастливого меньшинства. Однако мессенские войны положили конец этому малому Ренессансу. Захваченная земля была поделена между спартанцами, и число рабов почти удвоилось. Как эти тридцать тысяч граждан могли удерживать в постоянном повиновении четырехкратно превосходивших их численностью периэков и семикратно — илотов? Это могло произойти лишь ценой отказа от поклонения и покровительства искусствам: каждый спартиат был превращен в воина, в любой момент готового подавить восстание или вести войну. Конституция Ликурга достигла этой цели, но за нее пришлось заплатить тем, что во всех областях, за исключением политики, Спарта была вычеркнута из истории цивилизации.

3. Ликург

Греческие историки, начиная с Геродота, считали само собой разумеющимся, что автором спартанского законодательства был Ликург, так же как они не сомневались в историчности осады Трои и убийства Агамемнона. И как современная наука на протяжении века отрицала существование Трои и Агамемнона, так и сейчас она колеблется, признавать ли ей историчность Ликурга. Время его жизни датируют по-разному, относя его деятельность к промежутку между 900 и 600 годами до н. э.; да и как один-единственный законодатель мог изобрести самый непривлекательный и поразительный свод законов во всей истории и за несколько лет навязать его не только порабощенному населению, но и своевольному и воинственному правящему классу?[237] И тем не менее было бы самонадеянностью отвергать принятую всеми греческими историками традицию на подобных теоретических основаниях. Седьмой век был по преимуществу веком единоличных законодателей — Залевка в Локриде (около 660 года), Драконта в Афинах (620 год) и Харонда в сицилийской Катане (около 610 года), не говоря уже об Иосии, провозгласившем в иерусалимском Храме Закон Моисея (около 621 года). Вероятно, в этих случаях мы имеем дело не столько с творчеством единоличного законодателя, сколько с набором гармонизированных и сведенных в специфические законы обычаев, названных удобства ради именем кодификатора, который в большинстве случаев первым зафиксировал их письменно[238]. Мы будем следовать традиции, помня, что, по всей видимости, она персонифицировала и сократила процесс преобразования обычаев в законы, потребовавший участия многих авторов и занявший немало лет.

Согласно Геродоту[239], Ликург — дядя и опекун спартанского царя Харилая — получил от Дельфийского оракула некие ретры (rhetra), или указы, которые одни считали самими законами Ликурга, а другие — божественной санкцией для внесенных им законов. По-видимому, законодатели понимали, что надежнейший способ изменить некоторые обычаи или установить новые — это выдать свои предложения за веления бога; то был не первый случай, когда государство закладывало свой фундамент на небесах. Далее предание сообщает, что Ликург побывал на Крите, восхитился тамошними установлениями и решился ввести некоторые из них в Лакойии[240]. Цари и большая часть знати скрепя сердце приняли его реформы, видя в них единственное средство обеспечить собственную безопасность; но молодой аристократ Алкандр яростно сопротивлялся и выбил законодателю глаз. Плутарх излагает эту историю со свойственными ему простотой и обаянием:

«Несмотря на нежданную беду мужество нимало не изменило Ликургу, и, став прямо против сограждан, он показал им свое залитое кровью лицо с опустевшей глазницей. Всех охватило уныние и страшный стыд, они выдали Алкандра Ликургу и проводили раненого до дому, разделяя с ним его печаль. Ликург поблагодарил их и отпустил, Алкандра же ввел в дом и ничем его не обидел, не сказал ни единого дурного слова и только велел прислуживать, удалив обычных своих слуг и рабов. Наделенный некоторым благородством, тот молча выполнял все, что ему поручали, и, находясь рядом с Ликургом, постиг кротость и невозмутимость его души, строгий образ жизни, неутомимость в трудах, так что и сам проникся величайшим расположением к этому человеку и внушил друзьям и близким, что Ликург не жесток и не высокомерен, но, как никто, снисходителен и милосерден к окружающим»[241].

(Перевод С. П. Маркиша)

Завершив свои труды, Ликург (гласит, вероятно, легендарный эпилог его истории) просил граждан ничего не менять в его законах, пока он не вернется. Затем он отправился в Дельфы, замкнулся в уединении и уморил себя голодом, «полагая, что долг государственного мужа — обратить, по возможности, и саму свою смерть на службу государству»[242].

4. Конституция лакедемонян

Когда пытаешься прояснить существо реформ Ликурга, традиция становится противоречивой и запутанной. Трудно сказать, какие элементы спартанского кодекса предшествовали Ликургу, какие были созданы им или его поколением, какие — привнесены после него. Плутарх и Полибий[243] уверяют, что Ликург распределил среди граждан тридцать тысяч участков лаконской земли; из Фукидида[244] явствует, что такого передела не было. Возможно, старые имения остались нетронутыми, тогда как недавно завоеванная земля была поделена поровну. Как Клисфен Сикионский и Клисфен Афинский, Ликург (то есть авторы Ликурговой конституции) заменил кровнородственную организацию лаконского общества территориальной; таким образом была сокрушена власть старых семейств и образовался более широкий слой аристократии. Во избежание вытеснения этой землевладельческой олигархии торговыми классами, приходившими в то время к власти в Аргосе, Сикионе, Мегарах и Афинах, Ликург запретил гражданам заниматься ремеслами или торговлей, ввозить серебро и золото и постановил, что в качестве денег следует использовать только железо. Он был убежден, что спартанцы (т. е. владеющие землей граждане) должны оставаться свободными, чтобы править и воевать.

Античные консерваторы похвалялись[245], что Ликургова конституция оказалась столь устойчивой потому, что в ней были объединены три формы государственного устройства — монархия, аристократия и демократия, причем в таких пропорциях, что каждый элемент препятствовал преобладанию других. Спартанская монархия была на самом деле диархией, потому что в ней участвовали два царя — потомки захватчиков Гераклидов. Возможно, это странное установление представляло собой компромисс между двумя родственными и потому соперничающими домами или было средством без риска абсолютизма обеспечить психологические выгоды царской власти для поддержания социального порядка и национального престижа. Полномочия царей были ограничены: они совершали жертвоприношения как представители государственной религии, возглавляли судебную власть и руководили армией на войне. Во всех вопросах они были подчинены сенату, а после Платей все больше поступались своим авторитетом в пользу эфоров.

Аристократический и господствующий элемент этой конституции был представлен сенатом, или герусией (gerousia), который фактически и являлся группой старцев; обычно граждане моложе шестидесяти считались слишком незрелыми для его дискуссий. Плутарх указывает, что герусия состояла из двадцати восьми членов, и приводит невероятный рассказ об их избрании. Когда открывалась вакансия, кандидаты должны были по очереди и в полном молчании проходить перед народным собранием; избранным провозглашался тот, кого приветствовали громче и дольше всех[246]. Возможно, данный обычай мыслился реалистичным и экономичным сокращением полной демократической процедуры. Мы не знаем, какие граждане были вправе выставлять свою кандидатуру на эти выборы; по-видимому, это были homoioi, или равные, владевшие землей в Лаконии, отслужившие в войске и вносившие свою долю продовольствия для общественных трапез[247]. Сенат обладал законодательной инициативой, выступал в качестве верховного суда по уголовным преступлениям и определял государственную политику.

Народное собрание, или апелла (арена), являлось спартанской уступкой демократии. Очевидно, на него имели доступ все граждане мужского пола, достигшие тридцатилетнего возраста; пассивным избирательным правом обладали восемь тысяч мужчин из населения в 370 000. Оно собиралось в каждое полнолуние. На его рассмотрение выносились все важные вопросы, и без его согласия не мог быть проведен ни один закон. Однако к Ликурговой конституции законов почти не добавлялось, да и те народное собрание могло только принимать или отвергать, а не обсуждать или вносить в них поправки. В сущности, это было старинное гомеровское общественное собрание, с трепетом внимавшее совету вождей и старейшин или стоящих во главе войска царей. Теоретически апелла обладала всей полнотой государственной власти, однако поправка, внесенная в конституцию после Ликурга, наделяла сенат правом отменять ее постановления, если, по его мнению, собрание принимало «кривое» решение[248]. Когда некий радикальный мыслитель попросил Ликурга учредить демократию, Ликург ответил: «Введи ее для начала, друг мой, у себя дома»[249].

Цицерон сравнивал пятерых эфоров (или надзирателей) с римскими трибунами, так как их ежегодно избирало народное собрание; они, однако, больше походили на римских консулов, пользуясь исполнительной властью, ограничиваемой только правом вето сената. Институт эфоров существовал до Ликурга, однако в дошедших до нас сообщениях о Ликурговом законодательстве он еще не упоминается. К середине шестого века авторитет эфоров уже не уступал авторитету царей; после Персидской войны высшая власть фактически перешла к ним. Они принимали посольства, разрешали судебные споры, возглавляли армии и наставляли, низлагали или карали царей.

Внедрение в жизнь правительственных постановлений поручалось армии и полиции. Эфоры имели обыкновение вооружать юных спартиатов, или особую тайную полицию (krypteia), правом шпионить за народом, а в случае с илотами — убивать на свое усмотрение любого[250]. Это учреждение использовалось в неожиданные моменты, даже для расправы с илотами, которые, отважно послужив государству на войне, представляли собой угрозу для своих хозяев как способные, а потому опасные враги. После восьми лет Пелопоннесской войны, пишет беспристрастный Фукидид,

«…лакедемоняне предложили отобрать некоторое число илотов, считающих себя наиболее способными в военном деле, обещая им свободу (на самом же деле лакедемоняне хотели только испытать илотов, полагая, что как раз самые свободолюбивые, скорее всего способны в сознании собственного достоинства напасть на своих господ). Таким образом, было отобрано около 2000 илотов, которые с венками на головах (как бы уже получившие свободу) обходили храмы. Немного спустя, однако, лакедемоняне перебили этих илотов, причем никто не знал, где и как они погибли[251].

(Перевод Г. Л. Стратановского)

Силой и гордостью Лакедемона была прежде всего его армия, ибо спартанская безопасность и спартанский идеал поддерживались отвагой, дисциплиной и искусностью войска. Каждый гражданин проходил военную подготовку и являлся военнообязанным с двенадцати до шестидесяти лет. Суровая воинская дисциплина закаляла спартанских гоплитов — сплоченные отряды тяжеловооруженных, ощетинившихся копьями граждан-пехотинцев, которые наводили ужас даже на афинян и оставались практически непобедимыми до тех пор, пока Эпаминонд не одолел их при Левктрах. Моральный кодекс Спарты был сформирован применительно к этой армии: быть добрым означало быть сильным и смелым; смерть в бою была высшей почестью и счастьем; пережить поражение означало позор, который не простила бы даже мать. «Возвращайся со щитом или на щите», — напутствовала спартанка уходившего на войну сына. Бежать от врага с тяжелым щитом в руках было невозможно.

5. Законы Спарты

Чтобы воспитать человека в согласии с идеалом, столь немилосердным к плоти, необходимо было с рождения приучать его к самой жесткой дисциплине. Первым шагом была безжалостная евгеника: каждый ребенок должен был не только столкнуться с правом детоубийства, принадлежавшим его отцу, но и предстать перед государственным советом наблюдателей; любой ребенок, сочтенный неполноценным, сбрасывался с обрыва горы Тайгет и разбивался об ощерившиеся внизу скалы[252]. Дети постарше гибли вследствие спартанской привычки приучать их к неудобствам и неблагоприятным природным воздействиям[253]. Мужчин и женщин предупреждали о необходимости принимать во внимание здоровье и характер тех, с кем они намеревались заключить брак; даже царь Архидам был оштрафован за брак с тщедушной женой[254]. Мужей поощряли предоставлять своих жен в пользование выдающимся мужчинам ради умножения числа красивых детей; мужьям, ослабленным возрастом или болезнью, рекомендовалось приглашать молодых людей на помощь в произведении сильного потомства. Ликург, по словам Плутарха, высмеивал ревность и сексуальную монополию, говоря, что «нелепо людям так беспокоиться о своих псах и конях, проявляя заботу и платя деньги, чтобы обеспечить чистоту их породы, и в то же время держать жен под замком, чтобы те беременели только от них, хотя нередко они глупы, немощны или больны». По общему мнению античности, спартанцы были сильнее и красивее, а спартанки здоровее и прелестнее всех прочих греков[255].

Вероятно, в большей мере это было результатом тренировки, а не евгенического подхода к деторождению. Фукидид вкладывает в уста царя Архидама слова: «Невелика разница [надо полагать, при рождении] между двумя мужчинами, но превосходство принадлежит тому, кто воспитан в наиболее суровой школе»[256]. В семь лет спартанский мальчик забирался из семьи и воспитывался государством; его вносили в список группы, являвшейся одновременно военным подразделением и школьным классом и руководимой педономом (paidonomos), или наставником мальчиков. Самый способный и смелый мальчик в классе становился его старостой; остальных учили повиноваться ему, подчиняться налагаемым им наказаниям и стремиться сравняться с ним или превзойти его в успехах и дисциплине. В отличие от Афин, целью здесь являлись не атлетическая стать и ловкость, но воинская отвага и достоинство. В свои игры мальчики играли голышом, на глазах у старших и поклонников обоих полов. Старшие мужчины заботились о разжигании индивидуальных и групповых мальчишеских ссор ради испытания и тренировки силы и храбрости; малейшее проявление трусости влекло за собой многие дни позора. От мальчиков требовалось молча переносить боль, трудности и несчастья. Каждый год на алтаре Артемиды Ортии нескольких специально отобранных юношей секли до тех пор, пока камни не орошались кровью[257]. В двенадцать лет у мальчика отнимали нижнюю одежду, и отныне в течение года ему разрешалось носить только одно одеяние. В отличие от афинских парнишек он купался не часто, потому что вода и притирания размягчают кожу, тогда как холодный воздух и голая земля придают ей твердость и стойкость. Зимой и летом он спал под открытым небом, на ложе из наломанного на берегах Еврота тростника. До тридцати ле+ он жил вместе с товарищами в казармах и не знал никаких домашних удобств.

Его учили читать и писать ровно настолько, чтобы сделать его грамотным; в Спарте книги находили мало покупателей[258], хотя их было едва ли меньше, чем издателей. По словам Плутарха, Ликург желал, чтобы дети изучали его законы не с помощью письма, но из устной традиции и на собственном опыте, следуя заботливому руководству и примеру; он полагал, что безопаснее делать людей достойными, воспитывая их незаметно и исподволь, чем опираясь на теоретическое убеждение; надлежащее воспитание и есть наилучшее управление государством. Но такое воспитание должно быть скорее нравственным, чем умственным; характер важнее интеллекта. Юного спартиата приучали к трезвости, и некоторых илотов заставляли напиваться допьяна, дабы молодежь видела, насколько глуп пьяный[259]. Готовя юношу к войне, его учили рыскать по полям в поисках пропитания, а иначе — умирать с голоду; красть в таких случаях было позволительно, но попасться значило совершить преступление, за которое наказывали поркой[260]. Если он вел себя достойно, ему разрешали посещать общие трапезы граждан, где он должен был внимательно прислушиваться к старшим, чтобы познакомиться с проблемами государства и выучиться искусству сердечной беседы. В тридцать лет, если он с честью переносил тяготы молодости, ему предоставлялась вся полнота прав и обязанностей гражданина и разрешалось обедать со старшими.

Воспитание девочек, будучи домашним, тоже, однако, регулировалось государством. Девочкам полагалось участвовать в атлетических упражнениях — беге, борьбе, метании кольца и дротика, — чтобы в будущем они стали сильными и здоровыми матерями. Они должны были появляться обнаженными во время публичных плясок и шествий, даже в присутствии молодых людей. Это побуждало их к надлежащему уходу за телом и позволяло обнаружить и устранить свои недостатки. «И не было ничего постыдного в наготе молодых женщин, — говорит высоконравственный Плутарх. — Им сопутствовала скромность, и всякая распущенность была исключена». Танцуя, они воспевали тех, кто проявил отвагу на войне, и поносили трусов, дрогнувших перед врагом. Умственное воспитание было недоступной для спартанской девушки роскошью.

Что касается любви, то молодому человеку разрешалось предаваться ей без всяких предубеждений относительно пола. Почти у каждого подростка был поклонник из старших; от поклонника он ожидал дальнейшего воспитания, а взамен предлагал привязанность и повиновение. Часто такой обмен перерастал в страстную дружбу, побуждавшую и юношу, и мужчину к подвигам на войне[261]. Молодым людям предоставлялась значительная свобода перед женитьбой, и поэтому проституция не получила здесь широкого распространения, а гетеры не находили поддержки[262]. Во всем Лакедемоне нам известен лишь один храм Афродиты, где богиня представала под покровом, вооруженная мечом, с путами на ногах, как бы символизируя нелепость брака по любви, подчиненность любви войне и строгое регулирование брака государством.

Государство установило наилучшим брачным возрастом для мужчин тридцать лет, для женщин, — двадцать. Безбрачие было в Спарте преступлением; холостяки лишались права голоса, им запрещалось созерцать публичные шествия, во время которых юноши и девушки плясали обнаженными. По Плутарху, самих холостяков — нагих даже в зимнюю пору — заставляли вышагивать, распевая песнь, в которой говорилось, что они несут справедливое наказание за неповиновение законам. Упрямых «уклонистов» от брака в любой момент могли остановить на улице группы женщин, обходившихся с ними весьма сурово. Не многим лучшая участь ожидала бездетных супругов, и само собой разумелось, что мужчины, не являющиеся отцами, не вправе претендовать на благоговейное уважение, с которым спартанская молодежь относилась к старшим[263].

Браки обычно устраивались родителями без помощи купли; однако после этого соглашения от жениха ожидали увода невесты силой, а от невесты — сопротивления; словом, обозначающим свадьбу, было harpazein — «похищать»[264]. Если, несмотря на такие меры, некоторые мужчины все еще оставались неженатыми, их помещали в темную комнату с равным числом девушек и оставляли подбирать себе спутницу жизни в темноте[265]; спартанцы считали, что такой выбор не более слеп, чем любовь. Для невесты было обычным оставаться некоторое время с родителями; жених жил в своей казарме и навещал жену только тайком; «в таких отношениях, — говорит Плутарх, — они состояли длительное время, причем иногда они имели детей от жены, еще ни разу не видев ее лица при дневном свете». Когда они были готовы к исполнению родительского долга, обычай разрешал им зажить своим домом. Любовь приходила скорее после, чем до брака, и супружеская привязанность была, по-видимому, в Спарте столь же крепка, как и в любой иной цивилизации[266]. Спартанцы похвалялись, что среди них не бывает прелюбодеяний, и, возможно, они были правы, так как в Спарте допускалась немалая свобода добрачных отношений, а многих мужей можно было склонить поделиться своими женами, особенно когда дело касалось братьев[267]. Развод был редкостью. Спартанский полководец Лисандр был наказан за то, что покинул свою жену и намеревался жениться на другой, более хорошенькой[268].

В целом положение женщины в Спарте было лучшим, чем в любой другой греческой общине. Более чем где бы то ни было, она сохраняла здесь свой высокий гомеровский статус и привилегии, унаследованные ею от раннего матрилинеарного общества. Спартанки, по словам Плутарха[269] «были дерзки и мужеподобны, они властвовали над собственными мужьями и свободно высказывали свое суждение по самым значительным вопросам». Они могли наследовать и завещать имущество, а с течением времени — столь велика была их власть над мужчинами — в их руках сосредоточилась почти половина всей спартанской недвижимости[270]. Они пользовались роскошью и свободой дома, пока их мужья принимали на себя главный удар частых войн или вкушали простую пищу на общественных трапезах.

Дело в том, что весьма характерное положение спартанской конституции требовало от каждого гражданина в возрасте от тридцати до шестидесяти лет ежедневно обедать в публичной столовой, где пища была самого простого качества и где ее всегда слегка (что входило в замысел законодателя) недоставало. Таким способом, говорит Плутарх, Ликург думал приучить спартанцев к лишениям войны и уберечь от вырождения в дни мира; «[граждане] больше не проводили время у себя по домам, валяясь на мягких покрывалах у богато убранных столов, жирея благодаря заботам поваров и мастеровых, точно прожорливые скоты, которых откармливают в темноте, и растлевая не только нрав свой, но и тело, предающееся всевозможным наслаждениям и излишествам, приобретающее потребность в долгом сне, горячих купаниях, полном покое — словно в некоем ежедневном лечении»[271]. Для снабжения этих публичных трапез продовольствием каждый гражданин должен был периодически вносить в этот «обеденный клуб» установленное количество зерна и других продуктов; неспособность выполнить это требование влекла за собой утрату гражданских прав.

Обычно в первые столетия существования этих законов простота и аскетизм, к которым приучали спартанскую молодежь, не утрачивалась ею и в зрелости. Толстяки были в Лакедемоне редкостью; не существовало закона, который регулировал бы объем живота, но если чье-то брюхо раздувалось до неприличных размеров, это могло привести к публичному порицанию со стороны правительства или к, изгнанию из Лаконии[272]. Здесь почти не было пьянства и кутежей, процветавших в Афинах. Различия в имущественном положении были реальными, но скрытыми; богатый и бедный носили одну и ту же простую одежду — шерстяной пеплос, или рубаху, которая прямо свисала с плечей без притязаний на красоту или форму. Накопление движимого имущества было делом нелегким: чтобы отложить в железных деньгах сумму, эквивалентную ста долларам, требовался просторный чулан, а чтобы переместить ее — не менее пары быков[273]. Человеческая алчность, тем не менее, не умирала, находя отдушину в виде официальной коррупции. Сенаторов, эфоров, посланников, полководцев и царей — всех их можно было купить по цене, соответствовавшей их рангу[274]. Когда самосский посол показал в Спарте свою золотую посуду, царь Клеомен I добился его высылки, дабы граждане не были развращены чужим примером[275].

Спартанская система, опасавшаяся подобной порчи, была беспрецедентно враждебна к чужестранцам. Их редко ожидал радушный прием. Обычно им давали понять, что их визит не должен быть продолжительным; если же они оставались слишком долго, то выпроваживались полицией за пределы государства. Самим спартанцам запрещалось выезжать из страны без разрешения правительства, а для притупления любопытства им прививали высокомерное сознание собственной исключительности, искореняя самую мысль о том, что другие народы способны их чему-либо научить[276]. Этой системе приходилось быть нелюбезной из простого чувства самосохранения; малейшее дуновение из внешнего мира — из мира свободы, роскоши, литературы и искусств — могло опрокинуть это странное и искусственное общество, две трети которого были крепостными, а все господа — рабами.

6. Чем была Спарта

Какого человека и какую цивилизацию произвели на свет эти законы? Прежде всего человека с сильным телом, привычного к трудностям и лишениям. Некий любитель роскоши из Сибариса заметил, что «готовность, с которой спартанцы умирают на войне, едва ли заслуживает похвалы, ибо таким способом они освобождаются от множества тяжких трудов и жалкого существования»[277]. Здоровье являлось в Спарте одной из коренных добродетелей, а болезнь — преступлением; сердцу Платона доставило несомненную радость найти страну, настолько свободную от медицины и демократии. И еще здесь была смелость: только римляне могли сравниться со спартанцами в бесстрашии и победах. Когда спартанцы капитулировали при Сфактерии, Греция едва могла в это поверить; было неслыханным, что они не бились до последнего человека; во многих случаях даже простые солдаты предпочитали поражению самоубийство[278]. Когда новость о спартанской катастрофе при Левктрах — столь сокрушительной, что она фактически положила конец истории Спарты, — достигла эфоров, председательствовавших на Гимнопедиях, магистраты не сказали ни слова, но только добавили в список священных мертвецов, в честь которых справлялись игры, имена павших в последней битве. Самообладание, умеренность, равнодушие к счастью и невзгодам — качества, о которых афиняне часто писали, но редко проявляли на деле, — были сами собой разумеющимися в каждом спартанском гражданине.

Если повиновение законам — добродетель, то спартанцы были добродетельны превыше всех на земле. «Хотя лакедемоняне свободны, — рассказывал Ксерксу бывший царь Демарат, — они свободны не во всем, ибо господином над ними поставлен закон, которого они страшатся больше, чем твой народ тебя»[279]. Редко — вероятно, никогда вновь, если не считать римлян и средневековых евреев, — народ был так силен своим почтением к законам. При Ликурговой конституции по меньшей мере в течение двух веков Спарта только крепла. Хотя она не смогла покорить Аргос или Аркадию, ей удалось убедить весь остальной Пелопоннес смириться с ее гегемонией в Пелопоннесском Союзе, который почти двести лет (560–380) поддерживал мир на острове Пелопа. Вся Греция восхищалась спартанским войском и правительством и надеялась на их помощь в низложении тягостных тираний. Ксенофонт рассказывает об «изумлении, с которым я впервые отметил уникальное положение Спарты среди государств Эллады: относительно мало населенная, эта община пользуется в то же время чрезвычайной властью и престижем. Я находился в замешательстве, не зная, как объяснить этот факт. Мое удивление прошло лишь тогда, когда я приступил к рассмотрению специфических спартанских установлений»[280]. Как Платон и Плутарх, Ксенофонт никогда не уставал восхвалять обычаи спартанцев. Конечно же, именно здесь Платон нашел очертания своей утопии, несколько расплывчатой в силу удивительного безразличия спартанцев к идеям. Устав и не ожидая ничего доброго от вульгарности и хаоса демократии, многие греческие мыслители нашли убежище в поклонении кумирам спартанского порядка и закона.

Они могли позволить себе восхваление Спарты, потому что им не пришлось в ней жить. Им не доводилось близко почувствовать себялюбие, холодность и жестокость спартанского характера; встречаясь со сливками знати или вспоминая героев прошлого, они не понимали, что спартанские законы производили хороших воинов и никого более, что телесную силу они превращали в бесстыдную брутальность, ибо почти полностью притупляли умственные способности. С триумфом этих законов скоропостижно скончались искусства, до их установления переживавшие расцвет; после 550 года мы более не слышим о поэтах, скульпторах и строителях в Спарте[281]. Остались только хоровой танец и музыка, ибо здесь торжествовала спартанская дисциплина, а индивидуализм мог раствориться в массе. Отрезанные от торговли с миром, лишенные права путешествовать, ничего не знающие о науке, литературе и философии бурно растущей Греции, спартанцы стали народом превосходных гоплитов с разумом пожизненного пехотинца. Греческие путешественники восхищались их простой и неприкрашенной жизнью, ревностным ограничением числа полноправных граждан, упорно цепляющимся за любой обычай и суеверие консерватизмом, прославленной отвагой и жесткой дисциплиной — столь благородными по характеру, столь низменными по их цели и столь бесплодными по результату; тем временем на расстоянии почти в день пути на тысячах несправедливостей и ошибок афиняне строили цивилизацию с широким кругозором, напряженно деятельную, открытую всем новым идеям и жадную до общения с миром, терпимую, разнообразную, сложную, пышную, изобретательную, скептическую, наделенную богатым воображением, чуткую к поэзии, кипящую, свободную. Этот контраст окрасит и, пожалуй, предопределит весь ход греческой истории.

В конце концов духовная узость подкосила даже силу спартанской души. Спарта опустилась до освящения любых средств на пользу своей цели; наконец, в своих завоевательских аппетитах она дошла до того, что продала Персии свободы, отвоеванные для Греции Афинами при Марафоне. Ее поглотил милитаризм, превратив некогда столь уважаемую общину в ненавидимое соседями пугало. Когда она пала, все были поражены, но никто ее не оплакивал. Сегодня среди скудных развалин этой древней столицы лишь кое-где мелькнет торс или упавшая колонна, свидетельствующие, что когда-то здесь жили греки.

IV. Забытые государства

Севернее Спарты долина Еврота пересекает границу Лаконии и соприкасается с горным массивом Аркадии. Эти горы были бы краше, не будь они столь опасны. Они не жаловали узкие дороги, прорубленные на их скалистых склонах, и, казалось, угрюмо грозили каждому, кто дерзнет потревожить эти аркадские логова. Не удивительно, что дорийские и спартанские завоеватели обошли их стороной, оставив Аркадию, как Ахайю и Элиду, ахейским и пеласгическим племенам. Иногда путешественник выходит на равнину или плато и находит цветущие новые города, как Триполис, либо древние развалины Орхомена, Мегалополя, Тегеи и Мантинеи, где Эпаминонду выпали победа и гибель. Но большая часть этой страны населена немногочисленными крестьянами и пастухами, которые живут со своими стадами полной опасностей жизнью среди этих скупых холмов; и хотя после Марафона города Аркадии пробудились к цивилизации и искусству, они вряд ли оставили до Персидской войны, свой след в истории. Здесь, в этих отвесных лесах, блуждал некогда великий бог Пан.

На юге Аркадии Еврот почти сливается с еще более знаменитой рекой. Алфей стремительно катит свои воды сквозь хребты Паррасии, лениво извиваясь, втекает на равнины Элиды и приводит путешественника в Олимпию. Элидяне, как повествует Павсаний[282], были по происхождению эолийцами или пеласгами и, переправившись через залив, пришли сюда из Этолии. Их первый царь Эфлий был отцом того Эндимиона, чья красота так очаровала Луну, что она сомкнула его глаза на вечный сон и, греша на досуге, родила от него пятьдесят дочерей. Здесь, у слияния Алфея и бегущего с севера Кладея, находился священный город греческого мира, столь неприкосновенный, что война редко тревожила его, и элидцы наслаждались историей, в которой были игры вместо битв. В углу, образованном слиянием рек, находилась Альтис — священная роща Олимпийского Зевса. Волны завоевателей останавливались здесь, чтобы почтить бога; в позднейшие дни их посланцы периодически возвращались сюда, чтобы испросить его помощи и обогатить его святилище; из поколения в поколение храмы Зевса и Геры возрастали в богатстве и славе, пока после победы над Персией здесь не были собраны величайшие архитекторы и скульпторы Греции, чтобы восстановить их и украсить, воздавая щедрую благодарность богам. Святилище Геры восходит к 1000 году до н. э.; его развалины являются древнейшими остатками храма в Греции. Фрагменты тридцати шести колонн и двадцать дорийских капителей сохранились, чтобы показать, сколь часто и разнообразно заменялись эти колонны. Первоначально они, несомненно, были деревянными, и один дубовый стержень все еще торчал здесь тогда, когда с записной книжкой в руках эти места посетил Павсаний в дни Антонинов.

Из Олимпии, пройдя мимо древней столицы — Элиды, путник попадает в Ахайю. Сюда бежали некоторые из ахейцев, когда дорийцы захватили Аргос и Микены. Как и Аркадия, это — страна гор, по склонам которых терпеливые пастухи гоняют свои стада вверх и вниз сообразно времени года. На ее западном побережье находится по-прежнему процветающий порт Патры, о чьих женщинах Павсаний писал: «их вдвое больше, чем мужчин, а если кому они и преданы, так это Афродите»[283]. Другие города сгрудились на холмах вдоль Коринфского залива — Эгион, Гелика, Эгия, Пеллена; ныне почти забытые, когда-то они полнились мужчинами, женщинами и детьми; каждый из них был центром мира.

V. Коринф

Еще немного гор, и мы вновь попадаем — в Сикионе — в область расселения дорийцев. Здесь в 676 году некий Орфагор преподал миру политический трюк, которым будут пользоваться последующие столетия. Он разъяснил крестьянам, что они принадлежат к пеласгическому или ахейскому племени, тогда как эксплуатирующая их землевладельческая аристократия происходит от дорийских захватчиков; он взывал к племенной гордости обездоленных, возглавил успешную революцию, сделался диктатором и придел к власти классы ремесленников и торговцев[284]. При его способных преемниках Мироне и Клисфене эти классы превратили Сикион в полуиндустриализованный город, который славился своей обувью и керамикой, хотя по-прежнему назывался в честь выращивавшихся там огурцов.

Восточнее находится город, который по всем географическим и экономическим признакам должен был бы стать богатейшим и культурнейшим центром Греции. Лежавший на Истме Коринф занимал завидное положение. Он мог закрыть сухопутные врата в Пелопоннес, обслуживать и обирать наземную торговлю между Северной и Южной Грецией и к тому же располагал гаванями и флотом как в Сароническом, так и в Коринфском заливах. Между ними он построил доходный диолк («волок») — деревянный четырехмильный настил, по которому протаскивались поставленные на колеса суда[285]. Его крепостью был неприступный Акрокоринф — горный пик высотой в шестьсот метров, снабжаемый водой из собственного неиссякающего источника. Страбон описал для нас волнующий вид, открывающийся с цитадели: на двух широких террасах внизу распростерся город с театром под открытым небом, большими публичными банями, убранной колоннами рыночной площадью, сверкающими храмами и защитной стеной, достигавшей порта Лехей в северном заливе. На вершине холма, словно символизируя главное ремесло города, стоял храм Афродиты[286].

Коринф имеет историю, уходящую в микенскую эпоху; своим богатством он славился уже во времена Гомера[287]. После дорийского завоевания им правили цари, а за ними аристократия, среди которой выделялось семейство Бакхиадов. Но здесь, как и в Аргосе, Сикионе, Мегарах, Афинах, Милете, на Лесбосе, Самосе и Сицилии — в общем всюду, где процветала греческая торговля, деловой класс — с помощью революции или интриги — захватил политическую власть; таков смысл массового «выброса» тираний, или диктатур, в Греции седьмого века. Около 655 года власть захватил Кипсел. Пообещав Зевсу в случае успеха все богатства Коринфа, он ежегодно взимал десятипроцентный налог со всего имущества, отдавая прибыль в храм, пока по истечении десяти лет не исполнил своего обета, оставив город столь же богатым, как и прежде[288]. Его популярное и разумное правление в течение тридцати лет заложило основу коринфского процветания[289].

Его безжалостный сын Периандр во время одной из самых продолжительных диктатур в греческой истории (625–585) установил порядок и дисциплину, ограничил эксплуатацию, поощрял предпринимательство, покровительствовал литературе и искусству и на время сделал Коринф первым городом Греции. Он стимулировал торговлю, выпустив государственную монету[290] и содействовал промышленности, понизив налоги. Он разрешил кризис, вызванный безработицей, затеяв обширные общественные работы и основывая заморские колонии. Он защищал мелких дельцов от конкуренции крупных фирм, ограничив число рабов, которых мог задействовать один человек, и запретив их дальнейший ввоз[291]. Он помог богачам избавиться от излишнего золота, вынудив их сделать вклад в возведение золотого колосса, призванного стать украшением города; он пригласил богатых коринфянок на праздник, сорвал с них дорогие наряды и украшения и отослал по домам, национализировав половину их красоты. У Периандра было немало могущественных врагов; он не решался выходить на улицу без серьезной охраны, а страх и одиночество сделали его угрюмым и жестоким. Чтобы уберечься от мятежа, он последовал загадочному совету своего коллеги милетского диктатора Фрасибула периодически срубать самые высокие колосья в поле[292][293]. Наложницы терзали его обвинениями против жены, пока, воспылав гневом, он не сбросил ее с лестницы; она была беременна и умерла от удара. Он сжег наложниц живьем и изгнал на Керкиру своего сына Ликофрона, который так скорбел о матери, что не желал говорить с отцом. Когда керкиряне предали Ликофрона смерти, Периандр схватил трехсот юношей из благороднейших керкирских семей и послал их царю Алиатту в Лидию, где их должны были оскопить; однако везшие их корабли пристали к Самосу, и самосцы, бросив вызов гневу Периандра, освободили несчастных. Диктатор дожил до глубокой старости и после смерти причислялся некоторыми к Семи древнегреческим Мудрецам[294].

Поколение спустя спартанцы свергли диктатуру в Коринфе и установили правление аристократии — не из любви к свободе, но потому, что Спарта поддерживала землевладельцев против деловых классов. И тем не менее богатство Коринфа зиждилось на торговле, которой время от времени споспешествовали ревнительницы Афродиты и панэллинские Истмийские игры. Куртизанок в городе было так много, что греки иногда использовали глагол corinthiazomai в значении «заниматься проституцией»[295]. В Коринфе было принято посвящать храму Афродиты женщин, служивших ей своим телом и отдававших заработки жрецам. Некий Ксенофонт (не тот, что стоял во главе Десяти Тысяч) пообещал богине пятьдесят гетер, или куртизанок, если она поможет ему победить на Олимпийских играх, и благочестивый Пиндар, славя его триумф, упоминает этот обет без тени смущения[296]. «Храм Афродиты, — говорит Страбон[297], — был настолько богат, что ему принадлежало более тысячи храмовых рабынь, или гетер, которых мужчины и женщины посвящали богине. Именно благодаря этим женщинам город был затоплен народом и богател; капитаны кораблей, например, бесшабашно проматывали здесь свои деньги». Город был им благодарен и смотрел на этих «гостеприимных дам» как на общественных благодетельниц. «Всякий раз, когда Коринф обращается с молитвой к Афродите, — говорит один ранний автор, цитируемый Афинеем[298], — в городе было издревле принято привлекать к молению как можно больше гетер». У куртизанок имелся собственный религиозный праздник — Афродисии, — который они справляли с благочестием и помпой[299]. В своем Первом послании к коринфянам[300] святой Павел осуждал этих женщин, которые в его время все еще занимались здесь своим древним ремеслом.

В 480 году население Коринфа состояло из пятидесяти тысяч свободных и шестидесяти тысяч рабов — необыкновенно высокая пропорция числа первых к числу вторых[301]. Все классы были увлечены погоней за золотом и наслаждениями, которая почти не оставляла им сил для занятий литературой и искусством. В восьмом веке пользовался известностью поэт Евмел, но коринфские имена редко украшают греческую словесность. Периандр привечал поэтов при своем дворе и пригласил Ариона с Лесбоса организовать музыкальные увеселения в Коринфе, В восьмом веке были знамениты коринфская керамика и бронзы; в шестом коринфские вазописцы были первыми среди представителей своего цеха в Греции. Павсаний рассказывает о большом кедровом сундуке, украшенном изящными рельефами с инкрустацией из золота и слоновой кости, в котором Кипсел прятался от Бакхиадов[302]. Возможно, именно в эпоху Периандра Коринф воздвиг Аполлону дорийский храм, знаменитый своими семью монолитными колоннами, пять из которых стоят до сих пор, наводя на мысль, что, быть может, Коринф ценил красоту не в одной, а во множестве форм. Возможно, время и случай были несправедливы к этому городу, а его анналы выпало составлять авторам, чьи сердца были отданы не ему. Прошлое содрогнулось бы, увидь оно себя на страницах историков.

VI. Мегары

Мегары любили золото не меньше Коринфа и, как и он, процветали благодаря коммерции; здесь, однако, имелся великий поэт, в чьих стихах древний город живет так, словно его и наши революции — одно. Стоявший при самом входе на Пелопоннес, имевший гавани в обоих заливах, город занимал позицию, удобную для сделок с армиями и взимания пошлин с торговли; к этому добавлялись деятельная текстильная промышленность, обслуживавшаяся мужчинами и женщинами, которых честная терминология тех дней называла рабами. Наивысший расцвет город переживал в седьмом-шестом веках, когда он боролся с Коринфом за коммерцию на перешейке; именно тогда им были высланы в качестве форпостов торговли столь далеко отстоящие друг от друга колонии, как Византий на Боспоре и Мегары Библейские на Сицилии. Богатство возрастало, но немногочисленные ловкачи сосредоточивали его в своих руках, так что народные массы — нищие рабы среди изобилия[303] — охотно прислушивались к людям, обещавшим лучшую жизнь. Около 630 года Феаген, решивший сделаться диктатором, хвалил бедняков и поносил богатых, привел умирающую от голода толпу на пастбища богатых скотоводов, убедил народ проголосовать за предоставление ему телохранителя, добавил к нему новых и с их помощью сверг правительство[304]. В течение жизни одного поколения Феаген правил Мегарами, освобождал рабов, унижал знать и покровительствовал искусствам. Около 600 года богатые в свою очередь низложили его, но третья революция восстановила демократию, которая конфисковала имущество вождей аристократии, реквизировала богатые дома, отменила долги и издала постановление, потребовавшее от толстосумов вернуть проценты, выплаченные им должниками[305].

Феогнид пережил эти революции и описал их в горьких стихах, которые могли бы стать голосом современной классовой войны. По его словам (ибо он является нашим единственным источником по данному предмету), он был выходцем из древнего и знатного рода. Должно быть, он вырос в благополучной обстановке, потому что он был наставником, философом и поклонником юноши по имени Кирн, ставшего одним из вождей аристократической партии. Он дает Кирну много советов, а взамен просит лишь любви. Как и все любовники, он жалуется на отсутствие взаимности, и прекраснейшее из его сохранившихся стихотворений напоминает Кирну, что он достигнет бессмертия только благодаря поэзии Феогнида:

Дал я крылья тебе, и на них высоко и свободно

Ты полетишь над землей и над простором морей,

Будешь присутствовать ты на пирах и на празднествах пышных,

Славное имя твое будет у всех на устах.

Милые юноши в пышных нарядах красиво и звонко

Будут под звуки тебя маленьких флейт воспевать,

Ясно звучащих. Когда же. сойдешь ты в жилище Аида,

В мрачные недра земли, полные стонов и слез, —

Слава твоя не исчезнет, о Кирн, и по смерти, но вечно

В памяти будет людской имя храниться твое.

Ты по Элладе по всей пронесешься, бесплодное море,

Полное рыб, перейдешь, все острова посетишь.

И не на спинах коней ты поедешь, — фиалковенчанных

Муз сладкогласных дары всюду тебя понесут.

Всем, кому дороги песни, кому они дороги будут,

Будешь знаком ты, пока солнце стоит и земля.

А между тем от тебя и следа я не вижу почета.

Будто мальчишку, меня словом ты вводишь в обман[306].

Он предостерегает Кирна, что несправедливости аристократии могут вызвать революцию:

Город беременен наш, но боюсь я, чтоб им порожденный

Муж дерзновенный не стал грозных восстаний вождем,

Благоразумны пока еще граждане эти, но очень

Близки к тому их вожди, чтобы в разнузданность впасть.

Люди хорошие, Кирн, никогда государств не губили.

То негодяи, простор наглости давши своей,

Дух развращают народа и судьями самых бесчестных

Делают, лишь бы самим пользу и власть получить.

Пусть еще в полной пока тишине наш покоится город, —

Верь мне, недолго она в городе может царить,

Где нехорошие люди к тому начинают стремиться,

Чтоб из народных страстей пользу себе извлекать[307][308].

Революция свершилась; Феогнид оказался среди тех, кого изгнала и чье имущество конфисковала победоносная демократия. Он оставил жену и детей у друзей, а сам переезжал из страны в страну — Евбея, Фивы, Спарта, Сицилия; поначалу изгнанника привечали и кормили за его поэзию, но затем он впал в горькую и непривычную бедность. Разочарованный, он обращает к Зевсу вопросы, которые Иов будет задавать Яхве:

Милый Зевс! Удивляюсь тебе я; всему ты владыка,

Все почитают тебя, сила твоя велика…

Как же, Кронид, допускает душа твоя, чтоб нечестивцы

Участь имели одну с теми, кто правду блюдет,

Чтобы равны тебе были разумный душой и надменный,

В несправедливых делах жизнь проводящий свою?[309]

Он ожесточается против вождей демократии и молит своего неисповедимого Зевса о ниспослании блага — «черной их крови испить». Насколько нам известно, он первым использует метафору «государство — корабль», сравнивая Мегары с судном, чей кормчий отстранен от правила буйными и неумелыми матросами[310]. Он доказывает, что по природе некоторые люди способнее других, и поэтому аристократия в той или иной форме неизбежна; уже тогда было ясно, что власть просто не может принадлежать большинству. Hoi agathoi, «добрые», в его словоупотреблении равнозначны аристократам, a hoi kakoi, «худые», «низкие», «плохие» — простонародью[311]. Эти врожденные различия, полагает он, неискоренимы; «как ни учи, но худого не сделаешь добрым»[312], хотя в данном случае он, возможно, просто имеет в виду, что простолюдина никакое воспитание не сделает аристократом. Как всякий добрый консерватор, он решительно привержен евгенике: все беды мира проистекают не из алчности «добрых», но из их браков с простонародьем и бесплодия[313].

Вместе с Кирном он замышляет новую контрреволюцию; он доказывает, что даже по принесении обета верности новому правительству позволительно убить тирана, и ручается, что будет трудиться вместе с друзьями, пока они не отомстят своим врагам сполна. И все же после долгих лет изгнания и одиночества он подкупает чиновника, дабы тот позволил ему возвратиться в Мегары[314]. Ему противно собственное двуличие, и он сочиняет строки отчаяния, которые будут цитировать сотни греков:

Лучшая доля для смертных — на свет никогда не родиться

И никогда не видать яркого солнца лучей.

Если ж родился, войти поскорее в ворота Аида

И глубоко под землей в темной могиле лежать[315].

(Перевод В. В. Вересаева)

Наконец, мы вновь находим его в Мегарах — старым и разбитым, пообещавшим безопасности ради никогда не писать о политике. Он утешается вином и верной женой[316] и изо всех сил пытается выучить свой последний урок: все естественное — простительно.

Каждому другу, о Кирн мой, характер выказывай разный,

Приноровляя свой нрав собственный к нраву его.

Пусть образцом тебе будет полип многохитрый: к какому

Камню прилепится он, вид он и примет того.

Нынче с одною являйся окраской, а завтра с другою.

Высшая мудрость гласит: приспособляйся, о Кирн![317]

(Перевод В. В. Вересаева)

VII. Эгина и Эпидавр

В заливе напротив Мегар и Коринфа землетрясение воздвигло или оставило давнего их промышленного и торгового конкурента — остров Эгину. В микенскую эпоху здесь был процветающий город, в могилах которого находят немало золота[318]. Завоеватели дорийцы сочли эту страну слишком бесплодной для земледелия, зато превосходно расположенной для торговли. Когда пришли персы, остров знал только торговую аристократию, стремившуюся продавать превосходные вазы и бронзы, производимые на ее фабриках, чтобы покупать рабов, в большом числе ввозимых на остров для работы в мастерских эгинетов или для продажи в греческие города. Около 350 года Аристотель оценивал численность эгинского населения в полмиллиона, 470 000 из которых составляли рабы[319]. Здесь были отчеканены первые греческие монеты, а эгинские меры и весы оставались в Греции эталоном до самого римского завоевания.

То, что такая коммерческая община способна ценить не только богатство, но и искусство, открылось в 1811 году, когда некий путешественник обнаружил в куче мусора мощные и превосходно высеченные фигуры, некогда украшавшие фронтон храма Афеи. От самого храма сохранилось двадцать две дорийских колонны, все еще несущих архитрав. Вероятно, эгинеты построили храм незадолго до Персидской войны, так как, хотя его архитектура классическая, статуи обнаруживают множество следов архаического, полуориентального стиля. Возможно, однако, его воздвигли после Саламина, потому что статуи, которые изображают эгинетов, одолевающих троянцев, может статься, символизируют вечный конфликт между Грецией и Востоком и недавнюю победу, одержанную греческим флотом под самым носом у Эгины — при Саламине. В этот флот маленький остров делегировал тридцать кораблей; после победы один из них получил от греков первую награду за доблесть.

Приятная морская прогулка переносит путешественника из Эгины в Эпидавр, ныне деревеньку в пятьсот душ, некогда — один из славнейших городов Греции. Ибо здесь — а точнее, в десяти милях от Эпидавра, в узком ущелье, стесненном самыми высокими горами Арголидского полуострова, — находилось главное обиталище Асклепия, бога-героя врачевания. «О Асклепий, — сказал сам Аполлон через свой оракул в Дельфах, — рожденный на радость всем смертным, дитя любви, которое родила мне милая Коронида в скалистом Эпидавре»[320]. Асклепий исцелил столь многих (и даже воскресил человека), что Плутон, бог Аида, пожаловался Зевсу, что теперь люди вовсе перестанут умирать, и Зевс, который не знал бы, что делать с родом человеческим, не будь на него смерти, поразил Асклепия Перуном[321]. Но люди — поначалу в Фессалии, позднее в Греции — стали почитать его как бога-спасителя. В Эпидавре они воздвигли ему величайший из храмов, где врачи-жрецы, звавшиеся Асклепиадами, организовали санаторий, славившийся по всей Греции успешным лечением болезней. Эпидавр стал греческим Лурдом; сюда стекались паломники со всего средиземноморского мира, ища того, что Греция считала величайшим из благ, — здоровья. Они спали в храме, с надеждой соблюдали рекомендуемый режим и писали о своем выздоровлении, по их представлениям, чудесном, на каменных таблицах, что по-прежнему попадаются тут и там среди остатков священной рощи. Благодаря их пожертвованиям и подаркам Эпидавр построил театр, стадион, чьи сиденья и ворота все еще лежат в складках соседних холмов, и прелестный толос — округлое, обнесенное колоннадой строение, обломки которого, хранящиеся в небольшом музее, принадлежат к числу наиболее изысканно вырезанного мрамора в Греции. Сегодня такие пациенты отправляются на Тенос в Кикладах, где их исцеляют священники Греческой Церкви[322], как жрецы Асклепия лечили их предшественников два с половиной тысячелетия назад. Мрачный пик, где народ Эпидавра приносил жертвы Зевсу и Гере, ныне — священная гора святого Илии. Боги смертны, благочестие вечно.

Но не сровненными с землей развалинами Асклепиона сильней всего влечет Эпидавр исследователя. Местность эта поросла густым лесом, и мы не замечаем прекрасного театра — цели наших исканий, — пока поворот дороги не расстелит его перед нами на фоне горного склона внутри гигантского каменного конуса. В четвертом веке до нашей эры его построил Поликлет Младший, но даже сегодня он выглядит почти нетронутым временем. Когда путешественник стоит в центре орхестры, или площадки для танца — большого, вымощенного камнем круга, — и видит перед собой растущие ярусы четырнадцати тысяч сидений, спланированных так чудесно, что каждое место смотрит прямо на него, когда его взор следит за расходящимися проходами, которые стремительными прямыми линиями возносятся от сцены к деревьям горного склона, растущим над театром, когда он тихо обращается к друзьям на самых дальних, самых верхних местах, десятками метров выше, и обнаруживает, что они разбирают каждое его слово, — тогда его духовному зрению открывается Эпидавр в дни своего процветания, он видит радостные и свободные толпы, направляющиеся из святилища в город послушать Еврипида, и он ощущает — больше, чем когда-либо сможет выразить словами, — пульсирующую, пленэрную жизнь Древней Греции.

Глава 5

Афины

I. Беотия Гесиода

Восточнее Мегар дорога разветвляется, ведя на юг в Афины, на север — в Фивы. Дорога, поворачивающая на север, пролегает через горы и подводит путешественника к вершинам Киферона. Далеко на западе виднеется Парнас. Впереди, за меньшими вершинами, далеко внизу находится плодородная Беотийская равнина. У подножия горы лежат Платеи, где 100 000 греков разбили 300 000 персов. Чуть западнее расположены Левктры, где Эпаминонд одержал свою первую большую победу над спартанцами. Еще чуть западнее возвышается Геликон, обитель муз и «застенчивой Иппокрены» Китса — знаменитого источника, «Конского ключа», забившего, уверяют нас, когда, устремившись к небу, крылатый скакун Пегас ударил копытом о землю[323]. Прямо на севере находятся Феспии, вечно ссорящиеся с Фивами; совсем неподалеку — источник, в водах которого Нарцисс созерцал свое отражение — или, как гласило другое сказание, отражение умершей сестры, которую он любил[324].

В небольшом городке Аскра, близ Феспий, жил и трудился поэт Гесиод, выше которого классические греки ставили только Гомера. Традиция указывает на 846 и 777 годы как на даты его рождения и смерти; некоторые современные ученые датируют его расцвет 650 годом[325]; вероятно, он жил столетием раньше[326]. Родился он в эолийской Киме, что в Малой Азии; но его отец, измученный бедностью, переселился в Аскру, которая, по словам Гесиода, «тягостна зимой, непереносима летом, никогда не приятна»[327], как и большинство мест, что населяют люди. Когда Гесиод — сельский работник и пастух — бродил со своими стадами по склонам Геликона, ему привиделось, что музы вдохнули в его тело душу поэта. Он стал сочинять и петь и выигрывал награды на поэтических состязаниях[328], — как говорили некоторые, даже у самого Гомера[329].

Как всякий другой греческий юноша, он любил чудеса мифологии и сочинил[330] «Теогонию», или «Родословие богов», от которой мы имеем тысячу запинающихся строке, перечисляющих династии и семьи божеств, столь же необходимых для религии, как родословные царей для истории. В первую очередь он воспел самих муз, ибо они были, так сказать, его соседками по Геликону, и в своем юношеском воображении он почти видел, как они «танцуют точеными ножками» на горном склоне и «омывают свою нежную кожу» в Иппокрене[331]. Затем он описал не столько сотворение, сколько порождение мира: как боги порождали богов, пока Олимп не оказался переполнен. В начале был Хаос; «а следующей широкогрудая Земля, вечно надежный престол всех бессмертных»; в греческой религии боги живут на земле или под ней и всегда рядом с людьми. За Землей возник Тартар, бог преисподней, а после него — Эрос, или Любовь, «прекраснейший из богов»[332]. Хаос родил Мрак и Ночь, которая родила Эфир и День; Земля родила Горы и Небо, а Небо и Земля, совокупившись, породили Океан, или Море. Мы пишем эти имена с большой буквы, но в греческом языке Гесиода больших букв не существовало, и, насколько нам известно, он просто подразумевал, что в начале был хаос, затем земля и ее глубины, ночь, день и море и желание породить все вещи; возможно, Гесиод был философом, которого коснулись музы; олицетворяя, он вводил в поэзию абстракции; век или два спустя теми же приемами воспользуется на Сицилии Эмпедокл[333]. От такой теологии оставался только шаг до натурфилософии ионийцев.

Мифология Гесиода наслаждается чудищами и кровью, не будучи чужда теологической порнографии. От брака Неба (Урана) и Земли (Ге, или Геи) произошло племя титанов: у некоторых из них было по пятьдесят голов и сто рук. Уран невзлюбил чудовищ и низверг их в мрачный Тартар. Но Земля возмутилась этим и предложила детям убить отца. За это дело взялся один из титанов — Крон. «Взвеселилась душой исполинская Гея. // В место укромное сына запрятав, дала ему в руки // Серп острозубый и всяким коварствам его обучила. // Ночь за собою ведя, появился Уран, и возлег он // Около Геи, пылая любовным желаньем, и всюду // Распространился кругом»[334]. После этого Крон оскопляет отца и бросает его плоть в море. Из капель крови, упавших на землю, произошли фурии; из пены, взбившейся вокруг носимой волнами плоти, родилась Афродита[335][336]. Титаны захватили Олимп, низложили Небо-Урана и возвели на престол Крона. Крон женился на своей сестре Рее, но так как его родители — Земля и Небо — предсказали ему, что он будет свергнут одним из своих сыновей, Крон проглотил их всех, кроме Зевса, которого Рея тайно родила на Крите. Когда Зевс вырос, он в свой черед низложил Крона, заставил его изрыгнуть всех своих детей и низверг титанов назад в недра земли[337].

Таковы происхождений и нравы богов по Гесиоду. Здесь мы найдем также сказание о Прометее, провидце, доставившем людям огонь; здесь в утомительном изобилии мы встретимся с некоторыми божественными прелюбодеяниями, позволившими стольким грекам, словно потомкам пассажиров «Мейфлауэра», возводить свои родословные к богам — мало кто мог бы предположить, что прелюбодеяние настолько скучно. Мы не знаем, в какой мере эти мифы навеяны фольклором первобытной, почти дикарской культуры, а в какой — принадлежат Гесиоду; на пышущих здоровьем страницах Гомера упоминаются лишь немногие из них. Возможно, что известная утрата репутации, которую эти сказания принесли олимпийцам в эпоху философского критицизма и нравственного совершенствования, должна быть приписана мрачной фантазии певца из Аскры.

В единственной поэме, единодушно приписываемой Гесиоду, он спускается с Олимпа на землю и посвящает крестьянской жизни энергичную георгику. «Труды и дни» написаны в форме обстоятельного порицания и наставления, обращенных к брату поэта Персу, который изображен настолько странным, что не может быть ничем иным, кроме как литературным приемом. «С доброю целью тебе говорю я, о Перс безрассудный!»[338] Мы узнаем, что Перс обманом завладел наследством Гесиода; и вот поэт в первой из известных нам проповедей о благородстве труда внушает ему, что честность и труд мудрее порока и безбедной роскоши. «Зла натворить сколько хочешь — весьма немудреное дело. // Путь нетяжелый ко злу, обитает оно недалеко. // Но добродетель от нас отделили бессмертные боги // Тягостным путем: крута, высока и длинна к ней дорога, // И трудновата вначале. Но если достигнешь вершины, // Легкой и ровною станет дорога, тяжелая прежде»[339]. Поэт излагает правила рачительного земледелия, указывает надлежащие дни пахоты, сева и жатвы; Вергилий отшлифует его грубоватые афоризмы в совершенные гекзаметры. Он не советует Персу напиваться допьяна летом или легко одеваться зимой. Он набрасывает картину промозглой беотийской зимы: «пронизывающий холод, от которого стынет скот», море и реки, волнуемые порывами северного ветра, стонущие леса и ломающиеся сосны, звери, «остерегающиеся белого снега» и в страхе жмущиеся друг к другу в своих загонах и стойлах[340]. Как уютен тогда хорошо построенный домик — нерушимое воздаяние за смелый и расчетливый труд. Несмотря на бурю в нем своим чередом идут домашние дела; тогда жена становится настоящей помощницей и вознаграждает мужа за многие бедствия, которые она причинила.

Разумом Гесиод никак не может примириться с этими помощницами. Должно быть, он был холостяк или вдовец, потому что ни один мужчина при живой жене не смог бы говорить о женщинах так язвительно. Правда, в конце нашего фрагмента «Теогонии» поэт приступает к рыцарственному «Каталогу женщин», пересказывая предания тех дней, когда героинь было столь же много, как и героев, а в сонме божеств большинство составляли богини. Но в обоих своих главных произведениях он с мрачном удовольствием рассказывает о том, как прекрасная Пандора стала причиной всех человеческих бед. Разгневавшись на похитившего небесный огонь Прометея, Зевс повелевает богам вылепить женщину — данайский дар человечеству.

Славному отдал приказ он Гефесту, как можно скорее

Землю с водою смешать, человеческий голос и силу

Внутрь заложить и обличье прелестное девы прекрасной,

Схожее с вечной богиней, придать изваянью. Афине

Он приказал обучить ее ткать превосходные ткани,

А золотой Афродите — обвеять ей голову дивной

Прелестью, мучащей страстью, грызущею члены заботой.

Аргоубийце ж Гермесу, вожатаю, разум собачий

Внутрь ей вложить приказал и двуличную, лживую душу.

Так он сказал. И Кронида-владыки послушались боги…

Аргоубийца ж, вожатай, вложил после этого в грудь ей

Льстивые речи, обманы и лживую, хитрую душу.

Женщину эту глашатай бессмертных Пандорою назвал,

Ибо из вечных богов, населяющих домы Олимпа,

Каждый свой дар приложил, хлебоядным мужам на погибель[341].

Зевс дарит Пандору Эпиметею, который, несмотря на предостережение своего брата Прометея не принимать дары от богов, полагает, что один-то уж разок красоте можно и уступить. Прометей оставил ему таинственный ящик, наказав не открывать его ни при каких обстоятельствах. Снедаемая любопытством Пандора открывает ящик, откуда вылетают и вторгаются в человеческую жизнь тысячи бедствий; внутри остается одна Надежда. От Пандоры, по словам Гесиода, «Женщин губительный род на земле происходит. // Нам на великое горе, они цеж мужчин обитают, // В бедности горькой не спутницы, — спутницы только в богатстве…» Так же высокогремящим Кронидом, на горе мужчинам, // Посланы женщины в мир»[342].

Но увы, говорит нерешительный поэт, безбрачие не меньшее зло, чем брак; жалка одинокая старость, а имущество бездетного хозяина возвращается после его смерти к роду. Таким образом, мужчине в конечном счете лучше жениться, хотя и не раньше тридцати лет; ему лучше иметь детей, хотя и не более одного, иначе придется делить имущество.

В дом свой супругу вводи, как в возраст придешь подходящий.

До тридцати не спеши, но и за тридцать долго не медли:

Лет тридцати ожениться — вот самое лучшее время.

Девушку в жены бери — ей легче внушить благонравье.

Взять постарайся из тех, кто с тобою живет по соседству.

Все обгляди хорошо, чтоб не на смех соседям жениться.

Лучше хорошей жены ничего не бывает на свете,

Но ничего не бывает ужасней жены нехорошей,

Жадной сластены, такая и самого сильного мужа

Высушит пуще огня и до времени в старость загонит[343].

До этого падения человека, говорит Гесиод, человечество прожило на земле много счастливых столетий. Сначала, в дни Крона (Satumia regna Вергилия), боги создали Золотое племя людей, которые были подобны богам, живя без труда и забот; земля сама порождала для них изобильную пищу и кормила их тучные стада; они проводили целые дни в веселых празднествах и никогда не старели; когда же наконец к ним приходила смерть, она напоминала погружение в сон без боли и видений. Но затем боги по божественному капризу создали Серебряное племя, далеко уступавшее первому; чтобы вырасти, этим людям требовался целый век, короткая их зрелость была полна страданий и оканчивалась смертью. После них Зевс произвел на свет Медное племя — людей с членами, оружием и домами из меди, которые так много воевали друг с другом, что «черная Смерть их схватила и солнечный свет им затмила». Зевс предпринял еще одну попытку и сотворил племя Героев, сражавшееся под Фивами и Троей; по смерти эти мужи «обитают с беспечальным сердцем на Островах Блаженных». Последним и наихудшим стало Железное племя — подлое и испорченное, нищее и буйное, трудящееся днем и бедствующее ночью; сыновья не почитают отцов, люди нечестивы и скупы к своим богам, ленивы и раздираемы междоусобицами; они воюют между собой, берут и дают взятки, не доверяют один другому и клевещут друг на друга, угнетают бедных. «О, если бы, — восклицает Гесиод, — не родиться мне в этот век, но до или после!» Вскоре, надеется он, Зевс скроет это Железное племя под землей[344].

Такова теология истории, при помощи которой Гесиод объясняет скудость и несправедливость своего времени. Он видел и осязал эти беды, но прошлое, которое поэты населили богами и героями, было, конечно же, благороднее и привлекательнее современности; несомненно, люди не всегда были столь бедны, измождены и ограниченны, как крестьяне, которых он знал в Беотии. Он не понимает, насколько глубоко недостатки его класса укоренились в его собственном мировоззрении, насколько узки и приземленны, почти меркантильны, его взгляды на жизнь и труд, мужчин и женщин. Какое падение по сравнению с картиной человеческих дел у Гомера — полной преступлений и ужаса, но также величия и благородства! Гомер был поэтом и знал, что одно лишь прикосновение красоты способно искупить множество грехов; Гесиод был крестьянином, недовольным издержками, которые приносит жена, и ворчавший на бесстыдство женщин, осмеливающихся сидеть за одним столом с мужем[345]. С грубой прямотой Гесиод показывает неприглядное основание раннегреческого общества: тяжкую бедность рабов и мелкого крестьянства, на изнурительном труде которых покоится весь блеск и военные потехи аристократии и царей. Гомер пел о героях и вождях для владык и владычиц; Гесиод не знал вождей, но пел свои баллады о простонародье, соответственно настраивая свою лиру. В его стихах слышится гул тех крестьянских волнений, которые приведут в Аттике к реформам Солона и диктатуре Писистрата[346].

В Беотии, как и на Пелопоннесе, земля принадлежала знати, обитавшей в городках или поблизости от них. Самые преуспевающие из этих городов были возведены вокруг Копаидского озера — ныне пересохшего, но во время оно обеспечивавшего водой сложную систему ирригационных тоннелей и каналов. В конце гомеровской эпохи в эту соблазнительную область вторглись народы, получившие свое название от горы Беон в Эпире, где находилась их родина. Они захватили Херонею (у которой Филипп положит конец греческой свободе), Фивы, свою будущую столицу и, наконец; древнюю минийскую столицу Орхомен. В классическую эпоху эти и другие города объединились под гегемонией Фив в Беотийскую конфедерацию, общее руководство которой осуществляли ежегодно избираемые беотархи; жители союзных городов сообща справляли в Коронее праздник Панбеотии.

Афиняне имели обыкновение смеяться над тугодумием беотийцев и приписывать их тупость перееданию и сырому, туманному климату — практически такой же диагноз французы обычно ставят англичанам. Возможно, в этом была доля правды, ибо беотийцы играли в греческой истории малопривлекательную роль. Фивы, например, помогали персидским захватчикам и на протяжении столетий были бельмом на глазу у Афин. Но на другую чашу весов мы поместим отважных и верных платейцев, усердного Гесиода и парящего Пиндара, благородного Эпаминонда и обаятельного Плутарха. Не следует смотреть на соперников Афин исключительно глазами афинян.

II. Дельфы

Из Плутарховой Херонеи, минуя дюжину гор и постоянно рискуя собственной жизнью, мы переходим в Фокиду, чтобы попасть в священный град Дельфы на склоне Парнаса. Тремястами метрами ниже простирается Крисейская равнина, сверкающая серебристой листвой десяти тысяч оливковых деревьев; еще в полутора километрах ниже раскинулась бухта Коринфского залива; по обманчиво безмятежным водам движутся корабли — как кажется на расстоянии — с торжественной и молчаливой неспешностью. За ней лежат другие хребты, на мгновение окрашиваемые царственным пурпуром заходящего солнца. У поворота дороги находится Кастальский ключ, заключенный в ущелье перпендикулярных утесов; с их вершины, как гласила легенда, дельфийцы сбросили странствующего Эзопа (добавив еще одну басню к его сборнику); здесь, утверждает история, фокидянин Филомел теснил побежденных локров во время Второй Священной войны[347][348]. Вверху виднеется двойной пик Парнаса, где жили музы после того, как им наскучил Геликон. Греки, которым приходилось преодолевать сотни извилистых миль, чтобы встать на этом горном склоне, балансировавшем на уступе между окутанной туманом вершиной и залитым лучами морем, окруженном со всех сторон красотой или ужасом, едва ли могли усомниться в том, что у подножия этих скал обитает вселяющее трепет божество. Снова и снова грохотали здесь землетрясения, отпугивая грабителей-персов, век спустя — грабителей-фокидян, а еще век спустя — грабителей-галлов; сам бог оберегал свое святилище. На памяти греческой традиции, как сюда издревле стекались верующие, чтобы в ветрах между скал или газах, поднимающихся из-под земли, обрести голос и волю божества. Большой камень, почти закрывавший расселину, откуда поднимались газы, был для греков центром Греции, а потому — омфалом (omphalos), как называли онй его, центром или самим пупом мира.

Над этим пупом они строили свои алтари: в древнейшие времена Гее, Матери-Земле, позднее ее ослепительному победителю Аполлону. Некогда ущелье охранял внушающий ужас змей, не пуская в него людей; Феб поразил его стрелой и стал кумиром этого святилища — Аполлоном Пифийским. Когда древний храм был уничтожен пожаром (548), богатые Алкмеониды — изгнанные из Аттики аристократы — отстроили его на средства, собранные всей Грецией, добавив к ним собственные; они возвели мраморный фасад, окружили его дорийским перистилем, а внутри поддержали его ионийскими колоннадами; Греции нечасто приводилось увидеть столь пышное святилище. По склону холма к храму вилась Священная дорога, на каждом шагу украшенная статуями, портиками и «сокровищницами» — миниатюрными храмами, которые возводились греческими городами в священных пределах Олимпии, Дельфов и Делоса в качестве хранилища их средств или их приношений богу. За сто лет до битвы при Марафоне такие сокровищницы поставили в Дельфах Коринф и Сикион; позднее с ними состязались Афины, Фивы и Кирена, а Книд и Сифнос их превзошли. Наряду с этими постройками, словно напоминая, что греческая драма — часть греческой религии, лик Парнаса был украшен театром. Над всем этим возвышался стадион, где греки отправляли свой излюбленный культ здоровья, отваги, красоты и молодости.

Воображение рисует это место в дни праздника Аполлона: пылкие пилигримы запрудили дорогу к священному городу, шумно заполнили постоялые дворы и развернутые для их приема шатры, с любопытством и скепсисом прохаживаются среди лавок, где хитроумные торговцы разложили свои товары, стекаются на благоговейное шествие или исполненное надежд паломничество к храму Аполлона, выкладывают перед ним свои дары или приносят жертвы, распевают гимны или возносят молитвы, трепещут от восторга в театре и взбираются по полутысяче крутых ступеней, чтобы присутствовать на Пифийских играх или изумленно взирать на горы и море. Так и текла некогда жизнь во всей своей полноте.

III. Малые государства

На западе материковой Греции жизнь довольствовалась тем, что оставалась сельской и подневольной в течение всей греческой истории; такова она и поныне. В Локриде, Этолии, Акарнании и Эниании люди были слишком близки к первобытности, слишком далеки от убыстряющихся потоков коммуникации и торговли, чтобы располагать временем или навыками для литературы, философии и искусства; здесь не было места даже для гимнасия и театра, столь дорогих Аттике; храмы же представляли собой безыскусные деревенские святилища, не будившие ни малейшего национального чувства. На значительном расстоянии друг от друга возникали города, как Амфисса в Локриде, этолийский Навпакт или маленький Калидон, где Мелеагр некогда охотился на вепря вместе с Аталантой[349]. На западном побережье близ Калидона находится ныне Месолонгион, или Миссолонги, где сражался Марко Боззарис и умер Байрон.

Между Акарнанией и Этолией протекает самая большая река Эллады — Ахелой, которого одаренные богатым воображением греки почитали как бога и умилостивляли молитвами и жертвоприношениями. У его истоков в Эпире берет свое начало Сперхей, вдоль берегов которого в маленьком государстве Эниания обитали некогда догомеровские ахейцы и небольшое племя, звавшееся эллинами, чье имя по капризу словоупотребления было присвоено всем грекам. Восточнее находились Фермопилы, местность, названная Горячими Вратами из-за теплых серных источников и узкого, стратегически важного прохода с севера на юг между горами и Малийским заливом. Затем, по-над горой Ортия, через Фтиотиду Ахейскую мы спускаемся на просторные равнины Фессалии.

Здесь, у Фарсала, измотанные отряды Цезаря уничтожили войско Помпея. Нигде более в Греции урожаи не были столь обильны, как в Фессалии, кони столь горячи, искусства столь ничтожны. Реки со всех сторон стекались в Пеней, питая плодородную аллювиальную почву от южных пределов страны до подножий северных хребтов. Прорезавший эти горы Пеней вливается из Фессалии во Фракийское море. Между вершинами Оссы и Олимпа он образовал Темпейскую (т. е. Прорезанную) долину, где на протяжении четырех миль гневный поток преодолевает сопротивление отвесных утесов, возвышающихся над ним на триста метров. Вдоль больших рек расположено немало городов — Феры, Краннон, Трикка, Лариса, Гиртон, Элатея, — которыми правили феодальные бароны, жившие тяжким трудом рабов. На самом севере этой страны находится гора Олимп, высочайшая из греческих вершин, обитель олимпийских богов. На северном и восточном склонах Олимпа лежит Пиерия, где обитали музы до своего переселения на Геликон[350]. Вдоль залива с севера на юг простирается Магнесия, громоздящая горы между Оссой и Пелионом.

Напротив Магнесии, отделенный от нее несколькими милями пролива, начинается Евбея — остров, вытянувшийся вдоль материкового побережья между внутренними заливами и открытым Эгейским морем и изгибающийся в районе Халкидского полуострова, где Евбея почти смыкается с Беотией. Становым хребтом острова является горный кряж, представляющий собой продолжение цепи Олимпа, Оссы, Пелиона и Ортии и заканчивающийся в Кикладах. Прибрежные долины острова были достаточно богаты, чтобы во времена дорийского вторжения привлечь сюда из Аттики ионийцев и привести к завоеванию в 506 году Евбеи Афинами под тём предлогом, что в случае блокады Пирея без евбейского зерна Афины погибнут от голода. Соседство с залежами меди и железа и отмелями, которые изобиловали пурпуровыми улитками, дали Халкиде ее имя и богатство; некоторое время она была главным центром греческой металлургии, отливая отменные мечи и превосходные вазы. Евбейская торговля, поощряемая ранним введением собственной монетной системы, велась из Халкиды, обогащая ее граждан и побуждая их основывать коммерческие колонии во Фракии, Италии и на Сицилии. Евбейская система мер и весов стала в Греции почти общепринятой, а халкидский алфавит, переданный Риму Кумами — евбейской колонией на земле Италии, через посредство латыни лег в основу современного европейского алфавита. Несколькими милями южнее Халкиды была расположена ее древняя соперница Эретрия. Здесь ученик Платона Менедем основал философскую школу, но в остальном ни Эретрия, ни Халкида не вписали ярких имен в летопись греческой мысли или искусства.

Из Халкиды через Еврипский пролив мы переправляемся по мосту, прямому потомку деревянного пролетного строения, что было возведено в 411 году, и вновь оказываемся в Беотии. Несколькими милями к югу вдоль беотийского побережья находится городок Авлида, где Агамемнон принес в жертву богам родную дочь. В этой области некогда обитало незначительное племя грайев (graii), которое присоединилось к евбейцам, выводившим колонию в Кумы близ Неаполя; от них римляне перенесли на всех встречавшихся им эллинов имя graeci, «греки», вследствие чего весь мир знает Элладу по имени, никогда не использовавшемуся ее обитателями[351]. Еще южнее лежит Танагра, чья поэтесса Коринна около 500 года выиграла награду у Пиндара и чьи гончары в пятом и четвертом веках будут обжигать самые знаменитые статуэтки в истории. Еще пять миль к югу — и мы попадаем в Аттику. С вершины Парнесского хребта уже различимы холмы Афин.

IV. Аттика

1. Страна Афин

Совершенно отличной кажется сама атмосфера — чистая, резкая, отчетливая и сияющая; в году здесь триста солнечных дней. Сразу же вспоминается замечание Цицерона по поводу «ясного воздуха Афин, который, говорят, внес свой вклад в остроту аттического ума»[352]. Дожди в Аттике выпадают осенью и зимой, но редко летом. Редки туманы и облачность. В Афинах снег бывает раз в году, четыре или пять раз покрывая окрестные вершины гор[353]. Лето здесь жаркое, но сухое и неизнуряющее, а в древние времена малярийные болота низин делали воздух менее здоровым[354]. Почва Аттики бедна; чуть ли не повсюду скальная порода подходит к поверхности, превращая земледелие в утомительнейшую борьбу за простейшие жизненные блага[355]. Только рискованная торговля и терпеливое культивирование оливы и винограда сделали возможной цивилизацию в Аттике.

Тем более удивительно, что на этом засушливом полуострове возникло так много городов. Они повсюду: в каждой бухте вдоль побережья, в каждой долине среди холмов. Деятельный и предприимчивый народ заселил Аттику в дни неолита или еще ранее и гостеприимно принял ионийцев — смесь пеласго-мерснян и ахейцев, бежавших из Беотии и Пелопоннеса перед лицом миграций и нашествий с севера — и породнился с ними. Здесь не было чужеземной расы захватчиков, эксплуатирующей коренное население; здесь обитала смешанная средиземноморская народность среднего роста и со смуглыми чертами лица, прямая наследница древнеэлладской цивилизации, гордо сознающая свою исконность[356] и преградившая доступ в свое национальное святилище — на Акрополь — этим полуварварским выскочкам, дорийцам[357].

Кровное родство лежало в основании их социальной организации. Каждая семья принадлежала к племени, члены которого возводили свой род к общему божественному герою-прародителю, поклонялись общему божеству, участвовали в общих религиозных обрядах, имели общего архонта (правителя) и казначея, вместе владели определенными общинными землями, пользовались внутри своей среды правами смешанного брака и наследования, брали на себя обязательства взаимной помощи, мести и защиты и упокоивались на племенном кладбище. Каждое из четырех аттических племен состояло из трех фратрий, или братств, каждая фратрия — из тридцати родов, или gentes (gene), каждый клан — примерно из тридцати глав семейств[358]. Эта кровнородственная классификация аттического общества служила не только военной организации и мобилизации, но и такой обособленности старых аристократических семей, что прежде, чем установить демократию, Клисфену пришлось заняться перераспределением племен.

Каждый городок или деревня были, вероятно, поначалу местом обитания рода, иногда получая его имя либо имя бога или героя, служившего объектом поклонения, как в случае с Афинами. Путешественник, вступающий в Аттику из Восточной Беотии, сначала приближается к Оропу, который производит на него не самое благоприятное впечатление; дело в том, что Ороп — пограничный город, столь же устрашающий для туриста, как любой такой город в наши дни. «Ороп, — писал Дикеарх (?) около 300 года, — это гнездо мошенников. Алчность таможенных чиновников не знает себе равных; застарелое жульничество въелось в них до мозга костей. Манеры большинства местных жителей грубы и необузданны, потому что достойных членов общины они давно уже всех повывели»[359]. Выйдя из Оропа в южном направлении, минуем тесную череду городков: Рамнунт, Афидну, Декелею (стратегический пункт в годы Пелопоннесской войны), Ахарны (родину сварливого пацифиста из комедии Аристофана Дикеополя), Марафон и Браврон, в великом храме которого стояла знаменитая статуя Артемиды, доставленная Орестом и Ифигенией из Херсонеса Таврического, где каждые четыре года все способное двигаться население Аттики благочестиво и бесшабашно справляло Бравронии, или праздник Артемиды[360]. Затем — Прасии и Торик; затем область серебряных рудников — Лаврион, имевший жизненно важное значение для экономической и военной истории Афин; затем, на самой оконечности полуострова, — Сунион, на чьих утесах возвышался прелестный храм, путеводная звезда моряков, их исполненное надежд приношение неисповедимому Посидону. Затем, плывя вдоль западного побережья (ибо Аттика — наполовину побережье, и само ее имя происходит от aktike — земля побережий) мимо Анафлиста, мы попадаем на остров Саламин[361], в отчизну Аякса и Еврипида; затем — в Элевсин, посвященный Деметре и ее таинствам; а затем назад — в Пирей. В этот защищенный порт — пренебрегаемый, пока его возможностей не открыл Фемистокл, — корабли доставляли товары со всего Средиземноморья на потребу и радость афинянам. Бесплодие почвы, близость побережья, обилие гаваней вовлекли население Аттики в торговлю; его отвага и изобретательность завоевали рынки Эгеиды; и из этой коммерческой империи произошли богатство, могущество и культура Афин Перикловой эпохи.

2. Афины при олигархах

Эти аттические городки были не только фоном, но и составляющими Афин. Мы уже знаем, что, по представлениям греков, посредством благожелательного «синойкизма» Тесей придал народу Аттики единую политическую организацию с общей столицей[362]. В пяти милях от Пирея, в гнезде холмов — Гиметта, Пентеликона и Парнеса, — вокруг древнего микенского акрополя выросли Афины, чьими гражданами были все землевладельцы Аттики. Старейшие семьи и семьи с наибольшими наделами поддерживали равновесие власти: когда угрожал беспорядок, они терпели царя, но когда возвращались покой и стабильность, они вновь брали центральное правительство под свой феодальный контроль. После гибели царя Кодра, героически пожертвовавшего собой, чтобы остановить нашествие дорийцев[363], они провозгласили, что достойного преемника не существует, и заменили царя архонтом, избиравшимся пожизненно. В 752 году они ограничили срок исполнения архонтства десятью годами, а в 683 — одним. В последнем случае они разделили властные полномочия между девятью архонтами: архонтом-эпонимом, дававшим свое имя году, что являлось средством датировки событий; архонтом-басилеем, который носил титул царя, но был всего лишь главой официальной религии; полемархом, или главнокомандующим, и шестью фесмофетами, или законодателями. Как в Спарте и Риме, так и в Афинах свержение монархии представляло собой не победу простого народа и не целенаправленный шаг на пути к демократии, но возвращение власти феодальной аристократии — еще одно колебание маятника исторического чередования между регионализацией и централизацией власти. В ходе этой постепенной революции царь лишился всех своих полномочий, и обладатель этого титула вынужден был довольствоваться функциями жреца. Слово «царь» оставалось в афинской конституции вплоть до самого конца древней истории этого города, но сама царская власть так и не была восстановлена. Институты можно безнаказанно изменять или уничтожать сверху, оставляя неизменными их названия.

Олигархия эвпатридов, т. е. аристократического господствующего меньшинства, продолжала править Аттикой на протяжении почти пяти столетий. При их правлении население было разделено на три политических разряда: hippes, или всадники, которые владели конями[364] и служили в кавалерии; zeugitae, которые владели упряжкой быков и могли обеспечить себя снаряжением гоплита, чтобы сражаться тяжеловооруженными; thetes, наемные работники, которые сражались как легковооруженные пехотинцы. Гражданами считались только два первых класса, и только всадники могли служить архонтами, судьями или жрецами. По истечении срока своих полномочий архонты, если они ничем себя не запятнали, автоматически и пожизненно становились членами буле, или Совета, собиравшегося прохладными вечерами на Ареопаге, или холме Ареса, избиравшего архонтов и правившего государством. Даже при монархии этот сенат Ареопага ограничивал власть царя; теперь же, при олигархии, он пользовался тем же верховенством, что и его римскйй двойник[365].

С экономической точки зрения, население также распадалось на три группы. Выше всех стояли эвпатриды, жившие в относительной роскоши в городах, пока рабы и наемные рабочие возделывали их сельские поместья, а купцы приносили им прибыль с предоставленных ими ссуд. Следующими по богатству были демиурги, или «работающие для народа», — т. е. специалиста, ремесленники, торговцы и свободные неквалифицированные рабочие После того как колонизация открыла новые рынки, а чеканка монеты освободила торговлю, неуклонно возрастающее могущество этого класса превратилось в ту взрывную силу, что отвоевала ему долю в правительстве при Солоне и Писистрате и достигла своего апогея при Клисфене и Перикле. Большинство рабочих были свободными; рабы все еще составляли меньшинство, даже в низших классах[366]. Беднее всех были георгой, буквально земледельцы, мелкие крестьяне, сражающиеся со скупостью почвы и алчностью ростовщиков и феодальных помещиков, утешаемые лишь гордым сознанием владения клочком земли.

У некоторых из этих крестьян когда-то были обширные наделы; но их жены оказались щедрее их земли, и из поколения в поколение эти участки дробились между сыновьями. Коллективное владение имуществом рода или патриархальной семьи стремительно отходило в прошлое, а ограды, рвы и изгороди служили признаком расцвета ревнивой индивидуальной собственности. По мере того как наделы уменьшались, а сельская жизнь становилась все менее обеспеченной, многие крестьяне продавали свои землй — несмотря на штрафы и лишение гражданских прав, которыми карались такие сделки, — и перебирались в Афины или меньшие города, где становились торговцами, ремесленниками, чернорабочими. Другие, не способные справиться с обязанностями собственника, превращались в арендаторов, возделывающих поместья эвпатридов, — гектеморов, или «издольщиков», удерживавших часть продукции как свою заработную плату[367]. Иные продолжали бороться, занимали деньги, закладывая свою землю под высокие проценты, и, будучи не в состоянии расплатиться, оказывались прикрепленными к земле своими кредиторами и работали на них как крепостные. Держатель залога считался гипотетическим владельцем этой собственности, пока залог не будет погашен, и помещал на заложенную землю каменную плиту, объявляющую о его праве собственника[368]. Небольшие наделы становились все меньше, число свободных земледельцев сокращалось, крупные наделы все росли. «Немногие собственники, — говорит Аристотель, — обладали всей землей, а землепашцы могли продаваться, словно рабы, вместе со своими женами и детьми», даже на чужбину «в случае неуплаты арендной платы» или долгов[369]. Заморская торговля и вытеснение бартера денежными операциями нанесли по крестьянину еще один удар, так как конкуренция с привозным продовольствием сбивала цены на продукцию, тогда как цены на промышленные товары, которые ему приходилось покупать, определялись силами, находящимися вне его контроля, и необъяснимым образом росли из десятилетия в десятилетие. Неурожайный год разорил многих хозяев, а некоторых довел до голодной смерти. Бедность сельского населения Аттики возросла настолько, что войну приветствовали как избавительницу: благодаря ей можно было захватить новые земли, и кормить пришлось бы куда меньше ртов[370].

Тем временем в городе не сдерживаемые законом средние классы довели свободных работников до нищеты и постепенно заменяли их рабами[371]. Мускульная сила подешевела настолько, что всякий, кто мог ее приобрести, считал ниже своего достоинства работать собственными руками; ручной труд стал признаком кабалы, занятием, недостойным свободного человека. Землевладельцы, завидуя росту богатства купеческого класса, продавали за границу зерно, необходимое для пропитания их арендаторов, а в конце концов, по праву кредитора, стали продавать и самих афинян[372].

Какое-то время люди надеялись, что законодательство Драконта принесет избавление от этих зол. Около 620 года этому фесмофету, или законодателю, было поручено кодифицировать и впервые записать систему законов, способную восстановить в Аттике порядок. Насколько мы знаем, главными достижениями его законодательства было предоставление «новым богачам» права избираться на должность архонта и замена кровной мести законом: отныне все дела о человекоубийстве должен был разбирать сенат Ареопага. Последнее нововведение имело фундаментальное и прогрессивное значение; но чтобы внедрить его в жизнь, чтобы убедить жаждущих отмщения принять его как более надежное и суровое средство возмездия, он присовокупил к своим законам столь жестокие наказания, что после того, как большая часть его законодательства была заменена Солоном, Драконта помнили скорее из-за его наказаний, чем из-за его законов. Кодекс Драконта закрепил жестокие обычаи безудержного феодализма; он не сделал ничего, чтобы вызволить должников из рабства или смягчить эксплуатацию слабого сильным; и хотя он чуть расширил круг избирателей, класс эвпатридов сохранил полный контроль над судами, не поступившись властью толковать на свой лад все законы и постановления, затрагивающие его интересы[373]. Собственники защищались Драконтом более рьяно, чем когда-либо в прошлом; мелкая кража и даже праздность карались — когда дело касалось граждан — лишением гражданских прав и смертью, если речь шла об иностранцах[374][375].

Когда седьмой век приблизился к концу, озлобление беспомощной бедноты против защищенного законом богатства поставило Афины на грань революции. Равенство противно природе, и там, где способности и ловкости предоставлена свобода, неравенство будет расти до тех пор, пока не уничтожит самое себя в беспощадном оскудении гражданской войны; свобода и равенство не товарищи, но враги. Концентрация богатства начинается, будучи неизбежной, и заканчивается, становясь роковой. «Имущественное неравенство между богатыми и бедными, — говорит Плутарх, — достигло своей вершины, так что казалось, будто город находится в поистине опасном положении, и единственным возможным средством спасти его от потрясений представлялась деспотическая власть»[376]. Беднота, находя, что ее положение ухудшается с каждым годом — правительство и армия в руках их господ, а коррумпированные суды решают каждое дело не в их пользу[377], — заговорила о насильственном перевороте и полном перераспределении богатств[378]. Богатые, неспособные более собирать долги, причитающиеся им по закону, и раздраженные угрозой их сбережениям и имуществу, взывали к древним законам[379] и готовились силой защитить себя от толпы, которая, казалось, угрожала не только собственности, но всему устоявшемуся порядку, религии и самой цивилизации.

3. Солоновская революция

Невероятно, но в этот критический для Афин момент, столь часто повторяющийся в истории народов, нашелся человек, который смог без единого акта насилия, без какого-либо злоречия убедить богатых и бедных заключить компромисс, чем не только предотвратил социальный хаос, но и установил новый, более справедливый политический и экономический порядок на всю оставшуюся историю независимых Афин. Мирная революция Солона — одно из тех исторических событий, которые вселяют надежду.

Отец его был чистокровным эвпатридом, родственником потомков царя Кодра, и даже возводил свою родословную к самому Посидону. Его мать была двоюродной сестрой матери диктатора Писистрата, который поначалу нарушит, а затем укрепит Солонову конституцию. В молодости Солон самым энергичным образом жил жизнью своего времени: писал стихи, воспевал радости «греческой дружбы»[380] и, словно новый Тиртей, своими стихами вдохновил афинян на захват Саламина[381]. В зрелости его нравы улучшились в обратной пропорции к его поэзии; его строфы стали монотонными, а советы превосходными. «Многие негодяи богаты, — говорит он, — тогда как те, что лучше их, бедны. Но мы не променяем то, что мы есть, на то, чем они обладают, потому что сей дар непреходящ, другие же переходят от человека к человеку». Богатству богатых «ничуть не уступает тот, чье единственное достояние — желудок, легкие и ноги, приносящие ему радость, а не боль, цветущие прелести отрока или девушки и существование в гармонии со сменяющимися, временами жизни»[382]. Однажды, когда в Афинах случилось восстание, он не встал ни на чью сторону, счастливо воспользовавшись нейтралитетом до того, как его прославленное законодательство объявит подобную осмотрительность преступной[383]. Но он, не колеблясь, осуждал методы богатых, посредством которых те довели массы до отчаянной нужды[384].

Если верить Плутарху, отец Солона «разорился, оказывая милости и благодеяния другим людям». Солон занялся торговлей и стал удачливым купцом с далеко простирающимися интересами, что позволило ему много путешествовать и приобрести широкий опыт. Его дела были столь же достойны, как и его проповеди, ибо он стяжал среди всех классов репутацию исключительно честного человека. Он был еще относительно молод — сорока четырех или сорока пяти лет, — когда в 594 году представители средних классов попросили его принять номинальный пост архонта-эпонима, облеченный, однако, диктаторскими полномочиями, дабы Солон мог предотвратить гражданскую войну, установить новую конституцию и вернуть государству стабильность. Высшие классы, полагаясь на консерватизм человека со средствами, нехотя согласились.

Его первыми мерами были простые, но решительные экономические реформы. Он разочаровал крайних радикалов, не сделав ни шагу к переделу земли; такая попытка означала бы гражданскую войну, воцарение хаоса на целое поколение и быстрое возвращение неравенства. Но посредством своей знаменитой сисахфии (seisachtheia), или «стряхивания бремени», Солон, по словам Аристотеля, аннулировал «все долги, причитались ли они частным лицам или государству»[385][386]; одним ударом он освободил аттические земли от всех закладных. Все лица, обращенные в рабство или закрепощенные за долги, были отпущены на волю; проданные за границу были вытребованы обратно и освобождены; на будущее такое закабаление было запрещено. Люди остаются людьми: некоторые друзья Солона, прослышав о его намерении аннулировать долги, купили по закладным крупные участки земли, а позднее удержали их при себе, не выкупив их из залога; со свойственным ему огоньком юмора Аристотель сообщает, что это легло в основу многих состояний, которые «в позднейшие времена считались восходящими в незапамятную древность»[387]. Солона подозревали в том, что он был замешан в этом сговоре и нажился на нем, пока не выяснилось, что после принятия своего закона он понес большие убытки, будучи крупным кредитором[388]. Богатые неопровержимо доказывали, что этот закон — не что иное, как конфискация; но в течение десяти лет все пришли к единодушному выводу, что данная мера спасла Аттику от революции[389].

О другой Солоновой реформе трудно говорить с определенностью. Солон, отмечает Аристотель, «заменил Филоновы меры» — т. е. эгинскую монету, использовавшуюся в Аттике прежде, — «евбейской системой с более крупными делениями и сделал так, что мина[390], содержавшая прежде семьдесят драхм, отныне равнялась сотне»[391]. Согласно более полному сообщению Плутарха, Солон «сделал так, что мина, прежде стоившая семьдесят три драхмы, отныне стоила сто; тем самым, хотя количество денег в обращении осталось прежним, их ценность снизилась; это оказалось значительным благодеянием для тех, кому предстояло расплачиваться с крупными долгами, и не принесло убытка кредиторам»[392]. Только мягкий и щедрый Плутарх мог изобрести форму инфляции, облегчающую положение должников без ущерба для кредиторов; впрочем, не станем забывать, что в иных случаях половина лучше, чем ничего[393].

Более долговечными, чем эти экономические реформы, были исторические декреты, создавшие Солонову конституцию. Солон предварил их актом амнистии, освободившим или восстановившим в правах всех политических изгнанников и заключенных, кроме лиц, пытавшихся узурпировать власть в государстве. Он отменил — напрямую или косвенно — большинство законов Драконта; закон, касающийся убийства, остался нетронутым[394]. Революцией было уже то, что законы Солона относились ко всем свободным гражданам без исключения; богатые и бедные были отныне связаны одинаковыми ограничениями и подлежали одинаковым наказаниям. Понимая, что его реформы стали возможными благодаря поддержке купеческого и промышленного классов, рассчитывающих на получение значительной доли в правительстве, Солон разделил население Аттики на четыре группы сообразно с их богатством: первую составили пентакосиомедимны, или «пятисотмедимные», чей ежегодный доход достигал пятисот мер продукции или ее эквивалента[395]; вторую — всадники (hippes), чьи доходы превышали триста и не доходили до пятисот мер; третью — зевгиты (zeugitai) с доходами от двухсот до трехсот мер; четвертую — феты (thetes), или прочее свободное население. Почести и налоги определялись в соответствии с той же шкалой, и пользоваться первыми можно было только после уплаты последних; более того, первый класс должен был вносить двенадцатикратную, второй — десятикратную, третий — только пятикратную сумму своего ежегодного дохода; налог на имущество был в действительности прогрессивным подоходным налогом[396]. Четвертый класс был освобожден от прямого налогообложения. На должности архонта или главнокомандующего могли избираться только представители первого класса; представители второго избирались на второстепенные государственные посты и служили в коннице; третий класс обладал привилегией составлять тяжеловооруженную пехоту; из четвертого государство рекрутировало простых воинов. Такая своеобразная классификация ослабила родовой строй, на который опиралась власть олигархии, и установила новый принцип «тимократии» — правление чести или престижа, определяемых на основании налогооблагаемого богатства. Схожая «плутократия» господствовала на протяжении шестого и части пятого века в большинстве греческих кблонир.

Во главе нового правительства Солоновы законы оставили старый сенат Ареопага, немного потерявший в своей исключительности и полномочиях, открытый ныне для всех членов первого класса, но все еще располагающий верховной властью над народом и должностными лицами государства[397]. Под ним он поставил новую булё, или Совет Четырехсот, в который каждое из четырех племен выдвигало по сто членов; этот совет отбирал, проверял и подготавливал все вопросы, выносившиеся на рассмотрение народного собрания. Ниже этой олигархической надстройки, снискавшей признательность «сильных», Солон — возможно, добровольно и преднамеренно — поместил демократические в основе своей институты. Была возвращена к жизни старинная экклесия гомеровской эпохи, и все граждане приглашались участвовать в ее заседаниях. Это собрание ежегодно избирало архонтов из «пятисотмедимников», которые затем подлежали утверждению со стороны Ареопага; оно в любой момент могло допросить этих должностных лиц, отрешить их от должности и наказать; по истечении же срока их полномочий оно изучало их поведение на посту в течение года и при желании могло воспрепятствовать их обыкновенному вступлению в сенат. Еще более важным — хотя на первый взгляд это и не так — было предоставление низшему классу граждан полного равенства с высшими классами при избрании по жребию в гелиею — коллегию шестисот присяжных, составлявших различные суды, где рассматривались все преступления, кроме убийства и государственной измены, и куда могла быть подана апелляция на любые действия магистратов. «Иные полагают, — говорит Аристотель, — что Солон намеренно ввел в свои законы неясности, чтобы позволить простонародью использовать свою судебную власть для приобретения большего политического веса»; как добавляет Плутарх, «поскольку их разногласия не могли быть согласованы с буквой закона, им приходилось обращаться со всеми своими делами к судьям, бывшим, в известном смысле, хозяевами законов»[398]. Праву апелляции к народным судам было суждено оказаться отправной точкой и цитаделью афинской демократии.

К этому фундаментальному законодательству — важнейшему в афинской истории — Солон присовокупил смесь законов, решавших менее значительные проблемы его времени. Прежде всего он легализовал индивидуализацию собственности, к тому времени уже закрепленную обычаем. Если у человека имелись сыновья, после его смерти имущество должно было быть поделено среди них; если он умирал бездетным, он мог завещать кому пожелает то имущество, которое прежде автоматически возвращалось к роду[399]. С Солона в Афинах берет свое начало право и узаконение завещаний. Сам будучи деловым человеком, Солон стремился стимулировать коммерцию и промышленность, предоставляя гражданство всем чужеземцам, искусным в ремеслах и переселявшимся вместе с семьей на постоянное жительство в Афины. Он запретил вывоз любой сельскохозяйственной продукции, за исключением оливкового масла, надеясь обратить людей от. выращивания избыточного урожая к работе в промышленности. Он провел закон, по которому сын освобождался от обязанности опекать отца, не обучившего его какому-нибудь особому ремеслу[400]. Для Солона — в отличие от позднейших афинян — ремесла обладали большой самостоятельной ценностью и достоинством.

Солон провел законы даже в полной подводных камней сфере нравов и манер. Постоянная праздность была возведена в преступление, и ни один гражданин, ведущий жизнь распутника, не имел отныне права выступать перед народным собранием[401]. Он легализовал и обложил налогом проституцию, учредил публичные дома, получавшие лицензию и находившиеся под контролем государства, и на доходы от них воздвиг храм Афродите Пандемос. «Здравствуй, Солон, — пел его восторженный современник. — Ты купил публичных женщин на благо городу, на благо нравственности города, полного энергичных юношей, которые — не будь твоего мудрого установления — принялись бы изо всех сил досаждать порядочным женщинам»[402]. Он установил щадящий штраф в сто драхм за изнасилование свободной женщины, но каждый, кто заставал прелюбодея на месте преступления, был вправе убить его без промедления. Он ограничил размер приданого, желая, чтобы браки заключались в силу привязанности между молодыми и ради воспитания детей; по-детски наивный, он воспретил женщинам иметь более трех нарядов. Его просили ввести законы против холостяков, но он отказался, сказав, что, в конечном счете, «жена — это бремя, нести которое нелегко»[403]. Он запретил злословить о мертвых и бранить живых в храмах, судах, общественных местах или на играх; однако даже он не заставил смолкнуть местных говорунов: в Афинах, как и у нас, слухи и клевета считались неотъемлемой принадлежностью демократии. Он постановил, что те, кто во время раздоров не примет ни одной из сторон, лишаются гражданских прав, так как чувствовал, что безразличие публики означает крушение государства. Он осудил пышные церемонии, роскошные жертвоприношения или продолжительный плач на похоронах, ограничив количество предметов, которые можно было погребать вместе с покойником. Он установил разумный закон — источник афинской храбрости из рода в род, — по которому сыновья павших на войне воспитываются и получают образование за счет правительства.

Ко всем этим законам Солон присоединил наказания, более мягкие, чем у Драконта, но все же суровые; каждому гражданину он предоставил право возбуждать судебное дело против всякого, кого тот считал виновным в каком-либо преступлении. Чтобы его законы пользовались большей известностью и уважением, он записал их во дворе арохонта-басилея на деревянных цилиндрах, или призмах, которые можно было поворачивать и читать. В отличие от Ликурга, Миноса, Хаммурапи и Нумы, он не притязал на то, что законы ниспосланы ему богом; это обстоятельство также многое говорит о настроении эпохи, города и законодателя. От приглашения сделаться постоянным диктатором он отказался, заявив, что диктатура — «забава превосходнейшая, да вот беда: нет из нее исхода»[404]. Радикалы критиковали его за неспособность установить имущественное и политическое равенство; консерваторы бранили его за допуск простонародья в суды и предоставление им права голоса; даже его друг Анахарсис — капризный скифский мудрец — смеялся над новой конституцией, говоря, что отныне мудрецы будут говорить, а глупцы решать. Кроме того, добавлял Анахарсис, среди людей невозможно установить прочную справедливость, потому что сильные или ловкие исказят любые законы себе на пользу; закон — это паутина, которая ловит мелкую мошку и не способна удержать больших жуков. Солон принимал все эти замечания добродушно, допуская, что его законы несовершенны; на вопрос, дал ли он афинянам лучшие законы, Солон отвечал: «Нет, но наилучшие из тех, что они могли принять»[405] — наилучшие из тех, что могли быть признаны всеми группировками и заинтересованными сторонами в Афинах того времени. Он следовал средним путем и сохранил государство; он был хорошим учеником Аристотеля еще до рождения Стагирита. Традиция приписывала ему изречение, начертанное на храме Аполлона в Дельфах, μηδέν αγαν — «ничего через меру»[406]; греки единодушно причисляли его к Семи Мудрецам.

Лучшим доказательством его мудрости стала долговечность его законодательства. Несмотря на тысячи изменений и усовершенствований, несмотря на временные диктатуры и не затрагивающие государственных основ революции, пять веков спустя Цицерон имел полное право утверждать, что в Афинах по-прежнему действуют законы Солона[407]. С юридической точки зрения, его работа ознаменовала окончание правления посредством непредсказуемых и изменчивых декретов и начало правления с помощью писаного и устойчивого права. На вопрос, что делает государство упорядоченным и благоустроенным, он ответил: «Когда народ повинуется правителям, а правители — закону»[408]. Его законодательству Аттика обязана освобождением своих земледельцев из крепостной зависимости и образованием класса имущих крестьян, чья собственность на землю делала небольшие афинские армии вполне достаточными для сохранения свободы из поколения в поколение. Когда на исходе Пелопоннесской войны было предложено оставить право голоса только свободным землевладельцам, всего пять тысяч свободных обитателей Аттики оказались неспособны отвечать этому требованию[409]. В то же время торговля и промышленность были освобождены от политических пут и финансовых неудобств, встав на путь энергичного развития, которое превратит Афины в коммерческого лидера Средиземноморья. Новая аристократия богатства ценила ум выше происхождения, стимулировала науку и образование и подготовила — материально и духовно — культурные достижения Золотого века.

В 572 году, в возрасте шестидесяти шести лет, прослужив двадцать два года архонтом, Солон покинул свой пост и отошел от общественной деятельности; связав афинских должностных лиц клятвой не изменять его законы в течение десяти лет[410], он сел на корабль, чтобы повидать цивилизации Египта и Востока. Очевидно, именно тогда он сделал свое знаменитое замечание: «Старею, вечно учась»[411]. В Гелиополе он, по словам Плутарха, изучал египетскую историю и науку под опекой жрецов; говорят, что от них он узнал о затонувшем континенте — Атлантиде, сказание о которой он излагал в незавершенном эпосе; два столетия спустя эта поэма пленит наделенного богатым воображением Платона. Из Египта он отплыл на Кипр и составил законы для города, который в его честь был переименован в Солы[412]. Геродот[413] и Плутарх проявляют чудеса памяти, описывая его непринужденную беседу в Сардах с лидийским царем Крезом: легендарный богач, нарядившийся во все свои украшения, спросил Солона, не считает ли тот его, Креза, счастливцем; и Солон с греческой дерзостью отвечал:

«Царь Лидийский! Нам, эллинам, бог дал способность соблюдать во всем меру; а вследствие такого чувства меры и ум нам свойствен какой-то робкий, по-видимому, простонародный, а не царский, блестящий. Такой ум, видя, что в жизни всегда бывают всякие превратности судьбы, не позволяет нам гордиться счастьем данной минуты и изумляться благоденствию человека, если еще не прошло время, когда оно может перемениться. К каждому незаметно подходит будущее, полное всяких случайностей; кому бог пошлет счастье до конца жизни, того мы считаем счастливым. А назвать счастливым человека при жизни, пока он еще подвержен опасностям, — это все равно что провозглашать победителем и венчать венком атлета, еще не кончившего состязания; это дело неверное, лишенное всякого значения»[414].

(Перевод С. И. Соболевского)

Это восхитительное описание того, что греческие драматурги подразумевали под hybris — дерзостным преуспеянием; от него веет эклектической мудростью Плутарха; мы можем только сказать, что Плутарх изложил это предание лучше Геродота и что оба рассказа, по-видимому, относятся к жанру фиктивных диалогов. Смерть Солона и Креза самым очевидным образом подтвердила скептицизм этой проповеди. Крез был низложен Киром в 546 году и (если переложить Геродота на язык Данте), бедствуя, со слезами вспомнил о счастливом времени своего величия и откровенном предостережении грека. Солон, вернувшийся умирать в Афины, застал ниспровержение своей конституции и установление диктатуры, уверившись в мнимой тщетности всех своих трудов.

4. Диктатура Писистрата

После его отъезда из Афин конфликтующие группировки, которые он укротил на целое поколение, возобновили естественную игру политики и интриги. Как и в страстные дни Французской революции, за власть боролись три партии: «прибрежные» (паралы), возглавляемые портовыми купцами; «равнинные» (педиеи), предводительствуемые богатыми землевладельцами, которые ненавидели Солона; и «горные» (диакрии), состоявшие из крестьян и городских наемных работников, все еще жаждавших передела земли. Как Перикл сто лет спустя, Писистрат — аристократ по происхождению и состоянию, манерам и вкусам — взял на себя руководство простонародьем. Однажды в народном собрании он показал рану, утверждая, что ее нанесли враги народа, и просил о личной охране. Солон возражал; зная хитрость своего родственника, он подозревал, что рану нанес себе сам Писистрат и что личная охрана откроет ему путь к диктатуре. «Мужи афиняне, — предостерегал он, — одних из вас я мудрее, других — храбрее: мудрее тех, кто не понимает коварства Писистрата, и храбрее тех, кто все сознает, но из страха молчит»[415]. Тем не менее собрание проголосовало за то, чтобы Писистрата сопровождал отряд из пятидесяти телохранителей. Писистрат собрал не пятьдесят телохранителей, а четыреста, захватил Акрополь и провозгласил диктатуру. Солон, сообщив афинянам, что, по его мнению, «каждый из вас по отдельности шествует поступью лиса, но все вместе вы — стадо гусей»[416], вывесил оружие и щит за дверь в знак отказа от политической деятельности и посвятил свои последние дни поэзии.

Богатые «прибрежные» и «равнинные» на время объединили свои силы и изгнали диктатора (550). Но Писистрат тайно заключил мир с «прибрежными» и, вероятно, не без их соучастия возвратился в Афины при обстоятельствах, которые, казалось, подтверждают суждение Солона о коллективном разуме горожан. Статная красавица, облаченная в доспехи и наряд городской богини Афины, гордо восседая на колеснице, ввела в город войско Писистрата, в то время как глашатаи объявляли, что сама богиня-покровительница Афин возвращает его к власти (550). «Горожане, совершенно уверенные в том, что женщина и есть настоящая богиня, — говорит Геродот, — пали перед ней ниц и приняли Писистрата назад»[417]. Вожди «прибрежной» партии вновь обратились против него и изгнали его вторично (549), но в 546 году Писистрат снова возвратился, разгромил высланное против него войско и на этот раз утвердил свою диктатуру на девятнадцать лет, в течение которых мудрость его политики почти искупила его колоритную неразборчивость в средствах.

В характере Писистрата редкостным образом сочетались культура и разум, административная энергия и личное обаяние. Он умел безжалостно бороться и легко прощать; он, как рыба в воде, чувствовал себя в передовых течениях мысли своего времени и правил, не колеблясь в целях и не робея при их достижении. Его манеры были мягки, решения человечны; он был щедр ко всем. «Его правление, — говорит Аристотель, — было умеренным и выдавало в нем скорее государственного деятеля, чем тирана»[418]. Он редко принимал репрессивные меры против сложивших оружие врагов, но непримиримых противников изгнал и распределил их земли среди бедноты. Он улучшил войско и построил флот в качестве гаранта от нападения извне; но при нем Афины не воевали, и он поддерживал дома — в городе, еще недавно взбаламученном классовой враждой, — такой порядок и довольство, что было принято говорить, что Писистрат вернул Золотой век Кронова царствования.

Он удивил всех, почти ничего не изменив в конституции Солона. Подобно Августу, он знал, как приукрасить и поддержать диктатуру посредством демократических уступок и форм. Как обычно, избирались архонты; народное собрание и народные суды, Совет Четырехсот и сенат Ареопага заседали и функционировали, как прежде, — вот только предложения Писистрата встречали здесь самый благоприятный отклик. Когда некий гражданин обвинил его в убийстве, Писистрат появился в сенате и предложил предстать перед судом, однако истец решил не настаивать на обвинении. Год за годом граждане — в обратной пропорции к их богатству — все более примирялись с его властью; вскоре они гордились им и чуть ли не любили его. Вероятно, после Солона Афины нуждались именно в таком человеке, как Писистрат: человеке с примесью железа в крови, достаточной для того, чтобы придать беспокойной афинской жизни прочную и устойчивую форму и с помощью первоначального принуждения утвердить привычку к порядку и закону, которые являются для общества тем же, что скелет для живого существа, — его строем и силой, пусть и не его творческой жизнью. Когда поколение спустя диктатура была свергнута, эта привычка к порядку и костяк Солоновой конституции составили наследство демократии. Писистрат, возможно, сам того не ведая, пришел не нарушить, но исполнить закон.

Его экономическая политика продолжила высвобождение народа, начатое Солоном. Он уладил аграрный вопрос, распределив среди бедноты земли, принадлежавшие как государству, так и изгнанным аристократам; тысячи опасно праздных афинян были переселены на землю, и в течение последующих столетий мы ни разу не услышим о серьезном аграрном недовольстве в Аттике[419]. Он дал нуждающимся возможность трудиться, затеяв обширные общественные работы, построив систему акведуков и дорог и воздвигнув великие храмы богам. Он поощрял добычу серебра в Лаврионе и выпустил новую независимую монету. Чтобы профинансировать эти мероприятия, он обложил дестяпроцентным налогом всю сельскохозяйственную продукцию; позднее он, по-видимому, сократил его до пяти процентов[420]. Он насадил стратегические колонии в Дарданеллах и заключил торговые договоры со многими государствами. При его правлении торговля процветала, и росло богатство не только меньшинства, но и общества в целом. Бедные становились менее бедны, богатые ничуть не менее богаты. Та концентрация богатства, что едва не ввергла город в гражданскую войну, была взята под контроль, а распространение удобств и возможностей заложило экономические основы афинской демократии.

При Писистрате и его сыновьях Афины преобразились физически и духовно. До них это был второразрядный город греческого мира, далеко уступавший Милету, Эфесу, Митилене и Сиракузам богатством и культурой, жизненной и мыслительной энергией. Теперь новые здания из камня и мрамора отражали сияние дня; старинный храм Афины на Акрополе был украшен дорийским перистилем, и начались работы над знаменитым храмом Зевса Олимпийского, чьи величественные коринфские колонны — даже полуразрушенные — по-прежнему украшают дорогу из Афин в порт. Учредив Панафинейские игры и придав им общегреческий характер, Писистрат не только принес честь родному городу, но и стимулировал его развитие знакомством с чужестранцами, их товарами и обычаями; при нем Панафинеи стали великим национальным праздником, и впечатляющее панафинейское шествие навеки застыло на фризе Парфенрна. Общественными работами и частными благодеяниями Писистрат привлекал ко двору скульпторов, архитекторов и поэтов; в своем дворце он собрал одну из первых греческих библиотек. Собранная им комиссия придала «Илиаде» и «Одиссее» ту форму, в которой она дошла до нашего времени. При его попечении и содействии Феспид и другие превратили драму из фиглярского подражания в форму искусства, которую предстоит наполнить великому триумвирату афинских трагиков.

Тирания[421] Писистрата была частью общего движения в коммерчески активных городах Греции шестого века, стремившегося свергнуть феодальное господство землевладельческой аристократии, чтобы заменить его политическим доминированием среднего класса, заключившего временный союз с беднотой. Такие диктатуры были вызваны патологической концентрацией богатства и неспособностью богатых пойти на компромисс. Поставленные перед выбором бедняка, как и богачи, политической свободе предпочитают деньги, и устоять способна лишь такая политическая свобода, которая ограничена настолько, чтобы не позволить богатым полностью обобрать бедноту с помощью своих способностей и ловкости, а бедноте ограбить богачей путем насилия или голосования. Поэтому дорога к власти в торговых греческих городах была проста: нападай на аристократию, защищай бедняков и договаривайся со средними классами[422]. Придя к власти, диктатор кассировал долги или конфисковывал крупные поместья, взимал налоги с богатых для финансирования общественных работ или же перераспределял чрезмерную концентрацию богатства иными средствами; привлекая на свою сторону массы такими мерами, он тем временем заручался поддержкой деловой общины, содействуя коммерции государственным выпуском монеты и торговыми соглашениями, а также повышая общественный престиж среднего класса. Вынужденные опираться не на наследственную власть, а на личную популярность, диктаторы по большей части воздерживались от войн, помогали религии, поддерживали порядок, поощряли нравственность, повышали статус женщин, покровительствовали искусствам и тратили доходы государства на украшение своих городов. Во многих случаях они делали все это, сохраняя формы и процедуры народного правления, так что даже при деспотизме народ учился обычаям свободы. Когда, сокрушив аристократию, диктатура свое отслужила, народ сокрушил диктатуру; и лишь немногих изменений было достаточно, чтобы сделать демократию свободных не только формой, но и реальностью.

5. Установление демократии

Когда в 527 году Писистрат умер, он оставил свою власть сыновьям; его мудрость выдержала все испытания, кроме испытания отеческой любовью. Гиппий пообещал быть мудрым правителем и в течение тринадцати лет продолжал политику отца. Его младший брат Гиппарх был привержен безобидной, хотя и расточительной страсти к любви и поэзии; именно по его приглашению в Афины прибыли Анакреонт и Симонид. Афинянам не слишком понравилось то, что ведущая роль в государстве без их согласия перешла к молодым Писистратидам, и горожане начинали понимать, что диктатура дала им все, кроме стимула свободы. Впрочем, Афины процветали, и безмятежное царствование Гиппия продолжалось бы до своего мирного конца, не вмешайся в ход событий истинная греческая любовь.

Аристогитон — муж среднего возраста — снискал любовь молодого Гармодия, находившегося тогда, по словам Фукидида[423], «в расцвете юношеской красоты». Но любви отрока искал и Гиппарх, который тоже был совершенно чужд любых гетеросексуальных предрассудков. Когда об этом прослышал Аристогитон, он решил убить Гиппарха и в то же время — самосохранения ради — свергнуть тиранию. К его заговору присоединились Гармодий и другие (514). Они убили Гиппарха, когда тот занимался устроением Панафинейского шествия, но Гиппий ускользнул и предал их смерти. Чтобы придать сказанию еще большую запутанность, куртизанка Леэна, любовница Гармодия, храбро погибла под пытками, не выдав никого из уцелевших заговорщиков; если верить греческой традиции, она откусила собственный язык и выплюнула его в своих мучителей, дав им понять, что не станет отвечать на их вопросы[424].

Хотя народ не оказал повстанцам никакой ощутимой поддержки, Гиппий был настолько напуган, что отошел от мягкой политики и ввел режим репрессий, шпионажа и террора. Поколению афинян, окрепшему в годы процветания, было теперь по плечу потребовать роскоши свободы; постепенно, по мере ужесточения диктатуры, ропот о свободе становился все громче, а Гармодий и Аристогитон, вступившие в заговор скорее ради любви и страсти, чем демократии[425], запечатлелись в народном воображении мучениками свободы. Пребывавшие в Дельфах Алкмеониды, вновь изгнанные Писистратом, оценили предоставившуюся возможность, собрали войско и выступили на Афины, провозгласив намерение низложить Гиппия. В то же время они подкупили Пифийский оракул, дабы тот внушал всем обращающимся к нему спартанцам, что Спарта должна свергнуть афинскую тиранию. Гиппий успешно сопротивлялся отрядам Алкмеонидов, но когда к ним присоединилась лакедемонская армия, он удалился на Ареопаг. Пытаясь обезопасить детей на случай собственной гибели, он тайно отослал их из Афин; однако они были схвачены противником, и ради их спасения Гиппий согласился отречься и уйти в изгнание (510). Алкмеониды, возглавляемые отважным Клисфеном[426], триумфально вступили в Афины; по пятам за ними шли изгнанные аристократы, готовившиеся отпраздновать возвращение своего имущества и власти.

На последовавших выборах главным архонтом был избран Исагор, представитель аристократии. Один из проигравших кандидатов — Клисфен поднял народ на восстание, низложил Исагора и установил народную диктатуру. Спартанцы вновь напали на Афины, пытаясь вернуть к власти Исагора, но афиняне защищались столь упорно, что спартанцы отступили, и Клисфен — аристократ из рода Алкмеонидов — приступил к установлению демократии (507).

Его первая реформа нанесла удар по самому оплоту аттической аристократии — делению на четыре трибы и 360 родов, верховенство в которых на протяжении освященных традицией столетий находилось в руках старейших и наиболее богатых семейств. Клисфен упразднил эту родовую организацию, заменив ее территориальным делением на десять племен, каждое из которых состояло из определенного (варьирующегося) числа демов. Чтобы предотвратить образование географических или профессиональных блоков, подобных старинным партиям «горных», «прибрежных» и «равнинных», каждое племя было составлено из равного числа городских, прибрежных и сельских демов, или районов. Взамен религиозного культа, освящавшего древнее деление Аттики, были введены религиозные церемонии для каждого нового племени и дема, божеством или святым покровителем которого был сделан знаменитый местный герой древности. Свободные иноземцы, редко допускавшиеся до голосования при власти аристократии, когда гражданские права напрямую зависели от происхождения, автоматически стали гражданами демов, в которых они проживали. Одним махом список голосующих почти удвоился, и демократия обрела новых сторонников и более широкую базу.

Каждое из новых племен имело право назначать одного из десяти стратегов, или военачальников, которые отныне управляли войском вместе с полемархом, и избирать пятьдесят членов Совета Пятисот, заменившего Солонов Совет Четырехсот и перенявшего важнейшие полномочия ареопага. Эти советники избирались на год, не голосованием, а по жребию, из списка всех граждан, достигших тридцатилетнего возраста, работавших в Совете не более двух сроков. Введя представительное правление столь необычным способом, Клисфен преодолел как аристократический принцип рождения, так и плутократический принцип богатства благодаря жеребьевке, предоставившей каждому гражданину равные шансы не только для голосования, но и для исполнения обязанностей в самой влиятельной ветви власти. Дело в том, что избранный таким образом Совет рассматривал все дела и предложения, подлежавшие внесению в народное собрание, которое могло принять их или отвергнуть, сохранял за собой разнообразные судебные полномочия, осуществлял широкие административные функции и контролировал всех должностных лиц государства.

Народное собрание было расширено за счет притока новых граждан, так что общая его численность составляла примерно тридцать тысяч человек. Все они имели право быть избранными в гелиеи, или суды; однако четвертый класс — класс фетов, — как и при Солоне, не имел права избираться на отдельный пост. Власть народного собрания была расширена благодаря институту остракизма, добавленного, по-видимому, Клисфеном для защиты молодой демократии. В любой момент большинством голосов, тайно записанных на черепках (остраках), при кворуме в шесть тысяч членов Собрание могло отправить в изгнание на десять лет любого деятеля, который, по его суждению, представлял собой угрозу для государства. Амбициозных политиков это заставляло вести себя более осмотрительно и умеренно, а лица, подозреваемые в заговоре, могли быть удалены без юридических проволочек. Процедура требовала, чтобы перед собранием был доставлен вопрос: «Есть ли среди вас человек, представляющий, по вашему мнению, чрезвычайную угрозу для государства? Если есть, то кто?» После этого собрание было вправе проголосовать за остракизм любого гражданина — не исключая и того, кто вынес вопрос на голосование[427]. Такое изгнание не влекло за собой конфискации имущества и позора; оно было лишь демократическим способом срубать «самые высокие колосья»[428]. Да и собрание не злоупотребляло своей властью. За девяносто лет между введением остракизма в Афинах и его выходом из употребления с применением данной процедуры из Аттики было изгнано лишь десять человек.

Говорят, что одним из них был сам Клисфен. У нас нет достоверных сведений о его дальнейшей жизни; его затмил блеск собственного творения. Начав совершенно неконституционным переворотом, перед лицом могущественнейших аттических семейств он установил демократическую конституцию, которая с незначительными поправками оставалась в силе до самого конца афинской свободы. Эта демократия не была полной; она принадлежала только свободным и по-прежнему накладывала имущественные ограничения на пассивное избирательное право[429]. Однако она отдала всю полноту законодательной, исполнительной и судебной власти собранию и суду, состоявшим из граждан, магистратам, которые назначались и несли ответственность перед собранием, и Совету, членами которого могли быть все граждане и верховной власти которого — благодаря жеребьевке — за свою жизнь действительно причащалась на год по меньшей мере треть из них. Никогда прежде мир не видел столь либерального права голоса или столь широкого распределения политической власти.

Сами афиняне приветствовали это рискованное приключение с народовластием. Сознавая всю трудность этого начинания, они приступили к нему смело и гордо и — на некоторое время — с редкостным самоограничением. С этого момента они узнали вкус свободы в действии, речи и мысли и стали задавать тон в греческой литературе и искусстве, даже в политике и войне. Они вновь научились уважать закон, являвшийся их собственной взвешенной волей, и с беспримерной страстностью любить государство, которое было их единством, их властью и их завершением. Когда величайшая империя эпохи решила уничтожить эти разрозненные города, называвшиеся Грецией, или обложить их данью в пользу Великого царя, она забыла, что в Аттике ей противостанут мужи, владеющие землей, которую они обрабатывают, и правящие государством, которое отдает им приказы. Счастье Греции и Европы, что Клисфен завершил свои и Солоновы труды за двенадцать лет до Марафона.

Глава 6

Великое переселение

I. Причины и способы

Доведя историю Спарты и Афин вплоть до кануна Марафона, мы пожертвовали единством времени ради единства места. Это правда, что материковые города старше греческих поселений в Эгеиде и Ионии и что эти города во многих случаях выводили колонии, чью жизнь мы должны теперь описать. Но в силу поразительной исторической непоследовательности иные из этих колоний стали более великими, чем их метрополии, и обогнали их в развитии богатства и искусства. Истинными творцами эллинской культуры были не те греки, что населяли территорию современной Греции, но те, что бежали от завоевателей дорийцев, отчаянно сражались за плацдармы на чужих берегах и — благодаря своим микенским воспоминаниям и поразительной энергии — создали на своей новой родине искусство и науку, философию и поэзию, которые задолго до Марафона поставили их впереди всего западного мира. Греческая цивилизация была унаследована метрополиями от своих детей.

Важнейшим событием греческой истории было стремительное расселение этого народа по всему Средиземноморью[430]. До Гомера они были кочевниками, и казалось, что весь Балканский полуостров охвачен их движением, но последующие греческие волны, разбившиеся об эгейские острова и западное побережье Азии, были вздыблены в первую очередь дорийским нашествием. Изо всех уголков Эллады люди бежали в поисках родины и свободы туда, где их не могли бы настигнут вторгшиеся поработители. Свой вклад в миграцию внесли политические раздоры и семейная вражда в старых государствах; побежденные иногда выбирали изгнание, а победители изр всех сил поощряли их исход. Часть уцелевших в Троянской войне греков осталась в Азии; другие — жертвы кораблекрушений и любители приключений — поселились на островах Эгеиды; некоторые, достигнув дома после опасного путешествия, обнаруживали, что их престолы и жены более им не принадлежат, и возвращались на корабли, чтобы искать новой родины и новой удачи за морем[431]. Для материковой Греции, как и для современной Европы, колонизация оказалась благом по разным причинам: она стала отдушиной для избыточного населения и мятежных духом, громоотводом против аграрных волнений; она создала заморские рынки для отечественных товаров и стратегические лагеря для импорта продовольствия и полезных ископаемых. В итоге она основала коммерческую империю, чей оживленный взаимообмен товарами, искусствами, обычаями и мыслями сделал возможной сложную культуру Греции.

Миграция следовала по пяти главным направлениям — эолийскому, ионийскому, дорийскому, эвксинскому, италийскому. Самая ранняя ее стадия началась в северных материковых государствах, которые первыми приняли на себя главный удар вторжений с севера и запада. В течение двенадцатого-одиннадцатого столетий из Фессалии, Фтиотиды, Беотии и Этолии поток переселенцев медленно продвигался через Эгейское море в район вокруг Трои и основал здесь двенадцать городов Эолийского союза. Второе направление брало начало на Пелопоннесе, откуда по «возвращении Гераклидов» бежали тысячи микенцев и ахейцев. Некоторые из них обосновались в Аттике, другие на Евбее; многие перебрались на Киклады, дерзнули переплыть Эгейское море и основали на западе Малой Азии двенадцать городов ионийского Додекаполиса (Двенадцатиградья). Третье направление избрали дорийцы, которые вышли за пределы Пелопоннеса, заняли Киклады, покорили Крит и Кирену и учредили дорийское десятиградье вокруг острова Родос. По четвертому направлению двинулись выходцы со всей Греции, которые заселили побережье Фракии и построили сотни городов на побережье Геллеспонта, Пропонтиды и Евксинского моря. Пятый поток держал путь на запад — в район так называемых Ионических островов, оттуда в Италию и на Сицилию и, наконец, в Галлию и Испанию.

Только сочувственное воображение или яркое воспоминание о нашей колониальной истории способно наглядно представить трудности, преодолеваемые в процессе этого многовекового переселения. Покинуть землю, освященную могилами предков и охраняемую наследственными божествами, и отправиться в неизвестные страны, не защищенные, по всем признакам, греческими богами, означало решиться на авантюру, способную в корне изменить судьбу. Поэтому колонисты брали с собой горсть родной земли, чтобы посыпать ею чужую почву, и торжественно переносили огонь с общественного алтаря метрополии, чтобы возжечь его в очаге нового поселения. Они выбирали место на побережье или близ него, где корабли — второй дом половины греков — могли послужить убежищем от нападения с суши; еще лучше, если колония располагалась в прибрежной долине, защищенной горами, которые служили естественной преградой с тыла, предоставляли место для акрополя — внутригородской «твердыни — и обеспечивали прикрытую мысом гавань; лучше всего, если такую гавань удавалось найти на каком-нибудь торговом маршруте или у устья реки, куда из глубины материка поступала продукция для вывоза или обмена; в этом случае процветание было лишь делом времени. Почти всюду хорошие места были уже заняты, и их приходилось завоевывать хитростью или силой; в таких вопросах мораль греков была ничуть не более возвышенной, чем наша. В некоторых случаях завоеватели обращали прежних обитателей в рабство со всей иронией паломничества за свободой; чаще они завоевывали дружбу коренных обитателей, поднося им подарки, пленяя их более высокой культурой, ухаживая за их женщинами и принимая их богов; колониальных греков не волновала чистота расы[432], и в их переполненном пантеоне всегда находилось божество, достаточно похожее на местного бога, чтобы облегчить религиозное согласие. В первую очередь колонисты предлагали коренному населению изделия греческих ремесел, получая взамен зерно, скот или полезные ископаемые и экспортируя их во все страны Средиземноморья — предпочтительно в метрополию, из которой происходили поселенцы и к которой они в течение столетий продолжали испытывать известное сыновнее почтение.

Эти колонии выводились одна за другой до тех пор, пока Греция не перестала быть узким полуостровом гомеровской эпохи, образовав причудливую и свободную ассоциацию независимых городов, рассеянных от Африки до Фракии и от Гибралтара до восточной окраины Черного моря. Этим эпохальным свершением Греция была обязана своим женщинам, которые отнюдь не всегда отличались такой готовностью к деторождению. Через эти деятельные центры жизненной энергии и разума греки рассеяли по всему югу Европы семена той утонченной и хрупкой роскоши, которая зовется цивилизацией и без которой жизнь лишилась бы красоты, а история — смысла.

II. Ионийские Киклады

Плывя из Пирея вдоль аттического побережья на юг и повернув от украшенного храмом мыса Сунион на восток, путешественник достигает маленького острова Кеос, где, если верить невероятному и следовать авторитетным свидетельствам Страбона и Плутарха, «некогда существовал закон, который, по-видимому, повелевал шестидесятилетним старикам испить напиток из болиголова, чтобы хватило еды остальным», и «в течение семисот лет на людской памяти не было ни единого случая супружеской измены или обольщения»[433].

Возможно, именно поэтому величайший поэт Кеоса предпочел в зрелости добровольное изгнание; может статься, ему показалось, что на родине трудно дожить до восьмидесяти семи лет, которыми его одарила греческая традиция. В тридцать лет Симонид был известен всему эллинскому миру, и когда в 469 году он умер, греки единодушно считали его самым блестящим автором своего времени. Его слава певца и поэта привлекла к нему внимание Гиппарха, соправителя афинского диктатора Гиппия, при дворе которого ему удавалось дружно уживаться с другим поэтом — Анакреонтом. Он пережил войну с Персией и много раз избирался для написания эпитафий к памятникам знаменитостей. В старости он жил при дворе Гиерона I, диктатора Сиракуз; его репутация была в то время столь высока, что в 475 году он заключил на поле боя мир между Гиероном и диктатором Акраганта Фероном, когда военные действия грозили вот-вот начаться[434]. В своем вечно актуальном сочинении «Следует ли старику управлять государством?» Плутарх рассказывает, что Симонид продолжал завоевывать награды за лирическую поэзию и хоровые песни до самой глубокой старости. Когда он наконец согласился умереть, его похоронили в Акраганте с царскими почестями.

Он был не только поэтом, но и личностью, и греки бранили и любили Симонида за его пороки и сумасбродства. Он отличался корыстолюбием, и без золота его муза немела. Это был первый поэт, писавший за деньги, ссылаясь на то, что поэт имеет такое же право на пропитание, как и все остальные. Однако эта практика была для Греции новостью, и Аристофан выражал негодование публики, утверждая, что Симонид «за грош выйдет в море на плетне»[435]. Он похвалялся тем, что изобрел систему мнемотехники, которую с благодарностью освоил Цицерон[436]; ее основной принцип заключался в придании запоминаемым вещам некой логической упорядоченности и последовательности, чтобы каждый предмет естественно подводил к последующему. Резкие шуточки остроумного Симонида, точно интеллектуальная валюта, находились в обращении многих греческих городов; но в старости он часто жалел о том, что никогда не придерживал языка[437].

В сохранившихся фрагментах широко признанного и щедро оплачиваемого поэта мы с изумлением обнаруживаем беспросветную мрачность, присущую всей греческой литературе после Гомера, в чьи дни люди были слишком деятельны для пессимизма и слишком неистовы для скуки.

Нет у людей ничего долговечного. Истину эту

Выразил лучше всего славный хиосец, сказав:

«Так же, как листья деревьев, сменяются роды людские».

Редко, однако же, кто, слушая эти слова,

Воспринимает их сердцем своим — потому что надежда

В каждом живет, с юных лет укореняясь в груди.

Каждый, пока не увял еще цвет его юности милой,

Много несбыточных дум носит в незрелом уме;

Мысли о старости, смерти грозящей его не тревожат,

Нет до болезней ему дела, пока он здоров.

Жалок, чей ум так настроен, кто даже подумать не хочет,

Сколь ненадолго даны смертному юность и жизнь!

Ты же, постигнувший это, ищи до конца своей жизни

Благ, от которых душе было б отрадно твоей[438].

(Перевод Л. Блуменау)

Надежда на Острова Блаженных не утешает Симонида, и боги Олимпа, подобно богам христианства у некоторых современных поэтов, были для него скорее поэтическим приемом, чем утешением для души. Когда Гиерон спросил его, в чем сущность и каковы свойства Бога, он испросил у царя день на раздумья, назавтра заговорил уже о двух днях, всякий раз удваивая срок, отведенный ему на размышления. Когда Гиерон наконец потреобвал объяснений, Симонид ответил, что чем дольше он размышляет, тем более темным кажется ему этот предмет[439].

На Кеосе родился не только Симонид, но и его племянник и лирический преемник Вакхилид, а в александрийскую эпоху и великий анатом Эрасистрат. Нам почти нечего сказать о Серифе, Андросе, Теосе, Миконе, Сикине ики Иосе. На Сиросе жил Ферекид (около 550 года), который слыл наставником Пифагора и первым философом, писавшим прозой. На Делосе, гласит греческое предание, родился Аполлон. Остров Аполлона был настолько священ, что на нем запрещались смерть и роды; те, кто вот-вот должен был родить или умереть, спешно увозились с Делоса, и, чтобы очистить остров[440], были вырыты все известные могилы, а останки перезахоронены в другом месте. После отпора персам Афины и их ионийские союзники хранили здесь казну Делосского союза; каждый четвертый год ионийцы собирались здесь, чтобы благоговейно и радостно справить празднество своего статного бога. Гимн седьмого века описывает «изящно подпоясанных женщин»[441], деятельных купцов, суетящихся у своих прилавков, толпы, выстроившиеся вдоль дороги посмотреть на священное шествие; волнующий обряд и торжественное жертвоприношение в храме; радостные пляски и хоровые гимны делосских и афинских девушек, избранных не только из-за своего пения, но и из-за красоты; атлетические и мусические состязания и представления в театре под открытым небом. Ежегодно афиняне отправляли на Делос посольство, чтобы отметить день рождения Аполлона, и до возвращения посольства в Афинах откладывались все казни. Отсюда — длительный промежуток, столь счастливый для литературы и философии, между осуждением и казнью Сократа.

Наксос — самый крупный, тогда как Делос едва ли не самый крохотный из Кикладских островов. Он славился вином и мрамором и был достаточно богат, чтобы располагать в шестом веке собственным флотом и скульптурной школой. Юго-восточнее Наксоса лежит Аморгос, родина строптивого Семонида, чья негалантная сатира на женщин была тщательно сохранена историей, которую пишут мужчины[442]. Западнее находится Парос, почти целиком состоящий из мрамора; паросцы строили из него свои дома, а Пракситель нашел здесь просвечивающий камень, который после ваяния и шлифовки излучал тепло человеческой плоти. На этом острове где-то на исходе восьмого века родился Архилох, сын рабыни, один из величайших лирических певцов Греции. Судьба воина забросила его на северный Фасос, где в битве с местными жителями он счел, что собственная шкура ему дороже щита; он ударился в бегство и бросил щит, чтобы жить, весело подшучивая над своим бегством. Вновь оказавшись на Паросе, он влюбился в Необулу, дочь богача Ликамба. В своих стихах он описывает эту скромную девушку с локонами, ниспадающими на плечи, и вздыхает, как вздыхало столько столетий, о том, чтобы «только коснуться ее руки»[443]. Но стихи поэта нравились Ликамбу больше, чем его доходы, и он положил конец этой связи. В ответ на это Архилох обрушил на него, Необулу и ее сестер такие стрелы сатирического стиха, что, по уверению легенды, трое из них повесились. Разочарованный Архилох отвернулся от «смокв и рыбы» Пароса, вновь сделавшись солдатом удачи. Наконец, ноги его подвели, и он погиб в сражении с наксосцами.

Из его стихотворений явствует, что это был человек, одинаково нелицеприятный с друзьями и врагами, со свойственной разочарованному любовнику склонностью к прелюбодейству[444]. Мы представляем его себе вдохновенным пиратом, мелодичным флибустьером — грубым в прозе и изысканным в стихах; застав ямбический размер, который к тому времени уже был популярен в народных песнях, он сложил из него краткие и язвительные шестистопные строчки; то был «ямбический триметр», который станет классическим размером греческой трагедии. Он весело экспериментировал с дактилическими гекзаметрами, трохеическими тетраметрами и дюжиной других размеров[445], обогатив греческую поэзию метрическими формами, которые сохранятся в ней до самого конца. До нас дошло только несколько несвязных строчек, и мы вынуждены верить древним на слово, а древние считали его самым популярным из всех греческих поэтов после Гомера. Гораций любил подражать его техническому многообразию, а великий александрийский критик Аристофан Византийский на вопрос, какое из стихотворений Архилоха нравится ему более всего, ответил, выразив чувства всей Греции двумя словами: «Самое длинное»[446].

На расстоянии утренней морской прогулки от Пароса лежит Сифнос, знаменитый своими серебряными и золотыми рудниками. Последние находились в собственности народа и распоряжении правительства. Выработка была столь богатой, что остров мог воздвигнуть в Дельфах Сокровищницу сифносцев с ее умиротворенными кариатидами, возвести множество других памятников и при этом распределять среди граждан значительное сальдо в конце каждого года[447]. В 524 году на острове высадилась шайка самосских корсаров и взыскала дань в тысячу талантов — сумму, эквивалентную 600 000 долларов. Остальная Греция отнеслась к этому героическому грабежу с тем равнодушием и с той выдержкой, с какими люди обычно переносят несчастья своих друзей.

III. Дорийское наводнение

Дорийцы тоже колонизовали Киклады и усмирили свой воинственный дух, терпеливо прорезая горные склоны террасами, способными удержать и сохранить влагу скупых дождей, чтобы напоить посевы и виноградники. На Мелосе они унаследовали от своих предшественников из Бронзового века обсидиановые копи и привели остров к такому процветанию, что афиняне, как мы увидим позднее, не жалели никаких сил, чтобы добиться поддержки Мелоса в своей борьбе против Спарты. В 1820 году здесь была найдена самая знаменитая статуя западного мира — Афродита Мелосская[448].

Двигаясь на восток, а затем на юг, дорийцы покорили Феру и Крит, а из Феры вывели новую колонию в Кирену. Часть из них обосновалась на Кипре, где с одиннадцатого века небольшая колония аркадских греков сражалась за господство с древними финикийскими династиями.

о нас дошла удивительная легенда как раз об одном из этих финикийских царьков — Пигмалионе, который был настолько очарован изваянной им из слоновой кости Афродитой, что влюбился в нее, умолил богиню вдохнуть в статую жизнь и женился на своем создании, после того как богиня вняла его мольбе[449]. Приход железа, вероятно, снизил спрос на кипрскую медь и оставил этот остров на обочине греческого экономического прогресса. Вырубка леса коренными жителями для обжига медной руды, финикийцами на корабли и греками под пашню медленно превратила Кипр в жаркий и полубесплодный клочок суши, каким он является и ныне. Искусство острова, как и его население, в греческий период подверглось самым разнообразным египетским, финикийским и эллинским влияниям, так и не обретя однородности и своеобразия[450].

На Кипре дорийцы составляли только меньшинство греческого населения; но на Родосе и южных Спорадах, а также на близлежащем материке они стали правящим классом. Родос процветал в столетия между Гомером и Марафоном, хотя апогей его развития наступит лишь в эллинистическую эпоху. На мысе, выступающем из тела Азии, дорийские поселенцы основали город Книд, прекрасно расположенный для прибрежной торговли. Здесь в свое время родились великий астроном Евдокс, историк (или фантазер) Ктесий и тот самый Сострат, что построит александрийский Фарос. Здесь среди руин древних храмов будет найдена скорбная и степенная Деметра Британского музея.

Напротив Книда лежит остров Кос — родина Гиппократа и соперник Книда в качестве центра греческой медицинской науки. Здесь родились художник Апеллес и поэт Феокрит. Чуть севернее, на побережье, находился Галикарнас, отечество Геродота и — в эллинистические дни — стольный град карийского царя Мавсола и его возлюбленной Артемисии. Вместе с Косом, Книдом и главными городами Родоса (Линд, Камир и Иалис) этот город входил в Гексаполис, или Шестиградье, малоазийских дорийцев, в свое время вяло соперничавших с двенадцатью городами Ионии.

IV. Ионийское двенадцатиградье

1. Милет и рождение греческой философии

Северо-западнее Карии примерно на сто пятьдесят километров протянулась полоса гористого побережья шириной в 30–50 километров, известного в древности как Иония. По словам Геродота, «воздух и климат здесь прекраснейшие в целом свете»[451]. Города Ионии располагались по большей части в устьях рек или в конце дорог, по которым из глубины материка к морю доставлялись товары, вывозившиеся в самые разные страны.

Самый южный из двенадцати ионийских городов — Милет — в шестом веке был самым богатым городом греческого мира. С минойской эпохи на этом месте обитали карийцы, и когда около 1200 года из Аттики сюда пришли ионийцы, они застали здесь эгейскую культуру — пусть и увядающую, — готовую стать высокой отправной точкой их цивилизации. Они не привели с собой в Милет женщин, но просто убили местных мужчин и женились на вдовах[452]; слияние культур началось со смешения крови. Как и большинство ионийских городов, сначала Милет подчинялся царям, предводительствовавшим на войне, затем аристократам, владевшим землей, затем тиранам, представлявшим средний класс. В начале шестого века, при диктаторе Фрасибуле, промышленность и торговля достигли своей вершины, и растущее богатство Милета пышно расцвело в литературе, философии и искусстве. С тучных пастбищ доставлялась шерсть, из которой шили одежду на ткацких фабриках города. Взяв уроки у финикийцев и постепенно совершенствуя полученные навыки, ионийские купцы основали колонии — торговые посты в Египте, Италии, на берегах Пропонтиды и Евксинского моря. У одного Милета было восемьдесят таких колоний, шестьдесят из них — на севере. Из Абидоса, Кизика, Синойы, Ольвии, Трапезунта и Диоскуриады Милет ввозил лен, древесину, плоды и металлы, расплачиваясь за них изделиями своих ремесел. Богатство и роскошь города вошли в пословицу и приобрели скандальную славу по всей Греции. Милетские купцы, получавшие баснословные барыши, вкладывали деньги в самые разные предприятия, в том числе и в родной город. То были Медичи ионийского Ренессанса.

Именно в этой вдохновляющей обстановке Греция принесла миру два своих самобытнейших дара — науку и философию. Торговые перекрестки — это место встречи идей, притирания друг к другу чужеродных обычаев и верований; различия порождают столкновение, сопоставление, мысль; суеверия взаимоуничтожаются, открывая дорогу разуму. Здесь, в Милете, как позднее в Афинах, жили люди из множества стран; торговая конкуренция будила их деятельный ум, а длительные отлучки от родных алтарей и домов освобождали от пут традиции. Милетцы и сами путешествовали в отдаленные города, широко раскрытыми глазами наблюдая цивилизации Лидии, Вавилонии, Финикии и Египта; таким — помимо прочих — путем египетская геометрия и вавилонская астрономия стали частицей греческого духа. Коммерция и математика, заморская торговля и география, навигация и астрономия развивались рука об руку. Тем временем богатство создало досуг; выросла аристократия культуры, чье свободомыслие терпелось потому, что читать могло лишь незначительное меньшинство. Мышление не сковывали ни мощное жречество, ни древний боговдохновенный текст; даже гомеровские поэмы, которым предстояло стать в известном смысле греческой Библией, едва ли приобрели к тому времени определенную форму; и в своей окончательной редакции им предстоит нести на себе отпечаток ионийского скептицизма и веселого сплетничества. Здесь мысль впервые стала светской, ища рациональных и непротиворечивых ответов на вопросы о мире и человеке[453].

И все же, хотя новое растение и было мутантом, у него имелись корни и родословная. Седая мудрость египетских жрецов и персидских магов, возможно, даже индийских провидцев, жреческая наука халдеев, поэтически персонифицированная космогония Гесиода в соединении с врожденным реализмом финикийских и греческих купцов произвели на свет ионийскую философию. Путь для нее вымостила сама греческая религия, говорившая о Мойре, или Судьбе, — повелительнице богов и людей: этот образ заключал в себе идею закона, превосходящего неисповедимую личную волю и обозначившего водораздел между наукой и мифологией, равно как между деспотией и демократией. Человек обрел свободу, когда понял, что подчиняется закону. В том, что греки, насколько мы знаем, были первыми, кто осознал это как в философии, так и в политике, и заключался секрет их свершений и их уникального места в истории.

Поскольку движение жизни основывается не только на изменении, но и на наследственности, не только на экспериментирующем новаторстве, но и на скрепляющем обычае, следовало бы ожидать, что религиозные корни философии будут не только питать, но и формировать ее и что до самого конца в ней сохранится мощный теологический элемент. В истории греческой философии бок о бок бегут два потока: натуралистический и мистический. Основоположником последнего является Пифагор, и через посредничество Парменида, Гераклита, Платона и Клеанфа это течение достигает Плотина и святого Павла. Первым всемирно значимым деятелем натуралистического течения является Фалес, дело которого продолжили Анаксимандр, Ксенофан, Протагор, Гиппократ и Демокрит, а после них Эпикур и Лукреций. Время от времени некоторые великие умы — Сократ, Аристотель, Марк Аврелий — соединяли оба течения, пытаясь воздать должное неопределимой сложности жизни. Но даже в этих людях доминировала тенденция, свойственная для греческой мысли вообще, — любовь и следование разуму.

Фалес родился около 640 года, вероятно, в Милете, предположительно в финикийской семье[454], и большую часть своих знаний почерпнул в Египте и на Ближнем Востоке; он — олицетворение миграции культуры с Востока на Запад. По-видимому, он занимался делами только затем, чтобы обеспечить себя обычными жизненными благами; общеизвестен рассказ о его успешной спекуляции с маслобойными прессами[455]. Все остальное время он посвящал науке, причем с сосредоточенностью, о которой свидетельствует рассказ о его падении в колодец во время наблюдения за звездами. Держась особняком, он тем не менее интересовался делами родного города, был близко знаком с диктатором Фрасибулом и отстаивал перед федерацией ионийских государств идею совместного отпора Лидии и Персии[456].

Перенесение математики и астрономии на греческую почву традиция единодушно приписывает ему. По преданию, он вычислил высоту египетских пирамид, измерив их тень в ту часть суток, когда тень человека равна его росту. Возвратившись в Ионию, Фалес продолжил захватывающее логическое исследование геометрии как дедуктивной науки и доказал несколько теорем, позднее собранных Евклидом[457]. Если эти теоремы заложили основание греческой геометрии, то его астрономические наблюдения завоевали эту науку для западной цивилизации и освободили ее от восточных астрологических напластований. Он проделал несколько второстепенных наблюдений и изумил всю Ионию, успешно предсказав затмение солнца, состоявшееся 28 мая 584 года до н. э.[458], — возможно, опираясь на египетские записи и вавилонские расчеты. В остальном его теория универсума едва ли существенно превосходила современную ему космологию египтян и евреев. Мир, полагал он, представляет собой полусферу, покоящуюся на бесконечных водных просторах, а земля — это плоский диск, плавающий на плоской стороне этой полусферы. Вспоминается замечание Гете: пороки (или ошибки) человека принадлежат его эпохе, но добродетели (или прозрения) — ему самому.

Если некоторые греческие мифы называли отцом всего сотворенного Океана[459], то Фалес провозгласил воду первопричиной всех вещей, их изначальной формой и посмертной судьбой. Возможно, говорит Аристотель, он пришел к этому мнению, приметив, «что пища всех существ — влажная и что семена имеют влажную природу… а то, из чего рождается всякая вещь, и есть ее первоначало»[460]. А может быть, он считал, что вода является простейшей или самой фундаментальной из трех форм — газа, жидкости, твердого тела, — в которые (теоретически) могут быть преобразованы все субстанции. Значение его мысли состояло не в сведении всех вещей к воде, но в сведении всех вещей к одному; то был первый монизм на памяти человечества. Аристотель описывает взгляды Фалеса как материалистические; но Фалес добавляет, что каждая частичка мироздания одушевлена, что материя и жизнь неразделимы и едины, что в растениях и металлах так же, как в животных и людях, присутствует бессмертная «душа»; жизненная сила меняет форму, но никогда не гибнет[461]. Фалес любил говорить, что нет существенной разницы между жизнью и смертью. Когда некто попробовал его уязвить, спросив, почему же тогда он предпочитает жизнь, Фалес отвечал: «Именно потому, что между ними нет никакой разницы»[462].

В старости он с общего согласия получил звание sophos, или мудреца; и когда Греция составляла список своих Семи Мудрецов, она поместила Фалеса первым. На вопрос о том, что самое трудное, он отвечал знаменитой апофтегмой: «Познать себя». Спрошенный, что самое легкое, он отвечал: «Давать советы». Спрашивавшим, что есть Бог, Фалес ответил: «Не имеющее ни начала, ни конца». На вопрос, каким образом люди жили бы наиболее доблестно и справедливо, он сказал: «Если б сами никогда не делали того, что порицают в других»[463]. Он умер, сообщает Диоген Лаэртский[464], «присутствуя в качестве зрителя на гимнастическом состязании, утомленный зноем, жаждой и слабостью, ведь был он очень стар».

По словам Страбона[465], Фалес был первым, кто писал о фисиологии, т. е. науке о природе (physis), или причине бытия и становления вещей. Дело Фалеса было энергично продолжено его учеником Анаксимандром, который — хотя и жил между 611 и 549 г. до н. э. — выдвинул философию, поразительно схожую с тем учением, что Герберт Спенсер, трепеща от собственной оригинальности, обнародовал в 1860 году. Первоначало, говорит Анаксимандр, — это безбрежное Неопределенное-Беспредельное (apeiron), бескрайняя масса, лишенная всяких специфических качеств, благодаря заложенным в ней силам разворачивающая из себя все многообразие вселенной[466]. Это одушевленное и вечное, но безличное и имморальное Беспредельное есть единственный Бог системы Анаксимандра; оно представляет собой неизменное и вечно сущее Единое в отличие от изменчивого преходящего Множества мира вещей. (К Анаксимандру восходит метафизика школы элеатов: действительно только вечное Единое.) Из лишенного всяких свойств Беспредельного рождается бесконечная череда новых миров, бесконечно возвращающихся в него, расцветя и погибнув. В изначальном Беспредельном содержатся все противоположности: горячее и холодное, влажное и сухое, жидкое, твердое и газообразное; по мере развития эти потенциальные качества становятся актуальными и производят различные и определенные вещи; распавшись, противоположности вновь вбираются Беспредельным (предвосхищение как Гераклита, так и Спенсера). При рождении и гибели миров враждуют различные элементы, обрушиваясь друг на друга в силу противоположности своих начал: «а из чего рождаются вещи, в то они и разрешаются после смерти».

Хотя Анаксимандр также не обошелся без астрономических чудачеств, простительных в эпоху, не знавшую приборов, по сравнению с Фалесом он все же сделал шаг вперед, мысля землю цилиндром, свободно висящим в центре вселенной и поддерживаемым на месте только равноудаленностью от всех ее крайних точек[467]. Солнце, луна и звезды, по Анаксимандру, движутся вокруг земли, будучи заключенными в круги. Чтобы проиллюстрировать эту картину, возможно, учитывая вавилонские образцы, Анаксимандр соорудил в Спарте гномон, или солнечные часы, при помощи которого он показывал движение планет, наклонение эклиптики[468] и последовательность солнцестояний, равноденствий и времен года[469]. При содействии своего земляка Гекатея он стал основоположником географии, начертив — по-видимому, на медной доске— первую известную карту обитаемого мира[470].

В своем первоначальном виде земля, по словам Анаксимандра, находилась в жидком состоянии; одна ее часть высохла под действием внешнего тепла и стала землей, другая — испарилась и стала облаками; тепловые различия в образовавшейся таким путем атмосфере обусловливают движения ветра. Живые организмы постепенно возникли из начальной влаги; наземные животные были сначала рыбами и только с образованием суши приобрели свой настоящий вид. Человек тоже был некогда рыбой; он не мог сразу же появиться на свет таким, каков он сейчас, потому что он был бы слишком беспомощен, чтобы добыть себе пропитание, и погиб бы[471].

Менее яркая фигура — ученик Анаксимандра Анаксимен, взявший за первоначало воздух. Остальные элементы происходят из воздуха путем разрежения, как огонь, и сгущения, благодаря которому последовательно образуются ветер, облака, вода, земля и камни. Как душа, являющаяся воздухом, сплачивает человека, так и воздух, или пневма, мира есть всепроникающий дух, дыхание Бога[472]. То была идея, выдержавшая все бури греческой философии и нашедшая пристанище в стоицизме и христианстве.

Расцвет Милета произвел на свет не только первую греческую философию, но и первую греческую прозу и историографию[473]. Поэзия представляется чем-то естественным для отрочества нации, когда воображение богаче знания, а вера олицетворяет природные силы полей, лесов, моря и неба; поэзии нелегко избежать анимизма, а анимизму — поэзии. Проза — это голос знания, освобождающегося от анимизма и веры; это язык светской, земной, «прозаичной» действительности; это эмблема зрелости народа и эпитафия его юности. Вплоть до этого времени (600 г. до н. э.) почти вся греческая литература имела поэтическую форму; традиционное воспитание передавало в стихах мудрость и этику племени; даже такие ранние философы, как Ксенофан, Парменид и Эмпедокл, облачали свои системы в поэтическое платье. Если наука была первоначально формой философии, стремящейся освободиться от общепринятого, спекулятивного, верифицируемого, то и философия представляла собой поначалу разновидность поэзии, пытающейся освободиться от мифологии, анимизма и метафоры.

Поэтому то, что Ферекид и Анаксимандр изложили свои учения прозой, стало событием. Другие деятели той эпохи, которых греки называли логографами — писателями о причинах, прозаическими писателями, — начали создавать анналы своих государств, используя новую форму; так, Кадм (550) составил Милетскую хронику, Евгеон — Самосскую, Ксанф писал о Лидии. В конце столетия Гекатей Милетский продвинул одновременно историю и географию в своих эпохальных трудах — Historiae, или «Расследования», и Ges periodos, или «Обзор Земли». В последнем сочинении Гекатей разделил известную ему планету на два континента — Европу и Азию, относя Египет к Азии; если дошедшие до нас фрагменты подлинны (в чем многие сомневаются), это произведение содержало чрезвычайно богатые сведения о Египте и послужило щедрым источником, откуда, не афишируя этого, черпал Геродот. «Расследования» начинались со скептической пощечины: «Я пишу то, что считаю правдой, ибо греческие предания кажутся мне многочисленными и смехотворными». Гекатей принимал гомеровские поэмы за историю и проглатывал некоторые сказки с закрытыми глазами; тем не менее он предпринял честную попытку отличить факт от мифа, проследить действительные генеалогии и прийти к правдоподобной греческой истории. Греческая историография была уже немолода, когда родился «Отец истории».

Для Гекатея и других логографов, появившихся в эту эпоху в большинстве городов и колоний Эллады, слово historia[474] означало любое исследование фактов любого рода и прилагалось не только к историографии в современном смысле слова, но также к науке и философии. В Ионии этот термин имел скептические коннотации; он подразумевал, что чудесные рассказы о богах и полубожественных героях вытесняются светской регистрацией событий и рациональным истолкованием причин и следствий. У Гекатея этот процесс начинается, у Геродота развивается, у Фукидида достигает своего завершения.

Скудость греческой прозы до Геродота связана с захватом и оскудением Милета, случившимися при жизни того же поколения, которое положило начало прозаической литературе. Как это часто бывает в истории, внутренний кризис расчистил путь для завоевателя. Рост богатства и роскоши породил моду на эпикурейство, тогда как стоицизм и патриотизм казались устаревшими и нелепыми; у греков появилась поговорка «давным давно, когда милетцы были храбрецами»[475]. Конкуренция ради земных благ становилась все острее, тогда как старая вера теряла былую силу, благодаря которой она когда-то смягчала классовую вражду, усовещая сильных и утешая слабых. Богатые, поддерживавшие олигархическую диктатуру, сплотились в единую партию против бедноты, желавшей демократии. Бедняки обеспечили себе контроль над правительством, изгнали богатых, собрали детей изгнанников на току, натравили на них быков, которые и затоптали их до смерти. Богатые возвратились, вернули себе власть, вываляли вожаков демократии в смоле и сожгли их заживо[476]. De nobis fabula narrabitur[477]. Когда около 560 года Крез приступил к подчинению лидийскому царству греческого побережья Малой Азии от Книда до Геллеспонта, Милет сохранил свою независимость, отказавшись помочь братским государствам. Но в 546 году Кир покорил Лидию и без особого труда включил раздираемые раздорами ионийские города в Персидскую империю. Великая эпоха Милета осталась в прошлом. В истории государств наука и философия достигают своих высот, когда упадок уже начался; мудрость — вестница смерти.

2. Поликрат Самосский

В заливе напротив Милета, подле устья Меандра, стоял скромный городок Миунт и более знаменитый город Приена. В шестом веке здесь жил Биант, один из Семи Мудрецов. По словам Гермиппа, Семерых Мудрецов насчитывалось семнадцать, ибо разные греки составляли их список по-разному, чаще всего сходясь на именах Фалеса, Солона, Бианта, Питтака из Митилены, Периандра из Коринфа, Хил она из Спарты и Клеобула из родосского Линда. Греция почитала мудрость так же, как Индия — святость, Италия эпохи Возрождения — художественный гений, юная Америка (что вполне естественно) — экономическую предприимчивость. Героями Греции были не святые, не художники, не миллионеры, но мудрецы, а самыми почитаемыми ее мудрецами были не теоретики, но люди, деятельно осуществлявшие свою мудрость в мире. Изречения этих мужей вошли среди греков в пословицу, а некоторые из них были начертаны в дельфийском храме Аполлона. Народ любил вспоминать, например, замечания Бианта: несчастнейший из людей — тот, кто не научился переносить несчастье; люди должны жить так, как если бы отпущенная им жизнь была одновременно долга и коротка; «мудрость следует пестовать как проводницу от юности к старости, ибо она — долговечнейшее из достояний»[478].

К западу от Приены лежит Самос — второй по величине остров Ионии. Его столица располагалась на юго-восточном побережье острова; войдя в прекрасно укрепленную гавань и проплывая мимо знаменитых красных кораблей самосского флота, путешественник видит перед собой город, как бы ярусами растущий на холме: в самом низу — верфи и мастерские, выше — дома, над ними — твердыня акрополя и величественный храм Геры; над всем этим вздымается череда хребтов и вершин, достигающих высоты полутора тысяч метров. Этот вид не мог не будить патриотических чувств в душе каждого самосца.

Своего зенита Самос достиг в третьей четверти шестого века, при Поликрате. Доходы от загруженного работой порта позволили диктатору покончить с опасным периодом безработицы с помощью программы общественных работ, вызывавшей восхищение у Геродота. Величайшим из его предприятий был горный тоннель длиной в 1370 метров, по которому осуществлялось водоснабжение города; мы получаем известное представление о математическом и инженерном таланте греков, узнав о том, что две начатые с противоположных сторон скважины встретились в центре с пятиметровой погрешностью в направлении и двухметровой — по высоте[479][480].

Самос был культурным центром задолго до Поликрата. Около 590 года здесь жил легендарный Эзоп, раб грека Иадмона. Неподтвержденное предание гласит, что Иадмон отпустил его на волю, Эзоп много путешествовал, встречался с Солоном, жил при дворе Креза, присвоил деньги, которые Крез поручил ему раздать в Дельфах, и встретил насильственную смерть от рук разъяренных дельфийцев[481]. Его басни, заимствованные главным образом из восточных источников, в классическую эпоху были хорошо известны в Афинах; Сократ, по словам Плутарха, переложил их в стихи[482]. Хотя форма этих басен восточная, их философия типично греческая. «Сладостны красоты природы: земля и море, звезды, круги солнца и луны. Но все остальное объято страхом и болью»,[483] тем более для растратчика. Мы по-прежнему встречаем его в Ватикане, где на кубке Перикловой эпохи он изображен с полулысой головой и бородой Ван Дейка; не без пользы для себя он прислушивается к оживленной болтовне лисицы[484].

Великий Пифагор родился на Самосе, однако покинул его в 529 году, чтобы поселиться в италийской Кротоне. С Теоса сюда прибыл Анакреонт воспевать милости Поликрата и быть наставником его сына. Крупнейшей фигурой при дворе тирана был художник Феодор, самосский Леонардо, мастер на все руки, достигший высот во множестве ремесел. Греки приписывали ему — возможно, во избежание дополнительных разысканий — изобретение нивелира, угольника и токарного станка[485]; он был искусным резчиком гемм, работником по металлу, камню и древесине, скульптором и архитектором. Он принял участие в проектировании второго храма Артемиды Эфесской, построил грандиозную скиаду, или павильон, для спартанских народных собраний, способствовал введению в Греции лепки из глины и разделил с Реком честь перенесения из Египта или Ассирии на Самос бронзолитейного искусства[486]. До Феодора греки делали грубые бронзовые статуи, обшивая металлическими пластинами «мост» из древесины[487]; теперь они были готовы к созданию из бронзы таких шедевров, как Дельфийский возничий и Дискобол Мирона. Самос славился также своей керамикой; Плиний положительно отзывается о ее качестве, рассказывая, что жрецы Кибелы для лишения себя мужественности пользуются исключительно самосскими черепками[488].

3. Гераклит Эфесский

Каистрийский залив отделял Самос от самого славного из ионийских городов — Эфеса. Основанный около 1000 года афинскими колонистами, он процветал, контролируя торговлю по Каистру и Меандру. Его население, религия и искусство вобрали в себя мощные восточные элементы; почитаемая здесь Артемида изначально появилась как восточная богиня материнства и плодородия. Ее знаменитый храм многократно погибал и почти столько же раз восставал из мертвых. На месте дважды строившегося и дважды уничтоженного древнего алтаря около 600 года был возведен первый храм, вероятно являвшийся первым значительным строением ионийского стиля. Второй храм был воздвигнут около 540 года, отчасти благодаря щедротам Креза; в его проектировании участвовали Пеоний Эфесский, Феодор Самосский и жрец Деметрий. То был крупнейший из построенных прежде греческих храмов, явившийся, по общему мнению, одним из Семи чудес света[489].

Город был известен не только своим храмом, но и поэтами, философами и женскими нарядами, стоившими целое состояние[490]. Не позднее 690 года до н. э. здесь жил Каллин — первый известный элегический поэт Греции. Куда более велик и менее привлекателен был Гиппонакт, который — около 550 года — сочинял стихотворения, отличавшиеся столь грубой тематикой, непристойным языком, отточенным юмором и изысканной метрикой, что стал предметом пересудов всей Греции и ненависти всего Эфеса. То был тучный коротышка, хромой и безобразный и совершенно несносный. В одном из сохранившихся фрагментов он говорит, что женщина приносит мужчине счастье лишь два раза в жизни: «один — в день свадьбы, а другой — в день выноса тела»[491]. Он был беспощадным сатириком и язвил любого чем-нибудь примечательного эфесца — от самого подлого преступника до верховного жреца храма. Когда два скульптора — Бупал и Афенид — выставили изящную карикатуру на Гиппонакта, он напустился на них в столь уничтожающих стихах, что некоторые строчки оказались долговечнее камня и острее язвящего клыка времени. По-гиппонактовски отточенный отрывок гласит: «Подержи-ка мой плащ: я врежу Бупалу в глаз. Я ловок на обе руки и не знаю промаха»[492] Предание утверждает, что Гиппонакт покончил с собой, но желаемое так часто выдают за действительное!

Самым прославленным сыном Эфеса был Гераклит Темный. Родившийся около 530 года, он принадлежал к знатной семье и считал демократию ошибкой. «Дурных — много, и лишь немногие хороши, — говорил он (111[493]), — и один для меня стоит десяти тысяч, если он — наилучший» (113). Но даже аристократы были ему не по душе. «Многознание, — со свойственным ему добродушием говорит он, — уму не научает; иначе оно научило бы Гесиода, Пифагора, Ксенофана и Гекатея» (16). «Ибо единственная подлинная мудрость — знать идею, которая одна всегда правит всем» (19). Поэтому, словно китайский мудрец, он ушел жить в горы, вынашивая мысль, способную объяснить все. Не снисходя до того, чтобы изложить свои выводы в словах, понятных простонародью, и ища в потаенности жизни и речи спасения от разрушающих личность партий и толп, он выразил свои взгляды в емких и загадочных апофтегмах «О природе», которые отдал на хранение в святилище Артемиды, чем весьма озадачил потомков.

Гераклит изображается в современной литературе как философ, строящий свою систему на понятии изменения; однако сохранившиеся фрагменты едва ли согласуются с этим истолкованием. Как большинство философов, он жаждал найти за Многим Одно, некое единство и строй, на которые мог бы опереться ум среди хаотического мельтешения и многообразия мира. «Все вещи — одно», — утверждал он так же страстно, как Парменид (1); на вопрос: что есть одно? Гераклит отвечал: «Огонь». Возможно, на него оказало влияние персидское огнепоклонство; вероятно, он использовал этот термин как буквально, так и символически, обозначая им не только огонь, но и энергию; фрагменты не позволяют решить этот вопрос однозначно. «Этот мир… не был создан ни Богом, ни человеком, но всегда был, есть и будет вечно живым Огнем, мерно вспыхивающим и мерно угасающим» (20). Все вещи суть формы Огня, то на его «пути вниз», когда он последовательно сгущается во влагу, воду и землю, то на «пути вверх» — от земли к воде, к влаге, к Огню[494][495].

Хотя в вечном Огне Гераклит находит утешительное постоянства, философа смущают его бесчисленные трансформации; вторая его стержневая идея — вечность и вездесущность изменений. Он не находит ничего статического во вселенной, разуме или душе. Ничто не есть, все становится; никакое состояние не пребывает неизменным, даже на кратчайшее мгновение; все перестает быть тем, чем было, и становится тем, чем оно будет. Здесь в философии поднимается новая проблема: в отличие от Фалеса, Гераклит не просто спрашивает, что суть вещи, но, как Анаксимандр, Лукреций и Спенсер, — каким. образом они стали тем, что они суть; и, подобно Аристотелю, он полагает, что исследование второго вопроса — наилучший подход к первому. Сохранившиеся апофтегмы не содержат знаменитой формулы panta rei, ouden menei — «все течет, ничто не остается на месте»; однако античность единодушно приписывает ее Гераклиту[496]. «Нельзя войти в одну и ту же реку, ибо на тебя накатывают все новые и новые воды» (41); «мы есть, и нас нет» (81); здесь, как и у Гегеля, вселенная — это огромное становление. Множественность, различие, изменение столь же реальны, как единство, тождественность, бытие; Многое столь же реально, как и Единое[497]. Многое есть Единое; каждое изменение — это приближение вещей к Огню или их удаление от Огня. Одно есть Многое; в самом сердце Огня таится не ведающее покоя изменение.

Отсюда Гераклит переходит к третьему началу своей философии — единству и взаимозависимости противоположностей, гармонии вражды. «Бог — день и ночь, зима и лето, война и мир, избыток и голод» (36); «доброе и дурное — одно; добро и зло — одно» (57–58); «жизнь и смерть — одно; пробуждение и сон, молодость и старость» (78). Все эти противоположности — стадии колебательного движения, моменты вечно изменяющегося Огня; каждый член пары противоположностей необходим для смысла и существования другого; реальность — это напряжение и взаимодействие, чередование и обмен, единство и гармония противоположностей. «Они не понимают, как разногласящее согласуется с собой. Здесь — слаживание противных натяжений, как в луке и лире» (45). Как напряжение струны, натягиваемой и отпускаемой, создает гармонию колебаний, называемую музыкой или нотой, так чередование и вражда противоположностей творит сущность, смысл и гармонию жизни и изменения. В борьбе организма с организмом, человека с человеком, мужчины с женщиной, поколения с поколением, класса с классом, народа с народом, идеи с идеей, веры с верой сражающиеся противоположности суть основа и уток на ткацком станке жизни, преследующие антагонистические цели и созидающие невидимое единство и тайное согласие целого. «Разногласящих гармония — наилучшая» (46); это поймет каждый влюбленный.

Все три принципа — Огонь, изменение и напряженное единство противоположностей — входят в Гераклитову концепцию души и Бога. Он смеется над теми, «кто тщетно пытается очиститься от кровопролития, оскверняя себя кровью» (130), или теми, «кто возносит молитвы к этим вот истуканам: это все равно что беседовать с домами; ничего не знают они о действительной природе богов» (126). Не допускает он и личного бессмертия: человек, как и все остальное, — изменчивое и прерывистое пламя, «возжигаемое и гаснущее, точно свет в ночи» (77). И все равно человек — это Огонь; душа, или жизненное начало, есть часть вечной энергии, присутствующей во всех вещах, и, как таковая, никогда не умирает. Смерть и рождение — произвольные моменты, выхваченные анализирующим разумом человека из потока становления; однако, с непредвзятой точки зрения, с точки зрения вселенной, это лишь фазы в бесконечном изменении форм. В любое мгновение частичка нас умирает, тогда как целое живет; каждую секунду умирает один из нас, тогда как Жизнь живет. Смерть не только конец, но и начало; рождение не только начало, но и конец. Наши слова, мысли, даже этика суть предрассудки и выражают наши интересы как представителей определенных групп; философия должна видеть вещи в свете целого. «Для Бога все вещи прекрасны и хороши и справедливы; это люди нарекли одно несправедливым, другое — справедливым» (61).

Как душа — преходящий язык непрестанно изменяющегося пламени жизни, так Бог — вечносущий Огонь, неуничтожаемая энергия мира. Он — единство, связующее все противоположности, гармония всех противоборств, конечная цель и смысл любой вражды. Этот Божественный Огонь, как и жизнь (ибо они — повсюду и одно), вечно меняет свою форму, вечно поднимается вверх или нисходит вниз по лестнице изменения, вечно поглощает и восстанавливает вещи; и действительно, в один далекий день «Огонь будет судить все вещи и схватит» (62), уничтожит их, расчистив дорогу для новых форм в день Последнего Суда, или космической катастрофы. Тем не менее действия неумирающего Огня не лишены смысла и строя; если бы люди умели понимать мир как целое, то они увидели бы в нем безмерную нечеловеческую мудрость, Логос, или Разум, или Слово (65), и попытались бы привести свои жизни в согласие с этим путем Природы, этим законом вселенной, этой мудростью, или организованной энергией, которая и есть Бог (91). «Мудро прислушиваться не ко мне, но к Слову» (1), искать и следовать безграничному разуму целого.

Когда Гераклит прилагает четыре основополагающих понятия своей мысли — энергию, изменение, единство противоположностей и разум целого — к этике, он проливает свет на жизнь и поведение человека. Энергия, сопряженная с разумом, обрученная с порядком, является величайшим благом. Изменение — не зло, но благо; «в изменении — успокоение; вечно трудиться над одним и тем же и вечно начинать заново — как это утомительно» (72–73). Взаимная необходимость противоположностей делает понятными, а потому простительными, распри и страдание. «Удостоиться всего, чего желаешь, для человека не лучшее; болезнь сделала приятным здоровье, зло — добро, голод — достаток, труд — отдохновение» (104). Он порицает тех, кто желает, чтобы в мире прекратилась вражда (43); без этой борьбы противоположностей не было бы «созвучия», плетения паутины жизни, развития. Гармония не кладет конца борьбе, она — конфликт, в котором ни один из элементов не одерживает решительной победы, но оба действуют в нерасторжимой зависимости друг от друга (как радикализм юности и консерватизм старости). Борьба за существование необходима для того, чтобы лучшее могло отделиться от худшего и породить наивысшее. «Вражда — отец и царь всему; одних она сделала богами, других — людьми; одних — рабами, других — свободными» (44). В конечном счете «вражда — это справедливость» (62); конкуренция индивидуумов, групп, видов, учреждений и империй есть высший суд природы, и нет апелляции против его вердикта.

В целом философия Гераклита, сконцентрированная в 130 фрагментах, принадлежит к главным творениям греческого разума. Учение о Божественном Огне перешло в стоицизм; идея Последнего Пожара была передана стоицизмом христианству; Логос, или природный разум, стал у Филона и в христианской теологии Божественным Словом, олицетворенной мудростью, с которой, или посредством которой Бог творит и направляет все вещи; в известной мере он подготовил почву для современного понятия природного закона. Добродетель как послушание природе стала лозунгом стоицизма; единство противоположностей с новой силой возродилось у Гегеля; понятие изменения обрело второе дыхание усилиями Бергсона. Концепция всеопределяющей вражды и борьбы подхватывается Дарвином, Спенсером и Ницше, который двадцать два века спустя возобновляет войну Гераклита против демократии.

Мы почти ничего не знаем о жизни Гераклита; о его смерти до нас дошел только не внушающий доверия рассказ Диогена Лаэртского, который, возможно, показывает, к какому прозаическому финалу способна возвратиться наша поэзия:

«Возненавидев людей, он удалился и жил в горах, кормясь быльем и травами. А заболев оттого водянкой, воротился в город и обратился к врачам с такой загадкой: могут ли они обернуть многоводье засухой? Нр те не уразумели, и тогда он закопался в бычьем хлеву, теплотою навоза надеясь испарить дурную влагу. Однако и в этом не обретя облегчения, он скончался, прожив шестьдесят лет»[498].

(Перевод М. Л. Гаспарова)

4. Анакреонт Теосский

Колофон, расположенный несколькими километрами севернее от Эфеса, получил свое название, по-видимому, от холма, на склоне которого он вырос[499]. Антиклерикально настроенный Ксенофан, родившийся в этом городе около 576 года, писал, что колофонцы «носят пурпурные одеяния, гордятся своими роскошными прическами, которые они увлажняют дорогими, сладостно пахнущими маслами»; у суетности богатая история[500]. Здесь и, возможно, в Смирне среди народа, уже зараженного томным пессимизмом Востока, поэт Мимнерм (610) пел меланхоличные оды быстротечной молодости и любви. Он отдал свое сердце Нанно — девушке, сопровождавшей его песни жалобным облигато флейты; а когда она отвергла его любовь (возможно, на том основании, что женатый поэт — мертвый поэт), он обессмертил ее сборником изящных элегических стихов:

В пору обильной цветами весны распускаются быстро

В свете горячих лучей листья на ветках дерев.

Словно те листья, недолго мы тешимся юности цветом,

Не понимая еще, что нам на пользу и вред.

Час роковой настает, и являются черные Керы

К людям: у первой в руках — старости тяжкий удел,

Смерти удел — у другой[501].

(Перевод В. В. Вересаева)

Более знаменитый поэт жил столетие спустя в соседнем городе Теос. Анакреонт много скитался, но родился (563) и умер (478) он в Теосе. Многие дворы искали его расположения, ибо среди современников один Симонид мог поспорить с ним славой. Мы застаем его среди колонистов, переселившихся во фракийские Абдеры, солдатом в одной или двух военных кампаниях, который бросил свой щит сообразно поэтической моде того времени и с тех пор довольствуется литературой; он проводит несколько лет при дворе Поликрата Самосского, откуда его как официальное лицо доставляют на пятидесятивесельной галере услаждать Гиппарха в афинском дворце Писистратидов; наконец, после Персидской войны, он возвращается в Теос, где тешит свою старость песнями и вином. За свои излишества он заплатил долголетием и умер восьмидесяти пяти лет от роду; говорят, он подавился виноградной косточкой[502].

Александрия знала пять книг Анакреонта, до нас же дошли только разрозненные двустишия. Его темами были вино, женщины и мальчики; его поэтическая манера — это изысканный треп в легкостопных ямбах. Для его безукоризненного языка и изысканного стиха нет нечистых и низменных предметов. Вместо вульгарной злобности Гиппонакта или взволнованного трепета Сафо Анакреонт культивировал учтивую болтовню придворного поэта, который готов разыграть Горация перед любым Августом, угодившим его воображению и дающим ему на вино.

Афиней полагает, что его развеселые песни и ветреные романы не более чем поза[503]; возможно, Анакреонт скрывал свою верность, чтобы нравиться женщинам, и прикидывался гулякой, чтобы стяжать вящую славу. Остроумная легенда гласит, что однажды подвыпивший Анакреонт накинулся на мальчика и грубо его отругал и что, влюбившись (в его-то годы) в этого отрока, раскаявшийся поэт восхвалял его до небес[504]. Эрот Анакреонта был мастером на обе руки и беспристрастно влек его как к мужскому, так и к женскому полу; но в пожилые годы поэт галантно отдавал предпочтение женщинам. «Бросил шар свой пурпуровый // Златовласый Эрот в меня // И зовет позабавиться // С девой пестрообутой. // Но, смеяся презрительно // Над седой головой моей, // Лесбиянка прекрасная // На другого глазеет»[505] (перевод В. В. Вересаева]. Остроумец позднейшей эпохи посвятил Анакреонту весьма примечательную эпитафию:

Гроздьев живительных мать, чародейка — лоза винограда!

Ты, что даешь от себя отпрыски ценных ветвей!

Вейся по стеле высокой над Анакреонтом Теосцем,

Свежей зеленью крой низкую надпись земли.

Пусть он, любивший вино и пиры и в чаду опьяненья

Певший на лире всю ночь юношей, милых ему,

Видит, и лежа в земле, над своей головою висящий

В гроздьях, на гибких ветвях целый, прекрасный твой плод;

Пусть окропляются влагой росистой уста, из которых

Слаще, чем влага твоя, некогда песня лилась![506]

(Перевод Л. Блуменау)

5. Хиос, Смирна, Фокея

За Теосом материк вьется среди заливов и мысов на запад, и, преодолев километров пятнадцать по морю, путешественник достигает Хиоса. Быть может, здесь, среди масличных и смоковничных рощ, среди анакреонтических виноградников провел свою юность Гомер. Виноделие являлось на Хиосе важнейшей отраслью экономики, в которой было задействовано много рабов; в 431 году на острове было 30 000 свободных и 100 000 рабов[507]. Хиос превратился в центр работорговли; торговцы выкупали у кредиторов семьи несостоятельных должников и приобретали мальчиков, делая из них евнухов для дворцов Лидии и Персии[508]. В шестом веке Дримах возглавил восстание своих собратьев-рабов, разгромил все армии, направленные против него, укрепился в горной цитадели, обложил данью богатейших граждан посредством избирательного грабежа, на современный манер предложил им «защиту» за соответствующее вознаграждение, запугал их до того, что они стали справедливее к своим рабам, и завещал друзьям свою добровольно отсеченную голову, чтобы те могли потребовать обещанное за нее вознаграждение. На протяжении веков Дримах почитался как бог-покровитель рабов[509] — превосходный эпос для какого-нибудь Спартака пера. Среди роскоши и рабства на Хиосе процветали искусство и литература; здесь обосновались Гомериды — цех и династия бардов; здесь родился драматург и историк Феопомп; около 560 года (гласит традиция) хиосец Главк открыл технику сварки железа; на Хиосе Архерм и его сыновья Бупал и Афенид производили в шестом веке прекраснейшие в Греции статуи.

Вернувшись на материк, путешественник минует Эрифры и Клазомены, где родился учитель и друг Перикла Анаксагор. Восточнее Клазомен, в хорошо защищенном заливе, расположилась Смирна. Заселенная эолийцами уже в 1015 году до н. э.[510], в результате иммиграции и завоевания она превратилась в ионийский город. Славная уже в дни Ахилла, разоренная лидийцем Алиаттом около 600 года, разрушаемая вновь и вновь — последний раз в 1924 году греками, — Смирна, соперничающая в древности с Дамаском, познала все превратности истории[511]. Остатки древнего города свидетельствуют о богатстве и разнообразии его жизни; здесь были раскопаны гимнасий, акрополь, стадион и театр. Улицы города были широки и хорошо вымощены; их украшали дворцы и храмы; главный проспект, называвшийся Золотым, был знаменит на всю Грецию.

Самым северным из городов Ионии была Фокея, носящая ныне название Фокия. Река Герм соединяла ее почти с самими Сардами, обеспечивая ей прибыльное преимущество в торговых сношениях греков с Лидией. В поисках рынков фокейские купцы предпринимали далекие путешествия; именно они принесли греческую культуру на Корсику и основали Марсель.

Таким было ионийское Двенадцатиградье, увиденное как бы с высоты птичьего полета сквозь пространство и время. Хотя ионийские города слишком ревностно конкурировали между собой, чтобы объединиться в оборонительный союз, их граждане признавали некую солидарность происхождения и интересов и периодически собирались на мысе Микале близ Приены на великий праздник Панионий. Фалес уговаривал их создать симполитию, в которой каждый взрослый мужчина стал бы одновременно гражданином родного города и панионийского союза, но коммерческое соперничество зашло слишком далеко и вело скорее к междоусобным войнам, чем к политическому единству. Поэтому во время персидского нашествия (546–545) импровизированный защитный альянс оказался неустойчивым и слабым, и ионийские города подпали под власть Великого царя. И тем не менее дух независимости и соперничества обеспечил ионийские города стимулом конкуренции и внушил им жажду свободы. Именно в этих условиях Иония открыла науку, философию, историю и ионийскую капитель, и в то же время она произвела на свет столько поэтов, что шестой век в Элладе оказался не менее плодотворным, чем пятый. Когда Иония пала, ее города завещали ионийскую культуру Афинам, которые сражались ради их спасения и приняли от них интеллектуальное лидерство в Греции.

V. Сафо Лесбосская

Над ионийским Двенадцатиградьем расположены двенадцать городов материковой Эолиды, заселенных эолийцами и ахейцами из Северной Греции вскоре после того, как падение Трои открыло Малую Азию для греческой иммиграции. Большинство этих городов были невелики и играли в истории весьма скромную роль; но эолийский остров Лесбос не уступал ионийским городам в богатстве, утонченности и литературной одаренности. На вулканической почве острова в изобилии росли плодовые сады и виноградники. Крупнейшим из пяти лесбосских городов была Митилена, благодаря торговле почти не отстававшая по богатству от Милета, Самоса и Эфеса. В конце седьмого века коалиция средних классов и бедноты положила конец господству землевладельческой аристократии и возвела на десять лет в диктаторы отважного и неотесанного Питтака, наделив его такой же властью, какой располагал его друг и коллега-мудрец Солон. Аристократия составила заговор, чтобы вернуться к власти, но Питтак расстроил ее планы и изгнал главных заговорщиков сперва из Митилены, а затем и с самого Лесбоса.

Алкей был буйным смутьяном, который не отличал политику от поэзии и в каждом втором своем стихотворении бил в набат мятежа. Аристократ по рождению, он нападал на Питтака с шумным и непристойным шутовством, за что удостоился венца изгнанника. Он создал оригинальные поэтические формы, прозванные потомками «алкеевыми», каждая строфа которых была, по словам древних, исполнена мелодичности и прелести. Какое-то время он пел войну и писал, что дом его увешан военными трофеями и снаряжением[512]; однако, когда ему представился случай проявить героизм, он отбросил щит, бежал, как Архилох, и под аккомпанемент лиры хвалил свою доблестную осмотрительность. Иногда он пел о любви, но его перу наиболее любезно было вино, которым Лесбос славился не меньше, чем поэтами. Nyn chre methysten, советует он, nunc est bibendum: время напиться: летом — чтобы утолить жажду, осенью — скрасить умирание, зимой — согреть кровь, весной — отпраздновать воскресение природы.

Дождит отец Зевс с неба ненастного,

И ветер дует стужею севера;

И стынут струйки дождевые,

И замерзают ручьи под вьюгой.

Как быть зимой нам? Слушай: огонь зажги,

Да, не жалея, в кубки глубокие

Лей хмель отрадный, да теплее

По уши в мягкую шерсть укройся…

К чему раздумьем сердце мрачить, друзья?

Предотвратим ли думой грядущее?

Вино — из всех лекарств лекарство

Против унынья. Напьемся ж пьяны![513]

(Перевод Вяч. Иванова)[513]

Ему не повезло — хотя он легкомысленно не сознавал своего невезения, — что его современницей была знаменитейшая из греческих женщин. Вся Греция чтила Сафо еще при жизни. «Однажды вечером, за вином, — говорит Стобей, — Эксекестид, племянник Солона, пропел песнь Сафо, которая так понравилась его дяде, что тот умолял мальчика научить его ей; когда один из присутствующих спросил: «Зачем?» — Солон ответил: «Я хочу выучить ее и умереть!»[514] Сократ (возможно, рассчитывая на ответную снисходительность) называл ее «прекрасной», а Платон посвятил ей вдохновенную эпиграмму:

Девять считается муз. Но их больше: ведь музою стала

И лесбиянка Сапфо. С нею их десять теперь[515].

(Перевод Л. Блуменау)

«Сафо была удивительной женщиной, — говорил Страбон. — Ибо на нашей памяти я не знаю ни одной женщины, которая даже в самой малой степени могла бы соперничать с ней в отношении поэзии»[516]. Произнося «поэт», древние подразумевали «Гомер»; точно так же весь греческий мир знал, о ком идет речь, когда говорили о «поэтессе».

Псапфа, как называла она себя на своем нежном эолийском диалекте, родилась в Эресе на Лесбосе около 612 года; но когда она была еще ребенком, ее семья перебралась в Митилену. В 593 году она была среди заговорщиков-аристократов, которых Питтак изгнал в городок Пирру; уже в девятнадцать лет она играла роль в общественной жизни, участвуя в политике или сочиняя стихи. Она не отличалась красотой: была невысокой и хрупкой, а ее волосы, глаза и кожа были более смуглыми, чем хотелось бы грекам[517]; однако ей было присуще обаяние элегантности, утонченности и блестящего ума, который был не столь изощрен, чтобы скрыть ее нежность. «Сердце мое, — говорит она, — сердцу ребенка подобно»[518]. Из стихов Сафо нам известно, что она была страстной натурой, чьи слова, по замечанию Плутарха, «были смешаны с пламенем»[519]; пылкая чувственность наделяла плотью восторги ее души. Ее любимая ученица Аттида говорила, что она одевалась в шафран и пурпур и украшала себя цветами. Должно быть, она была привлекательна на свой миниатюрный лад, ибо Алкей, изгнанный вместе с нею в Пирру, вскоре предложил ей свою любовь. «Сафо фиалкокудрая, чистая, // С улыбкой нежной! Очень мне хочется // Сказать тебе кое-что тихонько, // Только не смею: мне стыд мешает» [перевод В. В. Вересаева]. Ее ответ был менее двусмыслен, чем его предложение: «Будь цель прекрасна и высока твоя, // Не будь позорным, что ты сказать хотел, — // Стыдясь, ты глаз не опустил бы, // Прямо сказал бы ты все, что хочешь»[520] [перевод В. В. Вересаева]. Поэт пел ей хвалы в одах и серенадах, но мы ничего не слышим об их дальнейшей близости.

Возможно, их разлучило второе изгнание Сафо. Питтак, опасаясь ее взрослеющего таланта, изгнал поэтессу на Сицилию; случилось это, вероятно, в 591 году, когда многим она по-прежнему казалась безобидной девочкой. Примерно в это же время она вышла замуж за богатого купца с Андроса; несколько лет спустя она пишет: «Есть прекрасное дитя у меня. Она похожа // На цветочек золотистый, милая Клеида. // Пусть дают мне за нее всю Лидию, весь мой милый [Лесбос]…»[521] [перевод В. В. Вересаева]. Сафо могла позволить себе отказаться от богатств Лидии, унаследовав состояние рано умершего мужа. После пяти лет изгнания она вернулась на родной остров, став властительницей дум лесбосского общества. В одном из сохранившихся фрагментов мы улавливаем очарование роскоши: «Я негу люблю, // Юность люблю, // Радость люблю // И солнце»[522] [перевод Вяч. Иванова]. Она питала нежную привязанность к своему юному брату Хараксу и была уязвлена до глубины души, когда во время одного из торговых путешествий в Египет он влюбился в куртизанку Дориху и женился на ней несмотря на уговоры сестры[523].

Между тем в Сафо тоже проник огонь. Стремясь к деятельной жизни, она открыла школу для девушек, где учила их поэзии, музыке и танцу; то был первый «пансион для благородных девиц» в истории. Она называла своих воспитанниц не ученицами, но гетерами — подругами; в те времена слово «гетера» еще не свидетельствовало о половой неразборчивости. Безмужняя Сафо влюблялась в одну за другой из этих девушек. Один из фрагментов гласит: «Словно ветер, с горы на дубы налетающий, // Эрос души потряс нам»[524]. В другом фрагменте говорится: «Было время, тебя, о Аттида, любила я, и была я тогда еще в цвете девичества… Ты казалась ребенком невзрачным и маленьким…» [перевод В. В. Вересаева]. Но впоследствии Аттида приняла ухаживания митиленского юноши, и Сафо с безудержной страстностью излила свою ревность в стихотворении, которое сохранил Лонгин:

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос

И прелестный смех. У меня при этом

Перестало сразу бы сердце биться:

Лишь тебя увижу, — уж я не в силах

Вымолвить слова.

Но немеет тотчас язык, под кожей

Быстро легкий жар пробегает, смотрят,

Ничего не видя, глаза, в ушах же —

Звон непрерывный.

Потом жарким я обливаюсь, дрожью

Члены все охвачены, зеленее

Становлюсь травы, и вот-вот как будто

С жизнью прощусь я[525][526].

(Перевод В. В. Вересаева)

Родители Аттиды забрали девушку из школы, и приписываемое Сафо послание, возможно, представляет собой ее рассказ о дне разлуки:

А прощаясь со мной, она[527] плакала,

Плача, так говорила мне:

«О, как страшно страдаю я.

Псапфа! Бросить тебя мне приходится!»

Я же так отвечала ей:

«Поезжай себе с радостью

И меня не забудь. Уж тебе ль не знать,

Как была дорога ты мне!

А не знаешь, так вспомни ты

Все прекрасное, что мы пережили:

Как фиалками многими

И душистыми розами,

Сидя возле меня, ты венчалася,

Как густыми гирляндами

Из цветов и из зелени

Обвивала себе шею нежную.

Как прекрасноволосую

Умащала ты голову

Миррой царственно-благоухающей,

И как нежной рукой своей

Близ меня с ложа мягкого

За напитком ты сладким тянулася[528].

(Перевод В. В. Вересаева)

После этих слов в той же рукописи следует горькое восклицание: «Не увижу ее я вновь! // Умереть я хотела бы!» Это, несомненно, подлинный голос любви, достигающей высот искренности и красоты по ту сторону добра и зла.

Позднейшие ученые античности спорили, являются ли эти стихотворения памятником «лесбийской любви» или просто упражнениями поэтической фантазии и олицетворения. Нам довольно того, что это поэзия высшей пробы, отличающаяся напряженностью чувства, яркой образностью и совершенством языка и формы. Один из фрагментов говорит о «поступи цветущего ручья»; другой об «истомчивом, сладостно-горьком Эроте»; третий сравнивает недостижимую любовь со сладким яблочком, что «ярко алеет на ветке высокой, — // Очень высоко на ветке; забыли сорвать его люди. // Нет, не забыли сорвать, а достать его не сумели»[529] [перевод В. В. Вересаева]. Сафо писала не только о любви и использовала — в одних лишь сохранившихся фрагментах — до пятидесяти размеров; она самостоятельно перелагала свои стихотворения на музыку арфы. Ее стихи были собраны в девять книг и составляли приблизительно двенадцать тысяч строк; до нас дошло шестьсот строк, зачастую совершенно отрывочных. В 1073 году нашей эры сочинения Сафо и Алкея были публично преданы огню церковными властями Константинополя и Рима[530]. Затем, в 1897 году, Гренфелл и Хант открыли в файюмском Оксиринхе гробы из папье-маше, при изготовлении которых использовались обрывки старинных книг; на этих обрывках были обнаружены некоторые стихотворения Сафо[531].

Мужчины последующих цоколений отомстили поэтессе, пересказав или выдумав легенду о том, что она погибла из-за безответной любви к мужчине. Один отрывок из Суды[532] сообщает о том, что «куртизанка Сафо» — обычно отождествляемая с поэтессой — бросилась в море с Левкадской скалы, так как моряк Фаон отверг ее любовь. На это предание ссылаются Менандр, Страбон и другие, а Овидий излагает его с живыми подробностями[533], но, судя по многочисленным признакам, оно явно легендарно и витает в облачной дымке между вымыслом и фактом. В поздние свои годы, гласит традиция, Сафо вновь выучилась любить мужчин. Среди египетских отрывков мы находим ее трогательный ответ на предложение вступить в брак: «Если бы груди мои по-прежнему наливались млеком, если бы чрево мое по-прежнему могло вынашивать детей, тогда недрогнувшей стопой направилась бы я к новому брачному ложу. Но теперь кожу мою прорезали морщины, и Эрот не спешит ко мне со своим уязвляющим даром», — и она советует жениху искать себе невесту помоложе[534]. По правде говоря, мы не знаем, когда и как она умерла; мы знаем только, что она оставила по себе живую память страсти, поэзии и изящества и что она блистала даже ярче Алкея, будучи самым нежным певцом своей эпохи. В заключительном фрагменте она кротко порицает тех, кто не допускает мысли о том, что песня ее допета:

«Дети мои, вы унижаете благие дары Муз, говоря: «Мы увенчаем тебя, милая Сафо, за прекраснейшую игру на звонкой, сладкоголосой лире». Разве вы не знаете, что старость избороздила мою кожу, а мои черные волосы побелели? Столь же непреложно, как звездная Ночь следует за розоперстой Эос и покрывает тьмой земные пределы, Смерть идет по следу всего живого и улавливает его в конце»[535].

VI. Северная империя

Севернее Лесбоса находится маленький Тенедос, чьи женщины, по сообщениям некоторых античных путешественников, были самыми прекрасными в Греции[536]. Затем по следам эллинских искателей приключений мы попадаем на северные Спорады: Имброс, Лемнос и Самофракию. Милетцы, стремясь к контролю над Геллеспонтом, на южном берегу пролива около 560 года основали существующий и поныне город Абидос[537]; здесь Геллеспонт переплывали Леандр и Байрон, а войско Ксеркса переправилось по понтонному мосту в Европу. Восточнее фокейцы заселили Лампсак — родину Эпикура. Внутри Пропонтиды лежат две группы островов: богатый мрамором, давшим этому морю его нынешнее название, Проконнес и Арктоннес, на южной оконечности которого милетцы основали в 757 году крупный порт Кизик. Вдоль побережья Пропонтиды один за другим выросли греческие города Панорм, Даскилион, Апамея, Киос, Астак, Халкедон. Жадные до металлов, зерна и торговли греки поднялись за Боспор, основав на нем Хрисополь (ныне Скутари) и Никополь — «город победы». Затем они двинулись вдоль южного побережья Черного моря, заложив Гераклею Понтийскую, Тиеи и Синопу — город, по словам Страбона[538], украшенный пышным гимнасием. агорой и тенистыми колоннадами; киник Диоген не нашел ничего лучшего, как родиться именно здесь. За Синопой лежали Амис, Эноя, Триполис и Трапезунт (Трабзон), где Ксенофонтовы Десять Тысяч вскричали от радости при виде желанного моря. Открытие — поначалу, быть может, Масоном, позднее ионийцами — этого региона для греческой колонизации обеспечило метрополии такую же отдушину для избытка населения, предоставило такие же запасы продовольствия, серебра и золота, какие Европа нашла для себя в новооткрытой Америке в начале Нового времени[539].

Следуя восточным побережьем Понта Евксинского на север в Медееву Колхиду, греки основали там Фасис и Диоскуриаду, а в Крыму — Феодосию и Пантикапей. В устьях Буга и Днепра они заложили Ольвию (Николаев), а в устье Днестра и на Дунае соответственно Тиру и Трезмис. Затем, двигаясь вдоль южного Причерноморья, они построили города Истр (Констанцу), Томы (где умер Овидий), Одесс (Варну) и Аполлонию (Бургас). Исторически чуткий путешественник цепенеет при мысли о том, сколь древни эти живые города; но их сегодняшних обитателей, погруженных в заботы века нынешнего, нимало не волнует толща столетий, безмолвно покоящихся у них под ногами.

Мы вновь попадаем в Боспор, где около 660 года до н. э. мегарцы основали Византий[540] — в прошлом Константинополь, ныне Стамбул. Еще до Перикла этот стратегический порт стал тем, чем назовет его, заключая Тильзитский мир, Наполеон, — ключом к Европе; в третьем веке до нашей эры Полибий считал его положение у моря «более благоприятным для безопасности и процветания, чем положение любого другого из известных нам городов мира»[541]. Византий разбогател, взимая пошлины с проходящих судов и поставляя греческому миру зерно Южной России (Скифии) и Балкан, а также кишевшую в проливе рыбу, с постыдной легкостью вылавливаемую сетями. Именно изогнутая форма и богатство, принесенное рыбным промыслом, дали городу его позднейшее имя — Золотой Рог. При Перикле византийской политикой заправляли Афины, взимая здесь пошлины, когда возникала экстренная необходимость пополнения казны, и регулируя ввоз зерна из Причерноморья как военной контрабанды[542].

Вдоль северного, или фракийского, побережья Пропонтиды греки возвели города Селимбрию, Перинф (Eregli), Бизанфу, Каллиполь (Галлиполи) и Сеет. Позднее на юго-западном побережье Фракии были основаны поселения: Афродисиада, Энос и Абдеры, где Левкипп и Демокрит выдвинут филосбфию атомистического материализма. Напротив фракийского побережья лежит остров Фасос, так описываемый Архилохом: «Как осла хребет, // Заросший диким лесом, он вздымается. // Невзрачный край, немилый и нерадостный»[543] [перевод В. В. Вересаева]; однако он был столь богат золотыми рудниками, что золотодобыча покрывала все издержки правительства. На восточном побережье Македонии или близ него греческие — главным образом, афинские — золотоискатели основали Неаполь и Амфиполь; захват этих городов Филиппом приведет к войне, которая будет стоить Афинам их свободы. Другие греки, по большей части из Халкиды и Эретрии, захватили трехпалый остров Халкидику и дали ему имя, к 700 году основав здесь города, часть которых сыгралй свою роль в греческой истории: Стагир (родину Аристотеля), Скиону, Менду, Потидею, Аканф, Клеоны, Торону и Олинф, завоеванный в 348 году Филиппом и известный нам по речам Демосфена. Во время недавних раскопок в Олинфе из-под земли был извлечен довольно обширный город со множеством двухэтажных домов, причем некоторые из них имели по двадцать пять комнат. В дни Филиппа Олинф насчитывал, по-видимому, 60 000 жителей; такая населенность второстепенного городка позволяет судить о бурной плодовитости и энергичной экспансии греков допериклрвой эпохи.

Наконец, между Халкидикой и Евбеей ионийские мигранты заселили Евбейские острова: Геронтию, Полиэг, Икос, Пепареф, Скандилу, Скирос. Двигаясь на восток и север, империя совершила полный оборот, круговой обход был завершен. Греческая инициатива преобразила острова Эгеиды и побережье Малой Азии, Геллеспонта, Черного моря, Македонии и Фракии, набросив на них сеть оживленных эллинизированных городов, энергично развивавших земледелие, промышленность, торговлю, политику, литературу, религию, философию, науку, искусство, риторику, сутяжничество и сладострастие. Оставалось только завоевать «еще одну Грецию» на Западе и перебросить мост между древней Элладой и современностью.

Глава 7

Греки на Западе

I. Сибариты

Вновь обогнув Суний на корабле воображения, плывущем на запад, мы пристаем к Кифере — любимому острову Афродиты, а потому цели Отплытия[544] Ватто. Около 160 года нашей эры Павсаний видел здесь «самый святой и древний из всех храмов, построенных греками Афродите»[545]; здесь же в 1887 году Шлиман извлек из-под земли его развалины[546]. Кифера была самым южным из Ионических островов, окаймлявших западное побережье Греции и названных так потому, что их заселили ионийские колонисты; в их число входили Закинф, Кефалления, Итака, Левкада, Паксос и Керкира. Шлиман полагал, что Итака — это остров Одиссея, и тщетно пытался раскопать здесь хоть какое-нибудь подтверждение гомеровского предания[547], тогда как Дерпфельд считал, что отечество Одиссея находилось на скалистой Левкаде. По словам Страбона, древние жители острова имели обыкновение ежегодно сбрасывать с левкадских утесов человека, принося его в жертву Аполлону; однако, греша не только богословием, но и человечностью, они милосердно привязывали к жертве мощных птиц, чьи крылья могли приостановить падение[548]: вероятно, рассказ о прыжке Сафо с левкадской скалы связан с воспоминаниями об этом обряде. Коринфские колонисты заняли Керкиру (Корфу) около 734 года до н. э. и вскоре обрели такую силу, что разгромили коринфский военный флот и добились независимости. Из Керкиры некоторые искатели приключений поднялись по Адриатическому морю до самой Венеции; некоторые из них устроили небольшие поселения на побережье Далмации и в долине По[549], другие в конце концов пересекли восьмидесятикилометровый отрезок бурного моря, чтобы утвердиться на италийском каблучке.

Они нашли здесь превбсходную береговую линию, изрезанную естественными гаванями и подпираемую плодородными землями, которые почти не возделывались аборигенами[550]. Греческие захватчики завладели этим прибрежным районом по безжалостному закону колониальной экспансии: природные ресурсы, не используемые коренным населением, в силу некоего химического притяжения рано или поздно привлекут какой-нибудь другой народ который возьмется за их обработку и введет их в коммерческий оборот остального мира. Из Брентесия (Бриндизи) пришельцы, главным образом дорийцы, достигли другого края италийского каблучка и основали крупный город Тарант — римский Тарент (Таранто)[551]. Здесь они выращивали оливы, разводили лошадей, производили керамику, строили корабли, ловили рыбу и собирали моллюсков, из которых добывали пурпурную краску, ценившуюся выше финикийского пурпура[552]. Как и в большинстве греческих колоний, у власти поначалу стояла землевладельческая олигархия, затем города переходили в руки диктаторов, финансировавшихся средним классом, и переживали бодрые и бурные промежутки демократии. Сюда в 281 году причалит романтичный Пирр, чтобы сыграть роль западного Александра.

На противоположном берегу Тарентийского залива новая волна иммигрантов (в основном ахейцев) основала города Сибарис и Кротону. Смертоносная ревность этих родственных городов служит иллюстрацией творческой энергии и разрушительных страстей греков. Торговля между Восточной Грецией и Западной Италией могла выбирать из двух маршрутов: водного и частично сухопутного. Корабли, следовавшие водным путем, причаливали в Кротоне и обменивали здесь множество товаров; отсюда они прибывали в Регий, уплачивали пошлину и осторожно двигались дальше по кишащему пиратами морю и через водовороты Мессинского пролива в Элею и Кумы — самые северные греческие колонии в Италии. Во избежание пошлин и опасностей, а также лишних полутораста километров гребли и качки купцы, предпочитавшие второй путь, разгружались в Сибарисе, проделывали пятидесятикилометровый путь в Лаос, лежавший на западном побережье, и здесь вновь грузились на корабли, чтобы плыть в Посидонию, откуда товары доставлялись на внутренние рынки Италии.

Занимая стратегически выгодное положение на этой торговой линии, Сибарис процветал до тех пор, пока (если верить Диодору Сицилийскому[553]) численность его населения не достигла 300 000 человек, а в богатстве с ним могли поспорить лишь немногие греческие города. Слово сибарит приобрело то же значение, что и эпикуреец. Весь физический труд выполнялся рабами или крепостными, тогда как граждане, нарядившись в великолепные одежды, нежились в своих роскошных домах и вкушали экзотические лакомства[554]. Ремесленникам, чья работа сопровождалась шумом, например, плотникам и кузнецам, воспрещалось заниматься ею в пределах города. Некоторые дороги в богатых кварталах снабжались навесами, защищавшими от зноя и дождя[555]. Алкисфен из Сибариса, по словам Аристотеля, имел одежду из такой дорогой ткани, что Дионисий Сиракузский Старший продал ее позднее за 120 талантов (720 000 долларов)[556]. Сибарит Сминдирид, искавший руки Клисфеновой дочери, привел с собой тысячу слуг[557].

Сибарис благоденствовал до тех пор, пока не вступил в войну с соседней Кротоной (510). Ненадежный источник сообщает, что сибариты выставили на битву трехсоттысячную армию[558]. Кротониаты, уверяют нас далее, привели это войско в замешательство, заиграв мелодии, под которые сибариты выучили танцевать своих лошадей[559]. Лошади пустились в пляс, сибариты были перебиты, а город их был настолько добросовестно разорен и сожжен, что исчез из истории всего за один день. Когда шестьдесят лет спустя Геродот и его афинские друзья основали неподалеку колонию Фурии, они не нашли и следа города, бывшего некогда самой гордой общиной Греции.

II. Пифагор из Кротоны

Кротона просуществовала дольше; основанная около 710 года до нашей эры, Кротоне (так называется город сегодня) до сих пор полнится шумом торговли и кустарного производства. Она занимала единственную естественную гавань между гарантом и Сицилией и не могла забыть о кораблях, разгружавшихся в Сибарисе. Оставшегося грузопотока хватало, чтобы принести гражданам приличный достаток, тогда как благодетельное поражение в войне, долгая экономическая депрессия, бодрящий климат и известная дорическо-пуританская настроенность населения поддерживали кротониатов в хорошей форме несмотря на богатство. Здесь вырастали такие знаменитые атлеты, как Милон, и возникла крупнейшая в Великой Греции[560] медицинская школа.

Возможно, именно репутация курорта привлекла в Кротону Пифагора. Его имя означает «глашатай пифийского» оракула в Дельфах; многие последователи считали его самим Аполлоном, а некоторые заявляли, будто видели краем глаза его золотое бедро[561]. Традиция утверждает, что он родился около 580 года на Самосе, рассказывает о его любознательной юности и награждает его тридцатью годами путешествий. «Из всех людей, — говорит скупой на похвалы Гераклит, — самым прилежным исследователем был Пифагор»[562]. Говорят, он посетил Аравию, Сирию, Финикию, Халдею, Индию и Галлию и вернулся с превосходным для туриста лозунгом: «Путешествуя по чужой стране, не озирайся на собственные границы»[563], куда бы ты ни прибыл, обуздывай свои предрассудки. Более достоверно, что он посетил Египет, где обучался у жрецов, и помимо разной чепухи почерпнул также обширные астрономические и геометрические сведения[564]. Вернувшись на Самос и обнаружив, что диктатура Поликрата для него — помеха, пятидесятилетний Пифагор переехал в Крорну[565].

Здесь он основал свою школу; внушительная осанка, разносторонняя ученость и охота, с какой он принимал к себе не только мужчин, но и женщин, приобрели ему вскорости несколько сотен учеников. За два века до Платона он установил принцип равных возможностей обоих полов и не только проповедовал его, но и осуществлял на практике. Тем не менее он признавал природное различие функций; своим ученицам он давал основательную подготовку по философии и литературе, однако обучал их также материнскому и домашним искусствам, так что «пифагореянки» почитались античностью как высший тип женщины, когда-либо произведенный на свет Грецией[566].

Для всех своих учеников Пифагор установил правила, которые превратили его школу едва ли не в монастырь. Члены школы связывались клятвой верности, как по отношению к Учителю, так и друг к другу. Античное предание единодушно свидетельствует, что в пифагорейском обществе была осуществлена коммунистическая общность имущества[567]. Ученикам не подобало есть мясо, яйца и бобы. Вино не запрещалось, но рекомендовалась вода — весьма опасное предписание для современной Нижней Италии. Возможно, запрет мясоедения являлся религиозным табу, связанным с верой в переселение душ: людям не следует пожирать своих предков. Вероятно, время от времени буква этих правил предавалась забвению; в частности, английские историки считают невероятным, чтобы борец Милон, являвшийся пифагорейцем, стал сильнейшим человеком Греции, не вкушая говядины[568], хотя теленок, которого он носил на руках[569], прекрасно обходился травой. Членам общины запрещалось убивать любое животное, не причиняющее вреда человеку, или ломать деревья. Им полагалось просто одеваться и скромно себя вести, «никогда не поддаваясь смеху, и все же не выглядя угрюмо». Они не могли клясться богами, ибо «каждый должен жить так, чтобы заслуживать доверие без всяких клятв». Они не должны были приносить кровавых жертв, но поклонялись у алтарей, не оскверненных кровью. В конце каждого дня им следовало спросить у себя, что из сделанного ими дурно, какими обязанностями они пренебрегли и что хорошего совершили[570].

Сам Пифагор — если только он не был блестящим актером — следовал этим правилам строже любого из своих учеников. Образ жизни философа, несомненно, вызывал такое к нему уважение и завоевал для него такой авторитет среди учеников, что никто не роптал на его педагогическое тиранство, а слова autos epha — ipse dicit — «Сам сказал» превратились в формулу окончательного решения практически в любой сфере поведения или теории. С трогательным почтением сообщается, что Учитель никогда не пил вина днем и жил главным образом на хлебе и меде с овощами на десерт; что его платье всегда было белым и безупречно чистым; что его никогда не видели переевшим или занимающимся любовью; что он никогда не позволял себе смеяться, шутить и рассказывать истории; что он ни разу никого не ударил — даже раба[571]. Тимон Афинский считал его «мошенником выспренной речи, ловцом человеков»[572]; однако среди· самых преданных последователей Пифагора были его жена Феано и дочь Дамо, которая, уж конечно, могла сравнивать философию отца с его жизнью. Дамо, по словам Диогена Лаэртского, «он доверил свои записки, наказав никому не давать их из дому. И она, хотя и могла продать его сочинения за большие деньги, ни за что не расставалась с ними, ценя повиновение указаниям отца превыше золота, а ведь она была женщина»[573].

Посвящение в пифагорейское общество помимо очищения тела постом и самообладанием требовало очищения духа посредством изучения наук. Новый ученик должен был хранить пятилетнее «пифагорейское молчание» — т. е., по-видимому, принимать учение без вопросов или доказательств, — прежде чем стать полноправным членом, или быть допущенным «узреть» (заниматься под руководством?) Пифагора[574]. В соответствии с этим пифагорейцы делились на эксотериков, или «внешних» учеников, и эсотериков, или «внутренних» членов общества, допущенных к тайной мудрости самого Учителя. Программу обучения составляли четыре предмета: геометрия, арифметика, астрономия и музыка. Первой шла математика[575]; то была не практическая наука, какой сделали ее египтяне, но абстрактная теория величин, идеальная логическая подготовка, в которой мышление приучалось к порядку и ясности, проходя проверку строгой дедукцией и наглядными доказательствами. Геометрия отныне окончательно приобрела форму аксиом, теорем и доказательств; каждый шаг в последовательности положений, по словам пифагорейцев, поднимал исследователя на новый уступ, откуда ему открывался более широкий вид на тайное строение мира[576]. Согласно греческой традиции, многие теоремы открыл сам Пифагор: прежде всего теоремы о том, что сумма углов любого треугольника равна сумме двух прямых углов и что квадрат гипотенузы прямоугольного треугольника равен сумме квадратов двух других сторон. Аполлодор сообщает, что, открыв эту теорему, Учитель совершил благодарственную гекатомбу — жертвоприношение ста быков[577]; это, однако, звучит до неприличия не по-пифагорейски.

В противоположность современной последовательности от геометрии Пифагор переходил к арифметике, являвшейся не практической наукой счета, но абстрактной теорией чисел. Его школа, по-видимому, провела первую классификацию чисел, поделив их на четные и нечетные, простые и разложимые на множители[578]; ею была сформулирована теория пропорции, а при помощи последней и «наложения площадей» была создана геометрическая алгебра[579]. Возможно, именно изучение пропорции навело Пифагора на мысль о сведении музыки к числу. Однажды, когда он проходил мимо мастерской кузнеца, его слух привлекли явно закономерные музыкальные интервалы звуков, исходивших от наковальни. Обнаружив, что молоты имеют разный вес, он заключил, что тона зависят от числовых соотношений. В одном из немногих экспериментов, известных нам из классической древности, он взял две струны равной толщины и натяжения и открыл, что, если одна из них вдвое длиннее другой, при ударе по ним получается октава; если они относятся друг к другу как 2/3, то получаемый интервал будет квинтой (до, соль), а при соотношении 3/4 — квартой (до, фа)[580]; таким образом, любой интервал мог быть вычислен и выражен математически. Поскольку все тела, движущиеся в пространстве, издают звуки, высота которых зависит от размеров и скорости тела, то каждая планета, вращающаяся вокруг Земли (доказывал Пифагор), издает звук, пропорциональный скорости ее поступательного движения, которая, в свою очередь, возрастает по мере удаления от Земли; эти-то различные ноты и образуют гармонию, или «музыку сфер», не слышимую нами потому, что мы слышим ее непрерывно[581].

Вселенная, по словам Пифагора, представляет собой живую сферу, центром которой является Земля. Земля — тоже сфера, вращающаяся, как и планеты, с запада на восток. Земля и Вселенная в целом делятся на пять поясов: арктический, антарктический, летний, зимний и экваториальный. Мы видим то большую, то меньшую часть Луны в зависимости от того, насколько освещенная Солнцем сторона Луны обращена к Земле. Лунные затмения возникают тогда, когда между Луной и Солнцем оказывается Земля или какое-нибудь иное тело[582]. Пифагор, говорит Диоген Лаэртский, «был первым, кто сказал, что Земля круглая, и назвал мир космосом»[583].

Внеся такой вклад в математику и астрономию, сделав для утверждения европейской науки больше, чем кто-либо другой, Пифагор приступил к философии. По-видимому, само слово философия явилось одним из его изобретений. Он отказался от термина софия (sophia), «мудрость», как от чересчур напыщенного, и называл свое стремление к пониманию философией — любовью к мудрости[584]. В шестом веке слова философ и пифагореец были синонимами[585]. В то время как Фалес и другие милетцы искали всеобщего первоначала в материи, Пифагор искал его в форме. Открыв регулярные числовые соотношения и последовательности в музыке и постулировав их относительно движения планет, он совершил философский скачок к единству, провозгласив, что такие соотношения и последовательности существуют повсюду и что число является началом всего. Точно так же, как Спиноза будет говорить[586] о двух мирах — обыденном мире вещей, воспринимаемых чувством, и философском мире законов и постоянств, воспринимаемых разумом (причем подлинной реальностью обладает лишь второй мир), Пифагор сознавал, что единственным коренным и пребывающим аспектом каждой вещи являются числовые соотношения частей[587]. Возможно, здоровье — это не что иное, как надлежащее математическое отношение, или пропорция, частей или элементов тела. Возможно, даже душа — число.

В этой точке мистицизм Пифагора, вскормленный в Египте и на Ближнем Востоке, разыгрывается вовсю. Душа, полагал он, подразделяется на три части: чувство, интуицию, разум. Средоточием чувства является сердце, интуиции и разума — мозг. Чувство и интуиция принадлежат не только человеку, но и животным[588], разум свойственен только человеку и является бессмертным[589]. После смерти душа проходит период очищения в Аиде; затем она возвращается на землю и входит в новое тело, скованная цепью переселений, положить конец которым способна лишь совершенная, добродетельная жизнь. Пифагор забавлял, а возможно, и поучал своих последователей, рассказывая им, что в одном из воплощений он был куртизанкой, в другом — героем Евфорбом; он вполне отчетливо помнил свои приключения при осаде Трои и в аргосском храме опознал доспехи, которые носил еще в той, прошлой, жизни[590]. Слыша лай истязаемой собаки, он тут же поспешил спасти животное, говоря, будто различает в ее вое голос покойного друга[591]. Волей-неволей мы вновь уясняем себе, какой обмен идеями связывал Грецию, Африку и Азию шестого века, размышляя, что идея метемпсихоза в одно и то же время захватила воображение Индии, орфического культа в Греции и философской школы в Италии.

Мы ощущаем горячее дуновение индуистского пессимизма, смешивающееся в этике Пифагора с ясной, прозрачной атмосферой Платона. Целью жизни в пифагорейской системе является освобождение от реинкарнации, ее методом — добродетель, а добродетель — это гармония души с собой и с Богом. Иногда гармония может быть достигнута искусственными средствами, и, подобно греческим жрецам и врачам, пифагорейцы использовали музыку для лечения нервных расстройств. Куда чаще гармония нисходит в душу благодаря мудрости, несуетному пониманию глубоких истин, ибо такая мудрость научает человека скромности, умеренности и золотой середине. Противоположный путь — путь раздора, излишеств и греха — с роковой неизбежностью влечет к трагедии и каре; справедливость — это «квадратное число», и рано или поздно за каждое злодеяние воздастся «в квадрате»[592]. Здесь в зародыше — нравственные философии Платона и Аристотеля.

Пифагорейская политика — это философия Платона, проведенная в жизнь до своего рождения. Согласно общеантичной традиции, школа Пифагора была коммунистической аристократией: мужчины и женщины объединяли свои состояния, воспитывались вместе, приуготовлялись к добродетели и высокому мышлению посредством математики, музыки и философии и претендовали на роль стражей и правителей государства. И именно попытка Пифагора превратить свое общество в настоящее городское правительство кончилась для него и его последователей катастрофой. Члены общества так деятельно вмешивались в политику и так решительно принимали сторону аристократии, что демократическая, или народная, партия Кротоны в яростном исступлении сожгла дом, в котором собирались пифагорейцы, убила некоторых из них и изгнала из города остальных. По одному из преданий, сам Пифагор был настигнут и убит, когда, убегая от преследователей, отказался ступить на бобовое поле; другой рассказ позволяет ему ускользнуть в Метапонт, где он воздерживался от пищи сорок дней и — может быть, полагая, что восьмидесяти лет достаточно — уморил себя голодом[593].

Его влияние оказалось весьма долговечным; даже и сейчас имя Пифагора — громкое имя. Пифагорейское общество пережило своего основателя на три века, небольшими группками рассеявшись по всей Греции, произведя таких ученых, как Филолай из Фив, и таких политиков, как Архит, диктатор Таранта и друг Платона. В самой знаменитой из своих од Уордсворт был — сам того не зная — пифагорейцем. Смутной фигурой Пифагора был заворожен и сам Платон. Он черпает из него на каждом шагу: презирая демократию, тоскуя по коммунистической аристократий философов-царей, мысля добродетель гармонией, создавая теории о природе и судьбе души, почитая геометрию и питая склонность к числовой мистике. В общем, Пифагор, насколько нам известно, был основателем европейской науки и философии — свершение, достаточное для каждого человека.

III. Ксенофан Элейский

К западу от Кротоны лежат древние Локры. По словам Аристотеля, эта колония была основана беглыми рабами, прелюбодеями и ворами из материковой Локриды, но не исключено, что в его сообщении сказывается неприязнь Старого Света к Новому. Страдая от недостатков своей натуры, колонисты обратились за советом к Дельфийскому оракулу, который повелел им установить законы. Возможно, вопрошателем оракула был Залевк, ибо около 664 года он дал Локрам законы, которые, по его словам, продиктовала ему во сне сама Афина. То было первое писаное законодательство в истории Греции, хотя и не первое ниспосланное богами. Локрийцам оно понравилось настолько, что они требовали от каждого, кто вносит новый закон, говорить с веревкой на шее, чтобы в случае провала его можно было повесить с минимальными неудобствами для общества[594][595].

Обогнув носок италийского сапожка, путешественник достигает процветающего Реджио, основанного около 730 года мессенцами под именем Регия и известного римлянам как Региум. Проскользнув Мессинский пролив, возможно, являвшийся Сциллой и Харибдой «Одиссеи», мы попадаем на место, где стоял Лаос, а затем в древнюю Гиелу, римскую Велию, известную истории как Элея, ибо так писал это название Платон, и ее философы остались в памяти как элеаты. Около 510 года сюда прибыл Ксенофан Колофонский и основал здесь элейскую школу.

Он был личностью столь же незаурядной, как и его излюбленный враг Пифагор. Человек бесстрашной энергии и дерзкой предприимчивости, по его словам[596], он странствовал шестьдесят семь лет «по всей земле Эллады», всюду наживая опыт и врагов. Он писал и декламировал философские поэмы, поносил Гомера за его нечестивую непристойность, высмеивал суеверие, заложил гавань в Элее и из упрямства дожил до ста лет[597]. Гомер и Гесиод, пел Ксенофан, «приписали богам все то, что считается позором и бесчестьем у людей: воровство, прелюбодейство и обман»[598]. Но и сам он не был столпом правоверия.

Истины ясно никто не узрел и никто не узнает

Из людей о богах…

Но люди мнят, что боги были рождены,

Их же одежду имеют, и голос, и облик [такой же].

Если бы руки имели быки или львы или <кони,>

Чтоб рисовать руками, творить изваянья, как люди,

Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих

Образы рисовали богов и тела их ваяли

Точно такими, каков у каждого собственный облик…

Эфиопы — черными и с приплюснутыми носами,

Фракийцы — рыжими и голубоглазыми…

[Есть] один [только] бог, меж богов и людей величайший,

Не похожий на смертных ни видом, ни мыслью…

Весь целиком он видит, весь мыслит, весь слышит…

Но без труда, помышленьем ума он все потрясает[599][600].

По словам Диогена Лаэртского[601], Ксенофан отождествлял своего бота со вселенной. Все вещи, даже люди, учил философ, произошли из земли по законам природы[602]. Некогда вода покрывала всю землю, так как морские окаменелости находят в глубине суши и у горных вершин; в будущем вода, вероятно, затопит всю землю вновь[603]. И тем не менее все исторические перемены, вся разделенность вещей — лишь поверхностные явления; текучесть и многообразие пронизаны неизменным единством, сокровенной реальностью — Богом.

С этой исходной точки ученик Ксенофана Парменид Элейский подойдет к той идеалистической философии, которая, в свою очередь, будет в течение всей античности задавать тон мысли Платона и платоников, предопределяя пути европейского мышления вплоть до сего дня.

IV. От Италии до Испании

Тридцатью километрами севернее Элеи находится Посидония — римский Пестум, — основанная колонистами из Сибариса как главный италийский форпост милетской Торговли. Сегодня на это место можно попасть после приятной прогулки из Неаполя через Салерно. Неожиданно прямо у дороги, посреди заброшенного поля вырастают три храма, величественные даже в своем запустении. Ибо река, замкнувшая собственное устье столетними отложениями ила, давно уже превратила эту некогда здоровую равнину в болото, и даже безрассудное племя, возделывавшее склоны Везувия, в отчаянии бежало из этих малярийных долин. До нас дошли остатки античной стены, но еще лучше сохранились — как бы в силу своей уединенности — воздвигнутые греками святилища из скромного известняка, но почти совершенные по форме, построенные богам зерна и моря. Древнейшее из этих зданий, названное в новое время Базиликой, было, вероятнее всего, храмом Посидона; люди, обязанные своим достатком плодам и коммерции Средиземного моря, посвятили этот храм Посндону в середине того изумительного шестого века до нашей эры, который произвел на свет великие искусства, литературу и философию на пространстве от Италии до Шаньдуна. Сохранились внутренняя и внешняя колоннады, иллюстрирующие пристрастие греков к колоннам. Следующее поколение построило храм поменьше, также по-дорийски простой и мощный; мы зовем его «храмом Цереры», но не знаем, кто из богов обонял здесь аромат приношений. Еще поколение спустя, как раз накануне или вскоре после Персидской войны[604], был возведен самый большой и пропорциональный из трех храмов, вероятно, также посвященный Посидону, — весьма удачно, так как из его портиков открывается манящий лик коварного моря. И вновь почти весь этот храм состоит из колонн: могучий и совершенный дорический перистиль снаружи, двухэтажная колоннада, подпиравшая когда-то потолок, внутри. Это — одно из самых впечатляющих зрелищ в Италии; кажется невероятным, что святилище, сохранившееся лучше любых римских построек, — дело рук греков, воздвигнувших его почти за пять веков до Христа. Можно отдаленно представить себе красоту и жизненную силу общины, располагавшую как ресурсами, так и вкусом, чтобы возвести такие центры своей религиозной жизни; и тогда мы вернее воссоздадим в воображении величие более богатых и обширных городов — Милета, Самоса, Эфеса, Кротоны, Сибариса и Сиракуз.

Чуть севернее, на месте современного Неаполя, искатели приключений из Халкиды, Эретрии, евбейской Кимы и грайи основали около 750 года крупный порт Кумы — старейший из греческих городов Запада. Ввозя изделия Восточной Греции и продавая их в Центральной Италии, Кумы скоро разбогатели, колонизовали и взяли под свой контроль Регий, добились господства в Мессинском проливе и закрыли его или ввели большие пошлины для кораблей тех государств, что не состояли в торговом союзе с ними[605]. Распространяя свое могущество на юг, кумцы основали Дикеархию — будущий римский порт Путеолы (Поццуоли) и Неаполь, или Новый Город. Из этих колоний греческие идеи и товары проникли в неотесанный юный Рим и на север — в Этрурию. Из Кум римляне заимствовали нескольких греческих богов, в частности Аполлона и Геракла; здесь же они втридорога купили свитки, на которых кумекая сивилла — престарелая жрица Аполлона — предсказала будущее Рима.

Примерно в начале шестого века ионийские фокейцы высадились на южном побережье Франции, основали Массалию (Марсель) и переправляли греческие изделия вверх по Роне и ее рукавам вплоть до Арля и Нима. Они обзавелись друзьями и врагами среди местного населения, подарили Франции оливу и виноградную лозу и так близко познакомили Южную Галлию с греческой цивилизацией, что Риму было нетрудно распространить здесь свою, родственную греческой культуру во времена Цезаря. Двигаясь вдоль побережья на восток, фокейцы основали Антиполь (Антибы), Никею (Ницца) и Монек (Монако). На западе они дерзнули достигнуть Испании и построили города Роды (Росас), Эмпорий (Ампуриас), Гемероскопий и Менаку (близ Малаги). В Испании греки некоторое время благоденствовали, эксплуатируя серебряные рудники Тартесса; однако в 535 году карфагеняне и этруски объединили свои силы и уничтожили фокейский флот; с этих пор греческое господство в западном Средиземноморье уходит в прошлое.

V. Сицилия

Почти напоследок мы оставили богатейший из колонизованных греками регионов. Сицилии природа подарила то, в чем она отказала континентальной Греции, — неистощимую на первый взгляд почву, удобряемую дождем и лавой и производящую столько пшеницы и зерна, что Сицилия считалась если не родиной, то излюбленным пристанищем Деметры. Здесь были фруктовые сады, виноградники, масличные рощи, отягощенные плодами, мед, такой же сочный, как и гиметтский, и цветы, благоухающие круглый год. В травянистых долинах паслись овцы и крупный рогатый скот, на холмах росли бескрайние корабельные леса, а рыба в прибрежных водах плодилась быстрее, чем росли аппетиты Сицилии.

За три тысячи лет до Христа здесь процветала неолитическая культура, за две тысячи лет до Христа — культура Бронзового века; уже в минойскую эпоху торговля связала остров с Критом и Грецией[606]. В конце второго тысячелетия о сицилийские берега разбились три волны иммиграции: из Испании пришли сиканы, из Малой Азии — элимы, из Италии — сикулы[607]. Около 800 года финикийцы укрепились в Мотии и Панорме (Палермо) на западе. После 735 года[608] сюда хлынули греки и быстро, один за другим основали города Наксос, Сиракузк, Леонтины, Мессану (Мессина), Катану, Гелу, Гимеру, Селинунт и Акрагант. Во всех этих случаях местные жители вытеснялись с побережья силой оружия. Большинство из них ушли возделывать гористую середину острова, некоторые попали в рабство к захватчикам, а из остальных столь многие породнились с завоевателями, что кровь, характер и нравы здешних греков приобрели заметный налет исконной сицилийской страстности и чувственности[609]. Эллины никогда не контролировали весь остров целиком; финикийцы и карфагеняне по-прежнему господствовали на западном побережье и в течение пяти столетий борьба греков и семитов, Европы и Африки за обладание Сицилией давала знать о себе периодическими войнами. После тринадцати столетий римского владычества, в средние века, схватка будет возобновлена, на этот раз между норманнами и сарацинами.

Катана прославилась своими законами, Липарские острова — коммунизмом, Гимера — поэтом, Сегеста, Селинунт и Акрагант — храмами, Сиракузы — могуществом и богатством. Законы, данные Катане Харондом за целое поколение до Солона, послужили образцом для многих городов Сицилии и Италии и способствовали утверждению общественного порядка и половой морали в общинах, не защищенных древними нравами и священными прецедентами. Харонд постановил, что муж вправе развестись с женой или жена с мужем, но после этого ни он, ни она не могут вступить в брак с лицом, младшим их прежнего супруга[610]. Согласно типичной греческой легенде, Харонд запретил гражданам являться на собрания при оружии. Однажды он, правда, сам пришел на народную сходку, по забывчивости имея при себе меч. Когда один из избирателей упрекнул его в нарушении собственного закона, Харонд ответил: «Скорее я его укреплю», — и пронзил себя мечом[611].

Если мы хотим наглядно представить жизненные тяготы в колониях, приобретенных с помощью насильственного завоевания, достаточно только взглянуть на причудливый коммунизм Липарских, или Славных, островов, лежащих к северу от Восточной Сицилии. Около 580 года некие книдские пираты устроили здесь пиратский рай. Наживаясь на торговле вокруг Мессинского пролива, они доставляли добычу в свои логова на острове, где делили ее с образцовым равенством. Земля принадлежала общине, часть населения должна была ее обрабатывать, а продукция поровну распределялась среди всех граждан. Со временем, однако, индивидуализм взял свое: землю поделили на участки, принадлежащие отдельным лицам, и жизнь снова потекла по ухабистой колее конкуренции.

На северном побережье Сицилии лежит Гимера, которой была отведена роль западных Платей. В эпоху, когда греки устали от эпоса, здесь жил Стесихор, Устроитель Хоров, перелагавший в хоровую лирику легенды народа и придавший даже Елене и Ахиллу преходящую новизну «модного платья». Как бы преодолевая пропасть между умирающим эпосом и будущим романом, Стесихор слагал любовные новеллы в стихах; в одной из них чистый и робкий юноша умирает от неразделенной любви в духе провансальского мадригала или викторианской беллетристики. В то же время он подготовил путь для Феокрита, написав пасторальную поэму на смерть пастуха Дафниса, чья любовь к Хлое станет главным свершением греческого романа римской эпохи. У Стесихора был собственный роман, причем его героиней стала не кто иная, как сама Елена. Утратив зрение, он объяснил свое несчастье тем, что изложил в стихах сказание о прелюбодеянии Елены; чтобы искупить свое прегрешение перед ней (ибо она была богиней), он сочинил «палинодию», или вторую песнь, уверяя мир, что Елена была похищена силой, никогда не отдавалась Парису, никогда не уплывала в Трою, но, невредимая, пребывала в Египте, пока Менелай не явился ее спасти. В старости поэт предостерегал Гимеру от передачи диктаторских полномочий Фалариду Акрагантскому[612]. Оставшись неуслышанным, он переселился в Катану, где его монументальная гробница стала одной из достопримечательностей римской Сицилии.

К западу от Гимеры находится Сегеста, от которой не сохранилось ничего, кроме перистиля из неоконченных дорических колонн, причудливо возвышающихся над зарослями сорняка. Чтобы обнаружить лучшие образцы сицилийской архитектуры, нам следует пересечь остров с севера на юг и побывать в некогда великих городах Селинунте и Акраганте. За срок своего трагического существования основанный в 651 и разрушенный карфагенянами в 409 году Селинунт возвел своим безмолвным богам семь дорических храмов, отличавшихся огромными размерами и несовершенством отделки, покрытых разрисованной штукатуркой и украшенных грубыми рельефами. Демон землетрясения разрушил эти храмы в неизвестную нам эпоху, и от них мало что сохранилось, кроме обломков колонн и разбросанных по земле капителей.

Акрагант, римский Агригент, был в шестом веке самым большим и богатым городом Сицилии. Мы видим мысленным взором, как он возносится над хлопочущими причалами и шумной агорой, прирастая домами на склоне холма и державным акрополем, чьи святилища поднимали верующих к самым небесам. Здесь, как и в большинстве греческих колоний, землевладельческая аристократия уступила власть диктатуре, представлявшей главным образом интересы среднего класса. В 570 году власть захватил Фаларид, обессмертивший себя тем, что изжаривал своих врагов в медном быке; особенно ему приглянулось устройство, благодаря которому вопли агонизирующих жертв, проходя по специальным трубам, напоминали рев этого животного[613]. Однако именно ему и следующему диктатору Ферону город был обязан порядком и стабильностью, сделавшими возможным его экономическое развитие. Купцы из Акраганта, как и их коллеги из Селинунта, Кротоны и Сибариса, стали американскими миллионерами своего времени, на которых греческие плутократы помельче взирали с тайной завистью и самоутешающим презрением; Новый Свет, по заверениям его предшественника, увлекался размахом и внешним великолепием, но не располагал ни вкусом, ни художническим мастерством. Акрагантский храм Зевса, бесспорно, стремился к размаху, ибо Полибий пишет, что он «не уступал ни одному греческому храму по величине и планировке»[614]; мы не можем судить о его красоте непосредственно, так как его разрушили войны и землетрясения. Поколение спустя, в эпоху Перикла, Акрагант возводил строения поскромнее. Одно из них — храм Согласия — сохранилось почти целиком, а от храма Геры до нас дошла впечатляющая колоннада; этого в любом случае достаточно, чтобы показать, что греческий вкус не замыкался в Афинах и что даже коммерческий запад понял справедливость истины «размах не значит развитие». В Акраганте родился великий Эмпедокл; возможно, именно здесь, а не в кратере Этны нашел он свою смерть.

В самом начале Сиракузы были такими же, каковы они сейчас, — деревушкой, прижавшейся к мысу Ортигии. Еще в восьмом веке Коринф выслал колонистов, отличавшихся справедливостью и более совершенным оружием, на захват небольшого полуострова, который в те времена был, возможно, островом. Они построили или расширили перешеек, связывавший Ортигию с остальной Сицилией, и оттеснили большинство сикулов в глубь острова. Колонисты размножались со всей стремительностью энергичного народа, владеющего богатой землей; со временем их город станет крупнейшим в Греции, с периметром в двадцать три километра и полумиллионным населением. Землевладельческая аристократия была свергнута в 495 году восстанием лишенного гражданских прав народа, объединившегося с порабощенными сикулами. Если верить Аристотелю[615], новая демократия оказалась совершенно неспособной создать благоустроенное общество, и в 485 году Гелон из Гелы, опираясь на программу просвещенного предательства, установил диктатуру. Как и многие деятели этого сорта, он был столь же способным, сколь и беззастенчивым. Презирая нравственные законы и политические приличия, он превратил Ортигию в неуязвимую цитадель своего правительства, покорил Наксос, Леонтины и Мессану и обложил податью всю Восточную Сицилию, чтобы сделать Сиракузы прекраснейшей из греческих столиц. «Таким способом, — с грустью замечает Геродот, — Гелон стал великим царем»[616][617].

Он загладил свою вину и сделался боготворимым Наполеоном Сицилии, когда — в то время как флот Ксеркса надвигался на Афины — карфагеняне выслали армаду, немногим уступавшую в численности персидской, чтобы вырвать райский остров из-под власти греков. Судьба Сицилии и судьба Греции лежали на одних весах, когда в один и тот же месяц — традиция утверждает, в один и тот же день — Гелон противостал Гамилькару у Гимеры, а Фемистокл сразился с Ксерксом у Саламина.

VI. Греки в Африке

У карфагенян были причины для беспокойства, потому что даже на северном побережье Африки греки строили города и перехватывали коммерческую инициативу. Уже в 630 году дорийцы из Феры вывели многолюдную колонию в Кирену, лежавшую на полпути из Карфагена в Египет. Здесь, на краю пустыни, они нашли хорошую землю со столь обильными дождями, что местные жители утверждали, будто над этим местом в небе проделана дыра. Греки отвели часть земель под пастбища и занялись вывозом шерсти и шкур; из лазерпиция они производили пряности, по которым сходила с ума вся Греция; они продавали греческие изделия в Африке и довели свои ремесла до такого совершенства, что киренские вазы числились среди лучших. Город разумно использовал свое богатство и украсился просторными садами, храмами, статуями и гимнасиями. Здесь родился первый знаменитый эпикурействующий философ античности Аристипп, сюда возвратился он после долгих скитаний, чтобы основать Киренскую школу.

В самом Египте, обычно враждебном к любым чужеземным поселениям, греки создали сначала плацдарм, затем империю. Около 650 года милетцы открыли «факторию», или торговый форпост, в Навкратисе, лежавшем вдоль канопского рукава Нила. Фараон Псамметих I терпел греков потому, что из них выходили превосходные наемники, тогда как их коммерция доставляла богатую добычу его сборщикам таможенных пошлин[618]. Ахмос II предоставил им значительную автономию. Навкратис стал почти промышленным городом, с керамическим, терракотовым и фаянсовым производствами; в еще большей степени он был торговым эмпорием, ввозившим греческое масло и вино и отсылавшим в обмен на них египетскую пшеницу, льняное полотно и шерсть, африканскую слоновую кость, ладан и золото. Постепенно с помощью этих контактов в Грецию пришли египетская религиозная мудрость и технологии египетского зодчества, ваяния и науки, а взамен в Египет проникли греческие слова и обычаи, вымостившие путь греческому господству александрийской эпохи.

Если мы вообразим, что взошли на купеческое судно, плывущее из Навкратиса в Афины, наш объезд греческого мира совершит полный круг. Это продолжительное путешествие потребовалось для того, чтобы увидеть и прочувствовать размах и многообразие эллинской цивилизации. Аристотель описывает конституционную историю 158 греческих городов-государств, но их были тысячи. Каждый город внес свой вклад в торговлю, промышленность и мысль той общности, которую мы называем Грецией. Греческая поэзия и проза, математика и метафизика, ораторское искусство и история родились скорее в колониях, а не на материке. Без них и тысяч чутких щупалец, протянутых ими по всему древнему миру, греческая цивилизация — драгоценнейшее творение истории — могла не состояться. Благодаря им в Грецию проникли культуры Египта и Востока, а греческая культура давала первые ростки в Азии, Африке и Европе.

Глава 8

Боги Греции

I. Истоки политеизма

В поиске элементов, сплачивавших цивилизацию этих разрозненных городов, мы находим пять объединяющих факторов: общий язык с местными диалектами; общая умственная жизнь, в которой только наиболее значительные деятели литературы, философии и науки приобретают широкую известность за пределами своих политических границ; общая страсть к атлетике, находящая выход в городских и межгосударственных играх; любовь к прекрасному, в разных местах выражаемая на языке искусства, единого для всех греческих общин; до известной степени общие религиозные обряды и верования.

Религия разделяла города в той же мере, что и объединяла. Под изящной оболочкой повсеместного поклонения далеким олимпийцам таились более волнующие культы местных божеств и сил, которые совершенно не зависели от Зевса. Политеизм был вскормлен племенным и политическим сепаратизмом, обусловившим невозможность монотеизма. В древнейшую эпоху каждая семь я имела собственного бога; для него горело в очаге негаснущее пламя, и ему приносились пища и вино перед каждой трапезой. Это святое причастие, или разделение пищи с богом, было основным и первичным актом домашней религии. Рождение, свадьба и смерть стали таинствами, которые освящались древним ритуалом у святого очага; тем самым в стержневые события человеческой жизни религия вдохнула мистическую поэзию и умиротворяющую торжественность. Особых богов имели также род, фратрия, племя, город. Афины поклонялись Афине, Элевсин — Деметре, Самос — Гере, Эфес — Артемиде, Посидония — Посидону. Центром и вершиной города было святилище городского божества; участие в культе являлось признаком, привилегией и обязанностью гражданина. Когда город выступал на войну, перед войском несли образ и эмблему его бога, и ни одного серьезного шага не предпринимали без того, чтобы, вопросить бога посредством гадания. Взамен он сражался за свой город и иногда шел впереди или поверх копий своих воинов; победа была не только завоеванием города городом, но и покорением бога богом. Город, как семья или племя, поддерживал священный огонь, вечно горевший на общественном алтаре в пританее, или ратуше, и символизировавший мистическую мощь и вечную жизнь основателей и героев города, и граждане периодически участвовали в общей трапезе перед этим огнем. Как в семье отец был, помимо прочего, еще и жрецом, так и в греческом городе главный магистрат, или архонт, являлся первосвященником государственной религии, вся власть и все действия которого были освящены богом. Призвав сверхъестественное на государственную службу, укрощенный человек превратился из охотника в гражданина.

Высвобожденное местной независимостью, религиозное воображение Греции произвело на свет богатейшую мифологию и густонаселенный пантеон, каждый земной и небесный объект или сила, каждое благо и каждый страх, каждое качество — даже пороки — человечества в результате олицетворения становились божеством, обычно в человеческом образе; ни одна другая религия не была столь антропоморфна, как греческая. Каждое ремесло, профессия и искусство имели своего бога, или, как следовало бы говорить, своего святого заступника; в дополнение к ним существовали демоны, гарпии, фурии, феи, горгоны, сирены, нимфы, не уступающие числом простым смертным. Старый вопрос — не сотворена ли религия жрецами? — здесь отпадает; невероятно, чтобы заговор первобытных теологов произвел на свет такое обилие богов. Хорошо, должно быть, когда имеется столько божеств, столько захватывающих легенд, святилищ и торжественных или веселых праздников. Политеизм столь же естествен, как полигамия, и ничуть не менее жизнеспособен, ведь он прекрасно уживается со всеми противоречивыми мировыми течениями. Даже сегодня в средиземноморском христианстве поклоняются не Богу, но скорее святым; это политеизм согревает обыденность вдохновляющей поэзией утешительного мифа и подает смиренной душе помощь и успокоение, каких та не дерзает ожидать от безупречно величественного и далекого Высшего Существа.

Вокруг каждого бога создавался миф, или рассказ, который объяснял его место в городской жизни или посвященный ему обряд. Такие мифы, спонтанно возникавшие из традиционной мудрости народа и местности или из вымыслов и преувеличений рапсодов, стали в одно и то же время верой и философией, литературой и историей ранней Греции; из них произошли те сюжеты, что украшали греческие вазы и подсказали художникам темы бессчетных картин, статуй и рельефов. Несмотря на достижения философии и попытки меньшинства проповедовать монотеизм, до самого конца эллинской цивилизации народ продолжал творить мифы и даже богов. Гераклит мог аллегорически толковать мифы, Платон мог их переделывать, а Ксенофан — ниспровергать; но когда Павсаний объезжал Грецию через пять веков после Платона, он обнаруживал, что в народе живут Легенды, согревавшие сердце еще гомеровской эпохи. Мифопоэтический, теопоэтический процесс естествен и продолжается сегодня, как и всегда; существует не только смертность, но и рождаемость богов; божество подобно энергии, чье количество из поколения в поколение остается в общем-то неизменным несмотря на все чередования форм.

II. Каталог богов

1. Второстепенные божества

Мы наведем некоторый порядок и внесем некоторую ясность в этот божественный рой, если искусственно разделим его на семь групп: это боги неба, боги земли, боги плодородия, боги-животные, подземные боги, боги-прародители, или герои, и олимпийцы. «Имена их всех, — говорит Гесиод, — нелегко перечислить смертному»[619].

(1) Изначально, насколько мы понимаем, великим богом захватчиков-греков, как и богом ведийских индусов, было само благородное и переменчивое небо; возможно, с прогрессом антропоморфизма именно этот небесный бог стал Ураном, или Небом, а затем «тучегонителем», ниспосылающим дождь пастырем громов Зевсом[620]. В стране, пресыщенной солнечным светом и изголодавшейся по дождю, солнце, Гелиос, было божеством второстепенным. Ему молился Агамемнон[621], а спартанцы приносили ему в жертву коней, чтобы те влекли по небу его огненную колесницу[622]; в эллинистическую эпоху родосцы почитали Гелиоса как свое главное божество, ежегодно сбрасывали для него в море четверку коней и колесницу и посвятили ему знаменитый Колосс[623]; Анаксагор же едва не лишился жизни — и это в Перикловых Афинах, — ибо утверждал, что солнце не бог, а всего лишь огненный шар. Однако, вообще говоря, в классической Греции солнцу поклонялись мало, еще меньше луне (Селене) и уж менее всего планетам или звездам.

(2) Не небо, но земля была домом большинства греческих богов. И в первую очередь сама земля была богиней Ге, или Геей, терпеливой и щедрой матерью, зачинающей в объятиях дождливого Урана, или неба. Тысячи малых богов обитали на земле, в ее водах или овевающем ее воздухе: духи священных деревьев, прежде всего дуба; боги ветра, как Борей, Зефир, Нот и Эвр, с их господином Эолом; великий бог Пан, рогатый, двукопытный, сладострастный, улыбчивый Кормилец, бог пастухов и стад, лесов и таящейся в них дикой жизни — его магическая флейта слышалась в каждом ручье и лощине, его ошеломляющий вопль повергал в панику любую беспечную толпу, его спутниками были веселые фавны, сатиры и силены — старинные сатиры, полукозлы, полу-Сократы. Богами была полна вся природа; воздух был столь насыщен духами добра и зла, что, по словам неизвестного поэта, «не найдется ни одной пустой трещинки, куда вошел бы стебелек или колос»[624].

(3) Размножение — это самая таинственная и могучая сила природы, и вполне естественно, что наряду с поклонением плодородию земли греки, как и другие древние народы, почитали источник и эмблемы мужской и женской плодовитости. Как символ размножения фаллос встречается в обрядах Деметры, Диониса, Гермеса, даже целомудренной Артемиды[625]. В классической скульптуре и живописи эта эмблема встречается до возмутительного часто. Даже Великие Дионисии, религиозный праздник, на котором ставилась греческая драма, открывались фаллическим шествием, снабжавшимся фаллосами из благочестивых афинских колоний[626]. Несомненно, на таких праздниках царили непристойность и площадной юмор, как можно судить по Аристофану; но, в конечном счете, юмор этот был здоровым и, возможно, будил Эроса, способствуя повышению рождаемости[627].

В эллинистический и римский периоды более вульгарная сторона этого культа плодородия выразилась в почитании Приапа, произошедшего от любовной связи Диониса и Афродиты и популярного у вазописцев и авторов помпейских фресок. Более привлекательной вариацией на тему продолжения рода было поклонение богиням, олицетворявшим материнство. Аркадия, Аргос, Элевсин, Афины, Эфес и другие местные общины самым ревностным образом служили богиням, нередко безмужним; эти богини, по-видимому, отражают предшествовавшую браку первобытную матрилинейность[628]; воцарение над всеми богами бога-отца Зевса представляет собой победу патриархального начала[629]. Ведущая роль женщин в земледелии, вероятно, способствовала формированию образа величайшей из этих богинь — Деметры, богини зерна или вспаханной земли. Один из прекраснейших греческих мифов, искусно рассказанный в «Гимне к Деметре», некогда приписывавшемся Гомеру, повествует о том, как собиравшая цветы дочь Деметры Персефона была похищена богом подземного мира Плутоном и унесена в страну мертвых. Скорбящая Деметра искала дочь повсюду, нашла ее и уговорила Плутона отпускать Персефону из своего царства на девять месяцев в год — прелестный символ ежегодного умирания и возрождения земли. Так как народ Элевсина удружил переодетой Деметре, «сидевшей у дороги с горюющим сердцем», она открыла ему и всей Аттике тайну земледелия и направила Триптолема, сына элевсинского царя, распространить это искусство среди всего человечества. В сущности, это тот же миф, что и миф об Исиде и Осирисе в Египте, Таммузе и Иштар в Вавилонии, Астарте и Адонисе в Сирии, Кибеле и Аттисе во Фригии. Культ материнства пережил классическую эпоху, чтобы обрести новую жизнь в почитании Марии, Матери Божьей.

(4) Полубожественный статус имели в Древней Греции некоторые животные. В свой скульптурный век греческая религия была слишком антропоморфной, чтобы терпеть божественный зверинец, какой мы находим в Египте и Индии; однако следы предклассического прошлого проявляются в частой ассоциации животного с богом. Священность быка объясняется его силой и потенцией; он нередко являлся спутником, ипостасью или символов Зевса и Диониса и, возможно, был богом более древним, чем они[630]. Схожим образом «волоокая Гера» в прошлом могла представлять собою священную корову[631]. Свинья также была священной ввиду своей плодовитости; она связывалась с кроткой Деметрой; на одном из праздников богини на первый взгляд совершалось жертвоприношение свиньи, на деле же, возможно, это было жертвоприношение свинье[632]. На празднике Диасий на словах жертвы приносились Зевсу, а в действительности их адресатом являлся удостоенный этого имени подземный дракон[633]. Было ли причиной священности змей их предполагаемое бессмертие, или они служили символом воспроизводительной силы, но божественных змей мы встречаем от критской богини со змеями до Перикловых Афин; в храме Афины на Акрополе жил священный змей, которому каждый месяц приносили в умилостивительную жертву медовый пирог. В греческом искусстве змей часто можно видеть рядом с фигурами Гермеса, Аполлона и Асклепия[634]; под щитом Фцциевой Афины Парфенов свился в клубок могучий змей; Афина Фарнезе наполовину покрыта змеями[635]. Змея часто символизировала или была ипостасью бога-хранителя храма или жилища[636]; в силу того, что змей часто видели рыскающими возле могил, их считали душами умерших[637]. Полагают, что поначалу Пифийские игры справлялись в честь издохшего дельфийского Пифона.

(5) Самые грозные боги жили под землей. В пещерах, расщелинах и своих скрытых от дневного света покоях обитали хтонические, или подземные, божества, которым греки поклонялись не при свете дня с любовью и обожанием, но ночью, ища в апотропеических обрядах избавленйя от страха. Эти смутные нечеловеческие силы были подлинными автохтонами Греции, более древними, чем эллины, а может статься, и чем микенцы, которые и передали их Греции; если бы нам удалось проследить их первоистоки, возможно, мы обнаружили бы, что то были мстительные духи животных, изгонявшихся в леса и под землю по мере прогресса и умножения рода человеческого. Величайшим из этих подземных божеств был Зевс Хтоний; слово Зевс означало здесь просто бог[638]. Его еще называли Зевсом Милихием, Благосклонным Богом; но эти слова обманчивы и умилостивительны, ибо этим богом был страшный змей. Братом Зевса был Аид, владыка подземного мира, давший ему свое имя. Чтобы задобрить Анда, греки звали его Плутоном, Подателем Изобилия, ибо в его власти было благословить или проклясть все произрастающее из земли[639]. Еще более враждебной и пугающей была Геката, злой дух, являвшийся из нижнего мира, своим дурным глазом приносивший несчастье всем, кого посещал. Чтобы отогнать ее от себя, менее ученые греки приносили в жертву куколок[640].

(6) До классической эпохи в мертвецах видели духов, способных нести людям зло и добро, и умилостивляли их приношениями и молитвой. Они были не вполне богами, но первобытная греческая, как и китайская, семья превыше любого божества чтила своих мертвых[641]. В классической Греции этих смутных призраков скорей опасались, чем любили, и, как на празднике Анфестерий, задабривали апотропеическими ритуалами. Почитание героев было развитием культа мертвых. Великие, благородные или прекрасные мужчины и женщины могли получить от богов бессмертие и стать второстепенными божествами. Так, народ Олимпии ежегодно приносил жертвы Гипподамии; Кассандра почиталась в лаконских Левктрах, Елена в Спарте, Эдип в Колоне. В других случаях бог сходил в тело смертного и наполнял его своей божественной силой; иногда бог сочетался со смертной и зачинал бога-героя, как Зевс зачал с Алкменой Геракла. Многие города, коллективы, даже профессии возводили свое происхождение к некоему рожденному от бога герою; так, греческие врачи называли основоположником своего искусства Асклепия. Некогда бог был мертвым человеком, прародителем или героем; храм был первоначально гробницей; в большинстве стран церковь по-прежнему остается местом погребения святых мощей. В отличие от нас, греки не проводили непреодолимой грани между богами и людьми; многие греческие боги мало чем отличались от христианских святых, будучи столь же близки к верующим, как и они; и хотя богов называли бессмертными, некоторые из них, как Дионис, не избежали гибели.

2. Олимпийцы

Все эти боги были в Греции не самыми славными, хотя необязательно менее почитаемыми. Почему от Гомера мы так мало узнаем о них и так много об олимпийцах? Вероятно, дело в том, что, придя с ахейцами и дорийцами, боги Олимпа наложились на микенские и хтонические божества, одолевавшиеся по мере покорения их почитателей. Мы застаем изменения в Додоне и Дельфах, где старейшая богиня земли Гея была вытеснена в первом случае Зевсом, во втором Аполлоном. Побежденные боги не были сметены; они остались, так сказать, на положении подчиненных божеств, ожесточенных и укрывшихся под землей, но по-прежнему почитаемых простым народом, тогда как победоносные олимпийцы принимали на своей горной вершине поклонение аристократии; поэтому Гомер, сочинявший для элиты, обходит богов нижнего мира почти полным молчанием. Наряду с политическим господством завоевателей на распространение культа олимпийцев повлияло творчество Гомера, Гесиода и скульпторов. Иногда меньшие боги объединялись либо поглощались более крупными персонажами или становились их свитой или спутниками, весьма напоминая малые государства, которые то и дело примыкали или переходили в подчинение к государствам покрупнее; так, сатиры и силены примкнули к Дионису, морские нимфы — к Посидону, духи гор и леса — к Артемиде. Наиболее дикие обряды и мифы ушли в прошлое; хаос наводненной демонами земли уступил свое место относительно упорядоченному правлению богов, что отразило растущую стабильность греческого мира.

Во главе нового режима стоял величественный и патриархальный Зевс. Он не был первым по времени; как мы уже видели, Уран и Крон ему предшествовали; но они и титаны были низвергнуты, подобно Люциферову воинству[642]. Деля между собой мир, Зевс и его братья бросили жребий; Зевсу досталось небо, Посидону — море, Аиду — недра земли. В этой мифологии нет творения мира: мир существовал прежде богов, и боги не вылепливают человека из ила, но порождают его, сочетаясь друг с другом цли со своими смертными отпрысками; в теологии греков бог — отец в буквальном смысле этого слова. Кроме того, олимпийцы не всемогущи и не всеведущи; каждый ставит предел или даже противостоит другому; любой из них, особенно Зевс, может быть обманут. И тем не менее они признают его главенство и толпятся при его дворе, словно вассалы феодального сеньора; хотя он и советуется с ними при случае, время от времени предпочитая их мнения своим[643], он часто ставит их на место[644]. Вначале Зевс — бог неба и гор, податель живительного дождя[645]. Как Яхве, в одной из своих ранних ипостасей он является богом войны; он рассуждает сам с собой, положить ли конец осаде Трои или «сделать войну более кровавой», и избирает последнее[646]. Постепенно он становится кротким и могучим правителем богов и людей, который восседает на Олимпе в отягощенном бородою величии. Зевс — глава и источник нравственного миропорядка; он карает непочтительность к родителям, охраняет имущество семьи, освящает клятвы, преследует клятвопреступников и защищает границы, очаги, просителей и странников. Наконец, он становится безмятежным вершителем суда, каким его изобразил Фидий в Олимпии.

Единственный его недостаток — та юношеская опрометчивость, с какой он теряет голову от любви. Не будучи создателем женщин, он восхищается этими чудесными существами, которые даже богам приносят неоценимые дары красоты и нежности, и находит, что не в силах им противостоять. Гесиод приводит длинный список возлюбленных бога и его прославленных отпрысков[647]. Его первой подругой была Диона, но, переселяясь на фессалийский Олимп, он оставляет ее в Эпире. Здесь его первой женой становится Метида, богиня меры, разума, мудрости. Идет молва, что ее дети свергнут отца; поэтому он проглатывает супругу, проникается ее способностями и сам становится богом мудрости. Внутри него Метида разрешается от бремени Афиной, и, чтобы та родилась, приходится расколоть ему голову. Свободный для новых похождений, он берет в супруги Фемиду и порождает с нею двенадцать Ор; затем он берет Евриному и порождает трех Граций; затем — Мнемосину и дает жизнь девяти Музам; затем — лето и становится отцом Аполлона и Артемиды; затем — свою сестру Деметру и порождает Персефону; наконец, отдав дань увлечениям молодости, он женится на своей сестре Гере, делает ее царицей Олимпа и матерью Гебы, Ареса, Гефеста и Илифии, Однако он не слишком хорошо с ней уживается. Гера — божество столь же старое, как и он, и более почитаемое в некоторых государствах; она богиня-покровительница семьи и материнства, защитница брачных уз; она строгая, степенная, добродетельная и не одобряет его проделок; более того, Гера — отменная строптивица. Он подумывает о том, чтобы ее побить[648], но находит более легкое утешение в объятиях новых любовниц. Его первая смертная супруга — Ниоба, последняя — Алкмена, потомок Ниобы в шестнадцатом колене[649]. С греческой непредубежденностью он любит также хорошенького Ганимеда и похищает его, чтобы поставить виночерпием на Олимпе.

Немудрено, что у столь плодовитого отца было несколько выдающихся детей. Когда из головы Зевса в полной зрелости и вооружении родилась Афина, она снабдила мировую литературу одним из наиболее затасканных сравнений. Она была подходящей богиней для Афин, утешая девушек города своей гордой невинностью, вдыхая в мужчин воинский пыл, символизируя для Перикла мудрость, присущую ей как дочери Метиды и Зевса. Афина убила титана Палланта, пытавшегося ее приласкать, и добавила его имя к своему в предостережение будущим ухажерам. Афины посвятили ей самый восхитительный свой храм и величайший свой праздник.

Более широко, чем Афина, почитался ее миловидный брат Аполлон, сияющее божество солнца, покровитель музыки, поэзии и искусства, основатель городов, податель законов, бог врачевания и отец Асклепия, «далекоразящий» лучник и бог войны, преемник Геи и Фебы[650] в Дельфах — священнейшем из оракулов Греции. Как бог растущих посевов, он принимал толику урожая в период жатвы, а взамен источал из Делоса и Дельфов свое золотое тепло и свет, утучняющие почву. Его имя повсюду связывали с порядком, мерой и красотой; и если в других культах имелись причудливые элементы страха и суеверия, то в культе Аполлона и на его великих празднествах в Дельфах и на Делосе доминирующей нотой была радость выдающегося народа перед лицом бога здоровья и мудрости, разума и песни.

Счастливицей была и его сестра Артемида (Диана), непорочная богиня охоты, настолько увлеченная повадками животных и лесными потехами, что у нее не было времени на любовь к мужчинам. Она была богиней дикой природы, лугов, лесов, холмов и священной рощи. Если Аполлон представлял собой идеал греческого юношества, то Артемида была образцом греческого девичества — сильная, атлетическая, грациозная, целомудренная; и тем не менее она покровительствовала роженицам, молившимся ей об облегчении страданий. В Эфесе она сохранила свой азиатский характер богини материнства и плодородия. Таким образом, в ее культе смешались представления о деве и матери, и в пятом веке нашей эры христианская Церковь сочла мудрым связать остатки этого культа с Марией и преобразовать посвященное Артемиде празднество урожая, справлявшееся в середине августа, в праздник Успения Богородицы[651]. Такими путями старое сохраняется в новом и меняется все, кроме сущности. История, как и жизнь, нуждается в непрерывности, без которой она гибнет; характер и институты могут изменяться, но медленно; серьезный перерыв в развитии ввергает их в национальное беспамятство и безумие.

Самой человечной фигурой этого пантеона был главный ремесленник Олимпа, тот хромой Гефест, которого римляне знали под именем Вулкана. На первый взгляд он кажется жалким и смешным, этот оскорбленный небесный Квазимодо; но в конце наши симпатии переходят скорее к нему, чем к тем ловким и беззастенчивым богам, которые дурно с ним обращаются. Возможно, в стародавние дни, перед тем как стать столь человечным, он был скачущим духом огня и кузницы. Согласно гомеровской теогонии, он сын Зевса и Геры, но другие мифы уверяют, что Гера, ревнуя Зевса, без чьей-либо помощи произведшего на свет Афину, родила без участия мужчины Гефеста. Видя его уродство и слабость, она сбросила его с Олимпа. Он нашел дорогу обратно и построил богам множество палат, в которых те поселились. Хотя мать обошлась с ним так жестоко, он проявлял по отношению к ней сыновнюю нежность и почтение и в одной из ссор Геры с Зевсом защищал ее так рьяно, что великий олимпиец схватил его за ногу и швырнул на землю. Гефест падал целый день; наконец он приземлился на Лемносе и повредил лодыжку; несомненно, что после (Гомер говорит, до) этого случая он болезненно хромал. И опять он вернулся на Олимп. В своих звонких мастерских он построил могучую наковальню с двадцатью исполинскими мехами, изготовил щит и доспехи Ахилла, статуи, двигавшиеся сами собой, и другие поразительные вещи. Греки почитали его как бога всех связанных с металлом ремесел, затем всех ремесел вообще и в вулканах видели дымоходы его подземных кузниц. На свою беду, ибо красоте трудно быть добродетельной, он женился на Афродите. Узнав о ее связи с Аресом, Гефест изготовил сеть, упавшую на любовников во время их объятий, и привел остальных богов посмеяться и полюбоваться на связанных божеств любви и войны. Но, по словам Гомера, Аполлон сказал Гермесу:

«Эрмий, Кронионов сын, благодатный богов вестоносен,

Искренне мне отвечай, согласился ль бы ты под такою

Сетью лежать на постели одной с золотою Кипридой?»

Зоркий убийца Аргуса ответствовал так Аполлону:

«Если б могло то случиться, о царь Аполлон стреловержец,

Сетью тройной бы себя я охотно опутать позволил,

Пусть на меня бы, собравшись, богини и боги смотрели,

Только б лежать на постели одной с золотою Кипридой!»[652]

(Перевод Н. И. Гнедича)

Арес (Марс) никогда не отличался рассудительностью или утонченностью; его делом была война, и даже чары Афродиты не возбуждали его так, как возбуждала здоровая и непринужденная резня. Гомер называет его «проклятием людей» и с удовольствием повествует о том, как Афина уложила его камнем; «лежащий, семь десятин он покрыл»[653]. Более интересен Гермес (Меркурий). Вначале он был камнем, и поклонение Гермесу развилось из культа священных камней; стадии его эволюции все еще различимы. Затем он — высокий надгробный камень либо демон, или дух, этого камня. Затем он — межевой камень или его бог, ограничивающий и охраняющий поле; а так как его функцией является также содействие плодородию, одним из символов Гермеса становится фаллос. Затем он — герма, или колонна, с вырезанной на ней головой, необработанным телом и выпяченным детородным членом; в Афинах такие гермы ставились перед всеми уважаемыми домами[654]; позднее мы увидим, что осквернение этих герм накануне сиракузской экспедиции станет непосредственной причиной падения Алкивиада и Афин. Гермес также бог путников и покровитель вестников; характерный жезл, или кадуцей, является одним из его излюбленных знаков отличия. Как бог путешественников, он становится богом удачи, торговли, хитрости и прибытка, отсюда — изобретателем и гарантом мер и весов, заступником лжесвидетелей, растратчиков и воров[655]. Он и сам является вестником, передающим постановления и приказы Олимпа от бога к богу или к человеку; он передвигается на крылатых сандалиях со скоростью бурного ветра. Постоянная беготня придает Гермесу гибкость и стройность, облегчая задачу Праксителю. Проворный и крепкий юноша, он выступает покровителем атлетов, и в любой палестре можно лицезреть его бесстыдно мужественный образ[656]. Будучи вестником, он бог красноречия; будучи небесным толмачом, — первое звено герменевтической цепи. Один из Гомеровских гимнов повествует о том, как в юности он натянул струны на черепаховый панцирь, изобретя таким способом лиру. Наконец очередь ублажать Афродиту доходит и до него; говорят[657], что их отпрыск — это изнеженный Гермафродит, унаследовавший красоту и имена своих родителей.

Весьма характерно, что в дополнение к божествам целомудрия, девственности и материнства Греция знала также богиню красоты и любви. Несомненно, что в своих ближневосточных истоках и на своей полувосточной родине — Кипре — Афродита была прежде всего богиней-матерью; она ассоциировалась с размножением и плодородием во всем царстве растительной, животной и человеческой жизни. Но с развитием цивилизации, по мере того как рост безопасности устранил необходимость высокой рождаемости, эстетическое чувство обрело свободу и разглядело в женщине ценности, отличные от размножения, сделав Афродиту не только воплощенным идеалом красоты, но и божеством всякого гетеросексуального наслаждения. Греки почитали ее во многих ипостасях: как Афродиту Уранию, Небесную, — богиню целомудренной или священной любви; как Афродиту Пандемос, Всенародную, — богиню профанной любви во всех ее видах; даже как Афродиту Каллипигу — Венеру с прелестными ягодицами[658]. В Афинах и Коринфе куртизанки строили ей храмы как своей святой покровительнице. В начале апреля различные города Греции справляли ее великий праздник Афродисии; сексуальная свобода была в порядке вещей для всех желающих участвовать в празднике[659]. Афродита была богиней любви чувственного и страстного юга, древней соперницей Артемиды, богини любви холодного и охотничьего севера. Мифология — почти столь же ироничная, как история, — сделала ее женой хромого Гефеста, но она утешалась с Аресом, Гермесом, Посидоном, Дионисом и множеством смертных, таких, как Анхиз и Адонис[660].

В состязании с Герой и Афиной именно Афродита была удостоена Парисом золотого яблока в награду за красоту. Но может статься, Афродита никогда не была подлинно прекрасной, пока ее вновь не вообразил Пракситель, наделивший богиню прелестью, за которую Греция могла простить ей все ее грехи.

К законным и незаконным детям Зевса следует добавить и таких старших олимпийцев, как его сестра Гестия, богиня очага, и его буйный брат Посидон. Этот греческий Нептун, огражденный от опасностей в своем водном царстве, считал себя полностью равным Зевсу. Его почитали даже народы, запертые на суше, ибо он повелевал не только морем, но и реками и источниками; именно он направлял таинственные подземные потоки и вызывал землетрясения приливной волной[661]. Посидону молились греческие мореплаватели, возводя ему умилостивительные храмы на опасных мысах.

Второстепенных богов было немало даже на Олимпе, так как олицетворениям не было числа. Здесь была Гестия (римская Веста), богиня очага и его священного пламени. Здесь были Ирида, радуга, иногда посланница Зевса, богиня молодости Геба, Илифия, помогавшая роженицам, Дика, или Справедливость, Тиха, Случай, наконец, Эрот, Любовь, которого Гесиод изобразил творцом мира, а Сафо называла «истомным, сладостно-горьким, необоримым зверем»[662]. Здесь были Гименей — Брачный напев, Гипнос — Сон, Онейрос — Мечта, Герас — Старость, Лета — Забвение, Танатос — Смерть и неисчислимое множество других. Здесь были девять муз — вдохновительниц поэтов и художников: Клио была музой истории, Евтерпа — лирической поэзии, исполнявшейся под аккомпанемент флейты, Талия — комической драмы и идиллической поэзии, Мельпомена — трагедии, Эрато — любовного стиха и подражания, Полимния — гимнов, Урания — астрономии, Каллиопа — эпической поэзии, Терпсихора — танца. Здесь были три грации и двенадцать их спутниц — оры. Здесь была Немесида, распределявшая среди людей все добро и зло: она поражала крушением каждого повинного в hybris — порожденной преуспеянием спеси. Здесь были жуткие эринии, или фурии, не оставлявшие неотмщенным ни одного прегрешения; задабривая этих страшных богинь эвфемизмом, греки называли их благожелательницами, евменидами. Наконец, здесь были Мойры, судьбы или подательницы доли, определяющие непреложный ход жизни и, по словам некоторых, начальствующие над богами и людьми. В представлении о Мойрах греческая религия находит свой предел и перетекает в науку и право.

Мы оставили напоследок самого беспокойного, самого популярного из греческих богов, труднее всех поддающегося классификации. Дионис был принят на Олимпе. Во Фракии, которая поднесла Греции этот Данайский дар, он был богом напитка, сваренного из ячменя, и носил имя Сабазий; в Греции он стал богом вина, питающим и оберегающим виноградную лозу; вначале он был богом плодородия, затем богом опьянения, наконец, сыном бога, умирающим, чтобы спасти человечество. В создании мифа о Дионйсе смешались многие персонажи и легенды. Греки думали о нем как о Загрее, «рогатом дитяте», которого родила Зевсу его дочь Персефона. Загрей был любимцем отца и усаживался рядом с ним на небесном троне. Когда ревнивая Гера подговорила титанов его убить, Зевс, чтобы скрыть сына, превратил его в козла, затем в быка; в этом образе титанам все-таки удалось его схватить: они разорвали тело Загрея на куски и сварили их в котле. Афина спасла сердце дитяти и отнесла его Зевсу; Зевс отдал сердце Семеле, которая от него забеременела и подарила второе рождение богу, названному теперь Дионисом[663].

Оплакивание гибели Диониса и радостное празднование его воскресения стали существом обряда, получившего в Греции чрезвычайно широкое распространение. Весной, когда зацветает виноградная лоза, гречанки уходили в горы навстречу богу, восставшему из мертвых. Два дня они безудержно пили и, как и наши менее религиозные кутилы, считали безумцем всякого, кто не утратил ума. Они сбивались в дикое шествие под предводительством менад, или безумиц, посвященное Дионису; они напряженно вслушивались в хорошо им известное сказание о страстях, смерти и воскресении бога; пьянея и пускаясь в пляс, они впадали в исступление, освобождающее от всех оков. Кульминация и центр этой церемонии наступали тогда, когда женщины набрасывались на козла, быка, иногда на человека (видя в них воплощения бога), разрывали жертву на куски в память о расчленении Диониса, затем выпивали ее кровь и пожирали плоть, принимая священное причастие, благодаря которому, верили они, в них входил и овладевал их душами бог. Охваченные божественным исступлением (энтузиазмом[664]), они верили, что составляют единое целое с богом в мистическом и ликующем слиянии с ним; они принимали его имя, называясь по одному из его прозвищ вакханками (Bacchoi), и знали, что теперь никогда не умрут. Свое состояние они именовали также экстазом, «исступлением» души навстречу Дионису; он чувствовали, что освободились от бремени плоти, что на них снизошло божественное озарение и способность к пророчеству, — что они стали богами. Таков был тот экстатический культ, что, подобно средневековой религиозной эпидемии, проник из Фракии в Грецию, отвоевывая одну область за другой у холодных и светлых олимпийцев государственной религии для веры и ритуала, утолявших жажду восторга и освобождения, стремление к энтузиазму и одержимости, мистицизму и тайне. Дельфийские жрецы и афинские правители пытались воспрепятствовать распространению этого культа, но потерпели неудачу; все, что они могли сделать, — причислить Диониса к олимпийцам, эллинизировать его и очеловечить, посвятить ему государственный праздник и преобразовать разгул вакханок из безумного, опьянелого исступления между холмов в величественные шествия, грубоватые песни и возвышенную драму Великих Дионисий. На время они подчинили Диониса Аполлону, но в конце концов Аполлон уступит наследнику и победителю Диониса — Христу.

III. Мистерии

По существу, греческая религия знала три элемента и три стадии: хтоническую, олимпийскую и мистериальную. Первая имела, скорее всего, пеласго-микенские корни, вторая — вероятно, ахейско-дорийские, третья — египетско-азиатские. Первая традиция почитала подземных, вторая — небесных, третья — воскресших богов. Первая была наиболее популярна среди бедноты, вторая — среди людей состоятельных, третья — в низах среднего класса. Первая господствовала в догомеровскую, вторая — в гомеровскую, а третья — в послегомеровскую эпоху. Во времена Периклова Просвещения самым мощным элементом греческой религии были мистерии. В греческом смысле слова, мистерия представляла собой тайную церемонию, во время которой раскрывались священные символы, совершались символические обряды; в ней участвовали только посвященные. Обычно обряды воспроизводили или напоминали в полудраматической форме страсти, смерть и воскресение бога, обращались к древним вегетационным темам и магии и обещали посвященным личное бессмертие.

В Греции было немало мест, где справлялись такие мистические обряды, однако ни одно из них не могло состязаться в этом отношении с Элевсином. Элевсинские таинства имели доахейское происхождение и изначально представляли собой, по-видимому, осенний праздник пахоты и сева[665]. Миф повествовал о том, что Деметра наградила народ Аттики за доброту, проявленную им во время ее скитаний, и основала в Элевсине свое главное святилище, которое в греческой истории многократно разрушалось и восстанавливалось. При Солоне, Писистрате и Перикле праздник Деметры в Элевсине был принят и Афинами, став более сложным и пышным. Во время Малых Таинств, совершавшихся весной близ Афин, кандидаты на посвящение проходили предварительное очищение, окунаясь в воды Илисса. В сентябре эти кандидаты и прочие совершали торжественное, но счастливое паломничество, направляясь по протянувшейся на двадцать два километра Священной дороге в Элевсин; во главе шествия несли изображение хтонического божества Иакха. При свете факелов процессия вступала в Элевсин и торжественно помещала изображение Иакха в храм; день завершался священными плясками и песнями.

Великие мистерии продолжались еще четыре дня. Те, что очистились омовением и постом, допускались теперь к второстепенным обрядам; те, что прошли эти обряды годом раньше, вводились в Зал Посвящения, где совершались тайные церемонии. Мисты, или посвященные, прерывали пост, приобщаясь к святому причастию в память о Деметре: они пили священную смесь муки и воды и ели священные лепешки. Мы не знаем, какой мистический обряд совершался после этого; в течение всей античности тайна эта надежно охранялась под страхом смерти; даже благочестивый Эсхил едва, избежал наказания за несколько строчек, возможно, приоткрывавших тайну. В любом случае, эта церемония представляла собой символическую драму и сыграла известную роль в рождении дионисийского театра. Весьма вероятно, что ее тему составляло похищение Плутоном Персефоны, мучительные странствования Деметры, возвращение Девы на землю и дарование Аттике земледельческого искусства. Кульминацией церемонии становился мистический брак жреца, представлявшего Зевса, с жрицей, являвшейся воплощением Деметры. Эта символическая свадьба приносила свои плоды с магической быстротой, ибо вскоре торжественно возглашали: «Наша Госпожа родила священного младенца»; на всеобщее обозрение выставлялся срезанный хлебный колос, символизировавший плод родовых мук Деметры — щедрые дары полей. После этого при тусклом свете факелов верующих вводили в темные подземелья, символизирующие Аид, а затем в залитый светом верхний покой, являвшийся, по-видимому, обителью блаженных; здесь в торжественном упоении им показывали сакральные предметы, реликвии и иконы, прежде остававшиеся сокрытыми. Нас уверяют, что в своем апокалипсическом восторге они переживали слияние с Богом, сознавая нерасторжимое единство Бога и души; они возвышались над мороком индивидуальности и познавали блаженство растворения в божестве[666].

При Писистрате на волне религиозного брожения в Элевсинскую литургию проник культ Диониса: бог Иакх был отождествлен с Дионисом как с сыном Деметры, и сказание о Дионисе Загрее наложилось на миф о Деметре[667]. Но во всех своих формах стержневая идея мистерий оставалась неизменной: как зерно рождается вновь, так и умерший способен восстать к новой жизни, и не просто к унылому, призрачному существованию в Аиде, но к жизни, исполненной счастья и покоя. Когда в греческой религии отжило все остальное, эта утешающая надежда — соединившаяся в Александрии с той египетской верой в бессмертие, что лежала в основе соответствующих греческих представлений, — снабдила христианство оружием для покорения западного мира.

В седьмом веке из Египта, Фракии и Фессалии в Элладу пришел еще один мистический культ, для греческой истории даже более важный, нежели Элевсинские таинства. У его истоков мы находим в век аргонавтов смутную, но обворожительную фигуру фракийца Орфея, который, по словам Диодора, «далеко превзошел всех, кого мы знаем, в образованности, музыке и поэзии»[668]. Вполне вероятно, что Орфей был лицом историческим, хотя все, что мы о нем знаем, несет на себе печать мифа. Его изображают кротким, нежным, задумчивым, ласковым; иногда это музыкант, иногда аскетический жрец-реформатор дионисийского культа. Он играл на лире так прекрасно и пел под нее так мелодично, что все слушатели начинали почитать его чуть ли не богом; дикие звери становились ручными при звуках его голоса, а деревья и скалы сходили со своего места, следуя за его арфой. Он женился на прекрасной Эвридике и едва не сошел с ума, когда она умерла. Он спустился в Аид, очаровал своей лирой Персефону и получил разрешение вывести Эвридику в мир живых, при том, однако, условии, что не оглянется, пока не достигнет земной поверхности. У последней черты его одолела тревога: вдруг Эвридика отстала; он оглянулся только для того, чтобы увидеть, как она вновь растворяется в нижнем мире. Фракиянки, раздраженные тем, что он не спешит утешиться с ними, разорвали его на клочки во время одной из своих дионисийских оргий; Зевс загладил их преступление, поместив лиру Орфея среди созвездий. Отделенная от тела голова, не перестававшая петь и после смерти, была погребена на Лесбосе в ущелье, где с тех пор находился пользовавшийся популярностью оракул; говорят, соловьи пели здесь особенно нежно[669].

Впоследствии утверждалось, что он оставил после себя много священных песен; возможно, так оно и было. Греческая традиция гласит, что по поручению Гиппарха около 520 года их издал ученый Ономакрит так же, как за поколение до этого были изданы песни Гомера. В шестом веке или ранее эти гимны приобрели священный характер как вдохновленные божеством и легли в основание мистического культа, родственного культу Диониса, но значительно превосходившего последний в отношении вероучения, обряда и нравственного влияния. Символом веры было здесь исповедание страстей (страданий), смерти и воскресения божественного младенца Диониса Загрея, а также будущего воскресения всех людей, которых ожидают награды и наказания. Так как титаны, погубившие Диониса, считались предками человека, пятно первородного греха лежало на всем человечестве; в наказание за это душа была заключена в тело, словно в темницу или могилу. Но человек мог утешаться сознанием того, что титаны съели Диониса, а потому в душе каждого нашла приют частичка божественной нетленности. В мистическом таинстве причастия орфики поедали сырое мясо быка, символизировавшего Диониса, в память об убиении и съедении бога, сызнова приобщаясь к божественной субстанции[670].

После смерти, утверждала теология орфиков, душа нисходит в Аид и должна предстать перед судом богов подземного мира; орфические гимны и обряды, подобно египетской «Книге мертвых», учили верующего, как приуготовиться к этому всеобъемлющему и последнему испытанию. Если приговор был обвинительным, за ним следовала суровая кара. Одна из форм этого учения считала такую кару вечной[671] и завещала позднейшей теологии понятие ада. Другая форма усвоила идею метемпсихоза: душа рождалась в жизнь снова и снова, получая то более счастливый, то более горький удел, чем прежде, сообразно чистоте или нечистоте своего предыдущего существования; это колесо перерождений вращалось, пока не достигалась совершенная чистота, и душа получала доступ на Острова Блаженных[672]. Другой извод орфизма позволял надеяться на то, что наказанию в Аиде может быть положен конец посредством искупления, совершаемого загодя индивидуумом или после его смерти друзьями. Таким путем возникло учение о чистилище и индульгенциях; негодование Лютера прорывается в словах Платона, описывающего торговлю такими индульгенциями в Афинах четвертого, века до нашей эры:

«Нищенствующие прорицатели околачиваются у дверей богачей, уверяя, будто обладают полученной от богов способностью жертвоприношениями и заклинаниями загладить тяготеющий на ком-либо или на его предках проступок… У жрецов под рукой куча книг Мусея и Орфея, и по этим книгам они совершают свои обряды, уверяя не только отдельных лиц, но даже целые народы, будто и для тех, кто еще жив, и для тех, кто уже скончался, есть избавление и очищение от зла: оно состоит в жертвоприношениях и приятных забавах, которые они называют посвящением в таинства; это будто бы избавляет нас от загробных мучений, а кто не совершал жертвоприношений, тех ожидают беды»[673].

(Перевод А. Н. Егунова)

Несмотря на это, орфизму были присущи идеалистические тенденции, нашедшие свое завершение в христианской этике и монашестве. Беззаботная распущенность олимпийцев была заменена строгими этическими правилами, и могучий Зевс со временем уступил свой трон кроткому Орфею, так же как Яхве уступит свой трон Христу. В греческую мысль вошли представления о грехе и совести, дуалистический взгляд на тело как на зло, а на душу как на божественное начало; главной целью религии стало смирение плоти — необходимое условие освобождения души. Орфические братства посвященных не знали ни церковной организации, ни ухода от мира; но орфики выделялись ношением белых одежд, воздержанием от мясной пищи и таким аскетизмом, какой не укладывается в наши обычные представления об эллинских обычаях. В некоторых отношениях они были представителями пуританской реформации в истории Греции. Их обряды все больше посягали на официальный культ олимпийских богов.

Влияние этой секты было обширным и прочным. Возможно, именно у орфиков пифагорейцы заимствовали свою диету, платье и теорию переселения душ; стоит отметить, что древнейшие из сохранившихся орфических документов были обнаружены в Южной Италии[674]. Хотя многое в орфизме Платон отвергал, он принимал его противопоставление тела и души, его пуританские тенденции, его надежду на бессмертие. Известная доля стоического пантеизма и аскетизма может быть возведена к орфическому источнику. Александрийские неоплатоники располагали обширным собранием орфических писаний и опирались на него в своей теологии и своем мистицизме. Учения об аде, чистилище и небесах, о борьбе тела и души, об убиенном и воскресшем сыне бога, равно как и сакраментальное причащение плоти, крови и бессмертной силе бога — прямо или опосредованно — повлияли на христианство, которое и само являлось мистериальной религией искупления и надежды, мистического единства и освобождения. Основные идеи и ритуал орфического культа живут и процветают и поныне.

IV. Культ

Греческий ритуал был столь же многообразен, как и виды богов, которых почитали. К хтоническим богам был обращен мрачный ритуал умилостивления, к олимпийцам — радостный обряд приветствия и хвалы. Ни та ни другая форма церемонии не нуждалась в священнослужителе: в семье роль жреца исполнял отец, в государстве — высший магистрат. Жизнь в Греции не была столь обмирщенной, какой ее нередко изображают; религия играла здесь значительную роль во всем, и каждое правительство оберегало официальный культ, считая его жизненно важным для социального порядка и политической стабильности. Но если в Египте и на Ближнем Востоке государство было подчинено жречеству, то в Греции жречество было подчинено государству, которое приняло руководство религией на себя и низвело священников до положения второстепенных храмовых служителей. Имущество храмов, состоявшее в недвижимости, деньгах и рабах, контролировалось и управлялось должностными лицами государства[675]. Не существовало семинарий для подготовки священнослужителей; ничто не мешало назначить или избрать жрецом всякого, кто знаком с обрядами данного бога, а во многих местах эта должность предоставлялась тому, кто предложит лучшую цену[676]. Не существовало иерархии жреческой касты; жрецы одного храма или государства обычно не были связаны со жрецами другого[677]. Не существовало ни церкви, ни ортодоксии, ни застывшего символа веры; религия состояла не в исповедании определенных верований, но в причастности к официальному ритуалу[678]; каждый мог иметь свою веру, если только он открыто не отвергал и не хулил городских богов. В Греции церковь и государство были едины.

Местом богопочитания могли выступать домашний очаг, общественный очаг в пританее, расщелина в земле для хтонического божества, храм для бога-олимпийца. Пределы храма были священны и неприкосновенны; здесь собирались верующие и могли найти убежище все преследуемые, даже если они были запятнаны тяжким преступлением. Храм предназначался не общине верующих, а богу; здесь, в его доме, воздвигалась статуя бога, перед которой горел неугасимый огонь. Часто люди отождествляли статую с богом; они тщательно умывали, наряжали и холили его изображение, а иногда бранили его за нерадивость; рассказывают, что время от времени статуя покрывалась потом, плакала или закрывала глаза[679]. В храмовых летописях сохранялась память о праздниках бога и о важных событиях в жизни города или группы, почитающих данного бога; они были источником и первоначальной формой греческой историографии.

Церемония состояла из шествия, песнопений, жертвоприношения, молитвы и иногда священной трапезы. Иногда частью шествия выступали магия и маскарад, живые картины и драматические представления. В большинстве случаев основной ритуал подчинялся предписаниям обычая: каждое движение ритуала, каждое слово гимнов и молитв были занесены в книгу, священную для семьи или государства; крайне редко допускалось изменение малейшего звука, действия или ритма; бог мог не одобрить или не понять новшества. Живая речь менялась, обрядная — оставалась неизменной; со временем верующие перестали понимать используемые ими слова[680], но обаяние древности компенсировало отсутствие понимания. Нередко церемония переживала даже память о вызвавшей ее причине; тогда для ее объяснения изобретались новые мифы, ибо могли меняться мифы и верования, но не ритуал. Существеннейшей частью реей процедуры была музыка, так как без нее религия тягостна; музыка порождает религию в той же мере, в какой религия порождает музыку. Песнопения, исполнявшиеся в храме или во время процессий, положили начало поэзии и тем размерам, которые позднее увековечили грубость и сквернословие Архилоха, опрометчивую страстность Сафо и скандальные изыски Анакреонта.

Достигнув алтаря, располагавшегося обычно перед фасадом храма, верующие пытались жертвой и молитвой отвратить гнев или снискать милость своих богов. Как частные лица, они могли принести в дар любой предмет, имеющий какую-нибудь ценность: статуи, рельефы, мебель, оружие, котлы, треножники, одежды, керамику; если этими вещами не могли воспользоваться боги, то жрецы — наверняка. Войско иногда приносило в дар часть своих трофеев; так поступали во время своего отступления Десять Тысяч Ксенофонта[681]. Группа лиц могла принести в дар плоды полей, виноградников или деревьев, чаще животное, возбуждающее у бога аппетит, иногда — в случаях большой нужды — человека. Ради попутного ветра Агамемнон принес в жертву Ифигению; Ахилл заклал двенадцать троянских юношей у погребального костра Патрокла[682]; дабы насытить Аполлона, человеческие жертвы сбрасывались с утесов Кипра и Левки; на Хиосе и Тенедосе людей умерщвляли в честь Диониса; говорят, что перед Саламинской битвой Фемистокл принес персидских пленников в жертву Дионису[683]; спартанцы справляли праздник Артемиды Ортии, бичуя — иногда до смерти — юношей на алтаре богини[684]; в Аркадии Зевс принимал человеческие жертвы вплоть до второго века нашей эры[685]; когда в Массалии разразилась чума, одного из беднейших граждан откормили за общественный счет, нарядили в священные одежды, украсили священными ветвями и сбросили с утеса, молясь, чтобы он понес наказание за все грехи своего народа[686]. Во время голода, моровой язвы или иных кризисов в Афинах был принят обычай приносить в жертву богам — была ли то ритуальная инсценировка или все совершалось по-настоящему — одного или нескольких козлов отпущения, дабы очистить город от скверны; схожий обряд — инсценированное или действительное человеческое жертвоприношение — ежегодно совершался на празднике Таргелий[687][688]. С течением времени обычай человеческого жертвоприношения был смягчен тем, что под него подпадали только приговоренные преступники, чьи эмоции были притуплены вином; в конце концов его заменило принесение в жертву животного. Когда в ночь накануне битвы при Левктрах (371 год до нашей эры) беотийскому полководцу Пелопиду привиделся сон, который, казалось, требовал человеческого жертвоприношения во имя победы, некоторые из его советников рекомендовали так и поступить, но другие решительно выступили против, говоря, «что такое варварское и нечестивое обязательство не способно угодить ни одному Высшему Существу; что во главе мира находятся не тифоны и гиганты, но общий отец богов и смертных; что нелепо воображать, будто некие божественные силы радуются закланию и принесению в жертву людей»[689].

Принесение в жертву животных явилось, таким образом, важным шагом в развитии цивилизации. Животными, на которых в Греции обрушился главный удар этого прогрессивного нововведения, были бык, овца и свинья. Перед каждой битвой враждующие армии совершали жертвоприношения, пропорциональные своей жажде победы; перед любым народным собранием в Афинах место заседания очищалось принесением в жертву свиньи. Однако народное благочестие давало слабину в ключевом моменте: богам отходили лишь смазанные жиром кости и немного мяса; остальное доставалось жрецам и верующим. В свое оправдание греки рассказывали о том, как в эпоху гигантов Прометей завернул съедобные части жертвенного животного в шкуру, а кости обмазал жиром, после чего предложил Зевсу выбирать. Зевс «обеими руками» ухватился за жир. Это правда, что Зевс разгневался, узнав об обмане, но он сделал свой выбор и вынужден навсегда с ним смириться[690]. Только при жертвоприношении хтоническим богам к божеству отходила вся жертва целиком: всесожжение полностью испепеляло приносимое в жертву животное; боги нижнего мира внушали куда больший страх, чем олимпийцы. После хтонического жертвоприношения никогда не устраивалась общая трапеза, так как бог мог поддаться искушению и присоединиться к пиру. Но после жертвоприношения олимпийцам верующие — не напуганные искуплением своей вины перед богом, но радующиеся приобщению к нему — поедали освященную жертву; они надеялись, что произнесенные над нею магические формулы напитали ее жизнью и силой бога, которые теперь мистически переходят в причастившихся к нему. Схожим образом жертва окроплялась вином, которое затем разливалось по чашам верующих, пивших, так сказать, с самими богами[691]. Представление о причащении божеству во время общей религиозной трапезы скрепляло сплоченность тиасов, или братств, в которые были объединены многие профессиональные и социальные группировки Афин[692].

Принесение в жертву животных продолжалось в Греции до тех пор, пока ему не положило конец христианство[693], которое мудро заменило его духовным и символическим жертвоприношением мессы. В известной степени субститутом жертвы стала также молитва; эта мудрая поправка заменила кровавые жертвы хвалебными литаниями. Таким — более мягким — способом человек, на каждом шагу подвластный случайности и трагедии, утешал и укреплял себя, призывая на помощь тайные силы мира.

V. Суеверия

Между верхним и нижним полюсами греческой религии — олимпийским и хтоническим — бурлил океан магии, суеверия и колдовства; за спинами гениев, которых мы будем восхвалять, стояли массы бедного и простого народа, для которого религия была скорее паутиной страха, чем лестницей надежды. Дело не просто в том, что средний грек принимал на веру рассказы о чудесах — о Тесее, восставшем из мертвых, чтобы сражаться при Марафоне, или о Дионисе, превращающем воду в вино[694]: такие рассказы рождаются в любом народе и образуют часть простительной поэзии, с помощью которой повседневность расцвечивается воображением. Можно даже обойти молчанием стремление Афин заполучить прах Тесея и попытки Спарты вернуть из Тегеи прах Ореста[695]; возможно, чудодейственная сила, официально приписываемая этим останкам, была лишь частью технологии власти. Благочестивого грека угнетало облако роившихся вокруг него духов, готовых и способных — верил он — следить за ним, общаться, с ним, причинять ему зло. Эти демоны вечно стремились проникнуть в него; ему постоянно приходилось быть настороже и исполнять магические церемонии, чтобы их рассеять.

Это суеверие стояло на пороге науки и в известной степени предвосхитило современную бактериальную теорию заболеваний. Всякий недуг был для грека одержимостью враждебным духом; прикоснуться к больному означало заразиться его нечистотой или «одержимостью»; наши бациллы и, бактерии — это модные ныне формы того, что греки называли керами, или маленькими демонами[696]. Так, умерший считался «нечистым»; керы овладевали им раз и навсегда. Когда грек выходил из дома, где лежал покойник, он окроплял себя водой из сосуда, поставленного с этой целью у дверей, чтобы отогнать от себя духа, который завладел усопшим[697]. Эти представления получили распространение во многих сферах, где даже наша бактериофобия едва ли нашла бы себе применение. Половое сношение делало человека нечистым; так же обстояло дело с рождением, родами и человекоубийством (даже непреднамеренным). Безумие считалось одержимостью чуждым духом; безумец был «не в себе». Во всех этих случаях требовалось пройти обряд очищения. Дома, храмы, военные лагеря, даже целые города периодически подвергались очищению, чрезвычайно напоминающему дезинфекцию и совершавшемуся при помощи воды, дыма или огня[698]. При входе в каждый храм стоял сосуд с чистой водой, чтобы пришедшие поклониться богу могли очиститься[699], возможно, посредством суггестивного символизма. Специалистом по очищению был жрец; он умел изгонять злых духов, ударяя по бронзовым сосудам, используя заклинания, магию и молитву; даже преднамеренное человекоубийство могло быть «смыто» при помощи соответствующего ритуала[700]. Покаяние отнюдь не было в таких случаях чем-то необходимым; все, что требовалось, — это освободиться от одержимости злыми демонами; религия была не столько вопросом этики, сколько техникой манипулирования духами. Как бы то ни было, умножение числа табу и очистительных обрядов порождало в набожном греке состояние ума, поразительно схожее с пуританским чувством греха. Мнение, будто греки обладали иммунитетом от понятий совести и греха, едва ли поддержат те, кто читал Пиндара и Эсхила.

Из веры в то, что человек дышит воздухом, который пронизан духами, произошли тысячи суеверий, которые преемник Аристотеля Феофраст обобщил в одном из своих «Характеров»:

«Суеверие — это, конечно, страх перед божественной силой, а суеверный вот какой человек. В день Праздника Кувшинов, омыв руки и окропив себя священной водой, выходит из храма с лавровой веткой во рту и так прогуливается целый день. И если ласка перебежит дорогу, то подождет, пока кто-либо другой не перейдет или пока сам не перекинет три камня через дорогу. Увидев у себя дома змею, он призывает Сабазия, если это — красная змея, а если священная змея, то тотчас же сооружает часовню герою. Проходя мимо камней, помазанных елеем, что стоят на перекрестках, он умащает их маслом из лекифа и, опустившись на колени, падает ниц и только затем уходит. Если мышь прогрызет мучной мех, он идет к толкователю знамений и снов за советом, как поступить. И если тот велит отдать мех в починку кожевнику, то не слушает и по возвращении совершает очистительный обряд… Завидев помешанного или припадочного, он в ужасе плюет себе за пазуху»[701].

(Перевод Г. А. Стратановского)

Простые греки верили и учили верить своих детей во всевозможные привидения. «Знамения» или необычные происшествия, как, например, рождение человеческого или звериного уродца, регулярно повергали в смятение целые города[702]. Вера в несчастливые дни была распространена столь широко, что в такие дни не устраивали свадеб и народных собраний, не проводили заседаний суда, не приступали ни к одному начинанию. Чиханье или запинка могли стать причиной отказа от путешествия или предприятия; заурядное затмение останавливало или обращало вспять армии и приводило великие войны к катастрофическому концу. Кроме того, существовали лица, одаренные способностью к действенным заклятиям; разгневанный родитель, обойденный нищий могли наложить проклятие, способное разрушить чью-либо жизнь. Некоторые лица обладали магическими искусствами; они умели смешивать любовные зелья, или афродисиаки, и посредством тайных снадобий доводить мужчину до импотенции, а женщину до бесплодия[703]. Платон не считал свои «Законы» законченными без правовых предписаний относительно тех, что наносят вред или убивают при помощи магических искусств[704]. Ведьмы — это отнюдь не изобретение средневековья; обратите внимание на Медею Еврипида и Симайфу Феокрита. Суеверие — одно из самых устойчивых социальных явлений; не только его основы, но и его формулы остаются почти неизменными из века в век и из цивилизации в цивилизацию.

VI. Оракулы

В мире, столь плотно обжитом сверхъестественными силами, казалось, что жизненные события зависят от воли демонов и богов. Чтобы открыть эту волю, любознательные греки обращались к прорицателям и оракулам, которые угадывали будущее, читая по звездам, толкуя сновидения, исследуя внутренности животных и наблюдая за полетом птиц. Профессиональные прорицатели нанимались в услужение к семьям, армиям и государствам[705]; перед выступлением в сицилийский поход Никий окружил себя целым полчищем прорицателей, авгуров и гадателей[706]; и хотя не все полководцы были столь же благочестивы, как этот крупный рабовладелец, почти все они были столь же суеверны. Появлялись мужчины и жёнщины, притязавшие на боговдохновенность и ясновидение; так, в частности в Ионии, некоторые женщины, прозванные сивиллами (т. е. «волей Бога»), изрекали оракулы, которым верили миллионы греков[707]. Рассказывают, что сивилла Герофила переехала через всю Грецию из Эрифр в италийские Кумы, где приобрела самую громкую среди сивилл славу и прожила тысячу лет. Афины, как и Рим, располагали собранием древних оракулов, и правительство держало в пританее мужей, умудренных в их истолковании[708].

Публичные оракулы учреждались во многих храмах по всей Греции, но самыми знаменитыми и почитаемыми в древнейшую эпоху был оракул Зевса в Додоне, а в исторический период — оракул Аполлона в Дельфах. Этот оракул вопрошали не только греки, но и «варвары»; даже Рим направлял посланцев узнать или подсказать волю бога. Так как считалось, что способность к гаданию особенно присуща полу, живущему наитием, три жрицы не моложе пятидесяти лет научались вопрошать Аполлона, впадая в транс. Из отверстия в земле под храмом исходил специфический газ, приписываемый вечному разложению убитого Аполлоном пифона; отправляющая службу жрица, звавшаяся Пифией, усаживалась на высокий треножник над этой расщелиной, вдыхала божественную вонь, жевала наркотические листья лавра, впадала в беспамятство и заходилась судорогами и — вдохновленная таким образом — произносила бессвязные слова, которые жрецы переводили народу. Очень часто окончательный ответ допускал различные, даже противоположные толкования, так что оракул сохранял непогрешимость, что бы ни произошло[709]. Возможно, жрецы были такими же марионетками, как и жрицы; иногда они принимали взятки[710], и в большинстве случаев глас оракула мелодично гармонировал с наиболее влиятельной в Греции силой[711]. Как бы то ни было, но при отсутствии нажима со стороны внешних сил жрецы преподавали грекам ценные уроки умеренности и политической мудрости. Хотя они попустительствовали человеческим жертвоприношениям даже после того, как против этого восстало нравственное чувство греков, и не протестовали против безнравственностей Олимпа, они способствовали утверждению права, поощряли отпущение рабов на волю и покупали многих невольников, чтобы дать им свободу[712]. Они не были в авангарде греческой мысли, однако не препятствовали ей догматической нетерпимостью. Они предоставляли полезную сверхъестественную санкцию необходимой греческой политике и обеспечивали известную степень интернационального сознания и нравственного единства для граждан разрозненных городов Греции.

Благодаря их сплачивающему воздействию возникла древнейшая известная нам конфедерация греческих государств. Амфиктиония была первоначально религиозным союзом народов, «живущих вокруг» святилища Деметры близ Фермопил. Главными ее членами были Фессалия, Магнесия, Фтиотида, Дорида, Фокида, Беотия, Евбея и Ахайя. Их представители встречались раз в полгода: весной в Дельфах, осенью в Фермопилах. Они связали себя обетом ни при каких обстоятельствах не разрушать городов союзников, не допускать того, чтобы город — член союза оказался отрезан от воды, никогда не разорять (и не потворствовать разорителям) сокровищницу Аполлона в Дельфах и наказывать любое государство, преступившее эти обязательства. То был набросок Лиги Наций; набросок, завершению которого помешали естественная флуктуация богатства и Могущества государств, неустранимая конкуренция групп и индивидов. Фессалия образовала блок государств-сателлитов и получила постоянное преобладание в союзе амфиктионов[713]. Учреждались и другие амфиктионии; Афины, например, принадлежали к Калаврийской амфиктионии; конкурирующие союзы, способствуя миру среди своих членов, превращались в грандиозные орудия интриги и войны друг против друга.

VII. Праздники

Бессильная покончить с войной, греческая религия успешно облегчала заведенный порядок экономической жизни при помощи многочисленных праздников. «Сколько жертв приносится богам! — восклицал Аристофан. — Сколько храмов, статуй священных шествий! В любое время года мы видим религиозные празднества и украшенных гирляндами жертвенных животных»[714]. Тогда как богатые платили за вход на игры или представления, которыми был ознаменован праздник, плату за народ вносило государство, выделяя средства из «божественного запаса» (theorica).

Афинский календарь был по существу религиозным календарем, многие месяцы которого получили название по справлявшимся в них праздникам. В первом месяце — гекатомбеоне (июль — август) — праздновались Кронии (соответствовавшие римским Сатурналиям), когда хозяева и рабы усаживались за одним праздничным столом; в этом же месяце раз в четыре года проходили Панафинеи, когда после четырех дней разнообразных состязаний и игр все афинские граждане участвовали в торжественном и колоритном шествии, доставлявшем жрице Афины священный пеплос — ярко расшитое платье, которое следовало надеть на статую городской богини; общеизвестно, что именно эту процессию Фидий изобразил на фризе Парфенона. Во втором месяце — метагейтнионе — справлялись Метагейтнии, второстепенный праздник в честь Аполлона. В третьем месяце — боэдромионе — Афины отправлялись в Элевсин на Великие Мистерии. Четвертый месяц — пианепсион — праздновал Пианепсии, Осхофории и Фесмофории; на Фесмофориях афинянки воздавали почести Деметре Фесмофоре (Законодательнице), прибегая к необычному хтоническому обряду, шествуя с фаллическими эмблемами, обмениваясь непристойными шутками, символически спускаясь в Аид и возвращаясь на землю; все это были магические церемонии, призванные способствовать плодородию земли и человека[715]. Праздников не было только в месяце мемактерион.

В месяце посидеоне Афины справляли Италои — праздник первин урожая; в гамелионе — Леней, посвященные Дионису. В анфестерионе наступал черед трех важных торжеств: Малых, или приуготовительных Мистерий, Диасий, или жертвоприношения Зевсу Милихию, и — прежде всего — Анфестерий, или праздника цветов. Во время этого трехдневного дионисийского празднества вино текло рекой, и все были более или менее пьяны[716]; устраивались состязания в винопитии, и улицы оглашались шумом оживленных пирушек. Жена царя-архонта подъезжала к храму, восседая в повозке рядом с изображением Диониса, и справляла с ним брак, символизировавший союз бога с Афинами. Этот радостный обряд омрачался отголосками страха и умилостивлением мертвых; живые приступали к торжественной трапезе в память о своих предках и оставляли для них горшки, наполненные едой и питьем. В конце праздника народ изгонял из дома духов усопших, произнося формулу экзорцизма: «Души мертвых — прочь из дома. Анфестерии прошли», — слова эти вошли в пословицу, при помощи которой отделывались от назойливых нищих[717].

На девятый месяц. — элафеболион — приходились Великие Дионисии, учрежденные Писистратом в 534 году; в тот год Феспид впервые поставил на афинской сцене драму, ставшую частью праздника. Был конец марта, в воздухе пахло весной, на море открывалось судоходство, город затопляли купцы и гости, благодаря которым резко возрастала посещаемость церемоний и зрелищ. Все дела приостанавливались, все суды закрывались; узников выпускали на свободу разделить общий праздник. Пышно одетые афиняне всех возрастов и классов участвовали в шествии, которое доставляло статую Диониса из Элевтер и помещало ее в театре, посвященном богу. Богатые правили колесницами, бедняки шли пешком; за ними следовала долгая череда животных, предназначенных в дар богам. К процессии присоединялись хоры из городов Аттики, состязавшиеся в пении и пляске. В десятый месяц — мунихион — Афины праздновали Мунихии, и каждый пятый год Аттика справляла Бравронии в честь Артемиды. В таргелионе проводились Таргелии, или праздник жатвы хлебов. На двенадцатый месяц — скирофорион — приходились праздники Скирофорий, Арретофорий, Диполий и Буфонцй. Не все они справлялись ежегодно. Но даже те, что отмечались раз в четыре года, давали живительное отдохновение от повседневных трудов.

Схожие праздники имелись и в других государствах; что же касается сельской местности, то здесь каждый сев и каждая жатва встречались праздничными пиршествами. Крупнейшими из всех были общегреческие (панэллинские) праздники — panegyreis, или всесобрания. На Микале справлялись Панионии, на Делосе — праздник Аполлона, в Дельфах — Пифийское празднество, Истмийское празднество — в Коринфе, Немейское — близ Аргоса, Олимпийское — в Элиде. На них устраивались межгосударственные игры, но в основе своей они были праздниками. Греции повезло, что у нее была достаточно человечная (по крайней мере, в позднейшие дни) религия, которая радостно и творчески сочеталась с искусством, поэзией, музыкой, играми и даже — в конечном счете — с моралью.

VIII. Религия и этика

На первый взгляд, греческая религия не оказала значительного влияния на нравственность. В начале то была скорее магическая, нежели этическая система, какой, в значительной мере она и оставалась до самого конца; правильно исполненный ритуал был важнее добродетельного поведения, и сами боги — на Олимпе или на земле — не были образцами честности, целомудрия и кротости. Даже Элевсинские таинства, пусть и дарившие надежды на сверхъестественное, ставили спасение в зависимость от ритуальных очищений, а не от добродетельной жизни. «Вор Патекион, — говорил саркастический Диоген, — получит после смерти лучший удел, чем Агесилай или Эпаминонд, потому что Патекион принял посвящение в Элевсине»[718].

Как бы то ни было, в наиболее важных нравственных отношениях греческая религия оказывала тонкую помощь народу и государству. Очистительный ритуал — при всем своем внешнем формализме — служил воодушевляющим символом нравственной гигиены. Боги оказывали добродетели общую, пусть смутную и непостоянную, поддержку; они не одобряли злодейства, платили возмездием за гордыню, защищали странников и молящих, грозно блюли святость клятв. Считалось, что Дика карает любое злодеяние, а жуткие евмениды преследуют убийц, — например, Ореста, — ввергая их в безумие или лишая жизни. Центральным деяниям и установлениям человеческой жизни — рождению, свадьбе, семье, роду, государству — религия придавала сакраментальное достоинство, спасая их от хаоса опрометчивых вожделений. Поклоняясь и воздавая почести мертвым, поколения связывались воедино скрепляющей неразрывностью обязательств, так что семья была не просто парой супругов вместе с их детьми и даже не патриархальным сообществом родителей, детей и внуков, но священным союзом и преемственностью крови и огня, которые уходили глубоко в прошлое и будущее и сплачивали мертвых, живых и нерожденных в священное целое крепче; чем любое государство. Религия не только делала рождение детей священным долгом перед мертвыми, но и поощряла его, грозя бездетному тем, что потомки не предадут его земле и не будут ухаживать за его могилой. Пока религия сохраняла свое влияние, греческий народ — как худшие, так и лучшие его представители — размножался бодро и энергично; таким образом, при помощи беспощадного естественного отбора сохранялись сила и качество крови. Религия и патриотизм были связаны друг с другом тысячами впечатляющих обрядов; бог или богиня, которым воздавались наибольшие почести при проведении публичной церемонии, были апофеозом города; любой закон, любое народное собрание или заседание. суда, любое важное военное или правительственное мероприятие, любые школы и университеты, любая экономическая или политическая ассоциация были окружены религиозными церемониями и взывали к богам. Во всех этих случаях греческая религия использовалась общиной и племенем как защита от природного эгоизма индивидуума.

Искусство, литература и философия поначалу усиливали это влияние, позднее его ослабляли. Пиндар, Эсхил и Софокл внедряли свой этический пыл и прозрения в олимпийское вероучение, а Фидий облагородил богов красотой и величием; Пифагор и Платон связали философию с религией и поддержали учение о бессмертии, видя в нем важный этический стимул. Но Протагор сомневался в существовании богов, Сократ их игнорировал, Демокрит отрицал, Еврипид высмеивал; наконец, греческая философия — едва ли того желая — разрушила религию, которая создала нравственную жизнь Греции.

Глава 9

Общая культура ранней Греции

I. Индивидуализм государства

Политическая организация двух вершин, двух соперниц в истории европейской культуры — Древней Эллады и ренессансной Италии — покоилась на небольших городах-государствах. Можно полагать, что в Греции тому способствовали географические условия. Повсюду пролегали горные или водные преграды; мосты были редкостью, дороги были плохи; хотя море и являлось открытой столбовой дорогой, оно связывало город скорее с его коммерческими партнерами, чем с географическими соседями. Но география не вполне объясняет возникновение городов-государств. Фивы и Платеи, находившиеся на одной Беотийской равнине, разделял куда больший сепаратизм, чем Фивы и Спарту; Сибарис и Кротона, расположенные на одном италийском побережье, враждовали куда ожесточеннее, чем Сибарис и Сиракузы. Взаимное отчуждение городов поддерживалось несходством экономических и политических интересов; города воевали между собой за отдаленные рынки или зерно, составляли конкурирующие альянсы ради господства на море. Их разделенности способствовали различия в происхождении; греки считали себя одним народом[719], но остро чувствовали свою принадлежность к различным племенам — эолийскому, ионийскому, ахейскому, дорийскому, а взаимная этническая вражда Афин и Спарты вполне достойна нашего времени. Религиозные различия усугубляли политическую раздробленность и в свою очередь усугублялись ею. Из самобытных местных и родовых культов произошли особые праздники и календари, особые обычаи и законы, особые судебные органы, даже особые границы, ибо межевые камни обозначали не только границы общины, но и пределы владений божества: cujus regio, ejus religio. Совместное действие этих и многих других факторов вызвало к жизни греческие города-государства (полисы).

Они не были какой-то новой административной формой: мы уже знаем, что города-государства существовали в Шумере, Вавилонии, Финикии и на Крите за сотни и даже тысячи лет до Гомера или Перикла. С исторической точки зрения, город-государство представляет собой сельскую общину на высокой стадии слияния или развития, имеющую рынок, места собраний и заседаний суда, общие для тех, кто возделывает одну землю, принадлежит к одному племени и поклоняется одному богу. Политически для греков то был наилучший доступный компромисс между двумя враждебными и неустойчивыми компонентами человеческого общества — порядком и свободой; община меньших размеров не чувствовала бы себя в безопасности, больших — тяготела бы к тирании. В идеале, или в чаяниях философов, Греция должна была состоять из суверенных городов-государств, чье сотрудничество протекало бы в пифагорейской гармонии. Аристотель видел в государстве сообщество свободных граждан, признающих одну власть и способных сходиться на общее собрание; государство, имеющее более десяти тысяч граждан, окажется неуправляемым, полагал он. Город и государство греческий язык обозначал одним словом — полис.

Общеизвестно, что этот политический атомизм принес на землю Эллады трагедию братоубийственной вражды. Не сумевшая сплотиться ради собственной защиты, Иония подпала под власть Персии; так как Греция — несмотря на все конфедерации и союзы — была неспособна встать в один строй, свобода, ставшая для нее кумиром, была в конце концов уничтожена. И все же без городов-государств Греция не была бы сама собой. Только это чувство гражданской индивидуальности, это бьющее через край упорствование в независимости, это разнообразие установлений, обычаев, искусств и богов побуждало Грецию жить, состязаясь и соперничая, жизнью, отмеченной жаром, полнотой и творческой самобытностью, каких не знало прежде ни одно общество. Даже в наши дни, при всей нашей жизненной силе и многообразии, при всех технологиях и могуществе, найдется ли хоть одно государство, схожее с Элладой по численности населения и протяженности границ, которое одарило бы цивилизацию дарами столь же щедрыми, как те, что принесла человечеству хаотическая свобода греков?

II. Письменность

Тем не менее в жизни этих бдительно независимых государств имелись общие факторы. Уже в тринадцатом веке до нашей эры греческий полуостров говорит на одном языке. Подобно персидскому и санскриту, славянскому и латыни, немецкому и английскому, он принадлежал к индоевропейской языковой семье; тысячи слов, обозначающих исходные жизненные отношения и объекты, имеют в этих языках общие корни и наводят на мысль не только о глубокой древности распространения этих предметов, но и о родстве и союзе народов, пользовавшихся ими на заре истории[720]. Греческий язык, правда, подразделялся на диалекты — эолийский, дорийский, ионийский, аттический, но их носители понимали друг друга, а в пятом-четвертом веках местные наречия слились в koine dialektos, или общий диалект, который родился главным образом в Афинах и на котором разговаривали все образованные классы эллинистического мира. Аттическое наречие было величаво, энергично, гибко, мелодично; столь же неправильное, как любой живой язык, оно отлично подходило для создания выразительных словосочетаний, изысканных градаций и оттенков смысла, тонких философских концепций и всей гаммы литературных шедевров от «богатого водоворотами моря» гомеровского стиха до мерного течения платоновской прозы[721].

Введение в Греции письменности греческая традиция приписывала финикийцам, датируя его четырнадцатым веком до нашей эры; нам не известны факты, которые свидетельствовали бы об ином. Древнейшие греческие надписи, датируемые восьмым и седьмым веками, близко походят на семитские буквы Моавитского камня (девятый век)[722]. Эти надписи читались на семитский манер справа налево; надписи шестого века (например, в Гортине) наносились бустрофедоном — строчки поочередно бежали то справа налево, то слева направо; более поздние надписи повсюду читаются слева направо, и некоторые буквы получают соответствующий разворот: ꓭ и ꓱ изображаются как В и Е. Семитские названия букв были усвоены с незначительными модификациями[723]; однако греки внесли несколько существенных изменений. Прежде всего они добавили гласные, опущенные в семитском алфавите; некоторые семитские буквы, обозначающие согласные или придыхания, стали использоваться для гласных а, е, i, о и ὕ. Позднее ионийцы добавили к ним долгие гласные эту и омегу (долгий, или удвоенный о). Частью войны городов-государств стала борьба за господство десяти различных греческих алфавитов; в Греции получила преобладание ионийская форма письма, унаследованная Восточной Европой, где она сохраняется и по сей день; Рим принял от Кум халкидскую форму, которая легла в основу латинского алфавита. В халкидском алфавите отсутствовали долгие е и о, но в отличие от ионийского он удержал финикийское вау (ν, схожее с английским w); так, афиняне называли вино oinos, халкидяне voinos, римляне vinum. Халкида сохранила семитическую коппу, или q, передав ее Риму и Западу; ионяне отказались от нее, довольствуясь k. Иония изображала звук л как Л Халкида как L; Рим поддержал последнюю форму и завещал ее Европе. Для звука р ионийцы использовали Р, но в греческой Италии Р отпустило хвостик и превратилось в R[724].

Древнейшее использование греческого письма ограничивалось, вероятно, коммерческими и религиозными потребностями; по-видимому, жреческие песни и заклинания — мать поэзии, а перечень товаров — отец прозы. Письмо распалось на две разновидности: официальное для литературных или эпиграфических целей, курсив для повседневного обихода. Не было ни знаков ударения, ни пробелов между словами, ни знаков препинания[725]; смена темы отмечалась горизонтальной разделительной чертой, называвшейся paragraphos — знаком, «начертанным сбоку». Для письма использовались самые разные материалы; если верить Плинию, сначала то были листья или кора деревьев[726]; надписи запечатлевались на камне, бронзе или свинце; повседневные записи делались на глиняных табличках, как в Месопотамии[727], позднее стали применять деревянные таблички, покрытые воском и пользовавшиеся популярностью у школьников[728]; для более долговечных задач предназначался папирус, привозимый финикийцами из Египта, а также (в эллинистическую и римскую эпохи) пергамент, изготавливавшийся из козьих и овечьих шкур. На вощеных табличках писали металлическим стилем, на папирусе и пергаменте — окунаемым в чернила тростником. Надпись на воске стиралась тупым концом стиля, чернила — губкой; поэт Марциал послал другу свои стихи вместе с губкой, чтобы тот мог стереть их одним взмахом руки[729]. Многие критики посетуют на то, что времена подобной учтивости миновали.

Ни в одной сфере не сохранилось столько старых слов, как в той, что касается письма. Бумага (paper) — это, конечно, papyrus; как нередко случается в круговороте моды, вещество в данном случае — это переработанное растение. Строка называлась stichos, или рядом; римляне называли ее versus, или стихом, — т. е. разворотом. Текст писался в столбик на куске папируса или пергамента от шести до девяти метров в длину и наматывался на палочку. Такой свиток назывался biblos по одноименному городу в Финикии, откуда папирус пришел в Грецию. Свиток небольшого размера называли biblion; Библия изначально называлась ta bibha, или «свитки»[730]. Когда свиток составлял часть большого произведения, его называли tomos, или отрез. Первая страница свитка называлась protokollon, т. е. первой страницей, приклеенной к палочке. Края[731] свитка обрабатывались пемзой и иногда подкрашивались; если автор мог позволить себе расходы или если свиток содержал важные сведения, его заворачивали в diphtera (обложку), или, как говорили римляне, в vellum. Поскольку обращение с крупными свитками было бы затруднительным, литературные произведения обычно разделялись на несколько свитков, и слово biblos, книга, прилагалось не к целому произведению, но к каждому свитку, или части. Это деление редко производилось самим автором; позднейшие издатели разделили «Историю» Геродота на девять книг, «Историю Пелопоннесской войны» Фукидида — на восемь, «Государство» Платона — на десять, «Илиаду» и «Одиссею» — на двадцать четыре книги каждую. Папирус стоил дорого, и каждую копию приходилось писать от руки, а потому число книг в классическом мире было ограничено; получить образование было легче, чем сейчас, но так же трудно — быть разумным. Чтение отнюдь не являлось общераспространенным достоянием; большая часть знаний передавалась от одного поколения мастеров к следующему изустно; большинство литературных произведений читались вслух профессиональными декламаторами, которым внимали те, что учились при помощи слуха[732]. Читающей публики в Греции не было до седьмого столетия; библиотек не существовало до тех пор, пока Поликрат и Писистрат не приступили к их собиранию в шестом веке[733]. В пятом веке мы уже слышим о частных библиотеках Еврипида и архонта Евклида, в четвертом — о библиотеке Аристотеля. Нам не известно ни об одном публичном книжном собрании до александрийского периода; в Афинах публичная библиотека появится только при Адриане[734]. Возможно, величие греков эпохи Перикла объясняется тем, что им не нужно было читать так много и таких пространных книг.

III. Литература

Литература, как и религия, разделяла и объединяла Грецию. Поэты часто пели на своих местных диалектах о том, что происходило у них на родине; но вся Эллада прислушивалась к самым звонким голосам, вдохновляя их на более широкие темы. Время и предубеждение уничтожили слишком большую часть этой ранней литературы, чтобы мы могли ощутить ее богатство и размах, прославленную мощь ее речи и законченность формы; путешествуя по греческим городам и островам шестого века, мы с растущим изумлением ощущаем, сколь щедра и замечательна была греческая литература доперикловой эпохи. Лирическая поэзия отображала жизнь аристократии, чьи чувства, мысли и нравы пользовались свободой до тех пор, пока подчинялись условностям благородного общества; этот стиль светского и отшлифованного стиха был близок к исчезновению в век демократии. Он обладал богатой строфикой и метрикой, но редко сковывал себя рифмой; для греков поэзия была образным и ритмическим выражением чувства[735].

Если лирические певцы настраивали свои лиры на мотивы любви и войны, то странствующие барды в палатах сильных мира сего пели эпическим размером о героических деяниях народа. Поколения рапсодов[736] составили цикл баллад, центром которых были осада Фив и Трои и возвращение воинов домой. Песня была этими менестрелями обобществлена; каждый, складывал свое сказание из более ранних фрагментов, и никто не притязал на авторство всего цикла преданий. Род хиосских рапсодов звал себя гомеридами и заявлял о своем происхождении от поэта Гомера, который, по их словам, был автором эпических поэм, декламируемых ими по всей Восточной Греции[737]. Возможно, этот слепой бард был всего лишь эпонимом, воображаемым родоначальником племени или группы, как Эллин, Дор или Ион[738]. Греки шестого века приписывали Гомеру не только «Илиаду» и «Одиссею», но и все существовавшие тогда эпические поэмы. Гомеровские поэмы — древнейшие образцы эпоса из известных нам; но само их совершенство, как и множество упоминаний в них бардов-предшественников, заставляет думать, что дошедший до нас эпос завершал длительный процесс перерастания простых баллад в большие песни. В шестом веке в Афинах — возможно, при Солоне[739], вероятнее, при Писистрате — правительственная комиссия отобрала или свела воедино из эпической литературы предшествующих веков «Илиаду» и «Одиссею», объявила их автором Гомера и придала им (может статься, посредством «склейки») их настоящую форму[740].

То, что поэмы столь сложного происхождения стали в конечном счете образцом художественности, — одно из чудес литературы. Нельзя отрицать, что как язык, так и композиция «Илиады» заметно не дотягивают до совершенства: эолийские и ионийские формы смешаны здесь, словно в речи какого-нибудь полиглота из Смирны, а размер требует то одного, то другого диалекта; сюжету поэмы вредит несогласованность, смена плана и эмфазы и противоречивая трактовка персонажей; одних и тех же героев убивают по ходу сказания дважды, а то и трижды; исходная тема — гнев Ахилла и его последствия — прерывается и затемняется сотнями эпизодов, очевидно, заимствованных из других песен и вплетаемых в ткань эпоса на каждом шагу. Однако в главных чертах рассказ сохраняет единство, его язык живой и исполненный силы, а сама поэма в целом — «величайшее из того, что когда-либо произносили человеческие уста»[741]. За такой эпос могли взяться только греки в пору своей деятельной и буйной юности, и только они могли его довершить, достигнув своей творческой зрелости. Почти все его персонажи — воины или их женщины; даже философы, как Нестор, дерутся поразительно хорошо. Герои «Илиады» обрисованы глубоко и с симпатией; возможно, в греческой литературе нет ничего прекраснее той беспристрастности, с какой нам внушается сочувствие то Гектору, то Ахиллу. В своем шатре Ахилл — совершенно негероическая и не вызывающая симпатий фигура: он жалуется матери на то, что его судьба не соответствует его полубожественности и что Агамемнон похитил его добычу — несчастную Брисеиду; он ест, дуется, спит на корабле или в шатре, позволяя гибнуть тысячам греков; он посылает Патрокла на верную смерть, а затем оглашает воздух малодушными причитаниями. Когда наконец он вступает в битву, его вдохновляет не патриотизм, но безумная скорбь о гибели друга. В ярости он забывает обо всех приличиях и унижается до дикой свирепости с Ликаоном и Гектором. По правде говоря, дух его не развит, неустойчив, неуправляем и помрачен предсказанной ему смертью. «Так, мой любезный, умри! — говорит он сраженному Ликаону, молящему о пощаде. — И о чем ты столько рыдаешь?

Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный!

Видишь, каков я и сам, и красив, и величествен видом;

Сын отца знаменитого, матерь имею богиню;

Но и мне на земле от могучей судьбы не избегнуть;

Смерть придет и ко мне поутру, ввечеру или в полдень,

Быстро, лишь враг и мою на сражениях душу исторгнет…»[742]

(Перевод Н. И. Гнедича)

Он пронзает шею не сопротивляющегося Ликаона, швыряет его тело в реку и произносит одну из тех величавых речей, которые украшают бойню в «Илиаде» и закладывают основы греческой риторики. Пол-Эллады почитало Ахилла как бога[743]; мы принимаем и прощаем его, как ребенка. В худшем случае он одно из величественнейших творений поэтического духа.

Читателя «Илиады» — не ученого и не переводчика — увлекают не просто словесные образы, столь многочисленные и несхожие, не просто течение и смятение рассказа, но порывистое великолепие стиха. Допустим, ошибаются и великие: Гомер повторяется; он сознательно из раза в раз вызывает в памяти одни и те же эпитеты и строки, как если бы то был припев; так, он любит повторять Emos d’ erigeneia phane rhododaktylos Eos — «Когда появилась дочь утра, розоперстая Эос»[744]. Но если это и погрешности, то они растворяются в блеске языка и богатстве сравнений, которые посреди ужасов войны то и дело утешают нас кроткой красой мирных полей. «Словно как мух неисчетных рои собираясь густые // В сельской пастушеской куще, по ней беспрестанно кружатся // В вешние дни, как млеко изобильно струится в сосуды, — // Так неисчетны противу троян браноносцы данайцы // В поле стояли и, боем дыша, истребить их горели»[745]. Или:

Словно как страшный пожар по глубоким свирепствует дебрям,

Окрест сухой горы, и пылает лес беспредельный;

Ветер, бушуя кругом, развевает погибельный пламень, —

Так он, свирепствуя пикой, кругом устремлялся, как демон;

Гнал, поражал; заструилося черное кровию поле…[746]

(Перевод Н. И. Гнедича)

«Одиссея» настолько отлична от всего этого, что с самого начала подозреваешь ее принадлежность другому автору. В пользу этой мысли высказывались даже некоторые александрийские ученые, и только весь критический авторитет Аристарха заставил спорщиков замолчать[747]. «Одиссея» согласна с «Илиадой» в некоторых стандартных оборотах: «совоокая Афина», «длинноволосые ахейцы», «виноцветное море», «розоперстая Эос»; возможно, они почерпнуты из одного источника — той поэтической традиции, в которую погрзокали свои перья авторы «Илиады». Но «Одиссея» содержит множество слов, которые, очевидно, были введены в оборот уже после составления «Илиады»[748]. Во втором эпосе нередко упоминается железо там, где первый говорил о бронзе; мы слышим здесь о письменности, частной собственности на землю, вольноотпущенниках и эмансипации — обо всем этом в «Илиаде» нет ни слова; изменились сами боги и их функции[749]. Размер «Одиссеи» — тот же дактилический гекзаметр, что и во всех греческих эпических поэмах; однако слог, дух и материал столь далеки от «Илиады», что, если поэмы принадлежат одному автору, то этот автор — образец сложности и художник на все руки. Новый поэт более литературен и философичен, менее неистов и воинствен, чем старый; он обладает более высоким самосознанием, более склонен к раздумьям, неспешен и цивилизован; он столь нежен, что Бентли полагал, будто автор «Одиссеи» обращался прежде всего к женщинам[750].

Имеем ли мы здесь дело с одним или несколькими поэтами, сказать труднее, чем в случае с «Илиадой». Здесь тоже заметны швы, но это «шитье» представляется более искусным, чем в древнейшем эпосе; при всех своих отступлениях в конце поэмы сюжет предстает поразительно последовательным, почти достойным современных романистов. Уже в самом начале мы находим предвосхищение развязки, которую приближает каждый новый эпизод и с наступлением которой все песни связываются в единое целое. Вероятно, эпос был возведен на фундаменте предшествовавших ему отдельных песен, как это было и с «Илиадой», однако работа по приданию им единства зашла здесь значительно дальше. Мы вправе сделать в высшей степени осторожный вывод, что «Одиссея» на столетие младше «Илиады» и в основном является произведением одного автора.

Ее персонажи обрисованы менее мощно и живо, чем персонажи «Илиады». Пенелопа все время пребывает в тени, и ее смутные очертания приобретают внятность только в самом конце, когда по возвращении супруга тень сомнения, возможно, даже сожаления, омрачает ее чело. Фигура Елены более отчетлива и своеобразна; та, ради которой вышла в поход тысяча кораблей и пали тысячи воинов, предстает здесь по-прежнему «богиней среди жен», прелестной в своей зрелости, более кроткой и умиротворенной, нежели в прошлом, но столь же горделивой, как всегда, грациозно принимающей все знаки внимания, оказываемые ей как царице[751]. Навсикая — это очаровательный набросок, отражение мужского понимания женщины; трудно ожидать от грека столь изящной и романтичной зарисовки. Телемах очерчен смутно; он заражен нерешительностью и как бы осенен тенью гамлетизма; но Одиссей — это самый законченный и сложный портрет из оставленных греческой поэзией. В целом «Одиссея» представляет собой увлекательный роман, написанный Обворожительными стихами, исполненный нежного чувствования и удивительных приключений; невоинственной и постаревшей душе он более интересен, чем величественная и кровавая «Илиада».

Эти поэмы — все, что осталось от обширного эпического цикла, — стали самым драгоценным элементом литературного наследия Греции. Гомер был основой греческого воспитания, сокровищницей греческого мифа, источником тысяч драматических произведений, опорой нравственной подготовки и (что поразительнее всего) Священным писанием ортодоксальной теологии. Геродот говорит (возможно, несколько преувеличивая), что именно Гомер и Гесиод придали ясный и человеческий облик олимпийцам и упорядочили небесное священноначалие[752]. Гомеровские боги исполнены немалого величия; нашу любовь вызывают даже сами их недостатки; однако ученые давно уже показали, что изобразившие их поэты были бесшабашными скептиками, а скептицизм не то свойство, которое подобает создателям национальной Библии. Эти божества бранятся, словно родственники, угрюмо распутничают и разделяют с человечеством те свойства, которые Александр считал стигматами смертности, — потребность в любви и сне; они человечны во всем, разве что не испытывают голода и не умирают. Ни один из них не сравнится в рассудительности с Одиссеем, в героизме с Гектором, в нежности с Андромахой, в величавости с Нестором. Только поэт шестого столетия, привычный к ионийскому сомнению, мог изобразить богов такими шутами[753]. Одна из насмешек истории заключается в том, что поэмы, где сцены с олимпийцами исполняют в сущности роль комического дивертисмента, почитались по всей Элладе опорой благопристойности, нравственности и веры. В итоге этот парадокс привел к взрыву: юмор разрушил веру, и нравственное развитие человечества восстало против устарелой нравственности богов.

IV. Игры

Религия не смогла объединить Грецию, но атлетике это периодически удавалось. Люди сходились в Олимпию, Дельфы, Коринф и Немею не столько ради того, чтобы почтить богов (их можно было почтить в любом другом месте), сколько для того, чтобы поприсутствовать на героических состязаниях первоклассных атлетов и экуменическом собрании греков со всего света. Александр, который мог смотреть на Грецию извне, считал Олимпию столицей греческого мира.

В атлетике мы находим подлинную религию греков — поклонение здоровью, красоте и силе. Симонид говорил: «Лучшее для смертных — здоровье, затем — пленительная красота; хорошо — когда есть богатство, нажитое честно, когда ты молод и среди друзей»[754]. «Нет для мужа при жизни большей чести и славы, — утверждала «Одиссея»[755], — чем та, которую он стяжал своими руками и ногами». Возможно, атлетика была необходимостью для аристократического народа, живущего в окружении рабов более многочисленных, чем их господа, часто призываемого на защиту своей земли от более крупных держав: она помогала поддерживать хорошую форму. В древности война зависела от физической силы и ловкости, которые были первичной целью тех состязаний, что наполняли Элладу громом своей славы. Мы не должны видеть в среднем греке исследователя и поклонника Эсхила и Платона; скорее, словно типичный британец или американец, он интересовался спортом, и его земными богами были его любимые атлеты.

Греки проводили приватные, местные, муниципальные и общеэллинские игры. Даже фрагментарное наследие античности знакомит нас с рядом любопытных видов спорта. На одной стороне рельефа из Афинского музея изображен поединок борцов, на другой — игра в хоккей[756]. Плавание, скачки на неоседланных лошадях, метание и ловля дротиков на полном скаку были не столько видами спорта, сколько общими навыками всех граждан. Охота превратилась в спорт, когда перестала быть необходимостью. Игры в мяч были столь же разнообразны и столь же популярны, как сегодня; в Спарте слова игрок в мяч и юноша были синонимами. В палестрах строили особые помещения для игр с мячом; эти помещения назывались сферистериями, а тренеры сферистами. На другом рельефе мы видим мужчин, направляющих мяч в стену или в пол и отбивающих его ладонью[757]; неизвестно, делили ли это ифоки поочередно, как в современном гандболе. Одна из игр в мяч напоминала канадский лакросс, будучи разновидностью хоккея, в Которую играли ракетками. Поллукс (второй век н. э.) описывает ее почти в современных терминах:

«Несколько юношей, разделившись на две равные группы, оставляют на приготовленном и отмеренном ими ровном месте кожаный мяч размером с яблоко. Заняв установленные для них позиции, они устремляются к мячу, словно это разыгрываемый между ними приз. Игроки держат в правой руке ракетку (rhabdort)… заканчивающуюся плоским закруглением, центр которого оплетен наподобие сети струнами из кишок животных. Каждая команда стремится первой загнать мяч в противоположный конец площадки, отведенный соперникам»[758].

Тот же автор описывает игру, в которой команды пытаются пробросить или перебросить мяч через строй противника, «пока одна из сторон не оттеснит другую к линии ее ворот». В плохо сохранившемся фрагменте Антифана (четвертый век до н. э.) речь идет о «звезде»:

«Получив мяч, он развлекался, то передавая его одному игроку, то ускользая от другого; он выбил мяч у одного и с громким криком наседал на другого. Наружу, дальний пас, за ним, через голову, короткий пас…»[759].

Из этих неофициальных видов спорта произошли местные игры и игры по случаю, как те, что устраивались в честь погибшего героя, например Патрокла, или в ознаменование успешного исхода какого-нибудь великого предприятия, например похода Ксенофонтовых Десяти Тысяч к морю. Следующими по рангу были муниципальные игры, участники которых представляли различные местности и группы внутри одного города-государства. Проводившиеся раз в четыре года Панафинейские игры, которые были учреждены в 566 году Писистратом, носили почти международный характер; большинство участников были уроженцами Аттики, однако приветствовались и чужеземцы. Наряду с обычными атлетическими состязаниями здесь проводились заезды колесниц, бег с факелами, гребля, музыкальные турниры певцов, арфистов, кифаристов и флейтистов, пляски и декламации, главным образом из Гомера. Каждая аттическая фила была представлена командой из двадцати четырех мужчин, отличавшихся здоровьем, силой и статностью; команда, оставившая наиболее глубокое впечатление, награждалась призом за «прекрасную мужественность»[760].

Поскольку атлетика была необходима для войны и могла угаснуть в отсутствие состязаний, греческие города проводили общеэллинские игры, призванные служить высшим стимулом. Древнейшие из них были учреждены в 776 году до нашей эры (первая твердая дата в греческой истории) в Олимпии и устраивались раз в четыре года. Первоначально в них участвовали только элейцы, но в течение столетия они привлекли к себе атлетов со всей Греции; к 476 году в список победителей были внесены имена выходцев со всего греческого Средиземноморья от Синопы до Марселя. Празднество Зевса стало международным; месяц праздника был временем общегреческого перемирия, и элейцы взимали штраф с любого греческого государства, на территории которого гости игр подвергались нападению. Филипп Македонский смиренно выплатил штраф за своих солдат, ограбивших некоего афинянина по дороге в Олимпию.

Воображение рисует нам паломников и атлетов, выступивших из отдаленных городов за месяц до положенного срока, чтобы сойтись на играх. Олимпиада была не только праздником, но и ярмаркой; равнина была усеяна шатрами, где посетители находили укрытие от июльского зноя, и лавками тысяч торговцев, где было выставлено на продажу все что угодно — от вина и фруктов до коней и статуй, а циркачи проделывали тем временем свои трюки перед толпой. Одни жонглировали мячами, другие показывали чудеса гибкости и ловкости, третьи пожирали огонь и глотали мечи: виды развлечений, как и формы суеверия, берут начало в почтенной древности. Знаменитые ораторы, как Горгий, знаменитые софисты, как Гиппий, возможно, даже знаменитые историки, как Геродот, выступали с речами или декламациями в портиках храма Зевса. Это был особый мужской праздник, так как замужним женщинам присутствовать на нем не позволялось; у них были свои игры на празднике Геры. Менандр подытожил все происходящее в Олимпии пятью словами: «толпа, рынок, акробаты, развлечения, воры»[761].

К Олимпийским состязаниям допускались только свободнорожденные греки. Атлеты (от athlos, соревнование) проходили отбор на местных и муниципальных играх, а затем в течение десяти месяцев усиленно тренировались под руководством пайдотрибов (буквально «массажистов») и гимнастов. По прибытии в Олимпию они проверялись должностными лицами и давали клятву соблюдать все правила. Нарушения правил были редкостью; говорят, что Евполид подкупал других боксеров, чтобы те ему поддавались[762], но наказание и бесчестие за такие проступки были обескураживающе суровы. Когда все было готово, атлетов вводили на стадион; глашатай объявлял имена выступающих и названия представляемых ими городов. Все соперники вне зависимости от возраста и положения соревновались обнаженными; иногда вокруг бедер повязывали пояс[763]. От самого стадиона не сохранилось ничего, кроме узких каменных плит, которых касались бегуны, замершие на старте. Сорок пять тысяч зрителей сидели на стадионе целый день, страдая от насекомых, жары и жажды; головные уборы были запрещены, вода была плохой, мухи и комары осаждали это место, как осаждают его и ныне. Через короткие промежутки времени приносились жертвы Зевсу, Отгоняющему Мух[764].

Важнейшие события игр были сгруппированы в пентатлон, или пятиборье. Для поощрения всестороннего развития атлета каждый записавшийся для участия в одном из его видов должен был участвовать во всех остальных; чтобы добиться победы, требовалось выиграть три состязания из пяти. Первым по программе был прыжок в длину; атлет держал в руках груз, напоминающий гантели, и прыгал с места. Античные авторы уверяют, будто некоторые прыгуны улетали на пятнадцать метров[765], но мы не обязаны верить всему, что читаем. Вторым видом было метание диска, округлой металлической или каменной пластины, весившей около пяти с половиной килограммов; лучшие атлеты забрасывали диск на тридцать метров[766]. Третьим шло метание дротика, или копья, с помощью кожаного ремня, прикреплявшегося к середине древка. Четвертым и основным видом пентатлона был спринт — забег на длину стадиона, обычно метров на шестьдесят. Пятой была борьба. Она была чрезвычайно популярна в Греции, от нее образовано само слово палестра, а о борцах-чемпионах рассказывали множество историй.

Кулачный бой был древней игрой, традиции которой зримо прослеживаются вплоть до минойского Крита и микенской Греции. Кулачные бойцы упражнялись, колотя по мячу, подвешенному на уровне головы и наполненному семенами смоковницы, мукой или песком. В классическую эпоху (т. е. в пятом-четвертом веках до н. э.) они носили «мягкие перчатки» из бычьей кожи, которые обмазывались жиром и доходили почти до локтей. Удары наносились только в голову, но при этом правила не запрещали бить лежачего. В кулачном бою не было ни раундов, ни перерывов; бойцы сражались до тех пор, пока один из них не запросит пощады или не рухнет. Не существовало и весовых категорий; в общий список вносили всех независимо от веса. Поэтому вес давал преимущество, и из состязания в ловкости греческий бокс кыродился в поединок мускулов.

Со временем, по мере роста жестокости, бокс и борьба были объединены в новый вид спорта, называвшийся панкратием, или всеборьем. Здесь допускалось все, кроме укусов и выдавливания глаз, — даже удары ногами в живот[767]. Три богатыря, чьи имена дошли до нас, победили, сломав пальцы соперникам[768]; один боец нанес такой жестокий удар прямыми пальцами и крепкими острыми ногтями, что пронзил тело противника и вытащил его внутренности[769]. Милон Крогонский был более учтивым борцом. Говорят, он развил свою силу, ежедневно нося теленка, пока тот не вырос в быка. Народ любил его трюки; он так крепко зажимал в кулаке гранат, что никто не мог его вырвать, и тем не менее плод оставался неповрежденным; он становился на скользкое от масла кольцо и отражал все попытки сдвинуть его с места; он обвязывал вокруг лба шнур и разрывал его, задерживая дыхание и тем самым заставляя кровь прилить к голове. В конце юнцов Милон стал жертвой собственных доблестей. «Он набрел в Сротонской области на засохшее дерево, — сообщает Павсаний. — вбитые в него клинья расщепили ствол. Переоценив свою силу, Милон всунул руки в расщеп дерева. И действительно, клинья выпали, но руки пилона были зажаты деревом, и он стал добычей волков…»[770]

Вдобавок к спринту, проводившемуся в рамках пентатлона, в программу игр входили и другие состязания бегунов. Проводились забеги на триста шестьдесят метров, на двадцать четыре стадия, или на 4,3 километра, а также бег со щитом. Нам не известны рекорды, установленные на этих дистанциях; длина стадия была разной в разных городах, и греки не обладали инструментами для измерения небольших промежутков времени. Легенды повествуют о греческом бегуне, который бегал быстрее зайца, о бегуне, который бежал из Коронеи в Фивы (около тридцати двух километров) рядом с лошадью, все время ее подгоняя, о Ридиппиде, прибежавшем за два дня из Афин в Спарту (240 километров)[771] и ценой собственной жизни доставившем в Афины весть о победе при Марафоне, удаленном от Афин на тридцать восемь километров однако «марафонского бега» в Греции не существовало.

На равнине под стадионом Олимпия возвела ипподром, предназначенный для скачек. Выставлять своих коней могли не только мужчины, но и женщины; как и в наши дни, приз доставался хозяину, а не жокею, хотя коня иногда награждали статуей[772]. Кульминацией игр были заезды колесниц с двойными и четверными упряжками. Часто в одном заезде состязались по десять четверней; каждой запряжке предстояло двадцать три раза обогнуть столбы в конце скаковой дорожки, и несчастные случаи придавали состязанию особую остроту; в одном из заездов из сорока стартовавших до финиша дошла только одна колесница. Нетрудно представить себе напряжение и возбуждение зрителей тих скачек, их пространные доводы в пользу своих любимцев и забвение всяких приличий, когда уцелевшие колесницы огибали последуй круг.

Когда пятидневные тяготы оставались позади, победители получали вой награды. Каждый повязывал голову шерстяной лентой, поверх которой судьи водружали венок из дикой оливы, в то время как глашатай объявлял имя и Город чемпиона. Эти лавры были единственной наградой на Олимпийских играх, и все же в Греции не было знака отличия, за который велась бы такая острая борьба. Состязания были настолько важны, что их проведению не воспрепятствовало даже персидское нашествие; и пока горстка греков отбивалась от армии Ксеркса при Фермопилах, привычные толпы взирали на Феагена с Фасоса, который в самый день битвы стяжал победный венок в панкратии. «Благие небеса! — воскликнул Перс, обращаясь к своим полководцам. — С кем привел ты нас воевать? Эти люди состязаются друг с другом не ради денег, но ради чести!»[773] Он, или грек, выдумавший эту историю, был слишком высокого мнения о греках, и дело не только в том, что в этот день им следовало находиться скорее не в Олимпии, а у Фермопил. Хотя награда, вручавшаяся непосредственно на играх, была невелика, непрямое вознаграждение было куда более внушительным. Многие города постановляли выплатить возвращающимся победителям значительные суммы; в некоторых местах они назначались полководцами, и толпа боготворила их столь открыто, что не могла не возмущать ревнивых философов[774]. Победитель или его покровители нанимали таких поэтов, как Симонид и Пиндар, чтобы те сочиняли в их честь оды, исполнявшиеся хорами мальчиков во время шествия, которое приветствовало победителя на родной земле; оплачивали работу скульпторов, призванных увековечить его в бронзе или камне; иногда ему предоставлялись бесплатные обеды в пританее, или городской ратуше. О стоимости последней привилегии можно судить по сообщению не слишком надежного источника, утверждающего, что Милон съедал за день четырехлетнюю телку, а Феаген — быка[775].

Шестое столетие стало свидетелем наивысшего блеска и популярности греческой атлетики. В 582 году Союз амфиктионов учредил Пифийские игры в честь Аполлона Дельфийского; в том же году в Коринфе были основаны Истмийские игры в честь Посидона; шесть лет спустя было положено начало Немейским играм, посвященным Немейскому Зевсу; все три празднества приобрели статус общегреческих. Вместе с Олимпийскими играми они составили periodos, или цикл, и величайшей мечтой греческого атлета было стяжать победу на всех четырех состязаниях. На Пифийских играх к физическим видам спорта были добавлены музыкальные и поэтические турниры; в действительности такие музыкальные схватки проводились в Дельфах задолго до учреждения атлетических игр. Изначальным видом программы являлся гимн в честь Аполлоновой победы над дельфийским Пифоном; в 582 году были добавлены состязания в пении, а также в игре на лире и флейте. Схожие музыкальные турниры устраивались в Коринфе, Немее, на Делосе и в других местах; греки верили, что благодаря частым публичным соревнованиям им удастся стимулировать не только талант исполнителя, но и вкус публики. Этот принцип применялся едва ли не к каждому искусству — к керамике, скульптуре, живописи, поэзии, хоровому пению, риторике и драме[776]. В силу этой и других причин игры оказали глубокое влияние на искусство и литературу, даже на сочинения историков, ибо для позднейшей греческой историографии основным методом отсчета времени был отсчет по Олимпиадам, обозначавшимся именем победителя в беге на стадий. Физическое совершенство всесторонне развитого атлета послужило источником вдохновения скульпторам шестого века Мирону и Поликлету, создавшим статуи идеально сложенных мужчин.

Состязания нагих атлетов и игры в палестре и на праздниках предоставили скульпторам невиданные возможности для изучения человеческого тела во всех его естественных формах и положениях; народ Греции — сам того не ведая — стал натурщиком для своих художников, и, соединившись с греческой религией, греческая атлетика произвела на свет греческое искусство.

V. Искусства

Дойдя наконец до самых совершенных творений греческой цивилизации, мы обнаруживаем трагическую неполноту того, что от нее осталось. Опустошение, произведенное в греческой литературе временем, фанатизмом и умственными предпочтениями, — ничто по сравнению с разорением греческого искусства. До нас дошла единственная бронзовая статуя классической эпохи — Дельфийский возничий, единственная мраморная статуя — Гермес Праксителя; ни один храм — даже Тесейон — не сохранил формы и цвета, которыми он обладал в древности. Погибли почти все греческие изделия из ткани, древесины, слоновой кости, серебра и золота; материал был слишком недолговечен или слишком дорог, чтобы уберечься от людского вандализма и времени. Нам приходится восстанавливать потерпевший крушение корабль по немногим вынесенным на берег доскам.

Истоки греческого искусства — это стремление к репрезентации и украшению, антропоморфизм греческой религии, атлетическая закалка и идеал. Когда, как и другие первобытные народы, ранние греки переросли обычай принесения в жертву живых существ, которые должны были сопровождать и обслуживать усопшего, они начали погребать вместо них резные или рисованные фигуры. Позднее они стали размещать в доме портреты предков или приносить в храмы изображения своих любимых и свои собственные, чтобы они служили вотивными фигурками, обеспечивающими своих прототипов магическим покровительством бога. Минойская и микенская религии, даже хтонические греческие культы были слишком смутными и безличными, иногда слишком жуткими и гротескными, чтобы облечься в эстетическую форму; но искренняя человечность олимпийцев и их потребность в храмах, служивших домами для их земного пребывания, открыли широкую дорогу скульптуре, архитектуре и множеству вспомогательных искусств. Ни одна другая религия — быть может, за исключением католицизма — не оказала столь вдохновляющего воздействия на литературу и искусство; почти каждая книга или пьеса, статуя, здание или ваза, дошедшие до нас из Древней Греции, так или иначе соприкасается с религией — темой ли, замыслом или инспирацией.

Но для того, чтобы сделать греческое искусство великим, одного вдохновения было недостаточно. Здесь требовалось техническое совершенство, проистекающее из культурных контактов, передачи и развития ремесел; в действительности искусство было для греков одной из форм ремесла, и художник настолько естественно вырастал из ремесленника, что Греция никогда их четко не различала. Здесь требовалось знание здорового человеческого тела, в трактовке которого следовало соблюдать нормы пропорции, соразмерности и красоты; требовалась чувственная, страстная любовь к красоте, для которой не были чрезмерны никакие труды, если только их ценой удавалось запечатлеть в долговечной форме живую прелесть момента. Чтобы рождать прекрасных детей, спартанки помещали в своих спальнях статуи Аполлона, Нарцисса, Гиакинфа или какого-нибудь иного миловидного божества[777]. Кипсел учредил женский конкурс красоты еще в седьмом веке, и, согласно Афинею, эти периодические состязания проводились вплоть до христианской эры[778]. По словам Феофраста, в некоторых местах «устраивались состязания женщин в скромности и хорошем ведении хозяйства… устраивались также конкурсы красоты, как, например, на Тенедрсе и Лесбосе»[779].

1. Вазы

Прелестная греческая легенда гласит, что первая чаша была создана по образу Елениной груди[780]. Если это правда, то данная чаша была утрачена во время дорийского нашествия, так как ни один образец раннегреческой керамики ни в малейшей степени не похож на Елену. Нашествие пагубно сказалось на искусствах, приведя ремесленников к обнищанию, уничтожив школы и на время прервав технологическую преемственность; греческие вазы после нашествия вновь первобытно просты и неуклюжи, словно не было Крита, который возвел керамику в ранг искусства.

Возможно, грубая закваска дорийских завоевателей, воспользовавшись остатками минойско-микенских технологий, произвела на свет тот геометрический стиль, который господствовал в древнейшей греческой керамике послегомеровской эпохи. Цветы, ландшафты, растения — столь пышные в критском орнаменте — были отброшены прочь, и суровый дух, которым проникнуто величие дорического храма, обусловил временный упадок греческой керамики. Характерные для этого периода исполинские сосуды едва ли притязают на красоту; они предназначались для хранения вина, масла или зерна, а не для того, чтобы заинтересовать знатока керамики. Украшения практически ограничивались повторяющимися треугольниками, кругами, цепями, шашками, ромбами, свастиками или параллельными горизонтальными линиями; геометричны даже встречающиеся среди них человеческие фигуры: торсы представлены в виде треугольников, бедра и икры — в виде конусов. Этот вялый стиль орнамента распространился по всей Греции и предопределил форму афинских Дипилонских[781] ваз; однако на этих огромных сосудах (обычно предназначавшихся для человеческого праха) между линий узора неловко прочерчены черные силуэты плакальщиков, колесниц и животных. К концу восьмого столетия роспись греческих сосудов становится более живой; фон расписывается двумя цветами, прямые линии сменяются изогнутыми; на глину наносятся пальметты и лотосы, гарцующие кони и преследуемые охотниками львы, и нарядный ориентальный стиль вытесняет скудный геометрический.

Затем наступил век деятельного экспериментаторства. Милет затопил рынок своими краснофигурными вазами, Самос — своими алабастрами, Лесбос — черной керамикой, Родос — белыми, а Клазомены — серыми сосудами; Навкратис вывозил фаянс и полупрозрачное стекло. Эрифры славились своими тонкостенными вазами, Халкида — совершенством отделки, Сикион и Коринф — изысканностью «протокоринфских» сосудов для благовоний и искусной росписью кувшинов, подобных хранящейся в Риме вазе Киджи. Гончары конкурирующих городов как бы вступили в керамическую войну; они находили покупателей во всех портах Средиземного моря и внутренних областях России, Италии и Галлии. В седьмом веке казалось, что победа останется за Коринфом; его сосуды были повсюду и у всех, а коринфские гончары открыли новую технику насечки и раскраски, проявляя свежесть и изобретательность в создании новых форм. Но около 550 года вперед вырвались мастера из Керамика — квартала гончаров на окраине Афин; они отбросили восточные влияния и завоевали своими чернофигурными сосудами рынки Причерноморья, Кипра, Египта, Этрурии и Испании. Начиная с этого времени лучшие гончары переселялись в Афины или рождались здесь; из поколения в поколение сын наследовал ремесло отца, что привело к возникновению великой школы и традиции; изготовление изящной керамики стало одной из крупнейших отраслей промышленности, а в конце концов и признанной монополией Афин.

На самих вазах то и дело изображается мастерская гончара: ремесленник работает вместе с подмастерьями или внимательно контролирует производственные процессы; смешивание красок и глины, лепка формы, раскрашивание фона, нанесение рисунка, обжиг чаши и — ощущение счастья при виде того, как в твоих руках красота обретает форму. Нам известны более ста аттических гончаров; но время разбило их шедевры, и нам остались лишь имена. На кубке для вина мы читаем гордые слова Nicosthenes те poiesen — «Меня сделал Никосфен»[782]. Еще более велик был Эксекий, чья пышная амфора хранится в Ватикане; он был одним из многих художников, вдохновляемых покровительством Писистратидов и установленным при них миром. Около 560 года из мастерской Клития и Эрготима вышла знаменитая ваза Франсуа, найденная в Этрурии носившим это имя французом и бережно хранимая ныне во флорентийском Археологическом музее, — большая чаша для смешения вина, покрытая несколькими рядами фигур и сцен из греческой мифологии[783]. Эти художники были выдающимися представителями аттического чернофигурного стиля, расцвет которого приходится на шестой век. Не следует преувеличивать совершенство их творений; ни по замыслу, ни по исполнению они не могут сравниться с лучшими произведениями китайцев эпохи Тань и Сунь. Однако цели греческого мастера были совершенно иными; он искал не цвета, но линии, не орнамента, но формы. Фигуры на греческих вазах условны, стилизованы, с неправдоподобно широкими плечами и узкими бедрами; так как в классическую эпоху дело обстояло таким же образом, следует предположить, что греческий гончар и не задумывался о реалистической достоверности. Он творил поэзию, не прозу, обращался не к глазу, но к воображению. Он ограничивал себя в материалах и красителях: брал высококачественные красные глины Керамика, приглушал их естественный цвет желтым, тщательно вырезал фигуры и заполнял силуэты блестящим черным лаком. Он превратил глину в бесчисленное множество сосудов, сочетавших прозу с красотой: в гидрию, амфору, ойнохою, килик, кратер, лекиф — т. е. сосуд для воды, сосуд с двумя ручками, чашу для вина, кубок для питья, сосуды для смешения вина и умащений. Он замысливал эксперименты, творил сюжеты и разрабатывал технологии, которые перенимались бронзовых дел мастерами, скульпторами и художниками; он провел первые опыты с ракурсом, перспективой, светотенью и формовкой[784]; он проложил дорогу скульптуре, лепя терракотовые статуэтки и воплощая в них тысячи тем и форм. Он освободил свое искусство от дорической геометрии и ориентального излишества, сделав центром и истоком его существования человеческое тело.

Ближе к концу последней четверти шестого века афинский гончар устал от черных фигур на красном фоне, радикально преобразовал данную формулу и создал краснофигурный стиль, царивший на рынках Средиземноморья в течение двух столетий. Фигуры остаются застывшими и угловатыми, тело изображается в профиль, а глаза — анфас; но даже при этих ограничениях появилась новая свобода, более широкий размах замысла и исполнения. Легким резцом художник наносил фигуры на глину, более подробно прорисовывал их пером, заполнял фон черным, а цветным лаком добавлял второстепенные штрихи. Некоторые мастера краснофигурного стиля также надолго прославили свои имена. Одна амфора подписана: «Раскрашена Евфимидом, сыном Поллиада, как никогда Евфроний»[785], — ее автор вызывал Евфрония потягаться с ним в мастерстве. Тем не менее Евфроний по-прежнему числится величайшим гончаром своего времени; некоторые полагают, что большой кратер, на котором изображена борьба Геракла с Антеем, принадлежит именно ему. Его современнику Сосии приписывается одна из знаменитейших греческих ваз, на которой Ахилл перевязывает раненную руку Патрокла; каждая деталь выписана здесь с любовью, и немая мука юного воина пережила века. Этим и другим — ныне безымянным — мастерам мы обязаны такими шедеврами, как чаша, на внутренней поверхности которой перед нами предстает Эос, оплакивающая погибшего сына, и гидрия в Художественном Метрополитен-музее Нью-Йорка, на которой показан греческий воин, возможно, Ахилл, вонзающий копье в светловолосую и отнюдь не безгрудую амазонку. Однажды Джон Ките стоял, завороженный, перед одной из таких ваз, подобной этим, пока «дикое неистовство» и «безумное стремление» не воспламенили его мозг одой, более величественной, чем любая греческая урна.

2. Скульптура

Заселение греками Западной Азии и открытие Египта для греческой торговли около 660 года до нашей эры способствовали проникновению ближневосточных и египетских скульптурных форм и методов в Ионию и европейскую Грецию. Около 580 года два критских скульптора Дипен и Скиллид получили заказы в Сикионе и Аргосе и оставили после себя не только статуи, но и учеников; начиная с этого времени на Пелопоннесе возникает мощная скульптурная школа. У этого вида искусства было много задач: оно хранило память о мертвых, поначалу воздвигая им простые колонны, затем гермы, на которых была вырезана лишь голова, затем статуи, отделанные со всех сторон, или рельефы на погребальных стелах; оно создавало статуи атлетов-победителей, представляя их поначалу как тип, позднее как индивидуумов; оно вдохновлялось живым воображением греческой веры и создавало бесчисленные изображения богов.

До шестого века материалом скульптора чаще всего было дерево. Нам известно подробное описание ларца Клшсела, диктатора Коринфа. Согласно Павсанию, ларец был сделан из кедра, инкрустирован слоновой костью и золотом и украшен сложной резьбой. С ростом богатства деревянные статуи начали покрывать — частично или полностью — драгоценными материалами: именно таким образом Фидий создал свои хрисоэлефантинные (т. е. из золота и слоновой кости) статуи Афины Парфенов и Олимпийского Зевса. В роли скульптурного материала бронза соперничала с камнем до самого конца классического искусства. Не многим античным бронзам удалось уцелеть вопреки искушению отправить их в переплавку, но, пожалуй, чересчур официальный Возничий из Дельфийского музея (около 490 года) позволяет нам · судить о том, сколь близко к совершенству подошло бронзолитейное искусство с тех пор, как Рек и Феодор Самосский перенесли его в Грецию. Самая известная скульптурная группа в Афинах, Тираноубийцы (Гармодий и Аристогитон), была отлита в бронзе Антенором вскоре после изгнания Гиппия из Афин. Многие мягкие породы камня использовались до того, как греческие скульпторы стали придавать форму более твердым породам при помощи молотка и резца; но, едва познакомившись с этим искусством, они почти опустошили мраморные залежи Наксоса и Пароса. В архаический период (1100—490) фигуры нередко раскрашивались; однако в конце этой эпохи было обнаружено, что при изображении нежной женской кожи наилучший эффект достигается тогда, когда полированный мрамор обходится без искусственной подкраски.

Ионийские греки были первыми, кто сумел воспользоваться драпировкой как скульптурным элементом. Египет и Ближний Восток оставляли одежды застывшими — огромный каменный передник сводил на нет всю живость формы; но в Греции шестого века скульпторы стали изображать складки ткани, используя платье для того, чтобы раскрыв конечный источник и критерий красоты — здоровое человеческое тело. Все же египетско-азиатское влияние оставалось настолько сильным, что в большинстве архаических греческих статуй фигура выглядит грузной, лишенной изящества и застывшей; ноги неестественно напряжены даже в положении покоя; руки беспомощно свисают по швам; глаза имеют миндалевидную форму и в некоторых случаях по-восточному раскосы; лицо лишено индивидуальных черт, неподвижно, бесстрастно. Греческая скульптура этого периода следует египетскому правилу фронтальности: фигура изображается так, чтобы ее можно было рассматривать только спереди; при ее создании соблюдается столь строгая зеркальная симметрия, что, если провести вертикальную линию через нос, рот, пупок и половые органы, она не отклонится ни вправо, ни влево; отсутствуют малейшие изгибы, свидетельствующие о движении или покое. Возможно, ответственность за эту унылую оцепенелость несет традиция: закон греческих игр запрещал победителю ставить свою портретную статую до тех пор, пока он не одержит победу во всех состязаниях пентатлона; греки уверяли, что только в этом случае он достигнет гармоничного физического развития, достойного запечатления в индивидуальной статуе[786]. По этой причине и, возможно, потому, что ранее пятого века изображение богов определялось религиозными условностями, греческий скульптор ограничивался несколькими позами и типами, посвящая всего себя их совершенной разработке.

Его исследования были сконцетрированы прежде всего на двух типах: юноша, или курос, — почти нагой, со сжатыми кулаками, с покойным и строгим выражением лица; кора, или девушка, — тщательно причесанная, скромного вида и в скромной одежде, одной рукой подбирающая складки платья, другой подносящая богам некий дар. До самого последнего времени историки называли куросов «Аполлонами», но, вероятнее всего, то были изображения атлетов или надгробные памятники. Самый знаменитый образчик этого типа — Аполлон из Теней, самый внушительный — Аполлон Сунионский, самый претенциозный — Трон Аполлона в Амиклах, близ Спарты. К числу прекраснейших принадлежит Стренгфордский Аполлон из Британского музея; еще более прекрасен Аполлон Шуазеля-Гуфье, римский слепок с греческого оригинала начала пятого века[787]. Что касается кор, то, по крайней мере на мужской взгляд, они производят более приятное впечатление: их тела грациозны и стройны, на лице играет улыбка Моны Лизы, одежды мало-помалу освобождаются от традиционной скованности; некоторые из них, как, например, коры из Афинского музея, были бы сочтены шедевром в любой другой стране[788]; одна из них, которую мы можем называть Корой с Хиоса[789], — шедевр даже для Греции. Чувственная ионийская манера прорывается в них сквозь египетскую неподвижность и дорийскую суровость «Аполлонов». Архерм Хиосский создал другой тип или следовал утраченным ныне моделям, работая над Никой, или Победой, Делосской; к тому же типу будут принадлежать прелестная Ника Пеония в Олимпии, крылатая Ника Самофракийская, а в христианском искусстве — крылатые фигурки херувимов[790]. Близ Милета для храма Бранхидов неизвестный скульптор изваял череду одетых сидящих женских фигур — могучих, но неловких, исполненных достоинства, но тяжеловесных, торжественных, но неживых[791].

Рельефная скульптура является столь древней, что для описания ее происхождения была изобретена прелестная легенда. Коринфская девушка запечатлела на стене очертания тени, падавшей при свете лампады от головы ее возлюбленного. Ее отец Бутад, по профессии гончар, заполнил очертания глиной, придал форме твердость, снял ее и подверг обжигу; так, по словам Плиния, на свет появился барельеф[792]. При украшении храмов и могил это искусство приобрело даже большее значение, чем скульптура. Уже в 520 году Аристокл создал погребальный рельеф Аристиона — одно из многих сокровищ Афинского музея.

Поскольку рельефы почти всегда раскрашивались, скульптура, рельеф и живопись были ремеслами-союзниками, являясь обычно слугами архитектуры, и большинство художников знали толк во всех четырех искусствах. Фон храмовой лепнины, фризов, метоп и фронтона обычно раскрашивался, тогда как основная часть здания, как правило, сохраняла естественный цвет камня. От греческой живописи как отдельного вида искусства до нас дошли самые ничтожные остатки; однако от поэтов мы знаем, что панельная живопись, краски которой смешивались с расплавленным воском, практиковалась уже во времена Анакреонта[793]. Живопись была последним великим искусством, которому предстояло развиться в Греции, и умереть ей предстояло последней.

В целом все греческие искусства шестого века, за исключением архитектуры, не смогли возвыситься до дерзости замыслов или совершенства форм, достигнутых в тот период греческой философией и поэзией. Возможно, покровительственное отношение к искусству не могло так быстро развиться в аристократии, которая оставалась сельской и бедной, или в деловом классе, слишком юном, чтобы подняться от богатства к хорошему вкусу. И все же эпоха диктаторов была временем, оказавшим вдохновляющее и благотворное воздействие на все греческие искусства, особенно при Писистрате и Гиппии в Афинах. К концу этого периода древняя окоченелость скульптуры начала преодолеваться, а правило фронтальности было отброшено; ноги приобрели подвижность, руки не вытягивались более по швам, разомкнулись ладони, на лицах проявились чувства и характер, тела приняли разнообразные позы, что свидетельствовало об успехах в изучении анатомии. Революция в скульптуре, или одухотворение камня жизнью, стала крупнейшим событием в греческой истории; бегство от фронтальности явилось одним из знаменательных достижений Греции. Египетские и восточные влияния утратили свою силу, и греческое искусство стало действительно греческим.

3. Архитектура

Строительная наука медленно оправлялась от дорийского нашествия и, поднимаясь из развалин, возвращала добрую славу дорийскому имени. В Темные века, протянувшиеся от Агамемнона до Терпандра, Греция осваивала основные элементы микенского мегарона; прямоугольная форма здания, использование внутренних и внешних колонн, округлый ствол и простая квадратная капитель, триглифы и метопы антаблемента — все это стало составной частью величайшего достижения греческого искусства — дорического ордера. Но если микенская архитектура была, по всей видимости, светской и сосредоточивалась на возведении дворцов и жилищ, архитектура классической Греции была почти целиком религиозной. По мере того как монархия увядала, а религия и демократия объединили чувства Греции, направив их на почитание города в лице его божества, царский мегарон трансформировался в храм гражданской общины.

Первые греческие храмы строились из дерева или кирпича, как и приличествовало нищим Темным векам. Когда камень стал главным материалом храмового строительства, архитектурные детали остались теми же, что и в эпоху деревянных сооружений: прямоугольный наос, или собственно храм, округлые стволы колонн, «главные балки», или архитравы, концы балок, или триглифы, остроконечная крыша свидетельствовали, что их форма обусловлена материалом — древесиной; даже первая ионийская спираль была, по-видимому, растительной фигурой, нарисованной на деревянном строительном блоке[794]. С ростом греческого богатства и кругозора учащалось применение камня; переход на новый материал особенно ускорился после того, как около 660 года до нашей эры Египет открылся для греческой торговли. До шестого века излюбленным материалом новых ордеров являлся известняк; мрамор был введен около 580 года: сначала с его помощью создавались декоративные части, затем фасады, наконец весь храм целиком — от фундамента до черепицы.

В Греции получили развитие три архитектурных ордера: дорический, ионийский и — в четвертом веке — коринфский. Так как внутренняя часть храма была сохранена за богом и его служителями, а служба проводилась снаружи, все три ордера посвятили себя прежде всего тому, чтобы придать его внешней части впечатляющую красоту. На земле — обычно на некоторой возвышенности — они начинали со стереобата — двух или трех сужающихся слоев каменного фундамента. С верхнего слоя, или стилобата, непосредственно вырастала дорийская колонна, не имевшая собственного цоколя и снабженная мелкими, заостренными каннелюрами; в середине своего «растяжения», по-гречески называвшегося entasis, она заметно расширялась. Ближе к вершине дорическая колонна немного сужалась, подражая тем самым стволу дерева и вступая в удачное противоречие с минойско-микенским стилем. (Ствол одинаковой толщины или — хуже того — сужающийся книзу кажется неустойчивым и неизящным, тогда как расширяющийся цоколь усиливает ощущение стабильности, которое призвана оставлять любая архитектура. Возможно, однако, дорическая колонна слишком тяжеловесна и непропорционально широка; от нее веет чересчур флегматичной крепостью и силой.) Поверх дорической колонны была посажена простая и мощная капитель: «выкружка», или округлый поясок, напоминающий подушку эхин, и — поверх всего — квадратный абак, призванный распределить поддерживающее противодавление колонны под архитравом.

Если дорийцы разработали свой стиль, отталкиваясь от мегарона, модифицированного, вероятно, благодаря знакомству с египетскими «протодорийскими» колоннадами Дейр-эль-Бахри и Бени-Хасана, ионийские греки разрабатывали ту же основополагающую форму под влиянием Азии. В сложившемся таким образом ионийском ордере стройная колонна вырастала на собственном цоколе, начинаясь у подножия и заканчиваясь у вершины узкой лентой или поясом; обычно ее высота была больше, а диаметр меньше, чем у ствола дорической колонны; сужение кверху едва заметно; канавки глубокие, полукруглые желобки разделены плоскими кромками. Ионийская капитель состоит из узкого эхина, еще более узкого абака и двойной спирали волюты между ними, напоминающей свернутый свиток и делающей абак и эхин почти незаметными; этот изящный элемент является адаптацией хеттских, ассирийских и других восточных форм[795]. Эти характерные детали вместе с изысканным убранством антаблемента — приметы не только стиля, но и народа; они отражают в камне ионийскую выразительность, гибкость, чувствительность, изящество и любовь к изощренным подробностям в той же мере, в какой дорический ордер свидетельствует о гордой сдержанности, тяжеловесной мощи и суровой простоте дорийца; скульптура, литература, музыка, манеры и платье обеих соперничающих групп были столь же не схожи, как и их архитектурные стили. Дорическая архитектура — это математика, ионийская — поэзия; и та и другая искали в камне долговечности; первая — «нордическая», вторая — восточная; вместе они образуют мужскую и женскую темы в рамках фундаментальной гармонии единой формы.

Греческая архитектура отличилась тем, что использовала колонну не только как опорную часть здания, но и как элемент убранства. Существеннейшим назначением внешней колоннады было поддержание свеса крыши и избавление стен наоса, или внутреннего храма, от наружного противодавления заостренной крыши. Над колоннами возвышался антаблемент, или надстройка. Как и в случае с несущими элементами, греческая архитектура стремилась здесь к четкой дифференциации и при этом выраженной связности членов. Архитрав — крупная каменная балка, связывавшая капители, — был в дорическом ордере гладким или нес на себе скромные лепные украшения; в ионийском ордере он состоял из трех слоев, каждый из которых выдавался вниз и увенчивался мраморным карнизом, делившимся на отрезки, отличавшиеся самыми пестрыми деталями орнамента. Так как наклонные балки, подпиравшие крышу, в дорийском стиле спускались вниз и надежно закреплялись меж двух горизонтальных балок у свеса крыши, соединенные концы трех балок образовывали первоначально деревянный, затем — в подражание минувшему — каменный триглиф, или поверхность, разделенную на три части. Между соседними триглифами оставлялось свободное пространство, игравшее роль открытого окна в эпоху, когда крыша делалась из дерева или обожженной черепицы; когда стали использовать полупрозрачную мраморную черепицу, эти метопы, или просветы, заполнялись мраморными плитами, на которых вырезались барельефы. В случае с ионийским ордером украшенный рельефами фриз иногда опоясывал верхнюю часть наружных стен наоса, или целлы; в пятом веке оба вида рельефа — метопы и фриз — нередко использовались в одном и том же здании, например, в Парфеноне. Самую благодатную возможность для творчества предоставляли скульптору лицевые и тыльные фронтоны — треугольники, образуемые скатом крыши; на фронтонах фигуры могли изображаться в технике высокого рельефа (горельефа) и — с учетом того, что их рассматривали снизу, — делаться более крупными; тесные углы фронтона бросали вызов самому умудренному таланту. Наконец, произведением искусства могла выступать сама крыша, покрытая ярко раскрашенной черепицей и снабженная по углам фронтонов декоративными водостоками — акротериями или скульптурными фигурами. В целом греческий храм был, вероятно, украшен скульптурами в избытке: статуи стояли между колонн, вдоль стен, внутри самого здания. В дело был вовлечен и живописец: храм раскрашивали целиком или частично, расписывались также статуи, рельефы и лепнина. Возможно, сегодня мы переоцениваем греков: время стерло краску с их богов и храмов, а железистые элементы придали мрамору неисчислимые естественные оттенки, которые выявили блеск этого камня под ясным греческим небом. Возможно, когда-нибудь прекрасным покажется даже современное искусство.

Оба конкурирующих ордера достигли величия в шестом веке, а совершенства — в пятом. Географически они поделили Грецию на неравные части: ионийский стиль преобладал в Азии и в Эгеиде, дорийский — на материке и на западе. В шестом веке выдающимися ионийскими шедеврами стали храмы Артемиды Эфесской, Геры Самосской и Бранхидов близ Милета; но от ионийской архитектуры, предшествовавшей Марафону, уцелели только руины. Прекраснейшими из сохранившихся строений шестого века являются древние храмы Пестума и Сицилии, все — в дорическом стиле. От великого Дельфийского храма, построенного между 548 и 512 годом до нашей эры по проекту коринфянина Спинтара, сохранился только основной план; в 373 году храм был разрушен землетрясением, затем отстроен по тому же плану и сохранял этот вид еще тогда, когда Павсаний совершал свое путешествие по Греции. Афинская архитектура данного периода была почти полностью дорической; около 530 года Писистрат начал работы над исполинским дорическим храмом Зевса Олимпийского на равнине у подножия Акрополя. После покорения персами Ионии в 546 году сотни ионийских мастеров переселились в Аттику и принесли или развили в Афинах ионийский стиль. В конце столетия афинские архитекторы применяли оба ордера и заложили необходимую техническую основу для века Перикла.

4. Музыка и танец

Слово mousike первоначально обозначало для греков преданность любой из Муз. Платонова Академия называлась мусейоном, или музеем, — местом, которое было посвящено музам и многим культурным занятиям, находившимся под их опекой; Александрийский музей являлся университетом, в котором велась литературная и научная работа, а не собранием музейных экспонатов. Музыка в более узком, современном смысле слова была популярна среди греков по крайней мере не меньше, чем в наше время. В Аркадии все свободные граждане изучали музыку вплоть до тридцатилетнего возраста; каждый из них умел играть на каком-нибудь инструменте; неспособность к пению считалась позором[796]. Лирическая поэзия была названа так потому, что в Греции она сочинялась для того, чтобы исполняться под аккомпанемент лиры, арфы или флейты. Поэт обычно писал не только слова, но и музыку, будучи исполнителем своих песен; искусство лирического поэта было в Древней Греции куда более трудным искусством, чем ныне, когда поэты пишут стихи для уединенного чтения про себя. Ранее шестого века едва ли найдется литературный жанр, полностью порвавший с музыкой. С нею были связаны воспитание и словесность, религия и война: военные мелодии играли важную роль в воинской подготовке, и почти все устное образование осуществлялось посредством стиха. К восьмому веку греческая музыка была уже немолода и обладала сотнями разновидностей и форм.

Инструменты были просты и, подобно современному — куда более обширному — арсеналу звуков, делились на ударные, духовые и струнные. Первый класс инструментов не пользовался популярностью. В Афинах благосклонно относились к флейте, пока Алкивиад, осмеявший надутые щеки своего учителя музыки, не отказался играть на столь забавном инструменте, посеяв среди афинской молодежи предубеждение к нему. (Между прочим, по словам Афинея, еще более презирали искусство игры на флейте беотийцы, считавшие его пошлым[797].) Простая флейта, или авлос, представляла собой тростниковую трубку или просверленную деревяшку с отделяемым мундштуком и с двумя — семью клапанами, в которые для изменения высоты звука иногда вставлялись съемные пробки. Некоторые музыканты использовали двойную флейту — «мужскую», или бас-флейту, помещавшуюся в правой руке, и «женскую», или дискантовую флейту, помещавшуюся в левой; они поддерживались у рта ремешком, обвязанным вокруг щек, и образовывали простую гармонию. Приладив флейту к эластичному мешку, греки создали волынку; соединив несколько флейт различной длины, они получили сирингу, или флейту Пана; расширив и раскрыв конец флейты и замкнув клапаны, они создали сальпингу, или трубу[798]. Павсаний говорит[799], что музыка флейт была обычно печальной и всегда использовалась в плачах и элегиях; однако не похоже, чтобы авлетриды — греческие гейши-флейтистки — навевали печаль. Струнная музыка сводилась к перебору струн пальцем или плектром; смычковые инструменты не были известны[800]. Лира, форминга и кифара в существенных чертах были схожи: четыре или более струн из овечьих кишок натягивались поверх подставки вдоль резонирующего корпуса из металла или панциря черепахи. Кифара представляла собой небольшую арфу, используемую в качестве аккомпанемента для повествовательной поэзии; лира напоминала гитару и избиралась для сопровождения лирической поэзии и песен.

Греки рассказывали много диковинных историй о том, как боги — Гермес, Аполлон, Афина — изобрели эти инструменты; как Аполлон сразился на лире с флейтой Марсия (жреца фригийской богини Кибелы), одержал нечестную (по мнению Марсия) победу, помогая своему инструменту голосом, и увенчал концерт, заживо освежевав беднягу Марсия, — таким образом легенда олицетворила победу лиры над флейтой. Более привлекательные предания слагались о древних музыкантах, основателях и создателях музыкального искусства: об Олимпе, ученике Марсия, открывшем около 730 года энгармоническую гамму[801]; о наставнике Геракла Лине, который изобрел греческую музыкальную нотацию и установил некоторые из «ладов»[802]; о фракийском жреце Диониса Орфее и его ученике Мусее, говорившем, что «песня сладостна смертным»[803]. Эти сказания отражают тот вероятный факт, что греческая музыка заимствовала свои формы из Лидии, Фригии и Фракии[804][805].

Песня проникла почти во все сферы греческой жизни. Дионису посвящались дифирамбы, Аполлону — пеаны, всем прочим богам — гимны; существовали энкомии, или хвалебные песни в честь богачей, и эпиникии, или победные песни в честь атлетов; существовали пиршественные (symposiaka), застольные (skolia), любовные (erotika), свадебные (hymenaioi), скорбные (elegiai) и погребальные (threnoi) песни; пастухи распевали буколики (boukolika), жнецы — литиерсы (lityerses), виноградари — эпилении (epilenia), пряхи — иулы (iouloi), ткачи — элины (elinoi)[806]. По-видимому, тогда, как и ныне, мужчины на рынке и в клубе, женщины дома и на улице распевали песни, отнюдь не столь изысканные, как те, что сочинял Симонид; народная и элитарная музыка шествуют сквозь века врозь.

Согласно представлениям и обычаям греков, высшей формой музыки было хоровое пение; они придали ему философическую глубину, структурную сложность, эмоциональный размах, которые в современной музыке имеют место скорее в концерте или симфонии. Любое торжество — по случаю сбора урожая, победы, свадьбы, праздника — справлялось, как правило, под музыку; время от времени города и группы устраивали большие состязания хоров. В большинстве случаев выступление готовилось загодя: назначался автор, которому поручали написать слова и музыку, взять на себя расходы убеждали человека со средствами, нанимали профессиональных певцов, с хором проводились самые тщательные репетиции. Все певцы брали одну и ту же ноту; так же исполняется музыка в современной греческой церкви; хорового пения в гомофоническом стиле тогда не существовало, если не считать того, что в позднейшие века аккомпанемент звучал на квинту выше или ниже голоса, или шел с ним вразрез; по-видимому, ровно настолько греки приблизились к гармонии и контрапункту[807].

В своем высшем развитии танец составлял единое искусство с хоровым пением, также с танцем были некогда связаны многие формы и термины современной музыки[808]; греческий танец мог поспорить с музыкой в древности и популярности. Лукиан, который был не способен проследить его земные истоки, искал происхождение танца в размеренном движении звезд[809]. Гомер рассказывает не только о танцевальном зале, построенном для Ариадны Дедалом, но и об искуснейшем плясуне среди греческих воинов под Троей — Мерионе, который, танцуя в сражении, оставался неуязвимым для копий[810]. Платон описывал орхесис, или пляску, как «инстинктивное желание пояснить слова движениями всего тела» — это определение скорее относится к некоторым современным языкам; Аристотель дал более удачную дефиницию танца как «подражания действиям, нравам и страстям при помощи поз и ритмических телодвижений»[811]. Сократ и сам танцевал и восхвалял это искусство, утверждая, что оно делает здоровыми все части тела[812]; разумеется, он имел в виду греческий танец.

Дело в том, что греческий танец весьма отличался от современного. Хотя в некоторых своих формах танец мог стимулировать половое возбуждение, он редко приводил к физическому контакту между мужчинами и женщинами. Танец представлял собой скорее художественное упражнение, чем плавное скольжение обнявшихся пар, и, подобно восточной пляске, использовал в равной мере как ноги, так и руки[813]. Его формы были столь же разнообразны, как поэтические и песенные жанры; древние источники перечисляют двести разновидностей танца[814]. Существовали религиозные пляски, например, среди приверженцев Диониса, атлетические пляски, например, на спартанских Гимнопедиях или празднике обнаженных юношей; существовали военные пляски, например, пиррихий, которому обучали будущих воинов; существовала торжественная гипорхема — хоровой гимн или пьеса, исполнявшиеся двумя хорами, которые попеременно пели и танцевали; существовали народные танцы, приличествующие всем важнейшим жизненным событиям, всем временам и праздникам года. Как и всему остальному, танцевальному искусству также были присущи состязания, включавшие обычно хоровое пение.

Все эти искусства — лирическая поэзия, пение, инструментальная музыка и танец — были в ранней Греции тесно связаны и в разнообразных сочетаниях составляли одно искусство. Но уже в седьмом веке настало время специализации и профессионализма. Рапсоды оставили пение ради декламации и отделили стихотворное повествование от музыки[815]; Архилох пел свои лирические стихотворения без аккомпанемента[816], положив начало долгому вырождению, в конце которого поэзия оказалась падшим ангелом — скованным и безмолвным. Хоровая пляска распалась на пение без пляски и пляску без пения, ибо, как сказал Лукиан, «усиленное дыхание при движении сбивало песню»[817]. Равным образом появились и музыканты, исполнявшие музыку без слов; аплодисменты поклонников были для них наградой за точное и быстрое исполнение интервалов в четверть тона[818]. Некоторые прославленные музыканты — тогда, как и сейчас, — получали баснословные доходы; арфист и певец Амебей зарабатывал талант (6000 долларов) за каждое выступление[819]. Простые исполнители, несомненно, перебивались с хлеба на воду, так как музыкант, подобно другим артистам, принадлежит к профессии, которая исправно морит ее обладателя голодом во все времена.

Наивысшей репутацией пользовались те, кто, как Терпандр, Арион, Алкман и Стесихор, был искусен во всех видах музыкального творчества и сплетал песнь хора, инструментальную музыку и танец в сложное гармоническое целое — вероятно, отличавшееся большим совершенством, чем современные оперы и оркестры. Самым славным из этих мастеров был Арион. Греческая легенда рассказывала о том, как на пути из Таранта в Коринф моряки похитили его деньги и предоставили ему выбирать: быть заколотым или утонуть. Пропев последнюю песнь, он нырнул в море, и был вынесен к берегу на спине дельфина (возможно, речь идет о его арфе). В конце седьмого века, главным образом в Коринфе, именно Арион превратил пьяных певцов импровизированного дионисийского дифирамба в трезвый и подготовленный «круговой» хор на пятьдесят голосов, пение которого членилось на строфы и антистрофы, арии и речитативы, как в современных ораториях. Темой обычно служили страсти и смерть Диониса; и в честь традиционных спутников бога хор облачался в козлоподобное сатировское одеяние. Из этого хора — фактически и номинально — произошел трагический театр Греции.

5. Начатки драмы

Шестой век, отличившийся уже в стольких областях и странах, увенчал свои свершения тем, что заложил основы драмы. То был один из творческих моментов истории; никогда прежде, насколько нам известно, люди не совершали перехода от пантомимы и ритуала к словесной и светской драме.

По словам Аристотеля[820], комедия получила свое развитие «от зачинателей фаллического шествия». Группа людей, несущих священные фаллосы и распевающих, дифирамбы Дионису или гимны какому-нибудь иному вегетативному божеству, составляла, по греческой терминологии, комос, или «гулянье». Действо имело непременную сексуальную окрашенность, так как кульминацией данного ритуала являлся символический брак, целью которого было магическое воздействие на плодородие почвы[821]; поэтому в раннегреческой комедии, как и в большинстве новых комедий и романов, брак и предполагаемое продолжение рода образует надлежащее завершение рассказа. Имея откровенно фаллическое происхождение, комическая греческая драма вплоть до Менандра сохраняла непристойный характер; в своих истоках она была радостным прославлением воспроизводительных сил, и сексуальные ограничения в известной мере устранялись. Объявлялся однодневный мораторий на мораль; свободная речь (parrhasia) была в этот день особенно свободной[822]; и многие из выступающих, одетые на манер дионисийских сатиров, носили козлиный хвост и большой искусственный фаллос из красной кожи. Это облачение вошло на комической сцене в традицию; оно стало священным обычаем, благоговейно соблюдаемым Аристофаном; в действительности фаллос оставался обязательной эмблемой клоуна вплоть до пятого века нашей эры на Западе и последнего столетия Византийской империи на Востоке[823]. Наряду с фаллосом в Старой Комедии бытовал распущенный танец кордак[824].

Странно сказать, но впервые сельское вегетационное празднество было преобразовано в комическую драму на Сицилии. Около 560 года некий Сусарион из Мегар Гиблейских, что близ Сиракуз, сделал из веселого шествия короткие сценки с неотесанными сатирами и комедию[825]. Из Сицилии новое искусство переправилось на Пелопоннес, а оттуда — в Аттику; комедии исполнялись в деревнях странствующими актерами или местными любителями. Миновало столетие, прежде чем власти — процитируем фразу Аристотеля[826] — отнеслись к комической драме достаточно серьезно, чтобы в 465 году до н. э. сопроводить выступление актеров на официальном празднике хором.

Трагедия — tragoidia, или козлиная песнь, — схожим образом возникла из мимических представлений с пением и танцем сатироподобных дионисийских бражников, облаченных в костюмы козлов[827]. Вплоть до Еврипида такие сатировские пьесы оставались существенной частью дионисийской драмы; от каждого автора трагической трилогии ожидали уступки древнему обычаю, которая выражалась в посвящении Дионису сатировской драмы, являвшейся четвертой частью всего представления. «Будучи развитием сатировской драмы, — говорит Аристотель[828], — трагедия довольно поздно возвысилась над короткими сценками и комической речью до полного достоинства». Помимо этого, рождение трагедии, несомненно, — итог вызревания иных семян. Возможно, она заимствовала некоторые элементы ритуального культа и умилостивления умерших[829]. Однако главный ее источник — это миметические религиозные церемонии, подобные действу о рождении Зевса на Крите, или символическому бракосочетанию Зевса и Геры в Аргосе и на Самосе, или священным мистериям Деметры и Персефоны в Элевсине и других местах, или — прежде всего — оплакиванию смерти и ликованию о воскресении Диониса на Пелопоннесе и в Аттике. Такие представления назывались dromena — буквально, «исполняемое»; тот же корень в слове драма, которое, как и следовало ожидать, означает «действие». Говорят, в Сикионе трагические хоры до прихода к власти диктатора Клисфена поминали «страсти Адраста», древнего царя. В Икарии, где рос Феспид, в жертву Дионису приносили козла; возможно, «козлиная песнь», у которой трагедия заимствовала свое имя, пелась над расчлененным символом, или воплощением, опьяненного бога[830]. Греческая драма, подобно современной, выросла из религиозного ритуала.

В силу этого афинская драма, как трагическая, так и комическая, исполнялась как часть праздника Диониса, под председательством его жрецов, в театре его имени, актерами, прозывавшимися «искусниками Диониса». В театр приносили статую Диониса и ставили ее перед сценой, чтобы бог мог насладиться зрелищем. Представлению предшествовало принесение животного в жертву богу. Театр был овеян святостью храма, и совершенные здесь проступки карались не как обычные преступления, но как святотатство. Если трагедия занимала почетное место на сцене во время Городских Дионисий, то комедия первенствовала на празднике Леней; но и Леней были посвящены Дионису. Возможно, как и в драме мессы, исходной темой были страсти и смерть бога; с течением времени поэтам было позволено поставить на их место страдания и смерть героя греческого мифа. Возможно даже, что в своих ранних формах драма была магическим ритуалом, назначение которого предотвратить трагедии, подобные изображенным, и очистить слушателей от зол в более сильном смысле, чем вкладывал в понятие катарсиса Аристотель: зло передоверялось герою, тем самым утрачивая свою силу[831]. Отчасти именно укорененность в религии удерживала греческую трагедию на более высокой плоскости, чем та, которую облюбовал Елизаветинский театр.

Хор, приспособленный для миметического действия Арионом и другими поэтами, стал основой драматической структуры и оставался существенной частью греческой трагедии до самых последних пьес Еврипида. Более ранние драматурги назывались танцорами, так как их пьесы сводились в основном к хоровой пляске, а сами они в действительности были учителями танца[832]. Чтобы превратить эти хоровые представления в драму, недоставало одного: противопоставления актера — в диалоге и действии — хору. На этот шаг был подвигнут один из преподавателей танца и наставников хора Феспид из Икарии, городка, расположенного близ пелопоннесских Мегар, где пользовались популярностью обряды Дионйса, и неподалеку от Элевсина, где ежегодно исполнялась ритуальная драма о Деметре, Персефоне и Дионисе, Загрее. Надо полагать, не без помощи движущего миром эгоизма, Феспид отделил себя от хора, отвел себе особые речитативные партии, разработал понятия противодействия и конфликта и подарил истории драму в более строгом смысле слова. Он играл разнообразные роли с таким правдоподобием, что, когда его труппа выступала в Афинах, Солон был шокирован тем, что представлялось ему разновидностью публичного обмана, и объявил новоиспеченное искусство безнравственным[833] — обвинение, которое будет раздаваться из века в век. Писистрат был одарен более богатым воображением и поощрял состязательное исполнение драм на празднике Диониса. В 534 году Феспид одержал победу в таком состязании. Новый жанр развивался столь быстро, что живший всего поколение спустя Херил создал 160 пьес. Когда, через пятьдесят лет после Феспида, Эсхил и Афины одержали победу у Саламина, сцена для великого века в истории греческой драмы была уже подготовлена.

VI. Оглядываясь назад

Оглядываясь на пеструю цивилизацию, чьи высшие свершения были бегло очерчены на предшествующих страницах, начинаешь понимать, за что сражались у Марафона греки. Эгеида подобна улью, в котором снуют деятельные, задиристые, чуткие, изобретательные греки, упорно утверждающиеся в каждом порту, поднимающие свою экономику от земледелия к промышленности и торговле, созидающие уже великую литературу, философию и искусство. Поразительно, сколь быстро и широко проявилась зрелость этой новой культуры, в шестом веке заложившей все основания для достижений пятого. В известных отношениях эта цивилизация была более изысканной, нежели цивилизация века Перикла: она превосходила последнюю в области эпоса и лирической поэзии, оживлялась и украшалась большей свободой и умственной деятельностью женщин, в некоторых смыслах Обладала лучшей формой правления, чем позднейшая, более демократическая эпоха. Однако она заложила фундамент даже демократии; к концу шестого столетия диктатуры достаточно приучили Грецию к порядку, чтобы стала возможной греческая свобода.

Реализация самоуправления была чем-то неслыханным в мире; жить без царей не отваживалось прежде ни одно великое общество. Из этого горделивого сознания независимости — индивидуальной и групповой — возник могучий стимул для всех греческих начинаний; это свобода вдохновляла греков на невероятные свершения в искусстве и литературе, науке и философии. Нельзя отрицать того, что большая часть греческого народа — тогда, как и всегда, — питала страсть к суевериям, таинствам и мифам; людям потребно утешение. Несмотря на это греческая жизнь приобрела беспрецедентно светский характер: политика, право, литература и умозрение мало-помалу отделились и освободились от власти религии. Философия приступила к созданию натуралистической концепции мира и человека, тела и души. Наука, почти неизвестная прежде, выступила со своими первыми дерзкими формулировками; были установлены начала Евклида; ясность, четкость и честность мысли стали идеалом спасительного меньшинства человечества. Героическое усилие плоти и духа спасло эти достижения и порожденные ими надежды от мертвящей длани восточного деспотизма и мрака мистерий, завоевав для европейской цивилизации мучительную привилегию свободы.

Глава 10

Война за свободу

I. Марафон

«В царствование Дария, Ксеркса и Артаксеркса, — писал Геродот, — Греция претерпела больше бедствий, чем за двадцать предшествующих поколений»[834]. Греческому народу пришлось расплачиваться за свою экспансию; распространившись повсюду, он был обречен рано или поздно прийти в столкновение с какой-нибудь крупной державой. Используя море как столбовую дорогу, эллины проложили торговый маршрут, протянувшийся от восточного побережья Испании до самых отдаленных портов на Черном море. Этот европейский водный путь (греко-италийско-сицилийский) все больше и больше конкурировал с восточным сухопутноводным маршрутом (индо-персидско-финикийским); в результате возникло длительное и ожесточенное противостояние, которое — если учитывать все человеческие прецеденты — вело к неизбежной войне, причем сражения при Ладе, Марафоне, Платеях, Гимере, Микале, Евримедонте, Гранике, Иссе, Арбелах, Каннах и Заме были в ней просто эпизодами. Европейская система победила восточную отчасти потому, что водные перевозки дешевле наземных, отчасти в силу некоего закона истории, по которому крепкий, воинственный север покоряет беспечный, творчески одаренный юг.

В 512 году Дарий I, царь Персии, переправился через Боспор, вторгся в Скифию и, двигаясь на север, покорил Фракию и Македонию. Он возвратился в царство, вобравшее в себя Персию, Афганистан, Северную Индию, Туркестан, Месопотамию, Северную Аравию, Египет, Кипр, Палестину, Сирию, Малую Азию, Восточную Эгеиду, Фракию и Македонию; величайшая империя, когда-либо виденная миром, раскинулась так широко, что поглотила и пробудила своего будущего захватчика. Вне этой огромной административной и коммерческой системы оставалась только одна значительная страна, и ею была Греция. До 510 года Дарий вряд ли слышал о землях за Ионией. «Афиняне? — спросил он. — Но кто это?»[835] Около 506 года низложенный афинский диктатор Гиппий бежал к персидскому сатрапу в Сарды, прося помочь ему вернуться к власти, и в случае успеха обещал удерживать Аттику под властью Персии.

К этому искушению в 500 году присоединилась своевременная провокация. Греческие города Малой Азии, входившие в персидскую державу на протяжении полувека, неожиданно свергли сатрапов и провозгласили независимость. Аристагор Милетский отправился заручиться поддержкой Спарты, но безуспешно; он явился в Афины, метрополию многих ионийских городов, где выступил так хорошо, что афиняне направили двадцать кораблей на подмогу восставшим. Тем временем ионийцы действовали с хаотичной энергией, свойственной грекам; каждый мятежный город собрал собственное войско, но держал его под отдельным командованием, а милетская армия, ведомая скорее отвагой, чем мудростью, предприняла поход на Сарды и сожгла этот великий город. Ионийский союз организовал объединенный флот, но самосцы пришли к тайному соглашению с персидским сатрапом, и когда в 494 году персидский флот столкнулся с ионийскими кораблями у Лады в одном из крупнейших сражений мировой истории, пятьдесят самосских кораблей отплыли без боя, и многие последовали их примеру[836]. Ионийцы потерпели сокрушительный разгром, а их цивилизации так и не удалось полностью оправиться от этой физической и духовной катастрофы. Персы осадили и захватили Милет, перебили мужчин, обратили в рабство женщин и детей и подвергли город такому разорению, что Милет навсегда утратил свое былое значение. Власть Персии была восстановлена по всей Ионии, и Дарий, разгневанный афинским вмешательством, решил завоевать Грецию. В результате великодушной помощи своим дочерним городам маленькие Афины сошлись лицом к лицу с империей, буквально в сто раз превосходивей своими размерами Аттику.

В 491 году персидский флот из шестисот кораблей под командованием Датиса, отплыв от Самоса, пересек Эгеиду, по пути покорил Киклады и достиг побережья Евбеи, на котором высадилось 200 000 воинов. Евбея сдалась после недолгой борьбы, и, переправившись через пролив, персы оказались в Аттике. По рекомендации Гиппия, они разбили свой лагерь под Марафоном, так как на этой равнине было где развернуться коннице, в которой персы имели подавляющее превосходство над греками[837].

Вся Греция пришла от этой вести в смятение. Персидское оружие прежде не знало поражений, натиск империи был до сих пор неостановим; как мог столь слабый, разобщенный и непривычный к единству народ сдержать эту волну восточного нашествия? Государства Северной Греции не желали сопротивляться чудовищной силе захватчиков; Спарта, колеблясь, готовила войска, но из-за суеверия отложила их выступление; маленькие Платеи действовали быстро и спешным маршем направили значительную часть своих граждан к Марафону. В Афинах Мильтиад освободил и поставил в строй рабов и вольноотпущенников и провел афинское войско через горы на поле битвы. Когда враждебные армии встретились, греки насчитывали в своих рядах около Двадцати тысяч бойцов, персы, вероятно, — сто тысяч[838]. Персы были отважны, но они привыкли к единоборству и не были подготовлены к массированной обороне и атаке греков. С мужеством греки соединили дисциплину; хотя они и допустили глупость, разделив командование среди десяти полководцев, каждый из которых обладал верховной властью на протяжении одного дня, их спас пример Аристида, уступившего свое главенство Мильтиаду[839]. Благодаря решительной стратегии этого прямолинейного воина небольшой греческий отряд наголову разбил персидские полчища; то была не только одна из решающих битв, но и одна из самых невероятных побед в истории. Если верить греческому свидетельству, при Марафоне пало 6400 персов и всего 192 грека. Когда битва закончилась, прибыли спартанцы: они пожалели о собственном опоздании и воздали хвалу победителям.

II. Аристид и Фемистокл

Странное смешение благородства и свирепости, идеализма и цинизма в греческом характере и истории иллюстрируют дальнейшие судьбы Мильтиада и Аристида. Похвалы всей Греции вскружили голову Мильтиаду; он просил афинян снарядить семьдесят кораблей, подчинив этот флот его безусловной власти. Когда корабли были готовы, Мильтиад направил их к Паросу и потребовал от островитян сотню талантов (600 000 долларов), пригрозив им массовым истреблением. Афиняне отозвали его и оштрафовали на пятьдесят талантов; но Мильтиад умер вскоре после приговора, и штраф был выплачен его сыном Кимоном, будущим соперником Перикла[840].

Человек, уступивший Мильтиаду свое место при Марафоне, выбрался из западни успеха невредимым. Образом жизни и поведением Аристид напоминал спартанца среди афинян. Своим мирным, уравновешенным нравом, скромной простотой и неизменной честностью он заслужил прозвание Справедливого; и когда в драме Эсхила встретились слова

Он справедливым быть желает, а не слыть.

С глубокой борозды ума снимает он

Советов добрых жатву, —

(Перевод С. П. Маркиша)

все зрители устремили взоры к Аристиду как к живому воплощению сказанного поэтом[841]. Когда греки захватили персидский лагерь при Марафоне и нашли в шатрах большие богатства, отвечать за них был назначен Аристид, который «ни для себя ничего не взял, ни другим не позволил»[842]; когда же после войны Афины склонили союзников ежегодно вносить средства, предназначенные для совместной защиты, в сокровищницу Делоса, устанавливать размер взносов союзники избрали Аристида, и никто не оспаривал его решений. И все же им более восхищались, чем любили. Будучи близким другом Клисфена, столь расширившим демократию, он считал, что демократия зашла слишком далеко и что предоставление народному собранию новых полномочий приведет к правительственной коррупции и общественному хаосу. Он разоблачал злоупотребления, где бы их ни встретил, и нажил немало врагов. Чтобы избавиться от Аристида, демократическая партия, руководимая Фемистоклом, воспользовалась Инструментом остракизма, который был недавно введен Клисфеном; в 482 году единственный деятель афинской истории, бывший одновременно знаменитым и честным, на вершине своей карьеры был отправлен в изгнание. Общеизвестно (хотя это, возможно, и легенда), как Аристид написал свое имя на остраке по просьбе неграмотного крестьянина, который его не знал, но, негодуя, как то свойственно посредственности, на совершенство, устал слушать, как все называют Аристида справедливым. Когда Аристид узнал о решении сограждан, он выразил надежду на то, что Афинам не приведется когда-нибудь о нем пожалеть[843].

Историк вынужден признать, что общественные деятели Афин обладали подобающей толикой бессовестности, которая нередко сопутствует политике. Как позднее Алкивиад, Фемистокл блистал всяческими талантами; «Фемистокл был чрезвычайно одарен от природы и заслуживает в этом отношении, как никто другой, величайшего восхищения», — пишет неизменно сдержанный Фукидид[844]. Подобно Мильтиаду, он спас Афины, но не сумел спастись сам; он смог победить великую империю, но не собственную жажду власти. По свидетельству Плутарха[845], «…тем предметам, которые изучаются для развития нравственности или для удовольствия и благородного времяпрепровождения, Фемистокл учился лениво и неохотно; но то, что преподавалось для развития ума или для практической жизни, он, как видно, любил не по годам, рассчитывая на свои природные дарования» [перевод С. И. Соболевского]. Несчастьем для Афин стало то, что Фемистокл и Аристид влюбились в одного и того же юношу — Стесилая Кеосского, и что их вражда пережила возбудившую ее красоту[846]. И все же именно предусмотрительность и энергия Фемистокла подготовили и осуществили победу при Саламине, где состоялось решающее сражение в треческой истории. Еще в 493 году он замыслил и начал строительство новой афинской гавани в Пирее; теперь, в 482 году, он убедил афинян отказаться от распределения причитающихся им доходов от серебряных рудников в Лаврионе и направить вырученную сумму на постройку сотни триер. Без этого флота сопротивление Ксерксу оказалось бы невозможным.

III. Ксеркс

Дарий I скончался в 485 году, и на его место заступил Ксеркс I. И отец, и сын были людьми одаренными и образованными, и мы ошибемся, если будем считать греко-персидскую войну схваткой цивилизации с варварством. Когда перед вторжением в Грецию Дарий послал глашатаев в Афины и Спарту требовать земли и воды в знак покорности, оба города предали послов смерти. Обеспокоенная знамениями Спарта теперь раскаивалась в нарушении международного обычая и просила двух своих граждан отправиться в Персию, чтобы претерпеть любую кару, наложенную на них Великим царем в отместку. Добровольцами стали выходцы из древних и состоятельных семейств Сперфий и Булид; явившись к Ксерксу, они предложили отнять их жизни во искупление убийства посланцев Дария. По словам Геродота[847], Ксеркс «с истинным великодушием отвечал, что он не станет действовать подобно лакедемонянам, которые, казнив послов, попрали законы, общие всему человечеству. Порицая их поступок, он никогда не примет такую вину на себя».

Второе персидское наступление на Грецию Ксеркс готовил не спеша и тщательно. В течение четырех лет он собирал войска и материалы изо всех провинций своего царства; когда в 481 году он наконец выступил, его армия была крупнейшей из всех, что, когда-либо созывались в истории до двадцатого века. Согласно не склонному к сдержанности Геродоту, в нее входили 2 641 000 бойцов и столько же инженеров, рабов, купцов, поставщиков и проституток; он рассказывает, быть может, не без озорного огонька в глазах, что, когда Ксерксово войско пило воду, пересыхали целые реки[848]. Естественным и роковым образом эта армия была в высшей степени разношерстной. В ней слркили персы, мидяне, вавилоняне, афганцы, индийцы, бакгрийцы, согдианцы, саки, ассирийцы, армяне, колхи, скифы, пеоны, мисийцы, пафлагонцы, фригийцы, фракийцы, фессалийцы, локры, беотийцы, эолийцы, ионийцы, лидийцы, карийцы, киликийцы, киприоты, финикийцы, сирийцы, арабы, египтяне, эфиопы, ливийцы и многие другие. Она состояла из пехоты, кавалерии, колесниц, слонов, а также транспортного и военного флотов, насчитывавших, по Геродоту, 1207 кораблей. Когда в лагере были схвачены греческие лазутчики и персидский военачальник приказал, их казнить, Ксеркс отменил приказ, пощадил греков, провел их по всему войску, а затем выпустил на свободу, уверенный, что, когда они поставят в известность о размахе приготовлений Афины и Спарту, вся остальная Греция поспешит капитулировать[849].

Весной 480 года персидские полчища подошли к Геллеспонту, где египетские и финикийские инженеры возвели мост, принадлежавший к числу самых удивительных достижений древней механики. Если и здесь следовать Геродоту, 674 корабля размером с триер или пентеконтеру были выстроены поперек пролива в два ряда; каждое судно было повернуто носом к течению и поставлено на мертвый якорь. Затем строители перетянули льняными и папирусными канатами оба ряда кораблей, обвязали канатами каждый корабль и туго натянули их с земли на подъемные вороты. Поваленные деревья распилили на доски, которые были положены по ширине моста, прикреплены к канатам и друг к другу. Доски покрыли фашинником, а фашинник — землей; затем все это было утрамбовано, чтобы походить на дорогу. По обеим сторонам моста были возведены ограды, достаточно высокие, чтобы животные не напугались при виде моря[850]. Тем не менее многие животные и некоторые из воинов доверились мосту только под ударами бичей. Сооружение хорошо выдержало ношу, и за семь дней и ночей по нему успешно проследовала вся персидская рать. При виде этого зрелища местные жители сочли Ксеркса Зевсом и задавались вопросом, зачем владыка богов и людей так стремится покорить маленькую Грецию, когда он в силах испепелить эту самонадеянную нацию одним ударом молнии[851].

В походном порядке пешее войско царя пересекло Фракию и спустилось в Македонию и Фессалию, тогда как державшийся побережья персидский флот избежал эгейских штормов, переправившись на юг по каналу, который был прорыт с использованием принудительного труда через перешеек горы Афон и протянулся на два километра. Говорят, что, если армия дважды трапезничала на одном месте, то кормивший ее город оставался совершенно разоренным; оказав Ксерксу однодневное гостеприимство, Фасос истратил четыреста талантов серебра — приблизительно миллион долларов[852]. Северная Греция вплоть до пределов Аттики сдалась, движимая страхом или подкупом, и позволила своим войскам влиться в Ксерксовы мириады. На севере готовились сражаться только Платеи и Феспии.

IV. Саламин

Способны ли мы сегодня представить себе ужас и отчаяние южных греков, следящих за приближением этой разноязыкой лавины? Сопротивление казалось безумием; сохранившие верность государства не смогли бы поставить в строй и одной десятой от Ксерксова войска. На сей раз Афины и Спарта трудились сообща, влекомые единым замыслом и порывом. Во все города Пелопоннеса были направлены представители просить подкреплений и провианта; большинство государств оказали содействие; Аргос ответил отказом и запятнал себя несмываемым позором. Афины снарядили флот, отплывший на север навстречу персидской армаде, а Спарта отправила небольшой отряд под командованием царя Леонида задержать Ксеркса у Фермопил. Два флота столкнулись у Артемисия, близ северного побережья Евбеи. Увидав несметные суда противника, греческие флотоводцы намеревались было отступить. Евбейцы, опасавшиеся высадки персов на острове, послали начальнику афинской эскадры Фемистоклу взятку в тридцать талантов (180 000 долларов) с тем, чтобы он убедил греческих предводителей дать бой; Фемистокл преуспел, поделившись взяткой с коллегами[853]. Со свойственной ему хитростью он повелел морякам написать на скалах призывы к грекам из персидского флота покинуть строй и уж во всяком случае не сражаться с соотечественниками; он надеялся тронуть этими надписями ионийцев, а в случае, если их заметят и поймут персы, царь не осмелится использовать эллинов в сражении. Бой продолжался весь день, пока ночь не положила конец схватке, в которой ни одна из сторон не смогла одержать победу; затем греки отступили к Артемисию, а персы — к Афетам. Принимая во внимание численное неравенство, греки справедливо рассматривали это сражение как свою победу. Когда пришли известия о фермопильской катастрофе, остатки греческого флота отплыли на юг к Саламину, чтобы обеспечить убежище афинянам.

Тем временем, несмотря на самый героический в истории отпор, Леонид потерпел поражение у Горячих Ворот не столько в силу храбрости персов, сколько из-за предательства эллинов. Некоторые греки из Трахины не только выдали Ксерксу тайну существования обходной дороги через горы, но и провели этим путем персидский отряд, ударивший в тыл спартанцам. Леонид и триста его «старших» (ибо с собой он взял лишь тех, у кого были сыновья, дабы ни одна спартанская семья не угасла) пали почти все до единого. Из двух уцелевших спартанцев один пал при Платеях, другой повесился, не перенеся бесчестья[854]. Греческие историки уверяют, что персы потеряли 20 000 человек убитыми, греки — 300[855]. Над могилой героев была начертана самая знаменитая из греческих эпиграмм:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли[856].

(Перевод Л. Блуменау)

Когда афиняне узнали, что между Афинами и персидским войском не осталось никаких претрад, был обнародован призыв спасать свои семьи кто как может. Одни бежали на Эгину, другие на Саламин, третьи в Трезен; часть мужчин была призвана на службу, чтобы пополнить команды кораблей, возвращавшихся из-под Артемисия. Плутарх[857] рисует трогательную картину, описывая, как домашние животные следовали за своими хозяевами до самого берега и скулили, когда перегруженные лодки отчаливали без них; пес, принадлежавший отцу Перикла Ксантиппу, бросился в море и плыл рядом с его кораблем до Саламина, где испустил дух от изнеможения[858]. Можно судить о возбуждении и пыле тех дней по рассказу о некоем афинянине, который выступил в народном собрании с предложением о капитуляции; он был убит на месте, а толпа женщин бросилась к нему домой и забросала камнями его жену и детей[859]. Когда Ксеркс вступил в Афины, он застал город почти обезлюдевшим и предал его разграблению и огню.

Вскоре после этого персидский флот, насчитывавший 1200 кораблей, вошел в Саламинский залив. Против него выстроились триста греческих триер, которые по-прежнему управлялись отдельными предводителями. Большинство навархов были настроены против рискованного сражения. Решив принудить греков к действию, Фемистокл прибег к уловке, которая стоила бы ему жизни в случае победы персов. Он послал преданного раба к Ксерксу с сообщением о том, что ночью греки намереваются отплыть и что персы могут этому помешать, попросту окружив греческий флот. Ксеркс принял этот совет, и на следующее утро, когда все отходы были перекрыты, грекам пришлось дать бой. Ксеркс величественно восседал у подножия горы Эгалей на аттическом побережье против Саламина, наблюдая за сражением и отмечая имена своих воинов, которые бились с особенной отвагой. Лучшая тактика и морское искусство эллинов наряду со смешением языков, смятением умов и избытком персидских кораблей решили в конце концов исход дела в пользу Греции. Согласно Диодору, нападавшие потеряли двести кораблей, защищавшиеся — сорок; однако мы не располагаем персидской версией событий. Греков — даже с потопленных кораблей — погибло немного; будучи превосходными пловцами, с разбитых судов они выплывали на сушу[860]. Остатки персидского флота бежали к Геллеспонту, и хитроумный Фемистокл еще раз послал своего раба сказать Ксерксу, что он отговорил греков от погони. Ксеркс поручил командование над 300 000 воинов Мардонию и, униженный, возвратился в Сарды с остатком войска, большая часть которого погибла по дороге от эпидемий и дизентерии.

В год Саламинского сражения — по уверениям греков, день в день (22 сентября 480 года) — сицилийские греки разбили карфагенян при Гимере. Мы не знаем, действовали ли финикийцы Африки по уговору с теми, что поддержали Ксеркса и предоставили ему столько кораблей; возможно, Греция подверглась одновременному натиску с востока и запада по чистой случайности[861]. Согласно традиционному рассказу, карфагенский адмирал Гамилькар прибыл к Панорму во главе 3 000 кораблей и 300 000 воинов; выступив отсюда, он осадил Гимеру, к которой подошел Гелон Сиракузский, приведя с собой 55 000 бойцов. По обыкновению пунийских полководцев, Гамилькар не принимал участия в битве; пока кипел бой, он сжигал жертвенных животных для своих богов; когда поражение стало очевидным, он бросился в огонь. На этом месте ему было воздвигнуто надгробие, у которого внук Гамилькара Гимилькон семьдесят лет спустя казнил 3 000 пленных греков, мстя за деда[862].

Годом позже (в августе 479-го) освобождение Греции было довершено двумя почти одновременными битвами на суше и на море. Армия Мардония, привольно расположившись в сельской местности, разбила свой лагерь на Беотийской равнине близ Платей. После двухнедельного ожидания благоприятных знамений греческое войско, состоявшее из 110 000 человек, под началом спартанского царя Павсания вступило в крупнейшее за всю Персидскую войну наземное сражение. В войско захватчиков входило множество неперсов, у которых не было никакого желания воевать и которые обратились в бегство, едва дрогнули персидские отряды, находившиеся на острие атаки. Греки одержали столь решительную победу, что (согласно их историкам) они потеряли лишь 159 воинов, перебив 260 000 персов[863]. По утверждению греков, в тот же день греческая эскадра столкнулась с персидской флотилией у Микале, являвшимся центром общеионийских собраний. Персидский флот был уничтожен, ионийские города освобождены из-под власти Персии, а контроль над Геллеспонтом и Боспором был завоеван греками так же, как в войне с Троей семьсот лет назад.

Греко-персидская война была важнейшим конфликтом в европейской истории, ведь без нее не было бы Европы. Она выиграла для западной цивилизации возможность строить собственную экономику, свободную от бремени чужеземной подати и дани, и собственные политические институты, не зависящие от диктата восточных царей. Она проложила для Греции дорогу к. первому великому эксперименту со свободой, на три века спасла греческий дух от обессиливающего мистицизма Востока и обеспечила греческому предпринимательству полную свободу на море. Афинский флот, уцелевший при Саламине, открыл теперь греческой торговле все средиземноморские порты, и последовавшая за этим коммерческая экспансия обеспечила богатство, которым оплачивались досуг и культура Перикловых Афин. Победа маленькой Эллады при таких неблагоприятных обстоятельствах поощрила гордость и возвысила дух ее народа; благодарные за нее греки почувствовали, что они призваны свершить неслыханное доселе. После столетий подготовки и жертв Греция вступила в свой Золотой век.

Книга III

Золотой век

480–399 гг. до н. э

Хронологическая таблица

Примечание: если родина лица не указана, подразумеваются Афины

Даты до н. э.

478: Фиванский поэт Пиндар

478–467: Сиракузский диктатор Гиерон I

478: Пифагор из Регия, скульптор

477: Учреждение Делосского союза

472: Живописец Полигнот; «Персы» Эсхила

469: Рождение Сократа

468: Кимон наносит поражение персам при Евримедонте; первый агон Эсхила и Софокла

467: Поэт Вакхилид Кеосский; «Семеро против Фив» Эсхила

464—454: Восстание илотов; осада Итомы

463–431: Общественная деятельность Перикла

462: Эфиальт урезает власть Ареопага; оплата присяжных заседателей; Анаксагор в Афинах

461: Остракизм Кимона; убийство Эфиальта

460: Философ Эмпедокл из Акраганта; «Прометей прикованный» Эсхила

459–454: Неудачная афинская экспедиция в Египет

458: «Орестея» Эсхила; Долгие Стены

456: Храм Зевса в Олимпии; скульптор Пеоний из Менды

454: Перенос Делосской сокровищницы в Афины

450: Философ Зенон Элейский; математик Гиппократ Хиосский; Каллимах разрабатывает Коринфский ордер; астроном Филолай Фиванский

448: Каллиев мир с Персией

447–431: Парфенон

445: Философ Левкипп Абдерский

443: Историк Геродот Галикарнасский присоединяется к колонистам, основавшим Фурии (Италия); софист Горгий из Леонтин

442: «Антигона» Софокла; скульптор Мирон из Элевтер

440: Софист Протагор Абдерский

438: Афина Парфенос Фидия; «Алкестида» Еврипида

437: Пропилеи

435—434: Война между Керкирой и Коринфом

433: Союз между Афинами и Керкирой

432: Мятеж в Потидее; процессы над Аспасией, Фидием и Анаксагором

431–404: Пелопоннесская война

431–424: «Медея», «Андромаха» и «Гекуба» Еврипида; «Электра» Софокла

430: Чума в Афинах; суд над Периклом

429: Смерть Перикла; приход к власти Клеона; «Эдип царь» Софокла

428: Мятеж в Митилене; «Ипполит» Еврипида; смерть Анаксагора

427: Посольство Горгия в Афинах; софисты Гиппий и Продик

425: Осада Сфакгерии; «Ахарняне» Аристофана

424: Брасид захватывает Амфиполь; изгнание историка Фукидида; «Всадники» Аристофана

423: «Облака» Аристофана; живописцы Зевке ид из Гераклеи и Паррасий из Эфеса

422: «Осы» Аристофана; гибель Клеона и Брасида

421: Никиев мир; «Мир» Аристофана

420: Врач Гиппократ Косский; философ Демокрит Абдерский; скульптор Поликлет Сикионекий

420–404: Эрехтейон

419: Оратор Лисий

418: Победа спартанцев при Мантинее; «Ион» Еврипида

416: Резня на Мелосе; «Электра» Еврипида (?)

415—413: Афинский поход против Сиракуз

415: Осквернение герм; опала Алкивиада; «Троянки» Еврипида

414: Осада Сиракуз; «Птицы» Аристофана

413: Разгром афинян под Сиракузами; «Ифигения в Тавриде» Еврипида

412: «Елена» и «Андромеда» Еврипида

411: Мятеж Четырехсот; «Лисистрата» и «Женщины на празднике Фесмофорий» Аристофана

410: Восстановление демократии; победа Алкивиада при Кизике

408: Поэт и музыкант Тимофей Милетский; «Орест» Еврипида

406: Победа афинян при Аргинусах; смерть Еврипида и Софокла; «Вакханки» и «Ифигения в Авлиде» Еврипида

405–367: Диктатура Дионисия Старшего в Сиракузах

405: Победа спартанцев при Эгоспотамах; «Лягушки» Аристофана

404: Конец Пелопоннесской войны; правление Тридцати в Афинах

403: Восстановление демократии

401: Поражение Кира Младшего при Кунаксе; отступление Ксенофонтовых Десяти Тысяч; «Эдип в Колоне» Софокла

399: Процесс и смерть Сократа

Глава 11

Перикл и демократический эксперимент

I. Возвышение Афин

«Период между рождением Перикла и смертью Аристотеля, — писал Шелли[864], — рассматривать ли его сам по себе или принимать во внимание его воздействие на последующие судьбы цивилизованного человечества, несомненно, является самой замечательной эпохой мировой истории». Первенство Афин на протяжении этого периода объясняется тем, что, благодаря своей ведущей роли в спасении Греции, они добились верности — и взносов — большинства городов Эгеиды, а также тем, что по окончании войны Иония обеднела, а Спарта была ослаблена демобилизацией, землетрясением и бунтом, тогда как построенный Фемистоклом флот одерживал теперь столь же внушительные победы, как когда-то при Артемисии и Саламине.

Нельзя сказать, что война была уже позади: борьба Греции и Персии продолжалась периодически с тех пор, как Иония была завоевана Киром, и пока Дарий III не был свергнут Александром. Персы были изгнаны из Ионии в 479 году, из Причерноморья — в 478, из Фракии — в 475, а в 468 году греческий флот под началом Кимона нанес персам сокрушительное поражение на суше и на море близ устья Евримедонта[865]. Греческие города Азии и Эгеиды, ища защиты от персов, организовали (477 год до н. э.) Делосский союз, гегемоном которого стали Афины, и начали вносить средства в общую казну, хранившуюся в храме Аполлона на Делосе. Так как вкладом Афин были не деньги, а корабли, благодаря своему морскому могуществу афиняне вскоре осуществляли действенный контроль над союзниками, и союз равных очень быстро превратился в Афинскую империю.

В отношении имперской экспансии все видные политики Афин — даже праведный Аристид, а позднее безупречный Перикл — были единодушны с неразборчивым в средствах Фемистоклом. Никто другой не имел таких заслуг перед Афинами, как Фемистокл, и никто другой не пылал большей решимостью получить за это сторицей. Когда греческие военачальники собрались, чтобы присудить первую и вторую награды тем, кто лучше всех защищал Грецию в войне, каждый поставил на первое место себя, а на второе — Фемистокла. Именно Фемистокл предопределил ход греческой истории, убедив афинян в том, что дорога к господству пролегает не по земле, но по морю, и зависит не столько от войны, сколько от торговли. Он вел переговоры с Персией и стремился покончить с войной между старой и молодой империями, чтобы беспрепятственные коммерческие сношения с Азией принесли преуспеяние Афинам. По его настоянию мужчины, даже женщины и дети Афин одной стеной обнесли город, а другой — порты Пирей и Мунихию; по его почину, подхваченному Периклом, в Пирее были построены большие причалы, склады и меняльные лавки, предоставившие все удобства для морской торговли. Фемистокл знал, что такая политика вызовет ревность Спарты и может привести к войне между городами-соперниками; но его воодушевляли мощь афинского флота и предвидение развития Афин.

Его цели были столь же величественны, сколь низменны средства. Он использовал флот, чтобы насильно взимать подать с Киклад на том основании, что они слишком быстро покорились персам и предоставили Ксерксу свои войска, и он, по-водимому, брал взятки, освобождая от подати некоторые города[866]. Из схожих соображений он устраивал возвращение изгнанников и, по свидетельству Тимолеонта, иногда оставлял себе деньги, даже если его усилия заканчивались ничем[867]. Когда на Аристида возложили ответственность за государственные доходы, он обнаружил, что его предшественники расхищали общественные средства, и не последним среди них был Фемистокл[868]. В 471 году афиняне, опасаясь его безнравственного интеллекта, проголосовали за остракизм Фемистокла, и ему пришлось искать пристанища в Аргосе. Вскоре после этого спартанцы обнаружили документы, неопровержимо изобличающие Фемистокла в тайной переписке со спартанским регентом Павсанием, который был заморен голодом за то, что изменнически вступил в переговоры с Персией. Радуясь возможности уничтожить самого одаренного из своих противников, Спарта показала найденные бумаги Афинам, которые немедленно издали приказ об аресте Фемистокла. Он бежал на Керкиру, где ему отказали в убежище, ненадолго укрылся в Эпире, откуда тайно отплыл в Азию, где просил у преемника Ксеркса какой-нибудь награды за то, что после Саламина он воспрепятствовал погоне за персидским флотом. Привлеченный обещанием Фемистокла поработить для него Грецию[869], Артаксеркс I сделал его своим советником и отдал ему «на пропитание» доходы с нескольких городов. Прежде чем Фемистоклу удалось воплотить в жизнь замыслы, не дававшие ему покоя, он скончался в Магнесии в шестидесятипятилетнем возрасте, одновременно обожаемый и ненавидимый всем средиземноморским миром.

После ухода Фемистокла и Аристида во главе афинской демократической партии встал Эфиальт, а во главе олигархической, или консервативной, партии — Кимон, сын Мильтиада. Кимон обладал большинством достоинств, отсутствовавших у Фемистокла, но был лишен той изворотливости, без которой любые таланты не способны привести к политическому успеху. Чувствуя себя неуютно среди городских интриг, он обеспечил себе командование флотом и закрепил греческие свободы победой при Евримедонте. Со славой возвратившийся в Афины, он моментально утратил популярность, посоветовав примириться со Спартой. Он добился неохотного согласия народного собрания на то, чтобы возглавить афинский отряд, который оказал бы помощь спартанцам против восставших илотов у Итомы; но спартанцы питали подозрения к афинянам, «дары приносящим», и столь явно не доверяли Кимоновым бойцам, что те вернулись в Афины разъяренными, а Кимон — опозоренным. В 461 году по наущению Перикла он был подвергнут остракизму, и его падение настолько подорвало дух олигархической партии, что в течение двух поколений правительство оставалось в руках демократов. Четыре года спустя Перикл, раскаиваясь (или, как твердила молва, влюбившись в Кимонову сестру Эльпинику), добился его возвращения, и Кимон доблестно погиб во время морского похода на Кипр.

Тогдашний предводитель демократической партии был человеком, о котором нам известно поразительно мало, хотя его деятельность стала поворотным пунктом в истории Афин. Эфиальт был беден, но неподкупен и не уцелел в накаленной атмосфере афинской политики. Народная партия была усилена войной, так как в обстановке кризиса все классовые деления среди свободных граждан на время забылись, и спасительная победа при Саламине была одержана не пехотой, в которой доминировала аристократия, но флотом, личный состав которого состоял из беднейших граждан и который находился под началом торгового среднего класса. Олигархическая партия пыталась удержать свои привилегии, сделав высшей властью в государстве консервативный Ареопаг. В ответ Эфиальт ожесточенно обрушился на этот древний сенат[870]. За злоупотребления он отрешил от должности некоторых его членов, некоторых казнил[871] и убедил народное собрание проголосовать за почти полное упразднение все еще сохранявшихся полномочий Ареопага. Консервативный Аристотель позднее одобрил радикальную политику Эфиальта на том основании, что «передача народу судебных функций, прежде принадлежавших сенату, была, по-видимому, благом, ибо продажность легче внедряется среди немногих, нежели многих»[872]. Но консерваторы того времени отнеслись к этому не так спокойно. После того как обнаружилась неподкупность Эфиальта, в 461 году он был убит агентом олигархии[873], и опасная роль главы демократической партии перешла к аристократу Периклу.

II. Перикл

Человек, действовавший в величайшую для Афин эпоху как главнокомандующий всех физических и духовных сил города, родился года за три до Марафона. Его отец Ксантипп сражался у Саламина, возглавлял афинский флот при Микале и отвоевал для Греции Геллеспонт. Мать Перикла Агариста была внучкой реформатора Клисфена; по ее линии он принадлежал к древнему роду Алкмеонидов. «Когда подошло ее время, — говорит Плутарх, — Агаристе приснилась, что она родила льва, и несколько дней спустя она разрешилась от бремени Периклом. Он был прекрасно сложен во всех отношениях, разве что только голова была чуть длиннее, чем требовала соразмерность»[874]; критики Перикла будут немало потешаться над продолговатостью его головы. Знаменитейший учитель музыки того времени Дамон преподавал ему музыку, а Пифоклид — музыку и литературу; он слушал в Афинах лекции Зенона Элейского и стал другом и учеником философа Анаксагора. Развиваясь, он впитывал стремительно растущую культуру эпохи и соединил в своей душе и политике все нити афинской цивилизации — экономические, военные, литературные, художественные и философские. Он был, насколько мы знаем, совершеннейшим из сынов Греции.

Понимая, что олигархическая партия идет не в ногу со временем, Перикл рано стал приверженцем партии демоса — свободного населения Афин; тогда, как и в Америке Джефферсона, понятие «народ» несло в себе известные имущественные коннотации. Он подходил к политике в целом и к каждой политической ситуации в отдельности после тщательной подготовки, не пренебрегая ни одним аспектом образования, говоря редко и кратко, молясь богам, чтобы с уст его не сорвалось ни одного неуместного слова. Даже невзлюбившие его комедиографы говорили о нем как об «олимпийце», мечущем такие громы и молнии красноречия, каких Афины не слышали никогда прежде; и тем не менее, по всем свидетельствам, речи его были неаффектированными и обращались к просвещенным умам. Своим влиянием Перикл был обязан не только уму, но и честности; он умел пользоваться подкупом для обеспечения государственных целей, оставаясь «несомненно свободным от какой бы то ни было продажности и будучи выше любых корыстных соображений»[875]; если Фемистокл вступил на государственную службу нищим и покинул ее богачом, своей политической карьерой Перикл, говорят, не прибавил ничего к отцовскому наследству[876]; О здравом смысле афинян того поколения свидетельствует то, что почти тридцать лет — с 467 по 428 год — они с небольшими перерывами избирали и переизбирали его одним из десяти стратегов, или военачальников; относительное постоянство пребывания у власти не только сделало его голос решающим в военных делах, но и позволило занимаемой им должности стратега-автократа приобрести наибольшее влияние в правительстве. При Перикле Афины наслаждались всеми привилегиями демократии, пользуясь в то же время преимуществами аристократии и диктатуры. Умелое правление и покровительство культуре, украшавшие Афины в век Писистрата, были продолжены столь же планомерно, решительно и разумно, но с полного и ежегодно возобновляемого согласия свободных граждан. В лице Перикла история еще раз иллюстрирует правило, по которому либеральные реформы наилучшим образом осуществляются и надежнее всего закрепляются под осмотрительным и осторожным руководством аристократа, пользующегося народной поддержкой. Лучшим для греческой цивилизации было то время, когда демократия достаточно повзрослела, чтобы придать ей многообразие и бодрость, а аристократия была еще жива, чтобы наделить ее порядком и вкусом.

Реформы Перикла существенно расширили власть народа. Хотя полномочия гелиеи росли при Солоне, Клисфене и Эфиальте, в этих судах доминировали люди состоятельные, так как служба в них была бесплатной. Перикл ввел (451 г. до н. э.) вознаграждение в два обола (34 цента), позднее повышенное до трех, за день работы в суде; в обоих случаях данная сумма была эквивалентна половине дневного заработка среднего афинянина[877]. Мнение, будто эти скромные суммы ослабили характер и испортили нравы афинян, едва ли можно принимать всерьез, потому что в этом случае любое государство, оплачивающее своих судей или присяжных, давно было бы разрушено. По-видимому, Перикл также установил небольшое вознаграждение за военную службу. Он увенчал эти скандальные щедроты, убедив государство выдавать каждому гражданину два обола ежегодно в виде платы за вход на игры и представления, устраиваемые во время официальных празднеств; Перикл оправдывал свои действия тем, что эти зрелища не могут быть роскошью, доступной только высшему и среднему классам, но должны внести свой вклад в воспитание духа всего электората. Следует, однако, признать, что Платон, Аристотель и Плутарх (все трое консерваторы) были единодушны в том, что эти скромные суммы развратили афинян[878].

Продолжая дело Эфиальта, Перикл передал народным судам различные судебные полномочия, прежде принадлежавшие архонтам и магистратам, так что с этих пор архонт стал скорее чиновником или администратором, а не человеком, который облечен властью формировать политику, выносить судебные решения и издавать приказы. В 457 году право избрания в архонты, ограниченное прежде наиболее состоятельными классами, было распространено на третий класс, или зевгитов; вскоре после этого без всякого законного основания низший класс граждан, или феты, присвоил себе право избрания на эту должность, преувеличивая свои доходы; важность фетов с точки зрения обороноспособности Афин убедила прочие классы смотреть на этот обман сквозь пальцы[879]. Двигаясь некоторое время в обратном направлении, Перикл (451) провел через народное собрание постановление, согласно которому право голоса сохранялось исключительно за законнорожденными отпрысками афинянина и афинянки. Не допускался законный брак между гражданами и негражданами. Эта мера была направлена на то, чтобы воспрепятствовать заключению браков с чужеземцами, уменьшить численность незаконнорожденных детей и, возможно, на то, чтобы сохранить за ревнивыми афинскими бюргерами материальное воздаяние за гражданство и империю. Пройдет немного времени, и Перикл еще пожалеет об этом запретительном законопроекте.

Так как хорошей кажется любая форма правления, приносящая благополучие, и даже лучшее правительство покажется худшим, если оно этому мешает, укрепивший свое политическое положение Перикл обратился к заботам об экономике. Стремясь ослабить давление народонаселения на скудные ресурсы Афин, из бедных афинских граждан он формировал колонии, основываемые в чужих землях. Чтобы обеспечить работой неимущих[880], он превратил государство в крупнейшего работодателя из всех когда-либо виденных Грецией: флот пополнялся кораблями, строились арсеналы, в Пирее была возведена просторная хлебная биржа. Для эффективной защиты Афин от осады с суши и в то же время для обеспечения безработных новой работой Перикл убедил народное собрание предоставить средства для постройки тринадцатикилометровых «Долгих стен» (как их назовут в будущем), которым предстояло связать Афины с Пиреем и Фалероном; в результате город и его гавани были превращены в единую крепость, открытую во время войны только со стороны моря, на котором афинский флот не знал себе равных. Во враждебности, с которой Спарта взирала на эту фортификационную программу, олигархическая партия увидела шанс вернуться к власти. Ее тайные агенты пригласили Спарту вторгнуться в Аттику и — с помощью олигархического мятежа — свергнуть демократию; олигархи взяли на себя обязательство в случае успеха срыть Долгие стены. Спартанцы согласились и выслали армию, разбившую афинян под Танагрой (457), однако попытка олигархического переворота провалилась. Спартанцы вернулись на Пелопоннес с пустыми руками, чтобы угрюмо дожидаться лучшего случая одолеть своего процветающего соперника, отнявшего у них традиционную гегемонию в Греции.

Перикл отверг искушение отплатить Спарте той же монетой и вместо этого обратил свою энергию на украшение Афин. Надеясь превратить город в культурный центр Эллады и отстроить разрушенные персами старинные святилища с размахом и блеском, которые возвысят душу каждого гражданина, он решил привлечь гений афинских художников и труд безработных, наметив дерзкую программу архитектурной отделки Акрополя. По словам Плутарха, «он руководствовался желанием уделить от общественных средств также неорганизованной и косной толпе, но чтобы при этом она не сидела сложа руки и не бездельничала; для этой цели он и выступил с грандиозными архитектурными проектами»[881]. Для финансирования этого предприятия он предложил перенести казну Делосского союза с Делоса, где она лежала мертвым грузом и подвергалась опасности, и использовать ту ее часть, которая не была необходима для совместной обороны, на украшение города, представлявшегося Периклу законной столицей благодетельной империи.

Перенос делосской казны в Афины был приемлем для всех афинян, даже для олигархов. Однако избиратели не были склонны тратить сколь-нибудь значительную часть этих средств на украшение родного города — то ли в силу неких угрызений совести, то ли тайно надеясь на то, что деньги могут быть присвоены более прямым способом и пойти да удовлетворение их собственных нужд и потребностей. Предводители олигархии играли на этих чувствах столь ловко, что, когда близилось голосование в народном собрании, поражение Перикла казалось неизбежным. Плутарх рассказывает прелестную историю о том, как хитроумный афинский правитель переломил ход событий: «Прекрасно, — молвил Перикл, — пусть стоимость этих зданий будет отнесена не на ваш, а на мой счет, и пусть на них будет написано мое имя». Услышав эти слова и то ли поразившись величию его духа, то ли ревнуя о славе подобных деяний, громкими криками они запретили ему нести издержки… и решили не жалеть никаких средств, пока все не будет завершено».

Работы шли своим чередом, и особой поддержкой и содействием Перикла пользовались Фидий, Иктин, Мнесикл и другие художники, трудившиеся над осуществлением его мечты. В то же время он покровительствовал литературе и философии, и если в других греческих городах того периода вражда партий обессиливала граждан, а литература увядала, растущее богатство и демократическая свобода Афин, соединенные с мудрым и просвещенным руководством, положили начало Золотому веку. Когда Перикл, Аспасия, Фидий, Анаксагор и Сократ приходили в театр Диониса на пьесу Еврипида, Афины могли воочию лицезреть жизнь Греции в ее кульминации и единстве: политика; искусство, наука, философия, литература, религия и нравственность существовали не врозь, как на страницах хроник, но были вплетены в одну многоцветную ткань национальной истории.

Привязанности Перикла колебались между искусством и философией, и он, пожалуй, затруднился бы ответить, Фидий или Анаксагор заслужил большую его любовь; возможно, он увлекся Аспасией в поисках компромисса между красотой и мудростью. К Анаксагору он, говорят, питал «чрезвычайное уважение и восхищение»[882]. По словам Платона[883], именно философу политика Перикла была обязана своей глубиной; Плутарх считает, что из продолжительного общения с Анаксагором Перикл вынес «не только высокий образ мыслей и возвышенность речи, свободной от плоского, скверного фиглярства; серьезное выражение лица, недоступное смеху, спокойная походка, скромность в манере носить одежду, не нарушаемая ни при каком аффекте во время речи, ровный голос и тому подобные свойства Перикла производили на всех удивительное впечатление» [перевод С. И. Соболевского]. Когда Анаксагор состарился, а Перикл с головой ушел в государственные заботы, политик позволил философу на время выпасть из своей жизни; но позднее, узнав, что Анаксагор умирает от голода, Перикл поспешил ему на выручку и смиренно принял его упрек: «имеющие надобность в светильнике подливают в него масло»[884].

Кажется невероятным, но — по размышлении — в высшей степени естественным, что этот непреклонный «олимпиец» был весьма восприимчив к женскому очарованию; самообладание боролось в нем с утонченной чувственностью, и государственные труды, несомненно, усилили в нем нормальное мужское влечение к женской ласке. Перикл был давно женат, когда повстречался с Аспасией. Она была причастна к созданию того типа гетер, которому предстояло сыграть столь деятельную роль в афинской жизни; то была женщина, отвергавшая затворничество, на которое обрекал афинянок брак, и предпочитавшая не освященные законом союзы, иногда даже относительную неразборчивость в связях, если благодаря этому она могла наслаждаться той же свободой передвижения и поведения, что и мужчины, разделяя при этом их культурные интересы. Мы не располагаем свидетельствами красоты Аспасии, хотя древние авторы говорят о ее «маленькой, грациозной стопе», «серебристом голосе» и золотистых волосах[885]. Беззастенчивый политический враг Перикла Аристофан отзывается о ней как о милетской куртизанке, открывшей роскошный бордель в Мегарах и доставившей теперь некоторых своих девушек в Афины; великий комедиограф деликатно намекает, что конфликт между Афинами и Мегарами, ввергнувший Грецию в Пелопоннесскую войну, разразился потому, что Аспасия упросила Перикла отомстить за нее мегарцам, похитившим некоторых ее работниц[886]. Но Аристофан не был историком и заслуживает доверия лишь тогда, когда не затронуты его интересы.

Прибыв в Афины около 450 года, Аспасия открыла школу риторики и философии и решительно способствовала высшему образованию и выходу на общественную арену женщин. Ее классы посещали многие девушки из благородных семей, а некоторые мужья приводили к ней учиться сврих жен[887]. На ее лекции приходили и мужчины, среди них — Перикл и Сократ, возможно, также Анаксагор, Еврипид, Алкивиад и Фидий. Сократ говорил, что искусству красноречия научился он у нее[888], и, если верить кое-каким древним слухам, государственный деятель унаследовал ее от философа[889] Периклу пришлась очень кстати любовь его жены к другому мужчине. Он предоставил ей свободу в обмен на свою, и она согласилась, выйдя замуж в третий раз[890]; Перикл же ввел в свой дом Аспасию. Согласно его же закону от 451 года, он не мог взять ее в жены, так как она была уроженкой Милета; ребенок от нее был бы незаконнорожденным и не имел прав на афинское гражданство. По-видимому, любовь к ней Перикла была искренней, даже супружеской: он никогда не покидал дома и не входил в него без поцелуя и в конце концов завещал свое состояние сыну, которого ему родила Аспасия. С этого времени он отказался от общественной жизни, протекавшей за стенами его дома, и посещал только агору или заседания совета; народ Афин начинал жаловаться на его высокомерие. Со своей стороны, Аспасия превратила их дом в своего рода французский просветительский салон, где плодотворно взаимодействовали искусство, наука, литература, философия и политика. Красноречием Аспасии восторгался Сократ, который приписывал ей надгробную речь наподобие той, что была произнесена Периклом над первыми воинами, павшими в Пелопоннесской войне[891]. Аспасия стала некоронованной царицей Афин, законодательницей мод и вдохновляющим примером душевной и нравственной свободы для других женщин.

Консерваторы были возмущены всем этим и воспользовались ситуацией в собственных целях. Они осуждали Перикла за то, что он руководит войной греков против греков, как в случае с Эгиной и Самосом; ему предъявили обвинение в растрате государственных средств; наконец, устами безответственных комических драматургов, злоупотреблявших свободой слова, которая царила при Перикле, ему вменили в вину то, что дом его приобрел дурную славу, а сам он вступил в связь с женой сына[892]. Не осмеливаясь выдвинуть ни одно из обвинений в открытую, на Перикла нападали, призывая к ответу его друзей. Фидию они инкриминировали присвоение части золота, отпущенного на отделку хрисоэлефантинной Афины и добились, по-видимому, обвинительного приговора; Анаксагор подвергся преследованию за нечестие, и философ, по совету Перикла, бежал в изгнание; против Аспасии было выставлено схожее обвинение в безбожии (graphe asebeias): она якобы проявляла неуважение к греческим богам[893]. Комедиографы безжалостно высмеивали новую Деяниру, погубившую Перикла[894], и без обиняков называли ее наложницей; один из них, Гермипп, по всей видимости, отрабатывая неправедные деньги, обвинял ее в том, что она прислуживала Периклу в качестве сводни и доставляла ему свободнорожденных женщин на потеху[895]. На процессе Аспасии, который проводился перед лицом ста пятидесяти судей, Перикл выступил в ее защиту, используя все свое красноречие, даже слезы; дело было прекращено. С этого момента власть Перикла над афинским народом начала ослабевать; когда три года спустя к нему пришла смерть, он был сломленным человеком.

III. Афинская демократия

1. Совещательные органы

Эти странные обвинения достаточно показывают, сколь действенной была ограниченная демократия, существовавшая при мнимой диктатуре Перикла. Демократия данного периода заслуживает самого тщательного изучения, ибо она стала выдающимся экспериментом в истории форм правления. Ее ограниченность предопределена, во-первых, тем фактом, что лишь меньшинство населения умело читать. Она была ограничена в силу объективных причин — добраться до Афин из отдаленных городов Аттики было затруднительно. Право голоса сохранялось только за сыновьями обоих родителей-афинян, достигшими двадцати одного года, и только они и их семьи пользовались гражданскими правами и несли в государстве непосредственное военное и налоговое бремя. Внутри этого ревностно очерченного круга из 43 000 граждан (при общем населении Аттики в 315 000) в дни Перикла политические права являются, с формальной точки зрения, равными; каждый гражданин имеет и защищает исономию и исегорию — равенство прав перед законом и в народном собрании. Афинский гражданин не только голосует, но на основании жеребьевки автоматически исполняет в свой черед обязанности магистрата или судьи; он должен быть свободен, готов и способен служить государству в любое время. Ни одно лицо, находящееся в зависимости от другого или вынужденное зарабатывать себе на жизнь, не располагает временем или способностями к такой службе; вследствие этого большинство афинян считает работников физического труда недостойными гражданства, хотя с истинно человеческой непоследовательностью они допускают в свои ряды крестьянина-собственника. Все 115 000 аттических рабов, все женщины, почти все рабочие, все 28 500 метеков, или постоянно проживающих в Аттике чужестранцев[896], а следовательно, большая часть купеческого класса, не обладают правом голоса[897].

Избиратели не объединены в партии, но приблизительным образом делятся на приверженцев олигархического или демократического течения в соответствии с их отношением к расширению круга избирателей, главенству народного собрания и правительственной поддержке бедноты за счет богатых. Активные представители обеих партий организуются в клубы, называемые гетериями, или «содружествами». В Перикловых Афинах существовали клубы самого разного сорта: религиозные, родовые, военные, политические, клубы рабочих и актеров, наконец, клубы, честно удовлетворяющие пристрастие своих членов к еде и питью. Наиболее сильны олигархические клубы, члены которых приносят клятву политической и юридической взаимопомощи и связаны пылкой ненавистью к гражданам низших сословий, наступающим на пятки землевладельческой аристократии и богатому купеческому классу[898]. Им противостоит умеренно демократическая партия мелких дельцов, граждан, ставших наемными работниками и моряками на торговых судах и в афинском военном флоте; эти группы граждан недовольны роскошью и привилегиями богачей и приводят к власти в Афинах таких людей, как кожевник Клеон, скототорговец Лисикл, торговец пенькой Евкрат, изготовитель арф Клеофонт и свечной фабрикант Гипербол. При Перикле они на целое поколение были исключены из политики благодаря тонкому смешению демократических и аристократических элементов; однако после его смерти они наследуют власть, благами которой воспользуются сполна. От Солона до римского завоевания ожесточенная борьба между олигархами и демократами ведется при помощи красноречия, голосований, остракизма, политических убийств и гражданской войны.

Каждый голосующий в силу самого права является членом фундаментального властного корпуса — экклесии, или народного собрания; на этом уровне не существует никакого представительного правительства. Так как передвижение по холмам Аттики затруднительно, только часть полноправных членов постоянно посещает все собрания; таких редко набирается более двух-трех тысяч. Граждане, живущие в Афинах или в Пирее, в силу своего рода географического детерминизма обречены на преобладание в народном собрании; таким путем демократы одерживают верх над консерваторами, которые большей частью рассеяны по крестьянским усадьбам и поместьям Аттики. Собрания проводятся четырежды в месяц, по значительным поводам — на агоре, в театре Диониса или в Пирее, обычно — на полукруглой площади под названием Пникс на склоне холма к западу от Ареопага; во всех этих случаях граждане сидят на скамейках под открытом небом, а заседание начинается на рассвете. Каждая сессия открывается принесением свиньи в жертву Зевсу. Буря, землетрясение или затмение служат причиной немедленного переноса заседания, так как считаются знаком божественного неодобрения. Новые законы могут вноситься только на первой сессии каждого месяца, причем инициатор несет ответственность за случившееся в результате их принятия; если закон чреват тяжким ущербом, другой член собрания может в течение года со дня голосования возбудить против него дело о беззаконии (graphe раrаnоmоn) и добиться штрафа, лишения права голоса или казни. Согласно другой форме данного законоположения, дорогу новому законопроекту может преградить требование отправить его на рассмотрение одного из судов, который проверит его конституционность, или соответствие существующему законодательству[899]. Кроме того, перед рассмотрением нового закона народное собрание обязано представить его в Совет Пятисот на предварительную экспертизу, что весьма напоминает прохождение билля в американском Конгрессе, который, прежде чем открыть прения, направляет его в комитет, располагающий особыми знаниями и компетентностью по обсуждаемому вопросу. Совет Пятисот не вправе отвергнуть проект закона; он может только доложить о нем со своей рекомендацией или без нее.

Как правило, председательствующий открывает собрание, представляя пробулевму (probouleuma), или доложенный советом законопроект. Желающие говорить выступают в порядке старшинства; однако права на обращение к народному собранию может быть лишен всякий, относительно кою доказано, что он не является собственником земли, не состоит в законном браке, пренебрег сыновним долгом, нанес ущерб общественной нравственности, уклонился от военных обязанностей, бросил в бою щит либо имеет налоговые или иные задолженности перед государством[900]. Правом говорить пользуются только подготовленные ораторы, ибо народное собрание — это трудная аудитория. Оно смеется над ошибками произношения, громко протестует против уклонений от темы, выражает свое одобрение криками, свистом и хлопаньем в ладоши, а в случае сильного недовольства учиняет такой шум, что говорящий вынужден покинуть бему, или ростру[901]. Каждому оратору отведено определенное время, ход которого отмеряется клепсидрой, или водяными часами[902]. Голосуют поднятием рук, но в случае, если предложение прямым и особым образом затрагивает некоторое лицо, проводится тайное голосование. Народное собрание может утвердить, внести поправку или отвергнуть закон в редакции совета, и это решение является окончательным. Декреты немедленного действия, отличные от законов, могут приниматься быстрее новых законопроектов, однако с такой же безотлагательностью могут быть отменены и не войти в корпус афинского права.

Превосходит народное собрание рангом, но уступает ему властью буле, или совет. Первоначально верхняя палата, при Перикле она была низведена до положения законодательного комитета при экклесии. Ее члены избираются по жребию из списка граждан — по пятьдесят от каждой из десяти фил; срок их службы ограничен годом, и в четвертом веке они получают по пять оболов в день. Так как ни один из советников не может быть переизбран прежде, чем представится возможность отслужить всем прочим полноправным гражданам, при нормальном ходе событий каждый гражданин за свою жизнь заседает в буле по меньшей мере в течение одного срока. Совет собирается в булевтерии, или зале совета, расположенном южнее агоры, и его ординарные заседания являются публичными. Он обладает законодательными, исполнительными и консультативными функциями: рассматривает и редактирует законопроекты, выносимые на народное собрание, следит за поведением и отчетами религиозных и административных должностных лиц в городе, контролирует государственные финансы, предприятия и строительные работы, при необходимости действовать в промежутках между заседаниями народного собрания издает исполнительные декреты, наконец, руководит внешней политикой государства при последующем одобрении народного собрания.

Для исполнения этих разнообразных задач совет подразделяется на десять пританий, или комитетов, по пятьдесят членов в каждой; каждая притания председательствует в совете и народном собрании в течение месяца, длящегося тридцать шесть дней. Ежеутренне председательствующая притания на день избирает одного из своих членов своим главой и главой совета; таким образом, благодаря жребию и очередности этот высший государственный пост открыт для любого гражданина; ежегодно Афинами руководят триста президентов. В последний момент жребий определяет, какая притания и кто из ее членов будут в течение месяца или дня председательствовать в совете; таким способом коррумпированные афиняне надеялись свести на нет коррупцию в органах правосудия — настолько, насколько это позволяет человеческая натура. Дежурная притания готовит повестку дня, созывает совет и формулирует решения, принятые в течение дня. Таким путем — через народное собрание, совет и притании — афинская демократия осуществляет свои законодательные функции. Что касается ареопага, то в пятом веке его функции сводятся к рассмотрению дел о поджоге, умышленном насилии, отравлении и преднамеренном убийстве. Греческое право медленно превращалось «из устава в договор», из прихоти одного человека или установления узкого класса в осознанное соглашение свободных граждан.

2. Право

По всей видимости, ранние греки мыслили право как священный обычай, ниспосланный и санкционированный божеством; словом themis[903] они называли как эти обычаи, так и богиню, которая (подобно индийской Рита и китайскому Дао или Дзэн) воплощала нравственный порядок и гармонию мира. Право было частью теологии, и в старинных храмовых кодексах древнейшие греческие законы о собственности соседствовали с литургическими предписаниями[904]. Возможно, столь же древними, как и религиозное право, были нормы, установленные приказами племенных вождей или царей. Будучи поначалу чистым насилием, со временем они превратились в святыни.

Второй фазой истории греческого права было собирание и согласование этих священных обычаев, осуществленное такими законодателями (фесмофетами), как Залевк, Харонд, Драконт, Солон; после письменной фиксации новых законоположений, tnesmoi, или сакральные порядки, переходили в nomoi, или законы, введенные человеком[905]. В этих сводах право освобождалось от религии и становилось все более светским; при разборе дела полнее учитывалось намерение деятеля; семейную ответственность заменила ответственность персональная, и частная месть уступила место регламентированному государственному наказанию[906].

Третьей стадией в развитии греческого права явился кумулятивный рост корпуса законов. Когда трек Перикловой эпохи говорит об афинском праве, он подразумевает законодательства Драконта и Солона, а также законы, принятые — и не отмененные — народным собранием или советом. Если новый закон вдет вразрез со старым, последний необходимо отменить; однако сверка редко бывает доскональной, и зачастую два законодательных акта вступают между собой в курьезное противоречие. В эпоху исключительной юридической путаницы из присяжных заседателей избирается по жребию коллегия номофетов, или установителей законов, которые призваны решить, какие из законов следует сохранить; в таких случаях назначаются адвокаты для защиты старых законов от тех, кто предлагает их упразднить. Под надзором номофетов законы Афин, изложенные простым и ясным языком, высекаются на каменных плитах в Царском портике; после этого ни один из магистратов не может руководствоваться при рассмотрении дела неписаным правом.

Афинское право не делает различия между гражданским и уголовным законодательством, за исключением дел об убийстве, сохраненных за ареопагом, и в гражданских процессах оставляет ответчика проводить в жизнь постановление суда самостоятельно, приходя ему на помощь только в том случае, если он встречает сопротивление[907]. Убийство — редкость, ибо оно заклеймено не только как преступление, но и как скверна, а в случае бездействия закона в дело вступает кровная месть. При определенных условиях в пятом веке все еще допускается прямая реталиация; если мужчина застанет мать, жену, наложницу, сестру или дочь в противозаконной связи, он вправе убить мужчину-преступника на месте[908]. Является ли убийство преднамеренным или нет, оно подлежит искуплению как осквернение городской земли, а очистительные обряды отличаются тягостной неукоснительностью и изощренностью. Если жертва даровала перед смертью прощение, убийца не может быть подвергнут преследованию[909]. Наряду с ареопагом дела о человекоубийстве рассматривают еще три судебных коллегии ниже рангом; их функции распределены в соответствии с классовой принадлежностью и происхождением жертвы и в зависимости от предумышленности деяния и наличия смягчающих обстоятельств. Четвертая коллегия заседает во Фреаттиде на побережье и разбирает дела тех, кто, будучи изгнан за неумышленное убийство, обвиняется теперь в другом, преднамеренном убийстве; оскверненные первым преступлением, они не имеют права ступить на аттическую землю и защищаются с лодки у берега.

Имущественное право отличается суровой непреклонностью. Договоры проводятся в жизнь со всей строгостью; все судьи обязаны поклясться, что они «не проголосуют за отмену частных долгов или раздачу земель или домов, принадлежащих афинянам»; ежегодно главный архонт, вступая в должность, обращается через глашатая с воззванием: «Кто чем владеет, будет этим владеть и безусловно распоряжаться и впредь»[910]. Право наследства по-прежнему узко ограничено. При наличии детей мужского пола старинное религиозное понятие о собственности, которая связана с генеалогией данной семьи и заботой о духах предков, требует автоматического перехода состояния к сыновьям; отец является собственником имущества на положении опекуна по отношению к усопшим, живым и еще не рожденным. Если в Спарте (как в Англии) родовое имущество неделимо и отходит к старшему сыну, в Афинах (почти так же, как во Франции) оно делится между наследниками мужского пола, причем старший получает несколько большую долю, чем остальные[911]. Уже во времена Гесиода мы обнаруживаем, что крестьянин на французский манер прибегает к ограничению семьи, чтобы избежать пагубного дробления состояния между многими сыновьями[912]. Собственность мужа никогда не переходит к вдове; все, что ей остается, — ее приданое. В Перикловы дни завещания столь же сложны, как и ныне, и облекаются в формулы, весьма схожие с современными[913]. В этом, как и в других вопросах, греческое законодательство представляет собой фундамент римского права, которое в свою очередь заложило юридические основы западного общества.

3. Правосудие

Демократия подбирается к судебной власти в последнюю очередь, и величайшей реформой, осуществленной Эфиальтом и Периклом, является передача судебных полномочий от ареопага и архонтов гелиее. Учреждение этих народных судов принесло Афинам ту же пользу, какой современная Европа обязана суду присяжных. Гелиея[914] состоит из шести тысяч дикастов, или присяжных, ежегодно назначаемых по жребию из списка граждан; эти шесть тысяч распределены по десяти дикастериям, или жюри, в которые входят около пятисот членов, тогда как прочие остаются в резерве для замещения вакансий и непредвиденных обстоятельств. Маловажные и частные дела разрешаются тридцатью судьями, периодически навещающими аттические демы, или округа. Так как ни один из судей не может служить более года подряд и пассивное избирательное право реализуется по очереди, каждый гражданин становится присяжным в среднем раз в три года. Служба в суде не является для него обязательной, но плата в два — позже в три — обола обеспечивает присутствие в каждом жюри от двухсот до трехсот судей. Важные дела, подобные делу Сократа, могут заслушиваться в присутствии тысячи двухсот дикастов. Чтобы свести подкуп к минимуму, жюри, на рассмотрение которого будет вынесено дело, определяется в последний момент с помощью жребия, а так как большинство процессов длятся всего один день, о мздоимстве в судах мы слышим редко; даже афинянин находил затруднительным подкупить триста человек сразу.

Несмотря на быстроту разбирательств, афинские суды, как и суды всего мира, обычно отстают от своего календаря, так как афиняне чрезвычайно охочи до тяжб. Чтобы остудить их пыл, из списка граждан, достигших шестидесятилетнего возраста, жеребьевкой избираются общественные арбитры; тяжущиеся должны представить свой иск и письменное возражение защиты одному из этих арбитров, причем и в этом случае он избирается по жребию в последний момент; обе стороны платят ему небольшой гонорар. Если ему не удается достичь примирения, он выносит приговор, скрепленный клятвой. Обе стороны могут затем обратиться с апелляцией в суды, однако те обычно отказываются заслушивать мелкие дела, которые не были ранее представлены арбитрам. Если дело принято к судебному рассмотрению, вносятся и подтверждаются клятвой официальные заявления сторон, свидетели дают показания и приносят клятвы, и все эти акты подаются суду в письменном виде. Они запечатываются в особый ларец, откуда позднее извлекаются и подвергаются изучению; решение выносит судебная коллегия, избранная по жребию. Должности государственного обвинителя не существует; правительство полагается на частных граждан, привлекающих к суду всякого, кто виновен в тяжких прегрешениях против нравственности, религии или государства. В результате возникает целый класс «сикофантов», сделавших такие обвинения своим регулярным занятием и превративших эту профессию в род шантажа; в четвертом веке они отлично зарабатывают, устраивая — или, лучше сказать, угрожая устроить — процессы против людей состоятельных, считая, что народный суд не пожелает оправдать тех, кто может платить внушительные штрафы[915]. Судебные издержки большей частью покрываются штрафами, налагаемыми на осужденных. Истцы, не сумевшие подкрепить свои обвинения доказательствами, также штрафуются; и если за них подали голоса меньше одной пятой от всех судей, они подвергаются бичеванию или с них взыскивается тысяча драхм (1000 долларов). Обычно в роли собственных адвокатов действуют сами тяжущиеся стороны, которые обязаны лично выступить с первым изложением своего дела. Но ввиду всевозрастающих процессуальных сложностей, а также того, что стороны обнаруживают в судьях известную восприимчивость к красноречию, все чаще нанимают ритора, или оратора, сведущего в праве и призванного поддержать жалобу или доводы защиты либо подготовить от имени и под маской своего клиента речь, которую тот сможет прочесть перед судом. От выступлений таких особых судебных ораторов ведет свою родословную профессия адвоката. О ее древности в Греции свидетельствует замечание Диогена Лаэртского, согласно которому приенский мудрец Биант был красноречивым судебным защитником, всегда применявшим свой талант во имя правого дела. Некоторые из таких адвокатов прикрепляются к судам в качестве эксегетов, или толкователей; дело в том, что многие судьи обладают не большими правовыми познаниями, чем тяжущиеся стороны.

Обычно показания представляются в письменном виде, однако свидетель должен появиться в суде и заверить их правильность клятвой, когда grammateus, или судебный делопроизводитель, зачитывает их перед судьями. Перекрестные допросы не производятся. Лжесвидетельства настолько часты, что иногда суд выносит решение вопреки показаниям, недвусмысленно подкрепленным клятвой. Свидетельства женщин и несовершеннолетних принимаются только в процессах об убийстве; свидетельства рабов — только если они добыты под пыткой; считается само собой разумеющимся, что без пытки они солгут. Такова варварская сторона греческого права, которую превзойдут римские тюрьмы и казематы инквизиции; с ней, возможно, — поспорят тайные застенки полицейских судов нашего времени. В дни Перикла запрещалось пытать граждан. Многие хозяева отказывались использовать своих рабов как свидетелей, даже если от их показаний зависел исход дела, и любой необратимый ущерб, причиненный рабу во время пытки, должен был возместить, кто его причинил[916].

Наказания могут принимать форму порки, штрафа, лишения гражданских прав, клеймения, конфискации имущества, изгнания и смерти; тюремное заключение редко используется в качестве меры наказания. Греческое право покоится на принципе, согласно которому раб должен понести наказание телом, а свободный — имуществом. На одной из ваз изображается раб, подвешенный за руки и ноги и немилосердно бичуемый[917]. Обычной карой для граждан являются штрафы, размеры которых иногда столь высоки, что навлекают на демократию упрек в наполнении своего кошелька за счет несправедливых приговоров. С другой стороны, осужденный и его обвинитель вправе указать штраф или кару, которые они сочтут справедливыми, после чего суд выбирает между предложенными взысканиями. Убийство, а также святотатство, измена и некоторые другие, незначительные, с нашей точки зрения, преступления, караются смертью и конфискацией; однако ожидаемой казни можно избегнуть, отправившись в добровольное изгнание и бросив свое имущество. Если обвиняемому гражданину претит бегство, казнь производится насколько возможно безболезненно: ему подается зелье из болиголова, которое постепенно парализует тело, начиная с ног, и убивает, подступив к сердцу жертвы. Осужденного на казнь раба иногда беспощадно забивают насмерть[918]. Случается, что приговоренного — до или после смерти — сбрасывают с обрыва в пропасть, называемую barathron. Если смертный приговор налагается на убийцу, казнит его государственный палач в присутствии родственников жертвы, как бы в виде уступки старинному обычаю и духу мести.

Афинское законодательство не столь либерально, как можно было бы ожидать, и не слишком далеко ушло от законов Хаммурапи. Его основным недостатком является предоставление юридических прав только свободным мужчинам, которые едва составляют седьмую часть населения. Даже свободные женщины и дети исключены из гордой гражданской исономии; метеки, чужестранцы и рабы могут предъявлять иск только через покровительствующего им гражданина. Шантаж сикофантов, частые пытки рабов, смертная казнь за мелкие правонарушения, своекорыстные злоупотребления в ходе судебных слушаний, расплывчатость и ослабление юридической ответственности, восприимчивость судей к спектаклям ораторов, их неспособность остудить современные страсти знанием прошлого или мудрым предвидением будущего — таковы пороки правовой системы, которой из-за ее сравнительной мягкости и непродажности завидовала вся Греция и которая была достаточно надежна и практична, чтобы предоставить афинской жизни и собственности упорядоченную защищенность, столь необходимую для экономической деятельности и нравственного совершенствования. Мерилом афинского права является то почтение, какое испытывает к нему почти каждый гражданин: для него законы — это сама душа Афин, само существо благости и силы родного города. Наилучшим отзывом об афинском законодательстве является та готовность, с которой другие греческие государства перенимают значительную его часть. «Пожалуй, каждый согласится, — говорит Исократ, — что наши законы были и остаются для человечества источником многочисленнейших и величайших благ»[919]. Впервые в истории мы имеем дело с властью не людей, но законов.

Афинское право господствует во всей афинской империи, пока она существует; остальной же Греции так и не было суждено прийти к общей системе юриспруденции. Международное право представляет в Афинах пятого века столь же жалкую картину, что и в современном мире. И все же внешняя торговля нуждается в некотором своде законов, а Демосфен утверждает, что в его времена коммерческие договоры (symbola) столь многочисленны, что законы, регулирующие торговые споры, «повсюду одни и те же»[920]. В согласии с этими договорами учреждаются консульские представительства, гарантируется исполнение сделок, а решение суда одной из стран-участниц договора является действительным и в других странах[921]. Данная мера, однако, не способна покончить с пиратством, вспыхивающим всякий раз, когда господствующий флот ослаблен или теряет бдительность. Постоянно быть настороже — такова цена порядка и свободы; беззаконие, словно волк, рыщет вокруг любой благоустроенной страны в поисках слабого места, которое можно использовать как лазейку. Право города разорять граждан и собственность других городов допускается некоторыми городами до тех пор, пока оно ясно не запрещено договорами[922]. Религии удалось обеспечить неприкосновенность храмов, если только они не служат военными базами; она защищает послов и паломников на время общеэллинских празднеств, настаивает на официальном объявлении войны перед началом боевых действий и заключения по первому требованию перемирия для погребения павших. Применения отравленного оружия принято избегать, а военнопленные обычно обмениваются или выкупаются по общепризнанной цене в две — позднее в одну (100 долларов) — мину за каждого[923]; в остальном война между греками отличается той же жестокостью, что и в современном христианском мире. Часто заключаются договоры, торжественно освящаемые благочестивыми клятвами; но они почти всегда нарушаются. Нередко создаются альянсы, иногда перерастающие в долговременные союзы, подобные Дельфийской амфиктионии в шестом веке, Ахейскому и Этолийскому союзам — в третьем. При случае два города обмениваются любезностью, известной как исополития и предоставляющей гражданские права жителям обоих городов. Иногда устраивается международный третейский суд, однако решения, к которым он приходит, очень часто отвергаются или не принимаются во внимание. По отношению к иностранцам грек не испытывает никакого нравственного долга и не имеет иных юридических обязательств, кроме определенных договором; они являются barbaroi[924], не «варварами» в нашем смысле слова, но посторонними — чужаками, говорящими на непонятном языке. Только в лице стоических философов космополитической эры эллинизма Греция возвысится до концепции нравственного закона, охватывающего все человечество.

4. Администрация

Уже в 487 году, а возможно, и ранее, выборы архонтов стали проводиться не путем голосования, а путем жеребьевки; приходится искать способы, не позволяющие богачам покупать должность, а подлецам — пролезать на нее. Чтобы не допустить к архонтству совершенно случайных людей, все, на кого выпал жребий, прежде чем приступить к своим обязанностям, подвергаются строгой докимасии, или проверке правоспособности, осуществляемой советом или судами. Кандидат должен доказать афинское происхождение обоих родителей, отсутствие физических недостатков или пороков, благочестие по отношению к предкам, прохождение воинской службы и полную выплату податей; по этому случаю вся его жизнь могла быть поставлена под вопрос любым гражданином, и перспектива столь тщательной проверки не могла не отпугнуть от участия в жеребьевке самых недостойных. Пройдя это испытание, архонт приносит клятву исполнять свои должностные обязанности надлежащим образом и посвятить богам золотую статую в натуральную величину, если будет принимать подарки или взятки[925]. Тот факт, что при назначении девяти архонтов столь большую роль играет случай, наводит на мысль о частичной утрате данной должностью тех функций, которыми она обладала в эпоху Солона; теперь они сведены к повседневной административной работе. Архонт-басилей, в чьем звании слышится пустой отзвук царского титула, является ныне всего лишь главным религиозным чиновником города. Девять раз в год он должен получать от народного собрания вотум доверия; его действия и решения могут быть обжалованы перед буле или гелиеей любой гражданин вправе обвинить его в должностном преступлении. В конце срока все официальные акты, счета и документы архонта проверяются коллегией логистов, подотчетных совету; карой за тяжкие нарушения становятся строгие взыскания и даже смертная казнь. Если архонту удается ускользнуть от этих демонов демократии, по истечении года службы он становится членом ареопага; однако в пятом веке это почти пустая почесть, так как данное учреждение утратило едва ли не всю свою власть.

Архонты составляют лишь один из многих комитетов, которые под руководством и надзором народного собрания, совета и судов ведают административными делами города. Аристотель перечисляет двадцать пять таких коллегий и оценивает численность муниципальных чиновников в семьсот человек. Почти все они избираются ежегодно по жребию, а так как никому не позволено служить членом одного комитета дважды, каждый гражданин имеет все основания ожидать, что он будет исполнять обязанности городского сановника по меньшей мере один год в своей жизни. Афины не верят в правительство специалистов.

Военным должностям придается большее значение, чем гражданским. Десять стратегов, или военачальников, хотя и назначаются всего на год и в любой момент могут быть подвергнуты проверке или смещены, избираются не по жребию, но открытым голосованием в народном собрании. Здесь карьеру делает не популярность, но способности, и экклесия четвертого века выказывает свое здравомыслие, избирая на эту должность Фокиона двадцать пять раз при том, что он — самый непопулярный человек в Афинах и не скрывает своего презрения к толпе. Функции стратегов расширяются по мере роста международных сношений, так что в конце пятого века они не только руководят армией и флотом, но и ведут переговоры с иностранными государствами, а также контролируют городские доходы и расходы. Главнокомандующий, или стратег-автократ, является поэтому самым влиятельным лицом в правительстве; обладая правом ежегодного переизбрания, он способен обеспечить постоянство государственных интересов и целей, которое при данном государственном устройстве недостижимо иными способами. Занимая эту должность, Перикл на целое поколение превратил Афины в демократическую монархию, так что Фукидид имел полное право сказать об афинском государстве, что, оставаясь по имени демократией, оно в действительности управляется лучшим из своих граждан.

Армия тождественна электорату; каждый гражданин обязан пройти воинскую службу и до шестидесяти лет подлежит призыву на любую войну. Но афинская жизнь не милитаризована; после периода юношеской подготовки мужчинам особо не докучают военными упражнениями, они не чванятся униформой, а войско не вмешивается в дела гражданского населения. Армия, участвующая в боевых действиях, состоит из легковооруженной пехоты — главным образом беднейших граждан, снабженных дротиками и рогатками, из тяжеловооруженной пехоты, или гоплитов, — состоятельных граждан, способных обеспечить себя доспехами, щитом и метательным копьем, а также из кавалерии, в которую входят богатые граждане, облаченные в доспехи и шлем и вооруженные копьем и мечом. Греки превосходят азиатов воинской дисциплиной и, возможно, обязаны своими успехами поразительному сочетанию беспрекословного повиновения на поле боя и решительной независимости в гражданских делах. Тем не менее до Эпаминонда и Филиппа они не имеют военной науки и принципов тактики или стратегии. Города обычно обнесены стенами, и защита — как и в наши дни — более эффективна, чем нападение; в противном случае человечеству нечего было бы поведать о своей цивилизации. Осаждающие войска подтягивают большие тараны, подвешенные на цепях, и, отведя их назад, обрушивают на стену; таковы итоги развития осадных механизмов до Архимеда. Что касается военного флота, то им руководят четыреста ежегодно избираемых триерархов, людей со средствами, чья привилегия — набор судовых команд, обеспечение триер материалами, предоставляемыми государством, оплата их постройки и спуска на воду и поддержание боеспособности; таким способом Афины содержат флот примерно в шестьдесят кораблей[926].

Содержание армии и военно-морских сил образует главную расходную статью государства. Его доходы составляются из транспортных сборов, портовых пошлин, двухпроцентного налога на ввоз и вывоз, двенадцатидрахмового подушного налога, ежегодно взимаемого с метеков, полудрахмового налога на вольноотпущенников и рабов, проституционного налога, налога с оборота, лицензий, штрафов, конфискаций и имперской дани. Налог на крестьянскую продукцию — основа афинских финансов при Писистрате — отброшен демократией как унижающий достоинство земледелия. Большинство налогов сдаются откупщикам, которые собирают их для государства, присваивая часть себе. Значительную прибыль приносит государственное владение минеральными ресурсами. В экстренных случаях город прибегает к налогу на капитал, процент которого растет вместе со стоимостью облагаемой им собственности; таким способом афиняне собрали, например, в 428 году двести талантов (1 200 000 долларов) для осады Митилены. Богатых также привлекают к несению некоторых литургий, или общественных повинностей, таких, как снаряжение посольств, оснащение кораблей или расходы на драмы, музыкальные состязания и игры. На такие литургии некоторые состоятельные лица идут добровольно, тогда как другие принуждаются к их отправлению общественным мнением. Чтобы жизнь богачей стала еще более затруднительна, всякий гражданин, назначенный на литургию, вправе заставить любого другого взять ее на себя или обменяться с ним состояниями, если только способен доказать, что тот располагает большими средствами, чем он сам. С усилением демократической партии для использования этого приема находится все больше поводов и соображений, тогда как аттические финансисты, купцы, фабриканты и землевладельцы, со своей стороны, учатся искусствам утайки и обструкции и замышляют переворот.

Не считая таких дарений и налогов, общий внутренний доход Перикловых Афин достигает около четырехсот талантов (2 400 000 долларов) в год; к нему добавляются шестьсот талантов контрибуций с подданных и союзников. Эта сумма расходуется без всякого бюджета или заблаговременной сметы и отчислений. Под рачительным управлением Перикла и несмотря на его беспрецедентные затраты нераспределенная прибыль казны неуклонно растет: в 440 году она составляет 9 700 талантов (58 200 000 долларов); кругленькая сумма для любого города в любую эпоху и совершенно неслыханная в Греции, где не многие государства (на Пелопоннесе ни одного!) вообще имеют какие-либо излишки[927]. В городах, располагающих такими запасами, они обычно хранятся в храме городского божества; в Афинах после 434 года они помещаются в Парфеноне. Государство по праву претендует на использование не только этого излишка, но и золота статуй, воздвигнутых божеству; в случае с Фидиевой Афиной Парфенос речь идет о сорока талантах золота (240 000 долларов), прикрепленного таким образом, чтобы его легко можно было снять[928]. В храме город держит также свои «театральные деньги», из которых ежегодно совершаются выплаты гражданам за посещение священных представлений и игр.

Такова афинская демократия — самая узкая в истории по числу тех, кто пользуется ее привилегиями, самая широкая — по непосредственности и равенству, с которыми все граждане контролируют законодательство и управляют делами государства. Недостатки этой системы обнаружатся по мере развития ее истории; в действительности, о них прожужжал все уши еще Аристофан. Безответственность народного собрания, которое, не сдерживаемое ни прецедентами, ни проверкой, сегодня со всей страстностью голосует за то, в чем завтра будет столь же страстно раскаиваться, наказывая не себя, но тех, кто ввел его в заблуждение; ограничение законодательной власти лишь теми, кто способен посещать экклесию; поощрение демагогов и расточительный остракизм людей достойных; занятие должностей на основании жеребьевки и очередности, ежегодная замена администрации и сползание к правительственному хаосу; дрязги и раздоры, постоянно вносящие сумятицу в руководство и управление государством, — таковы роковые недостатки, за которые Афины сполна заплатят Спарте, Филиппу, Александру и Риму.

Но любая форма правления несовершенна, докучлива и смертна; у нас нет оснований полагать, будто монархия или аристократия управляли бы Афинами лучше или отсрочили бы их падение; быть может, только эта хаотичная демократия и была способна высвободить ту энергию, которая вознесет Афины на одну из вершин истории. Никогда еще политическая жизнь граждан не была столь напряженной и творческой. Продажная и некомпетентная демократия Афин — это, по крайней мере, школа: избиратель прислушивается в народном собрании к способнейшим людям города, заседатель оттачивает свой ум в суде, разбирая и просеивая показания, ответственность и опыт исполнителя приучает должностных лиц мыслить и судить более глубоко и зрело; по словам Симонида, «город — учитель человека»[929]. Возможно, в силу именно этих причин афиняне способны оценить, а значит, и вызвать к жизни Эсхила и Еврипида, Сократа и Платона; театральные зрители получили свое воспитание в народном собрании и судах и готовы к восприятию лучшего. Эта аристократическая демократия не государство laissez-faire и не просто хранитель собственности и порядка; она субсидирует греческую драму и строит Парфенон, берет на себя ответственность за благополучие и развитие своего народа и открывает перед ним возможность оu monon tou zen, alia tou eu zen — «не просто жить, но жить хорошо». История вправе простить ей все ее грехи.

Глава 12

Труд и богатство в Афинах

I. Земля и продовольствие

В основании этой демократии и этой культуры лежат производство и распределение богатства. Одни правят государствами, ищут истину, творят музыку, ваяют статуи, пишут картины, сочиняют книги, учат детей или служат богам только потому, что другие трудятся, добывая пищу, делая одежду, строя жилища, добывая из земли руду, производя полезные вещи, перевозя и обменивая товары либо финансируя их производство и перемещение. Таков фундамент, присутствующий повсюду.

Все общество держится на крестьянине — беднейшем и самом нужном из людей. В Аттике он, по крайней мере, обладает правом голоса; владеть землей позволено только гражданам, и почти все крестьяне являются собственниками земли, которую обрабатывают. Власть рода над землей осталась в прошлом, и в деревне прочно утвердилась частная собственность. Как в современных Франции и Америке, этот широкий класс мелких собственников является в демократии стабилизирующей консервативной силой, тогда как неимущие горожане всегда тяготеют к реформам. Древняя война между деревней и городом — между теми, кто стремится к высоким прибылям от земледелия и низким ценам на промышленные товары, и теми, кто желает низких цен на продовольствие и высоких заработков или доходов в промышленности, — в Аттике особенно сознательна и сильна. Рассматривая промышленность и торговлю как занятия плебейские и ведущие к вырождению, афинский гражданин почитает искусство земледелия основой национальной экономики, личного характера и военной силы, и свободные селяне смотрят обычно на городских обитателей то ли как на слабовольных бездельников, то ли как на выродившихся рабов[930].

Почва здесь не слишком плодородна; из 630 000 акров аттической земли примерно треть непригодна для обработки, а остальная ее часть страдает от обезлесения, скудости осадков и стремительной эрозии под действием зимних паводков. Аттические земледельцы не жалеют никакого труда — для себя или горсточки своих рабов, — чтобы ответить на сухой юмор богов; они собирают излишки поверхностной воды в резервуары, перегораживают плотинами русла рек, отвоевывают драгоценный гумус болот, прорывают тысячи оросительных каналов, чтобы подвести к своим жаждущим полям струйки ручьев, терпеливо пересаживают овощи, чтобы улучшить их величину и качество и каждый второй год оставляют землю под паром для восстановления ее силы.

Они подщелачивают почву солями — например, углекислой известью — и удобряют ее нитратом калия, золой и экскрементами[931]; сады и рощи вокруг Афин обогащаются с помощью городской канализации, впадающей через главный коллектор в резервуар за пределами Дипилона и по кирпичным каналам проведенной отсюда в долину реки Кефис[932]. Ради взаимного улучшения смешиваются разные почвы, зеленые культуры, например бобы, во время цветения запахиваются, чтобы напитать землю. Вспашка, боронование, сев и посадка втиснуты в недолгие осенние дни; уборка хлебов приходится на конец мая, а засушливое лето — время приготовлений и отдыха. Со всеми этими усилиями Аттика производит в год только 675 000 бушелей зерна; этого едва хватает, чтобы прокормить четверть ее населения. Без привозного продовольствия Перикловы Афины умерли бы с голоду; отсюда — тяга к империализму и потребность в мощном флоте.

Деревня старается воздать за свои скудные хлеба щедрыми урожаями олив и винограда. Склоны холмов прорезаны террасами и снабжены водой, а чтобы лоза лучше плодоносила, хозяева приучают ослов обгрызать ее ветви[933]. Оливы занимают большие площади в Перикловы дни, но заслуга их насаждения принадлежит Писистрату и Солону. Оливе требуется шестнадцать лет, прежде чем она начнет плодоносить, и сорок лет, чтобы полностью развиться; без субсидий Писистрата она могла так и не прижиться на аттической почве, и свою роль в упадке Афин сыграет опустошение оливковых рощ во время Пелопоннесской войны. Греки использовали оливки многими способами: после первой выжимки получали пищевое масло, после второй — масло для умащения, после третьей — масло для светильников; остаток использовали как топливо[934]. Олива приносит самые щедрые в Аттике урожаи, столь ценные, что государство присваивает монополию на ее экспорт и расплачивается оливками и вином за хлеб, который оно вынуждено импортировать.

Оно полностью запрещает вывоз смокв, так как смоковница в Греции — это главный источник здоровья и энергии. Смоковница хорошо произрастает даже в засушливой почве; ее широкие корни извлекают из земли всю, какая есть, влагу, а узкие листья замечательны малой поверхностью испарения. К тому же земледелец узнает на Востоке секрет капрификации: он подвешивает ветки мужской особи дикой смоковницы (caprificus) среди ветвей женского культурною дерева и полагается на ос-орехотворок, которые переносят оплодотворяющую пыльцу с мужского дерева на плоды женского, дающего затем более обильные и сладкие смоквы.

Эти плоды земли — зерновые, оливковое масло, смоквы, виноград и вино — образуют обычный рацион жителя Аттики. Скотоводство как источник пищи совершенно незначительно; лошади разводятся ради скачек, овцы ради шерсти, козы ради молока, ослы, мулы, коровы и быки как средство передвижения; в пищу идет главным образом свинина; пчелы обеспечивают медом мир, не знающий сахара. Мясо — роскошь; бедняки едят его только по праздникам; героические пиршества гомеровских дней канули в лету. Рыба одновременно доступна всем и немногим; бедняк покупает ее соленой и вяленой; богачи пируют свежим акульим мясом и угрями[935]. Из зерна готовят каши, выпекают плоские лепешки и сладкие пироги, часто сдобренные медом. Хлеб и пироги редко пекутся дома; их покупают у разносчиц или в лавках на рынке. Сюда следует добавить яйца и овощи — в первую очередь бобы, латук, горох, капусту, чечевицу, лук и чеснок. Фруктов немного; апельсин и лимон неизвестны. Широко распространены орехи; очень много пряностей. Соль добывается из моря при помощи варниц и обменивается во внутренней части страны на рабов; дешевых рабов называют «солеными», а о хорошем рабе говорят, что он «стоит своей соли». Почти все стряпается и готовится на оливковом масле, прекрасно заменяющем нефть. Животное масло трудно хранить в средиземноморском регионе, и ею место занимает оливковое. На десерт подаются мед, леденцы и сыр; рецепты сладких ватрушек столь сложны, что этому эзотерическому искусству посвящено немало классических трактатов[936]. Обычным напитком является вода, но у всех имеется вино, ибо нет такой цивилизации, которой жизнь показалась бы выносимой без наркотиков или алкоголя. В жаркие месяцы вино охлаждают под землей с помощью снега и льда[937]. В дни Перикла пиво известно, но презираемо. В целом грек не самый большой едок и довольствуется двумя трапезами в день. «Но многие, — говорит Гиппократ, — приучаются запросто трапезничать три раза в день»[938].

II. Промышленность

Эта земля дает не только пропитание, но топливо и полезные ископаемые. Освещение обеспечивают изящные лампы, факелы, сжигающие очищенное оливковое масло или смолу, и свечи. Тепло извлекается из сухих дров или древесного угля, сжигаемых на переносных жаровнях. Вырубка деревьев на топливо и строительство оголяет пригородные леса и холмы; уже в пятом столетии лес для зданий, мебели и кораблей ввозится из-за рубежа. Каменным углем здесь не располагают.

Горная промышленность греков добывает не топливо, но полезные ископаемые. Аттическая почва богата мрамором, железом, цинком, серебром и свинцом. Лаврионские рудники близ южной оконечности полуострова — это, по слову Эсхила, «фонтан, изливающийся [на Афины] серебром»[939]; они — главная опора правительства, которое удерживает за собой права на все недра и сдает рудники в аренду частным горнопромышленникам, взимая с них ежегодно талант (6000 долларов) и двенадцатую часть добычи[940]. В 483 году некий старатель открывает в Лаврионе первые по-настоящему доходные жилы, и в районе рудников начинается серебряная лихорадка. Арендовать эти земельные участки разрешается только гражданам, а трудятся на них только рабы. Набожный Никий, чья суеверность поможет сокрушить Афины, получает по 170 долларов в день, отдавая горнопромышленникам внаем тысячу рабов и беря по оболу (17 центов) за каждого; подобным путем либо за счет кредитования рудников сколочено немало афинских состояний. На рудниках насчитывается около двадцати тысяч рабов, в число которых входят надзиратели и инженеры. Они трудятся сменами по десять часов, и работы ведутся без перерыва, днем и ночью. Если раб останавливается, на него обрушивается бич надсмотрщика; если он пробует бежать, его заковывают в железные кандалы; если он бежал и был пойман, ему выжигают на лбу клеймо раскаленным железом[941]. Высота штолен — три, а ширина — два фута; рабы с киркой или зубилом и молотом работают на коленях, животе или спине[942]. Вырубленная руда выносится наверх в корзинах или мешках, передаваемых из рук в руки, так как штольни слишком узки, чтобы в них могли без труда разойтись два человека. Прибыли громадны: в 483 году доля государства составила 100 талантов (600 000 долларов) — свалившееся с неба богатство, которое построит афинский флот и спасет Грецию при Саламине. Однако не только для рабов, но и для свободных благо оборачивается злом; афинская казна попадает в зависимость от серебряных рудников, и когда во время Пелопоннесской войны спартанцы захватывают Лаврион, вся экономика Афин приходит в расстройство. В четвертом веке истощение рудоносных жил наряду со многими другими факторами способствует упадку Афин. Дело в том, что в почве Аттики нет других драгоценных металлов.

Вместе с горным делом развивается металлургия. В Лаврионе рабы дробят руду в огромных ступах при помощи тяжелого железного пестика; затем она попадает на мельницы, где ее растирают вращающиеся жернова из твердого трахита; затем она сортируется методом грохочения; материал, прошедший сквозь сито, направляется на промывку: струи воды выливаются из цистерны на наклонные каменные плиты, покрытые гладким и толстым слоем крепкою цемента; поток разворачивается под острым углом, где гнезда улавливают частички металла. Собранный металл ссыпается в небольшие плавильные печи, снабженные мехами для поддержания жара. На дне каждой печи имеются отверстия, через которые извлекается расплавленный металл. Свинец отделяется от серебра с помощью надевания расплавленного металла в пробирной чашке из пористого материала и выставления его на воздух; этот несложный процесс превращает свинец в глет, освобождая серебро. Процессы плавки и удаления примесей доводятся до конца, так что содержание серебра в афинских монетах равняется девяноста восьми процентам. Лаврион расплачивается за богатство, которое производит, точно так же, как горное дело всегда расплачивается за металлургическую промышленность: растения и люди вянут и умирают от дыма печей, и окрестности предприятий имеют вид пыльной пустоши[943]

Другие виды промышленности менее трудоемки. В этот период в Аттике их весьма много: они невелики по размаху, но весьма специализированны. Здесь добывается мрамор и другие горные породы, создаются тысячи видов керамики, выделываются шкуры на крупных кожевенных заводах вроде тех, какими владеют соперник Перикла Клеон и обвинитель Сократа Анит; здесь трудятся производители повозок и упряжи, корабелы, шорники, обувщики; здесь есть шорники, изготавливающие только уздечки, и сапожники, делающие только мужскую или женскую обувь[944]. В строительных работах заняты плотники, формовщики, камнерезы, работники по металлу, живописцы, облицовщики. Здесь имеются кузнецы, изготовители мечей, щитов, светильников, настройщики лир, мельники, пекари, колбасники, торговцы рыбой — в общем, все необходимое для деятельной и многообразной (но не механизированной и монотонной) экономической жизни. Простые ткани по-прежнему производятся в основном дома, где женщины ткут и штопают повседневную одежду и белье семьи: одни чешут шерсть, другие сидят за прялкой, третьи — за ткацким станком, четвертые склоняются над пяльцами. Особые ткани производятся в мастерских или завозятся издалека — нарядный лен из Египта, Тарента и с Аморгоса, крашеная шерсть из Сиракуз, одеяла из Коринфа, ковры с Ближнего Востока и из Карфагена, цветастые покрывала с Кипра; в конце четвертого века женщины Коса научаются искусству разматывать коконы шелкопряда и сплетать волокна в шелк[945]. В некоторых домах женщины отличаются столь высоким ткацким мастерством, что производят больше, чем способна использовать семья; они продают излишки сперва потребителям, а затем посредникам; они используют помощников — вольноотпущенников или рабов, и тем самым домашнее производство становится шагом на пути к фабричной системе.

Эта система начинает складываться в эпоху Перикла. Подобно Алкивиаду, Перикл и сам владеет фабрикой[946]. Машин не существует, зато рабов можно иметь сколько угодно; мускульная сила дешева, а потому отсутствуют побудительные мотивы для разработки механизмов. Афинские эргастерии представляют собой скорее мастерские, чем фабрики; на крупнейшей из них — фабрике Кефала по производству щитов — трудятся сто двадцать рабочих, на обувной фабрике Тимарха — десять, на мебельной фабрике Демосфена — двадцать, а на его оружейном заводе — тридцать[947]. Поначалу эти мастерские работают только на заказ; позднее они производят продукцию для внутреннего рынка и, наконец, — на экспорт; распространение и изобилие монеты, которая вытесняет бартер, облегчает сделки. Не существует корпораций; каждая фабрика является независимой единицей, принадлежащей одному или двум владельцам, и собственник часто трудится рядом со своими рабами. Не существует патентов: профессии передаются от отца к сыну или осваиваются подмастерьями; закон освобождает афинян от опеки над родителями, не обучившими их какому-нибудь ремеслу[948]. Рабочий день долог, но работа ведется неторопливо; хозяин и работник трудятся от зари до сумерек, отдыхая в полдневные часы летом. Не существует и отпусков, но в каждом году насчитывается около шестидесяти нерабочих праздничных дней.

III. Торговля и финансы

Торговля начинается тогда, когда индивидуум, семья или город произвели излишек и желают его обменять. Первая трудность здесь — дороговизна транспортировки, так как дороги плохи, а море коварно. Лучшая из дорог — это Священный путь из Афин в Элевсин; но это простая грунтовая дорога, часто слишком узкая, чтобы пропустить повозки. Мосты — это ненадежные дамбы, представляющие собой земляные плотины, которые (вполне вероятно) смываются наводнениями. Обычным тягловым животным является бык, который слишком философичен, чтобы обогатить торговца, полагающегося на него как на транспортное средство; повозки не отличаются прочностью и постоянно ломаются или застревают в грязи; товары лучше погрузить на мула, так как он движется чуть быстрее и занимает меньшую часть дороги. В Греции не имеется почтовой службы — даже правительственной; государство довольствуется скороходами, и частная переписка вынуждена дожидаться случая воспользоваться их услугами. Важные известия передаются при помощи сигнальных огней от вершины к вершине либо разносятся почтовыми голубями[949]. Время от времени на дороге попадаются постоялые дворы, но это — излюбленное пристанище разбойников и всякого сброда; у Аристофана сам бог Дионис расспрашивает Геракла о «харчевнях и гостиницах, где поменьше клопов»[950].

Передвижение по морю более дешево, особенно если путешествия ограничиваются — как в большинстве случаев и бывает — тихими летними месяцами. Пассажирские тарифы невысоки: за две драхмы (2 доллара) семья может перебраться из Пирея в Египет или Причерноморье[951], однако корабли не предназначены для обслуживания пассажиров, так как их производят для перевозки товаров или ведения войны, а при необходимости — тою и другого вместе. Главная двигательная сила — ветер, надувающий парус, но, если дует встречный ветер или стоит штиль, на весла налегают рабы. Снабженная тридцатью веслами, расположенными на одном уровне, триаконтера — самое мелкое из ходящих по морю купеческих судов; пентеконтера снабжена пятьюдесятью веслами. Еще около 700 года коринфяне спустили на воду первую триер с экипажем в двести человек, налегающих на три ряда весел; в пятом веке эти красавцы корабли с удлиненными и высокими носами выдерживают уже 256 тонн груза, перевозят по семьдесят тысяч бушелей зерна и становятся притчей Средиземноморья, делая восемь миль в час[952].

Вторая задача торговли — найти надежное средство обмена. Каждый город обладает собственной системой весов и мер и чеканит собственную монету; на каждой из сотен границ путешественнику приходится не без скепсиса переоценивать все цены, так как каждое греческое правительство, за исключением афинского, мошенничает, понижая качество своей монеты[953]. «В большинстве греческих городов, — свидетельствует безымянный грек, — купцам приходится запасаться товарами на обратный путь, потому что они не могут добыть денег, которые хоть на что-нибудь сгодились бы в других местах»[954]. Некоторые города выпускают монеты из электра — сплава золота и серебра — и состязаются друг с другом в том, кто добавит в эту смесь наименьшую долю золота. Начиная с Солона афинское правительство оказывает мощную поддержку афинской торговле, упрочив надежность монеты, на которой изображена сова Афины; «доставлять сов в Афины» — греческий эквивалент выражения «возить уголь в Ньюкасл» [ср. русск. «приезжать в Тулу со своим самоваром»][955]. Так как несмотря на все превратности судьбы Афины отказываются обесценивать свою серебряную драхму, афинские «совы» охотно принимаются по всему Средиземноморью и близки к тому, чтобы заменить местные денежные системы в Эгейском бассейне. На этой ступени золото остается товаром, продаваемым на вес, а не средством торговли; Афины чеканят золотую монету только в редких, экстренных случаях, обычно в соотношении к серебру, равняющемуся четырнадцати к одному[956]. Самые мелкие афинские монеты делаются из меди; восемь таких монет составляют обол — монету из железа или бронзы, название которой объясняется сходством с небольшим вертелом (obeliskos). Шесть оболов составляют драхму, т. е. «горсть»; две драхмы равны золотому статеру; сто драхм составляют мину; шестьдесят мин составляют талант. В первой половине пятого века за драхму можно купить бушель зерна — столько же можно купить на доллар в Америке двадцатого века[957][958]. В Афинах нет ни бумажных денег, ни государственных облигаций, ни акционерных обществ, ни фондовой биржи.

Зато имеются банки. Им приходится вести нелегкую борьбу, чтобы найти точку опоры, так как те, кто не нуждается в ссудах, порицают процент как преступление, и им вторят философы. Средний афинянин пятого века — скопидом; при наличии сбережений он предпочитает их прятать, а не доверять банкам. Кто-то дает деньги под закладную, беря от 16 до 18 процентов; кто-то без процентов ссужает ими своих друзей; кто-то помещает свои деньги в храмовые сокровищницы. В роли банков выступают храмы, ссужающие частных лиц и государства под умеренный процент; храм Аполлона в Дельфах в известной степени можно считать международным обще греческим банком. Правительства не берут взаймы у частных лиц, но при случае одно государство ссужает деньгами другое. Тем временем меняла за своим столом (trapeza) в пятом веке начинает принимать вклады и ссужать купцов под проценты, которые колеблются между 12 и 30 в зависимости от степени риска; таким путем он превращается в банкира, хотя Древняя Греция до самого конца будет называть его trapezites — «человек за столом». Он перенимает методы у Ближнего Востока, улучшает их и вверяет Риму, который передаст их современной Европе. Вскоре после Персидской войны Фемистокл вносит семьдесят талантов (420 000 долларов) коринфскому банкиру Филостефану — точь-в-точь как политические авантюристы свивают для себя заграничные гнездышки сегодня; это первое упоминание не храмовой, а светской банковской деятельности. Ближе к концу столетия Антисфен и Архестрат основывают финансовое учреждение, которое при Пасионе станет самым знаменитым из греческих частных банков. Благодаря этим трапезитам деньги обращаются более свободно и быстро, а стало быть, работают больше, чем прежде; обеспечиваемые ими удобства творчески стимулируют экспансию афинской торговли.

Душа афинской экономики — торговля, а не промышленность или финансы. Хотя многие производители по-прежнему продают свои товары прямому потребителю, все большее их число нуждается в посредничестве рынка, чьей задачей является покупка и хранение товаров, пока потребитель не будет готов их востребовать. Таким путем нарождается класс розничных торговцев, которые торгуют своим товаром на улицах, в войсках, на праздниках или ярмарках либо выставляют его на продажу в своих лавках или киосках на агоре или в любой другой части города. В лавки заходят свободные мужчины, метеки или рабы; они торгуются с продавцами и делают покупки для дома. Одно из самых суровых проявлений неправоспособности «свободных» афинянок — обычай, не позволяющий им ходить по магазинам[959].

Внешняя торговля развивается даже быстрей, чем внутренняя, так как греческие государства уяснили преимущества международного разделения труда, и каждое специализируется на производстве определенных товаров; ремесленник, изготовляющий, например, щиты, больше не переходит из города в город по призыву тех, кто в нем нуждается, но делает щиты в своей мастерской и рассылает их на рынки классического мира. В течение одного столетия Афины переходят от семейной экономики, где почти всем необходимым обеспечивает себя каждая семья, к городской, где почти всем необходимым обеспечивает себя каждый городок, наконец, к международной экономике, где каждое государство зависит от ввоза и вынуждено обеспечивать вывоз, чтобы за него расплатиться. При жизни двух поколений афинский флот держит Эгейское море свободным от пиратов, и между 480 и 430 годом коммерция переживает расцвет, какого не узнает до тех пор, пока Помпей не покончит с пиратством в 67 году до нашей эры. Доки, склады, рынки и банки Пирея предоставляют все удобства для торговли; вскоре этот оживленный порт станет главным распределительным и перевалочным центром торговли между Востоком и Западом. «Редкие товары со всего света, — говорит Исократ, — легко приобрести в Афинах»[960]. «Величие нашего города, — говорит Фукидид, — привлекает в нашу гавань изделия со всего мира, так что для афинян плоды других стран — столь же привычная роскошь, как и их собственные»[961]. Из Пирея купцы вывозят вино, масло, шерсть, полезные ископаемые, керамику, оружие, предметы роскоши, книги и творения искусства — произведенные на полях и в мастерских Аттики; в Пирей они доставляют хлеб из Византия, Сирии, Египта, Италии и Сицилии, фрукты и сыр из Сицилии и Финикии, мясо из Финикии и Италии, рыбу с Черного моря, орехи из Пафлагонии, медь с Кипра, олово из Англии, железо с побережья Понта, золото с Фасоса и из Фракии, строевой лес из Фракии и Кипра, вышивку с Ближнего Востока, шерсть, льняное полотно и красители из Финикии, щэяности из Кирены, мечи из Халквды, стекло из Египта, черепицу из Коринфа, ложа с Хиоса и из Милета, башмаки и бронзовые изделия из Этрурии, слоновую кость из Эфиопии, благовония и умащения из Аравии, рабов из Лидии, Сирии и Скифии. Колонии служат не только рынками, но и экспедиторами, направляющими афинские товары в глубь страны, и хотя в пятом веке города Ионии переживают упадок ввиду того, что торговые пути, некогда проходившие здесь, в результате греко-персидских войн сместились в Пропонтиду и Карию, роль рынков сбыта излишнего продукта и отдушины для избыточного населения материковой Греции принимают на себя Италия и Сицилия. О размахе торговли в Эгейском бассейне можно судить по прибыли в 1 200 талантов, полученной за счет пятипроцентного налога, которым в 413 году были обложены импорт и экспорт городов Афинской империи, что свидетельствует о торговом обороте, равном ста сорока четырем миллионам долларов в год.

Опасность, таящаяся в этом благополучии, заключается в растущей зависимости Афин от привозного хлеба; отсюда — необходимость держать под своим контролем Геллеспонт и Черное море, упорная колонизация побережья и островов, лежащих на пути к проливам, и гибельные экспедиции в Египет (459) и на Сицилию (415). Именно эта зависимость побудила Афины преобразовать Делосский союз в империю; и когда в 405 году спартанцы разбили афинский флот у Геллеспонта, голод и капитуляция стали неизбежными. И все же именно торговля создает богатство Афин, тогда как имперская дань укрепляет мускулатуру их культурного развития. Негоцианты, сопровождающие афинские грузы во все уголки Средиземноморья, возвращаются с изменившимся кругозором, с чутким и открытым умом; они приносят новые идеи и обычаи, ломают древние табу и косность и заменяют семейный консерватизм сельской аристократии индивидуалистическим и прогрессивным духом коммерческой цивилизации. Здесь, в Афинах, встречаются Восток и Запад, и взаимное изумление выбивает их из накатанной колеи. Старинные мифы теряют свое господство над людскими душами, появляется досуг, поощряется пытливость, растут наука и философия. Афины становятся самым деятельным городом своего времени.

IV. Свободные и рабы

Кто выполняет всю эту работу? В деревне — граждане, их семьи и свободные наемные работники; в Афинах — частью граждане, частью вольноотпущенники, в большей мере метеки, главным образом рабы. Лавочники, ремесленники, купцы и банкиры почти все происходят из классов, не обладающих правом голоса. Бюргер смотрит на физический труд свысока и снисходит до него как можно реже. Работать ради хлеба насущного считается постыдным; даже профессиональные занятия музыкой, скульптурой, живописью или обучение этим искусствам многие греки называли «низменным ремеслом»[962]. Выслушаем прямодушного Ксенофонта, который говорит как гордый представитель всаднического класса:

«Действительно, занятие так называемыми ремеслами зазорно и, естественно, пользуется очень дурной славой в городах. Ведь ремесло вредит телу и рабочих, и надсмотрщиков, заставляя их вести сидячий образ жизни, без солнца, а при некоторых ремеслах приходится проводить целый день у огня. А когда тело изнеживается, то и душа становится гораздо слабее. К тому же ремесло оставляет очень мало времени для заботы еще о друзьях и родном городе»[963].

(Перевод С. И. Соболевского)

Схожим образом пренебрежительно относятся и к торговле; аристократичному и философичному греку она просто представляется наживой за чужой счет; ее цель не производить товары, но покупать их задешево и продавать втридорога; ни один уважаемый гражданин не станет заниматься ею, хотя он может спокойно вложить в нее деньги и получать доходы, пока работу будут исполнять другие. Свободный человек, утверждают греки, должен быть свободен от экономических забот; он должен обзавестись рабами или кем-нибудь еще, чтобы этот кто-то обслуживал его материальные интересы и даже — если ему удастся подобрать подходящего работника — заботился о его имуществе и состоянии; только такая свобода предоставит ему время для управления, войны, литературы и философии. По мнению греков, без праздного класса не могут существовать ни критерии вкуса, ни поощрение искусств, ни сама цивилизация. Суетящегося человека нельзя назвать вполне цивилизованным.

Большинство функций, ассоциирующихся в истории со средним классом, в Афинах осуществляются метеками — свободными чужеземцами, которые, хотя и не имеют гражданских прав, постоянно проживают в Афинах. Большей частью это люди с профессией: купцы, подрядчики, фабриканты, управляющие, торговцы, ремесленники, художники, которые, поскитавшись по свету, нашли в Афинах экономическую свободу, возможности и стимулы, представляющие для них куда большую ценность, чем право голоса. Метеки владеют наиболее крупными промышленными предприятиями, за исключением рудников; керамическое производство полностью принадлежит им; всюду, где между производителем и потребителем может втиснуться посредник, мы обнаружим метека. Закон их и угнетает, и защищает. Он взимает с них налоги наравне с гражданами, налагает на них литургии, призывает на военную службу и для ровного счета облагает подушным налогом; им не позволено владеть землей или жениться на гражданах; они исключены из религиозной общины города и не могут прямо обращаться в городские суды. Зато приветствуется их участие в экономической жизни, воздается должное их ремеслу и умениям, их договоры имеют действенную силу, они пользуются религиозной свободой, а законы оберегают их имущество от насильственной конфискации. Некоторые метеки вульгарно щеголяют своими богатствами, зато другие невозмутимо трудятся в науке, литературе и искусстве, занимаются медициной и правом, создают риторские и философские школы. В четвертом веке из этой среды выйдут авторы и сюжеты комической драмы, а в третьем они зададут космополитический тон эллинистического общества. Они мечтают о гражданстве, питают гордую любовь к Афинам и своими финансовыми средствами усердно способствуют защите города от врагов. Главным образом благодаря им содержится флот, укрепляется империя и сохраняется коммерческое превосходство Афин.

В смысле политической неправоспособности и экономических возможностей к метекам близки вольноотпущенники — лица, бывшие некогда рабами. Хотя освобождение раба влечет за собой известные неудобства — на его место обычно приходится брать другого, — все же обещание свободы является для молодого раба экономическим стимулом; к тому же с приближением смерти многие греки награждают самых верных своих рабов отпущением на волю. Раб может получить свободу, будучи выкуплен родственниками или друзьями, как Платон; возместив убытки хозяину, государство может освободить раба для военной службы; наконец, сам раб может скопить достаточно оболов, чтобы купить свободу. Подобно метеку, вольноотпущенник занимается ремесленным производством, торговлей или финансами; в худшем случае он исполняет за деньги обязанности раба, в лучшем — становится промышленным магнатом. Милиас управляет оружейной фабрикой Демосфена; Пасион и Формион становятся богатейшими банкирами Афин. Вольноотпущенников особо ценят как администраторов, потому что нет никого, кто был бы более жесток к рабам, чем человек, вышедший из рабского состояния[964] и за всю свою жизнь не видевший ничего, кроме угнетения.

Ниже этих трех классов — граждан, метеков и вольноотпущенников — находятся 115 000 аттических рабов[965]. Их ряды пополняются за счет невыкупленных военнопленных, жертв работорговческих набегов, спасенных подкидышей, бродяг и преступников. Эллин взирает на не-греков как на рабов по природе, так как они с готовностью оказывают полное повиновение царю, и не считает, что рабствование таких людей лишено разумных оснований. Но ему претит порабощение греков, и он редко доходит до подобной низости. Греческие торговцы покупают рабов, словно товар, и выставляют их на продажу в Коринфе, Афинах, на Хиосе, Делосе, Эгине и в любых других местах, где находятся покупатели. Афинские работорговцы входят в число богатейших метеков. На Делосе обычное явление — продажа тысячи рабов за день; после битвы при Евримедонте Кимон выставляет на невольничий рынок двадцать тысяч пленников[966]. В Афинах имеется рынок, где выставлены рабы, готовые подвергнуться доскональному осмотру и быть проданными в любое время. Они стоят от половины до десяти мин (50—1000 долларов). Их могут купить для непосредственного применения или ради вложения денег; мужчины и женщины Афин находят прибыльным покупать рабов и сдавать их внаем в дома, мастерские или на рудники; доход достигает 33 процентов[967]. Даже у беднейших граждан имеются один-два раба; Эсхин, чтобы доказать свою бедность, жалуется, что у его семьи всего семь рабов; в богатых домах их может находиться до пятидесяти[968]. Афинское правительство использует известное число рабов в роли писцов, прислужников, второстепенных чиновников и полицейских; многие из них получают одежду и «жалованье» в полдрахмы, имея возможность жить где хотят.

В сельской местности рабов немного, и в основном это женщины — домашняя прислуга; в Северной Греции и на большей части Пелопоннеса крепостное право делает рабство излишним. В Коринфе, Мегарах и Афинах рабы обычно выполняют физические работы, а рабыни принимают на себя заботы по дому; однако невольники играют важную роль также в канцелярской и, более скромную, в административной деятельности; они заняты в промышленности, коммерции и финансах. Квалифицированная рабочая сила в большинстве своем рекрутируется из рядов свободных, вольноотпущенников и метеков, и мы не найдем ученых рабов, которые появятся в эллинистическую и римскую эпохи. Рабу редко позволяется воспитать собственных детей, так как раба дешевле купить, чем вырастить. Раба, выказывающего непослушание, секут, дающего показания — подвергают пытке; избиваемый свободным, он не вправе защищаться. Но если по отношению к нему проявляется чрезмерная жестокость, он может укрыться в храме, после чего хозяин обязан его продать. Хозяин ни в коем случае не вправе его убить. Пока он трудится, он пользуется большей безопасностью, чем многие представители других цивилизаций, не называемые рабами; когда он болен, стар или не имеет работы, хозяин не выбрасывает его на государственное пособие, но продолжает заботиться о нем. Если раб верен, с ним обращаются как с преданным слугой, почти как с членом семьи. Нередко ему разрешается заниматься бизнесом, при условии выплаты хозяину части заработка. Он свободен от налогов и воинской службы. В Афинах пятого века его одежда ничем не отличается от одежды свободного; и действительно, «Старый олигарх», написавший около 425 года памфлет «О государственном устройстве афинян», сокрушается, что на улице раб не уступает дорогу гражданам, что он пользуется свободой речи и во всем ведет себя так, словно является ровней гражданину[969]. Афины известны мягкостью по отношению к рабам; по общему мнению, рабы чувствуют себя лучше в демократических Афинах, чем бедные граждане в олигархических государствах[970]. Хотя в Аттике и опасаются восстаний рабов, здесь они весьма редки[971].

И все же афинскую совесть беспокоит существование рабства, и философы, которые его защищают, как и те, что его порицают, ясно показывают, что культурное развитие этого народа обогнало его институты. Платон осуждает порабощение греками греков, но в остальном признает рабство на том основании, что некоторые люди умственно неполноценны[972]. Аристотель смотрит на раба как на одушевленное орудие и полагает, что рабство будет в той или иной форме сохраняться до тех пор, пока всю низкую работу не возьмут на себя самодействующие механизмы[973]. Средний грек, при всей его доброте к собственным рабам, не понимает, как культурное общество может обойтись без рабства; чтобы упразднить рабство, думает он, необходимо сначала упразднить Афины. Другие более радикальны. Философы-киники осуждают рабство как таковое; их стоические преемники будут осуждать его более дипломатично; Еврипид вновь и вновь будоражит своих слушателей, сочувственно изображая захваченных на войне рабов, а софист Алкидамант беспрепятственно обходит Грецию, проповедуя руссоистское учение почти теми же словами, что и сам Руссо: «Бог послал людей в мир свободными, и природа никого не сделала рабом»[974]. Но рабство продолжается.

V. Война классов

Эксплуатация человека человеком в Афинах и Фивах менее сурова, чем в Спарте и Риме, но вполне адекватна своей цели. Среди свободных афинян нет каст, а решимость и способности позволяют человеку достичь всего, кроме гражданства; этим отчасти и объясняется лихорадочность и кипение афинской жизни. Не существует и острых классовых различий между работодателем и наемным работником; исключение составляют только рудники; обычно хозяин трудится рядом со своими подчиненными, и личное знакомство притупляет остроту эксплуатации. Почти все ремесленники, независимо от класса, зарабатывают по драхме в день[975], но неквалифицированные работники за день получают всего три обола (50 центов)[976]. С развитием фабричной системы сдельная оплата имеет тенденцию к вытеснению почасовой, и заработки становятся более дифференцированными. Подрядчик иногда нанимает рабов у их владельца за плату от одного до четырех оболов в день[977]. Оценить покупательную способность этих заработков можно, сравнив греческие цены с американскими. В 414 году дом и поместье в Аттике стоят тысячу двести драхм; медимн, или полтора бушеля, ячменя стоит драхму в шестом веке, две — в конце пятого, три — в четвертом, пять — во времена Александра; при Солоне овца стоит драхму, от десяти до двадцати драхм — на исходе пятого века[978]; в Афинах, как и в других местах, количество денег обычно увеличивается быстрее количества товаров, и цены растут. В конце четвертого века цены в пять раз выше, чем в начале шестого; они удваиваются между 480 и 404, а также между 404 и 330 годом[979].

Один человек безбедно живет на сто двадцать драхм (120 долларов) в месяц[980]; из этого можно сделать вывод о положении работника, зарабатывающего тридцать драхм в месяц и имеющего семью. Государство, правда, приходит ему на помощь во время большой нужды, распределяя зерно по номинальной цене. Но он замечает, что богиня свободы не дружит с богиней равенства и что при свободных законах Афин сильный становится сильнее, тогда как бедняк остается бедняком[981][982]. Индивидуализм поощряет способных и разлагает посредственных; он создает изумительные богатства и приводит к их опасной концентрации. В Афинах, как и в других государствах, удачливость прибирает к рукам все, что может. Землевладелец богатеет за счет растущей стоимости своей земли; вопреки сотням законов купец, как только может, добивается льгот и монополии; за счет высоких ссудных процентов спекулянт пожинает львиную долю прибылей промышленности и торговли. Появляются демагоги, указывающие бедноте на неравенство состояний и скрывающие неравенство экономических способностей; перед лицом богатства бедняк начинает сознавать свою бедность, размышлять над своими невознагражденными заслугами и мечтать о совершенном государстве. Куда более жестока, чем война Греции с Персией или Афин со Спартой, война классов во всех греческих государствах.

В Аттике она начинается столкновением нуворишей и земельной аристократии. Древние семейства по-прежнему любят землю и живут по большей части в своих поместьях. Отчие наделы дробятся из поколения в поколение, и в среднем земельные участки невелики[983] (у богатого Алкивиада было всего семьдесят акров); поэтому помещик в большинстве случаев трудится на земле или управляет имуществом лично. Но аристократ хотя и небогат, зато горд; в знак благородного происхождения к собственному имени он добавляет имя отца и сколько может чуждается купеческой буржуазии, наживающейся на растущей афинской торговле. Его жена, однако, плачет о доме в городе, о разнообразии жизни и возможностей в метрополии; дочери хотят жить в Афинах и заполучить богатых мужей; сыновья надеются найти там гетер и устраивать пирушки в стиле нуворишей. Поскольку аристократ не может тягаться в роскоши с купцами и фабрикантами, он принимает их или их детей в свои зятья или невестки; им не терпится вскарабкаться выше, и они готовы платить. Результатом становится союз земельного и денежного капиталов и образование высшего класса — ненавидимого и вызывающего зависть у бедноты, гневающегося на неумеренность и расточительность демократии, страшащегося революции олигархов.

Наглость этого нового богатства развязывает вторую фазу классовой войны — борьбу беднейших граждан против богачей. Многие буржуа рисуются своим богатством, как Алкивиад, но немногие способны так приворожить «бессмысленную толпу» драматической дерзостью и изяществом личности и речи. Молодые люди, сознающие свои способности и разочарованно сетующие на бедность, отчаиваются обрести для себя перспективы и место в обществе и поднимают на щит всеобщее евангелие мятежа; интеллектуалы, жадные до новых идей и одобрения угнетенных, формулируют для них цели восстания[984]. Они призывают не к обобществлению промышленности и торговли, но к отмене долгов и перераспределению земли — среди граждан; радикальное движение в Афинах пятого века распространяется лишь на беднейших избирателей и на этой стадии даже не помышляет об освобождении рабов или допуске метеков к земельному переделу. Его вожаки разглагольствуют о благословенном прошлом, когда все владели равным имуществом, но, заводя речь о возвращении в этот рай, не хотят, чтобы их поняли слишком буквально. Они имеют в виду аристократический коммунизм: не национализацию земли государством, но ее равное распределение среди граждан. Они подчеркивают, сколь призрачно равенство гражданских прав перед лицом растущего экономического неравенства; но они полны решимости использовать политическую силу беднейшей части граждан, чтобы убедить народное собрание при помощи штрафов, литургий, конфискаций и общественных работ[985] переложить в карманы нуждающихся толику концентрированного богатства толстосумов[986]. И, подавая пример будущим повстанцам, символом своего переворота они выбирают красный цвет[987].

Перед лицом этой угрозы богатые объединяются в тайные организации, призванные направлять их совместные действия против того, что Платон, несмотря на свой коммунизм, назовет «чудовищным зверем» разъяренной и голодной толпы[988]. Свободные труженики также организуются — по крайней мере со времен Солона — в клубы (thiasoi, eranoi) каменщиков, резчиков мрамора, плотников, работников по слоновой кости, гончаров, рыбаков, актеров и т. д.; Сократ — член фиаса скульпторов[989][990]. Но эти группы представляют собой не столько профессиональные союзы, сколько общества взаимопомощи: они собираются в местах встреч, называемых синодами или синагогами, устраивают застолья и игры и поклоняются своему богу-покровителю; они делают взносы в пользу больных членов общества и заключают коллективные обязательства относительно определенных мероприятий; при этом они не включаются заметным образом в афинскую классовую войну. Сражение ведется на полях литературы и политики. Памфлетисты, подобные «Старому олигарху», выступают с обличениями и апологиями демократии. Комедиографы, чьи пьесы нуждаются для постановки в денежных средствах, становятся на сторону богачей и осыпают насмешками предводителей радикалов и их утопии. В «Женщинах в народном собрании» (392) Аристофан знакомит нас с коммунисткой Праксагорой, ведущей такие речи:

Утверждаю: все сделаться общим должно и во всем

пусть участвует каждый.

Пусть от общего каждый живет, а не так, чтоб на свете

богач жил и нищий.

Чтоб один на широкой пахал полосе, а другому земли

на могилу

Не нашлось…

Нет же, общую жизнь мы устроим для всех и для

каждого общую участь!

…Мы общественной сделаем землю.

Всю для всех, все плоды, что растут на земле, все, чем

собственник каждый владеет…

Знай, и женщин мы сделаем общим добром…[991]

(Перевод Л. Пиотровского)

«Но кто же, — спрашивает Блепир, — будет работать?» «Рабы», — гласит ее ответ. В комедии «Плутос» (408) Аристофан выводит Бедность, которой угрожает исчезновение и которая оправдывает свое существование, утверждая, что служит необходимым стимулом для человеческого труда и предприимчивости:

…докажу, что я одна

Для вас причиной всяких благ являюся,

Что живы только мною вы…

Да ведь если бы Плутос стал зрячим опять и раздал

себя поровну людям,

То на свете никто ни за что бы не стал ремесло

изучать иль науку.

А коль скоро исчезнет у вас ремесло и наука, то

кто же захочет

Иль железо ковать, или строить суда, или шить,

или делать колеса,

Иль тачать сапоги, иль лепить кирпичи, или мыть

и выделывать кожу,

Или, «плугом разрезавши лоно земли, собирать

урожаи Деметры»,

Если сможете праздными жить вы тогда, ни о чем

о таком не заботясь?..

А затем — не надейся, что будешь ты спать на

кровати: кроватей не будет!

На коврах? Тоже нет: кто захочет их ткать, сам

достаточно денег имея?[992])

(Перевод В. Холмского под редакцией В. Ярхо)

Реформы Эфиальта и Перикла — первое достижение демократической революции. Перикл — человек рассудительный и умеренный; он стремился не уничтожить богатых, но спасти их и их предприятия, облегчив положение бедноты; однако после его смерти (429) демократия становится столь радикальной, что олигархическая партия вновь вступает в сговор со Спартой и совершает в 411, а затем в 404 году революции толстосумов. И все же, ввиду того что богатство Афин велико и перепадает многим, а также потому, что страх перед восстанием рабов заставляет граждан остановиться, в Афинах классовая война мягче, а компромисс достигается раньше, чем в других греческих государствах, где средний класс недостаточно силен, чтобы стать связующим звеном между богатыми и бедными. В 412 году на Самосе радикалы захватывают власть, казнят двести аристократов, изгоняют четыреста других, делят между собой их земли и дома[993] и строят общество, ничем не отличающееся от того, что было разрушено. В 422 году в Леонтинах предводители простонародья изгоняют олигархов, но вскоре спасаются бегством. В 427 году на Керкире олигархи убивают шестьдесят вожаков народной партии; демократы захватывают власть, лишают свободы четыре сотни аристократов, судят пятьдесят из них перед подобием Комитета Общественного Спасения и казнят всех подсудимых на месте; при виде этого значительное число прочих пленников убивают друг друга, другие сами лишают себя жизни, а остальные, замурованные в храме, где они искали убежища, умирают от голода. Классовую войну в Греции Фукидид описывает в бессмертном отрывке:

«В течение семи дней демократы продолжали избиение тех сограждан, которых они считали врагами, обвиняя их в покушении на демократию, в действительности же некоторые были убиты из личной вражды, а иные — даже своими должниками из-за денег, данных ими в долг. Смерть здесь царила во всех ее видах. Все ужасы, которыми сопровождаются перевороты, подобные только что описанному, все это происходило тогда на Керкире и, можно сказать, даже превосходило их. Отец убивал сына, молящих о защите отрывали от алтарей и убивали тут же… Этой междоусобной борьбой были охвачены теперь все города Эллады. Города, по каким-либо причинам вовлеченные в нее позднее, узнав теперь о происшедших подобного рода событиях в других городах, заходили все дальше и дальше в своих буйственных замыслах и превосходили своих предшественников коварством в приемах борьбы и жестокостью мщения… Многие из этих злодеяний возникли впервые на Керкире. Одни были вызваны местью правителям, которые управляли неразумно, как тираны, проявляя больше произвола, чем умеренности, и вызывая ненависть угнетенных. Другие порождало стремление избавиться от привычной бедности и беззаконными способами овладеть добром своих сограждан. Иные преступления совершались не из алчности, но в силу взаимной вражды друг к другу людей разного положения, которые доходили до крайности в своей неумолимой жестокости… Человеческая натура, всегда готовая преступить законы, теперь попрала их и с радостью выявила необузданность своих страстей, пренебрегая законностью и справедливостью и враждуя со всем, что выше ее… Безрассудная отвага считалась [отныне] храбростью, готовой на жертвы ради друзей, благоразумная осмотрительность — замаскированной трусостью, умеренность — личиной малодушия, всестороннее обсуждение — совершенной бездеятельностью…

Причина всех этих зол — жажда власти, коренящаяся в алчности и честолюбии… Действительно, у главарей обеих городских партий на устах красивые слова: «равноправие для всех» или «умеренная аристократия». Они утверждают, что борются за благо государства, в действительности же ведут лишь борьбу между собой за господство. Всячески стараясь при этом одолеть друг друга, они совершали низкие преступления… Благочестие и страх перед богами были для обеих партий лишь пустым звуком, и те, кто совершал под прикрытием громких фраз какие-либо бесчестные деяния, слыли даже более доблестными… Так борьба партий породила в Элладе всяческие пороки и нечестья, а душевная простота и добросердечие — качества, наиболее свойственные благородной натуре, — исчезли, став предметом насмешек… Умеренные граждане, не принадлежавшие ни к какой партии, становились жертвами обеих, потому что держались в стороне от политической борьбы или вызывали ненависть к себе уже самим своим существованием… Содрогалась вся Эллада»[994].

(Перевод Г. А. Стратановского)

Афины уцелели в этой смуте благодаря тому, что каждый афинянин в глубине души индивидуалист и питает слабость к частной собственности, а также потому, что афинское правительство удачно балансирует между социализмом и индивидуализмом в умеренном регулировании деловой жизни и богатства. Государство не боится регулирования: оно ограничивает размер приданых, стоимость похорон и женских платьев[995]; оно облагает налогами и контролирует торговлю, следит за соблюдением установленных мер и весов и надлежащего качества — насколько это позволяют человеческая находчивость и плутовство[996]; оно препятствует вывозу продовольствия и вводит в действие строгие законы, регулирующие и карающие деятельность купцов и торговцев. Оно бдительно следит за хлеботорговлей и сурово — вплоть до смертной казни — взыскивает с монополистов, возбраняя покупку более семидесяти пяти бушелей пшеницы зараз; оно запрещает ссуды под отбывающие грузы, если только на обратном пути в Пирей не будет доставлено зерно, и возбраняет вывоз более трети груза зерна, прибывшего в афинский порт[997]. Храня хлебные запасы в государственных амбарах и выбрасывая их на рынок, когда цены растут слишком быстро, Афины следят за тем, чтобы цены на хлеб никогда не были непомерными, чтобы на голоде народа не сколачивались миллионы, чтобы ни один афинянин не умер от истощения[998]. Государство регулирует богатство посредством налогов и литургий, убеждая или заставляя богачей субсидировать флот, драму и театральные выплаты, позволяющие беднякам посещать игры и представления. Во всем прочем Афины защищают свободу торговли, частную собственность и возможность получать прибыль, видя в этом необходимые инструменты человеческой свободы и самый мощный стимул для промышленности, коммерции и процветания.

При этой системе экономического индивидуализма, смягчаемого социалистическим регулированием, богатство сосредоточивается в Афинах и распространяется достаточно широко, чтобы предотвратить радикальный переворот; в античных Афинах частная собственность пребывает в безопасности. Между 480 и 431 годом число граждан с приличными доходами удваивается[999]; растут государственные доходы, увеличиваются государственные расходы, и тем не менее казна полна, как никогда прежде в греческой истории. Экономический фундамент афинской свободы, предприимчивости, искусства и мысли заложен прочно и легко выдержит любые расточительные выходки Золотого века, кроме войны, которая обратит всю Грецию в развалины.

Глава 13

Нравы и манеры афинян

I. Детство

Считается, что каждый афинский гражданин должен иметь детей, и все силы религии, собственности и государства направлены на порицание бездетности. При отсутствии потомков правилом является усыновление, и за располагающих к себе сирот выплачиваются немалые деньги. В то же время право и общественное мнение признают детоубийство законной предохранительной мерой, которая препятствует чрезмерному росту населения и ведущему к нищете дроблению земельного надела; любой отец вправе бросить новорожденного на произвол судьбы, если сомневается в том, что ребенок от него, либо если тот хил или увечен. Детям рабов редко позволяют выжить. Девочек подкидывают чаще, чем мальчиков, так как каждую дочь полагается снабдить приданым, и, выйдя замуж, она переходит из дома и услужения тех, кто ее вырастил, в услужение тем, кто не был причастен к ее воспитанию. Подкидыша помещают в большой глиняный сосуд и оставляют близ храма либо в каком-нибудь другом месте, где он легко может быть спасен теми, кто желал бы его усыновить. Родительское право бросить ребенка допускает безжалостную евгенику и вместе с суровым естественным отбором при помощи трудностей и конкуренции способствует превращению греков в сильный и здоровый народ. Философы почти единодушно одобряют ограничение семьи: Платон будет призывать к избавлению от всех слабых младенцев, а также тех, что родились от низких или престарелых родителей[1000], тогда как Аристотель будет ратовать за то, что аборт предпочтительнее детоубийства[1001]. Гиппократовский кодекс медицинской этики возбраняет врачу осуществление аборта, но греческая повитуха весьма опытна в этом деле, и ей не препятствует ни один закон[1002].

В течение десяти дней после рождения ребенок официально принимается в семью после религиозного ритуала вокруг очага и получает подарки и имя. Обычно грек носит всего одно имя, как Сократ или Архимед; но поскольку старшего сына принято называть именем деда по отцу, часты повторения и греческая история населена множеством Ксенофонтов, Эсхинов, Фукидидов, Диогенов и Зенонов. Во избежание путаницы иногда добавляют имя отца или название места рождения, например, Kimon Miltiadou — Кимон, сын Мильтиада, Diodorus Siculus —

Мы не располагаем свидетельствами существования у греков контрацептивов[1003].

Диодор Сицилийский; проблема может быть также решена с помощью шутливого прозвища, например Callimedon — Краб[1004].

По закону после принятия в семью ребенок не может быть брошен и воспитывается со всей любовью, какую родители расточают на своих детей в любую эпоху. Фемистокл называл своего сына подлинным правителем Афин; ибо им, Фемистоклом, самым могущественным лицом в городе, управляет его жена, которой управляет их ребенок[1005]. Многие эпиграммы «Греческой антологии» проникнуты нежной родительской любовью:

Оплакал я смерть Феонои, но надежда на сына

Облегчала мою скорбь.

А ныне завистливая Мойра разлучила меня и с ним.

Увы, напрасно я мнил, что дитя остается со мной.

Персефона, внемли мольбе скорбящего отца:

Упокой дитя на лоне его умершей матери[1006].

Трагедии юности смягчаются множеством игр; некоторые из них переживут саму память о Греции. На белом лекифе, изготовленном для детского надгробия, мы видим мальчика, который уносит свою игрушечную тележку с собой в Аид[1007]. Младенцы забавляются терракотовыми погремушками с галькой внутри, девочки ведут свое кукольное хозяйство, мальчики устраивают великие сражения глиняных воинов и полководцев, няньки катают детей на качелях или на доске, мальчики и девочки раскатывают обручи, запускают змеев, кружат волчки, играют в прятки или в слепого кота, перетягивают канат и затевают сотни веселых состязаний с камушками, орехами, монетками и мячами. Во времена Золотого века они играют в шарики, запуская пальцами высушенные бобы или стреляя гладкими камушками в круг, чтобы выбить ими камушки противника и попасть как можно ближе к центру. Когда дети приближаются к «поре разума» — семи-восьми годам, — они начинают играть в кости, бросая квадратные бабки (astragali), причем наилучшим броском считается тот, при котором выпадает шестерка[1008]. Игры молодых столь же стары, как и грехи их отцов.

II. Воспитание

Афины содержат общественные гимнасии и палестры и осуществляют общий надзор над учителями; при этом город не располагает общественными школами или государственными университетами, и воспитание остается в частных руках. Платон агитирует за государственное образование[1009], но Афины, видимо, полагают, что даже в воспитании наилучшие результаты принесет конкуренция. Профессиональные наставники учреждают собственные школы, которые посещаются свободнорожденными мальчиками с шестилетнего возраста. Словом педагог называют не учителя, но раба, ежедневно провожающего мальчика в школу и из школы; ничего не слышно о закрытых учебных заведениях. Учеба в школе продолжается до четырнадцати-шестнадцати лет, а среди детей состоятельных родителей и до более позднего возраста[1010]. В школах нет парт — только скамейки; ученик держит на коленях свиток, по которому он читает, или материал, на котором пишет. Некоторые школы, предвосхищая позднейшие моды, украшены статуями греческих героев и богов; некоторые из школ изящно обставлены. Все предметы преподает один учитель, который следит не только за интеллектом, но и за характером, используя сандалий[1011][1012].

Учебная программа состоит из трех разделов — письма, музыки и гимнастики; во времена Аристотеля нетерпеливые модернисты добавят к ним рисование и живопись[1013]. Уроки письма включают обучение чтению и арифметике, которая использует буквы в качестве цифр. Каждый обучается игре на лире, и значительная часть учебного материала излагается в поэтической или музыкальной форме[1014]. Никто не тратит времени на изучение иностранных, тем более мертвых языков, однако большое внимание уделяется изучению правильного использования родной речи. Гимнастика преподается главным образом в гимнасиях и палестрах, и ни один человек, не выучившийся бороться, плавать и пользоваться пращой и луком, не считается образованным.

Девочки получают образование дома; в главных чертах оно сводится к изучению «домоводства». За пределами Спарты девушки не участвуют в публичных гимнастических упражнениях. Матери или кормилицы учат их чтению, счету и письму, прядению, ткачеству и вышиванию, танцу, пению и игре на каком-нибудь инструменте. Некоторые греческие женщины хорошо образованны, но это в большинстве своем гетеры; для респектабельных дам не существовало высшего образования до тех пор, пока Аспасия не привлекла некоторых из них к риторике и философии. Высшее образование для мужчин обеспечивается профессиональными риторами и софистами, преподающими ораторское искусство, науки, философию и историю. Эти независимые наставники арендуют лекционные залы поблизости от гимнасия или палестры и общими усилиями образуют разбросанный по всему городу университет доплатоновских Афин. Учиться у них могут только богатые, так как они запрашивают высокие гонорары; однако честолюбивые юноши трудятся по ночам на мельнице или в поле, чтобы днем посещать занятия этих кочующих профессоров.

Мальчикам по достижении шестнадцатилетнего возраста полагается уделить особое внимание физическим упражнениям, которые в известной мере подготавливают их к несению воинской службы. Даже спортивные упражнения косвенно способствуют военной подготовке: юноши бегают, прыгают, борются, охотятся, правят колесницами и метают дротик. В восемнадцать лет они вступают во вторую из четырех стадий афинской жизни (pais, ephebos, aner, geron — дитя, юноша, муж, старик) и вносятся в списки афинских призывников — эфебов[1015]. Под руководством наставников, избранных главами фил, они в течение двух лет обучаются несению обязанностей гражданина и воина. Они живут и питаются сообща, носят броскую униформу, их поведение днем и ночью находится под надзором. Они демократически самоорганизуются по образу города, проводят собрания, принимают постановления и устанавливают законы самоуправления; у них есть архонты, стратеги и судьи[1016]. В течение первого года они проходят усиленную военную подготовку и слушают лекции по литературе, музыке, геометрии и риторике[1017]. В девятнадцать лет они направляются на охрану границы, и на два года им доверяется защита города от нападения извне и смуты внутри. В присутствии Совета Пятисот, простирая руки над алтарем в храме Аглавры, они приносят торжественную клятву афинской молодежи:

«Я не опозорю священного оружия и не брошу стоящего рядом со мной, кто бы он ни был. Я приду на помощь обрядам государства и святым службам — в одиночку и вместе с товарищами. Тем, кто придет за мной я передам мою родину, не умаленной, но большей и лучшей, чем когда я ее получил.

Я буду повиноваться тем, что в положенное время станут судьями; я буду повиноваться принятым уставам и любым другим правилам, которые будут введены в действие народом.

Если кто попытается уничтожить уставы, я не допущу этого, но отражу покушение — один и вместе со всеми. Я клянусь чтить веру предков»[1018].

Эфебам предоставляются особые места в театре, и они играют видную роль в религиозных шествиях города; возможно, те статные всадники, которых мы видим на фризе Парфенона, — это эфебы. Периодически они демонстрируют свои достижения на публичных состязаниях, прежде всего во время эстафетного бега с факелами из Пирея в Афины. Полюбоваться этим красочным событием собирается весь город, вытягиваясь вдоль дороги в семь километров; забег происходит ночью, и путь не освещен; все, что можно видеть, — это прыгающий свет факелов, которые несут и передают друг другу бегуны. Когда в возрасте двадцати одного года военная подготовка эфебов подходит к концу, они освобождаются из-под родительской власти и официально получают полноправное афинское гражданство.

Таково воспитание — дополняемое уроками, полученными дома и на улице, — которое создает афинского гражданина. Оно представляет собой превосходное сочетание физической и умственной, нравственной и эстетической подготовки, надзора в юности и свободы в зрелости; в свою лучшую пору оно будет производить прекрасную молодежь, какую редко встретишь в истории. После Перикла теория получает перевес над практикой; философы спорят о целях и методах воспитания: должен ли учитель стремиться главным образом к интеллектуальному развитию или к нравственной закалке; что важнее — практические способности или продвижение абстрактной науки. Но все единодушно придают воспитанию первостепенное значение. Когда Аристиппа спросили, насколько люди воспитанные превосходят неучей, он ответил: «насколько выезженная лошадь превосходит невыезженную»; Аристотель на тот же вопрос отвечал: «Насколько живые превосходят мертвых». По крайней мере, добавил Аристипп, «даже если ученик не извлечет никакой иной пользы, он не будет сидеть в театре камнем на камне»[1019].

III. Наружность

В пятом веке граждане Афин — это мужчины среднего роста, крепкие, бородатые и не все столь же статные, как всадники Фидия. Женщины на вазах изящны, на стелах — исполнены достоинства и прелести, а те, что изваяны скульпторами, — в высшей степени прекрасны; однако в действительности афинянки, на чьем умственном развитии не может не сказаться их почти восточное затворничество, в лучшем случае столь же милы, как и их ближневосточные сестры, но не более того. Греки восхищаются красотой превыше прочих народов, но не всегда являются ее воплощением. Гречанки, как и остальные женщины, находят, что их фигурам немного недостает совершенства. Они прибавляют себе роста с помощью высоких пробковых подошв, дополняют недостающее с помощью подкладки, устраняют лишнее с помощью шнуровки и поддерживают груди с помощью полотняного бюстгальтера[1020][1021].

Греки обычно темноволосы; белокурые греки — исключение из правил и вызывают всеобщее восхищение; многие женщины и некоторые мужчины подкрашивают волосы, чтобы их осветлить или скрыть седину[1022]. Для роста волос и защиты их от солнца оба пола пользуются маслами; женщины, а также некоторые мужчины, добавляют к маслам благовония[1023]. В шестом веке оба пола носят длинные волосы, обычно заплетаемые в косы вокруг или с тыльной части головы. В пятом веке женщины разнообразят свою прическу, повязывая волосы узлом на затылке или позволяя им ниспадать на плечи либо на шею или грудь. Дамы любят повязывать волосы пестрыми лентами, украшаемыми спереди драгоценным камнем[1024]. После Марафона мужчины начинают подстригать волосы; после Александра они будут брить усы и бороды серповидными железными бритвами. Греки никогда не носят усов без бороды. Борода изящно подстригается, обыкновенно клинышком. Брадобрей не только подстригает волосы и бреет или подравнивает бороду, но также делает посетителю маникюр и всячески придает ему представительный вид; закончив свою работу, он подносит ему зеркало[1025]. Брадобрей имеет свою мастерскую, которая является центром «трезвых симпосиев» (как назовет их Феофраст), куда собираются местные сплетники и надоеды; однако он часто работает на улице под открытым небом. Он профессиональный болтун; и когда некий брадобрей спросит македонского царя Архелая, как его стричь, тот ответит: «Молча»[1026]. Женщины также подбривают некоторые места, пользуясь бритвами или мышьяковыми и известняковыми средствами для удаления волос.

Виды духов, изготовляемых из цветов на масляной основе, исчисляются сотнями; Сократ жалуется на то, что к их помощи слишком часто прибегают мужчины[1027]. Каждая респектабельная дама располагает настоящим арсеналом зеркал, заколок, шпилек, безопасных булавок, пинцетов, гребней, бутылочек с духами и коробочек с румянами и кремами. Щеки и губы подкрашиваются свинцовым суриком или алкановым корнем; брови подводятся с помощью черной краски из ламповой сажи или измельченной сурьмы; веки оттеняются сурьмой; ресницы подкрашиваются в темный цвет, а затем покрываются смесью яичного желтка и аммиачной камеди. Для удаления морщин, веснушек и пятен используются кремы и примочки; женщина терпеливо часами держит на лице неприятные маски, вожделея казаться — если невозможно быть — прекрасной. Чтобы предотвратить потение, применяется мастиковое масло, а различные части тела покрывают специфическими ароматными мазями; истинная леди использует пальмовое масло для лица и груди, майоран для бровей и волос, тимьяновую эссенцию для шеи и колен, мяту для рук, мирру для ног ниже колена и стоп[1028]. Против этого обольстительного снаряжения мужчины протестуют с тем же успехом, что и в другие века. Один из персонажей афинской комедии упрекает женщину со знанием косметических тонкостей: «Стоит ей в жару выйти на улицу, как из глаз польется в два ручья краска, на щеках до самой шеи пот прочертит красную борозду, а волосы прилипнут ко лбу, отливая свинцовым блеском»[1029]. Женщины остаются прежними, потому что не меняются мужчины.

Воды не хватает, и опрятность вынуждена искать ей замену. Люди состоятельные купаются один-два раза в день, пользуясь мылом, которое делают из оливкового масла, смешиваемого с щелочью и превращаемого в пасту; после бани они умащаются ароматными эссенциями. В комфортабельных домах имеется вымощенная купальня, где стоит большой мраморный резервуар, наполняемый обычно вручную; иногда вода по трубам и каналам поступает в дом и купальню, где она выливается из металлической насадки в форме головы какого-нибудь животного и струится на пол небольшой душевой комнаты, откуда она вытекает в сад[1030]. Большинство населения, не располагающее запасами воды для купания, натирается маслом, которое затем, подобно Лисиппову Апоксиомену, соскребают при помощи лопатки в форме полумесяца. Грек отнюдь не является привередливым чистюлей; его гигиена состоит не столько в домашнем наведении чистоты, сколько в умеренной диете и активной жизни на открытом воздухе. Он редко сидит в закрытых домах, театрах, храмах или залах, не часто работает в закрытых мастерских или лавках; греческие драма, богослужение, даже государственные дела протекают под открытым небом, а простая одежда, обеспечивающая доступ воздуха ко всем частям тела, может быть отброшена одним взмахом руки ради борцовской схватки или солнечной ванны.

Греческое платье в сущности состоит из двух квадратных отрезов ткани, собранных вокруг тела в свободные складки и редко подгоняемых к фигуре определенного человека; существуют незначительные местные особенности, но в целом платье остается неизменным из поколения в поколение. Главным одеянием афинян является хитон, или туника, афинянок — пеплос, или платье; и то и другое шьется из шерсти. Если того требует погода, поверх них на плечи набрасывают накидку (гиматий) или плащ (хламиду), свободно ниспадающие теми естественными складками, которые так привлекают нас в греческой скульптуре. В пятом веке одежда обычно белая; женщины, богачи и золотая молодежь питают слабость к цветным нарядам — даже пурпурным и темно-красным, — к пестрым тканям в полоску и вышитой кайме; женщины иногда повязывают под грудью пестрый пояс. Головные уборы не пользуются популярностью из-за того, что они удерживают влагу, исходящую от волос, и ведут к преждевременному поседению[1031]; голову покрывают только в путешествии, в битве и при работе под жарким солнцем; женщины иногда надевают цветастые косынки или головные шарфы; порой головной убор — это единственное одеяние работника[1032]. На ногах афиняне носят сандалии, ботинки и башмаки; обычно они делаются из кожи — черной для мужчин, цветной для женщин. По словам Дикеарха, женщины Фив «носят низкую пурпурную обувь, зашнурованную таким образом, чтобы можно было видеть босые стопы»[1033]. Большинство детей и рабочих обходятся вовсе без обуви; никто не утруждает себя ношением носков[1034].

Оба пола выставляют напоказ или скрывают свои доходы при помощи драгоценностей. Мужчины носят по меньшей мере одно кольцо; Аристотель носил несколько[1035]. Мужские трости порой снабжаются серебряными или золотыми набалдашниками. Женщины носят браслеты, ожерелья, диадемы, серьги, броши и цепи, драгоценные застежки и пряжки, а время от времени — украшенные драгоценностями ленты вокруг локтей или предплечий. Здесь, как и в большинстве торговых цивилизаций, роскоши тех, для кого богатство в новинку, зачастую присуща чрезмерность. Спарта регламентирует ношение женщинами нарядных головных уборов; Афины запрещают женщинам брать в дорогу более трех платьев[1036]. Женщины смеются над этими ограничениями и обходят их без всяких адвокатов; они знают, что в глазах большинства мужчин и некоторых женщин платье делает женщину, и их поведение в данной области опирается на мудрость тысячелетий.

IV. Нравы

Афиняне пятого века — отнюдь не образец нравственности; умственное развитие освободило многих из них от вековых этических традиций и почти начисто лишило морали. Они славятся своим правосудием, но редко к кому, помимо собственных детей, проявляют альтруизм; совесть тревожит их нечасто, и им в голову не приходит возлюбить ближнего, как самого себя. Манеры разнятся в зависимости от класса; в диалогах Платона жизнь расцвечена очаровательной учтивостью, но в комедиях Аристофана манер не существует вообще, а в публичном красноречии личные оскорбления составляют как бы самую душу ораторского искусства; в этих вопросах грекам есть чему поучиться у вышколенных временем «варваров» Египта, Персии или Вавилона. Приветствия сердечны, но незамысловаты; поклонов не существует, так как в них гордые граждане видят пережиток монархии; рукопожатие предназначено только для клятв или торжественных прощаний; приветствие обычно ограничивается простым Chaire — «Радуйся», за которым, как и всюду, следует какое-нибудь остроумное замечание о погоде[1037].

После гомеровской эпохи гостеприимство переживает заметный упадок, так как путешествия стали несколько безопаснее, а пищу и кров путникам предоставляют постоялые дворы; даже в этих обстоятельствах оно остается знаменитой добродетелью афинян. Иноземцы встречают радушный прием даже в тех случаях, если они не были представлены ранее; если они являются с письмами от общего друга, им предоставляют постель и стол, а иногда дарят подарки на прощание. Званый гость всегда обладает привилегией привести с собой гостя незваного. Такая свобода входа со временем приводит к появлению сословия параситов (parasitoi) — данное слово первоначально относилось к священнослужителям, являвшимся «нахлебниками» и питавшимся из храмовых запасов. Состоятельные граждане — щедрые жертвователи, занимающиеся общественной и частной филантропией; как сама практика, так и слово «филантропия» — греческие. Благотворительность — charitas, или милосердие, — также имеет место; существует множество учреждений для заботы о странниках, больных, бедных и престарелых[1038]. Правительство выплачивает пенсии раненым солдатам и воспитывает сирот войны за государственный счет; в четвертом веке оно будет делать выплаты инвалидам труда[1039]. Во время засухи, войны или иного кризиса государство выдает нуждающимся по два обола (34 цента) в день, не считая регулярных выплат за посещение народного собрания, судов и драматических представлений. Не обходится и без скандалов, обыкновенных в делах подобного рода; одна из речей Лисия касается человека, который, получая государственное вспомоществование, дружит с богачами, зарабатывает своим ремеслом и, чтобы рассеяться, совершает конные прогулки[1040].

Грек вполне допускает, что честность — лучшая политика, но в первую очередь он пробует все остальное. В Софокловом «Филокгете» хор выражает самое нежное сострадание раненому и покинутому воину, а потом, воспользовавшись тем, что страдалец уснул, советует Неоптолему предать Филокгета, похитить его оружие и предоставить его собственной судьбе. Все жалуются на то, что афинские лавочники торгуют фальсифицированным товаром, обвешивают и недодают сдачи, невзирая на правительственных инспекторов, пододвигают к гирям опорную призму весов[1041] и лгут при любой возможности; колбасников, например, обвиняют в том, что они изготавливают свою продукцию из собачатины[1042]. Один комедиограф называет торговцев рыбой «убийцами»; поэт со свойственной их брату снисходительностью называет их «грабителями»[1043]. Политики не лучше; едва ли найдется в Афинах хоть один общественный деятель, которого не обвиняли бы в бесчестности[1044]; честный человек, как Аристид, — это захватывающая новость, почти чудовище; другого такого не обнаружит при дневном свете даже зажженный фонарь Диогена. Фукидид сообщает, что люди предпочитают слыть ловкими, нежели честными, и подозревают честных в недалекости[1045]. Проще простого найти грека, согласного изменить родине: «Греция никогда не страдала от недостатка людей, склонных к предательству», — замечает Павсаний[1046]. Взятка — это общераспространенный путь к политическому успеху, юридической безнаказанности, дипломатическим достижениям; Перикл добился предоставления ему избирателями крупных сумм, предназначавшихся, по-видимому, для «смазки» международных переговоров. Нравственность замыкается в рамках племени; в трактате о воспитании Ксенофонт открыто рекомендует ложь и разбой в отношении врагов родины[1047]. Афинские послы в Спарте (432 год до н. э.) оправдывают свою империю, не прибегая к околичностям: «Всегда существовал закон, по которому слабый должен повиноваться сильному… никто никогда не позволял мольбам о правосудии воспрепятствовать своим устремлениям, если имелся шанс достичь желаемого»[1048], — впрочем, этот отрывок, равно как и гипотетические речи афинских вожаков на Мелосе[1049], может представлять собой плод философского воображения Фукидида, навеянный циничными речами некоторых софистов; судить о греках по нетрадиционной этике Горгия, Калликла, Фрасимаха и Фукидида было бы так же справедливо, как рассуждать о современном европейце, исходя из блестящих эскапад Макиавелли, Ларошфуко, Ницше и Штирнера, — мы умалчиваем о том, насколько это справедливо. То, что такое высокомерное отношение к морали есть активная составляющая греческого характера, явствует из готовности, с какой спартанцы соглашаются с афинянами относительно этих спорных моральных принципов. Когда, несмотря на мирный договор, лакедемонянин Фебид коварно нападает на фиванский акрополь, спартанскому царю Агесилаю задают вопрос о справедливости этого поступка. Царь отвечает: «Спрашивай лишь о том, насколько это полезно; справедлив любой поступок, полезный родине». Вновь и вновь нарушаются перемирия, попираются торжественные обещания, предаются казни послы[1050]. Возможно, однако, что греки отличаются от нас не поведением, но прямотой; большая тактичность не позволяет нам проповедовать то, что мы совершаем в действительности.

Греческие обычаи и религия весьма мало сдерживают победивших в войне. Общепринято — даже во время гражданских войн — разорять захваченный город, добивать раненых, казнить или обращать в рабство всех невыкупленных пленников и всех попавших в плен мирных жителей, сжигать дома, плодовые деревья и хлеб в полях, уничтожать скот и семена для будущих посевов[1051]. В начале Пелопоннесской войны спартанцы, словно врагов, уничтожают всех захваченных в море греков, будь то афинские союзники или граждане нейтральных стран[1052]; после битвы при Эгоспотамах, завершающей эту войну, спартанцы казнят три тысячи афинских пленников[1053] — едва ли не лучших из поредевшего населения Афин. Война, будь то война города с городом или класса с классом, — нормальное состояние Эллады. Таким путем победившая царя царей Греция обращает оружие против себя самой: грек бьется с греком в тысячах сражений, и за столетие после Марафона самая яркая цивилизация в истории пожирает самое себя, совершая затянувшееся национальное самоубийство.

V. Характер

Если эти бесшабашные спорщики по-прежнему нас привлекают, то потому, что они прикрывают наготу своих грехов неунывающей бодростью предприимчивости и интеллекта. Близость моря, благоприятные возможности для торговли, свобода экономической и политической жизни делают душевный склад и мысль афинянина неслыханно чуткими и жизнеспособными, пробуждая в них лихорадочную работу ума и чувства. Сколь не похож Восток на Европу, засушливые южные регионы на те срединные страны, где зимы достаточно холодны, чтобы бодрить, не отупляя, где летом достаточно тепло, чтобы дарить свободой, не изнеживая тело и душу! Здесь верят в жизнь и человека, здесь все преисполнено жизненным пылом, с которым сможет поспорить только Возрождение.

Такова бодрящая среда, в которой возникают отвага и порывистость, столь далекие от самообладания (sophrosyne), тщетно проповедуемого философами, и олимпийской безмятежности, которую юный Винкельман и престарелый Гете будут навязывать страстным и беспокойным грекам. Национальные идеалы — это обычно маскировка, и их не следует принимать за чистую монету. Отвага и сдержанность — andreia, или мужество, и meden agan, или «ничего чрез меру», дельфийской надписи — таковы враждующие друг с другом девизы грека; он достаточно часто осуществляет первый, тогда как второй воплощается только в греческих крестьянах, философах и святых. Средний афинянин — это сенсуалист, правда, сенсуалист с чистой совестью; он не видит греха в чувственных усладах и находит в них ближайший ответ на угрызения пессимизма, которыми омрачены минуты его задумчивости. Он любит вино и не стыдится время от времени напиться; он любит женщин — почти невинным плотским образом, легко прощает собственную неразборчивость и не считает погрешение против добродетели неисправимым падением. И все же он разводит вино водой в отношении два к трем и считает беспрерывное пьянство преступлением против хорошего вкуса. Редко прибегая к умеренности, он все же искренне ее чтит и отчетливей, чем любой другой народ в истории, формулирует идеал самообладания.

Афиняне слишком блестящи, чтобы быть порядочными, и более презирают глупость, чем ненавидят порок. Не все они мудрецы, и нам не следует воображать афинянок прелестными Навсикаями или пышными Еленами и наделять афинян храбростью Аякса и мудростью Нестора; история запомнила гениев Греции и позабыла ее дураков (за исключением Никия); возможно, даже наша эпоха покажется великой, когда большинство из нас забудутся и только горные вершины не покроет мгла времен. Отвлекаясь от пафоса расстояния, мы вправе утверждать, что средний афинянин столь же изворотлив, как человек Востока, столь же влюблен в новизну, как американец; он бесконечно любопытен и постоянно в движении; вечно проповедует Парменидову невозмутимость и вечно носим по Гераклитову морю. Ни один народ не был наделен более живым воображением и менее осмотрительным языком. Ясность мысли и ясность выражения кажутся афинянину вещами божественными; он не терпит ученого темнословия и считает толковую и рассудительную беседу самым увлекательным спортом цивилизации. Тайна богатства греческой жизни и мысли кроется в том, что для грека человек — мера всех вещей. Образованный афинянин влюблен в разум и редко сомневается в его способности начертить карту вселенной. Желание знать и понимать — самая благородная из его страстей, столь же неумеренная, как и все остальные. Позже он откроет границы человеческого разума и усилий и в силу естественной реакции впадет в пессимизм, удивительно несогласный с бодростью, свойственной его духу. Даже в век духовного изобилия раздумья глубочайших мыслителей Греции — не философов, но драматургов — будут омрачены сознанием обманчивой мимолетности счастья и упрямой неуступчивости смерти.

Если пытливость порождает греческую науку, то жажда наживы созидает и пронизывает всю греческую экономику. «Любовь к богатству поглощает людей без остатка, — говорит Платон с обычным для моралистов преувеличением. — Даже на мгновение эта страсть не позволяет им думать о чем-нибудь другом, кроме их достояния, к которому прилепляется душа каждого гражданина»[1054]. Афиняне не могут жить без конкуренции и подстегивают друг друга с помощью почти безжалостного соперничества. Они строптивы и не уступят семитам в ловкости и хитроумии; подобно библейским евреям, они упрямы до кончиков ногтей, столь же сварливы, несговорчивы и горды. Они язвительно торгуются, покупая и продавая, оспаривают каждое утверждение собеседника, а когда не могут объявить войну другим странам, ссорятся между собой. Они не склонны к сентиментам и не одобряют Еврипидовых слез. Они добры к животным и жестоки к людям: в соответствии с требованиями закона применяют пытку к безвинным рабам и, по всей видимости, сладко спят, перебив тысячу-другую мирных жителей. Тем не менее они щедры к бедным и немощным; когда народное собрание узнает, что внучка тираноубийцы Аристогитона прозябает на Лемносе, оно предоставляет средства для ее переезда в Афины и снабжает ее приданым и мужем. Угнетенные и гонимые из других городов находят в Афинах приют и сострадание.

В действительности, грек мыслит характер в понятиях, не совпадающих с нашими. Его не прельщает ни совестливость добропорядочного буржуа, ни аристократическое чувство чести. Наилучшей грек считает жизнь наиболее насыщенную — исполненную здоровья, силы, красоты, страсти, богатства, приключений и мысли. Добродетель — это arete, мужская (изначально и буквально воинская) доблесть (Арес, Марс), то самое качество, которое римляне называли vir-tus — мужеством. Идеальный афинянин наделен калокагатией он сочетает красоту и справедливость в том изящном искусстве жизни, которое наряду с добродетелью и человечностью откровенно ценит талант, славу, богатство и друзей; как и в случае с Гете, саморазвитие — это все. Этим представлениям сопутствует тщеславие, чья непосредственность плохо вяжется с нашими вкусами: греки никогда не устают собой восхищаться и на каждом шагу заявляют о своем превосходстве над другими воинами, писателями, художниками и народами. Если мы хотим понять греков, соотнося их с римлянами, мы должны думать о французах в их соотнесенности с англичанами; если мы желаем прочувствовать спартанский дух в его противопоставленности духу Афин, нам следует думать о немцах в их соотнесенности с французами.

В создании афинского города-государства участвовали все качества его граждан. Афины — творение и итог их энергии и отваги, блеска и словоохотливости, неугомонности и корыстолюбия, тщеславия и патриотизма, поклонения красоте и свободе. Они богаты страстями, но бедны на предрассудки. То и дело они проявляют религиозную нетерпимость, но это не препятствие на пути мысли, а как орудие политической интриги и преграда нравственному экспериментаторству; в остальном они настаивают на такой свободе, которая заезжим путешественникам с востока кажется поразительно хаотичной. Афиняне свободны, но, в конечном счете, каждая должность открыта для каждого гражданина, и каждый является в свой черед правителем и подчиненным, и потому половину своей жизни они отдают родному государству. Дом — место, где они спят; живут они на рыночной площади, в народном собрании, в совете, в судах, на великих празднествах, атлетических состязаниях и драматических представлениях, которые прославляют их город и их богов. Они признают за государством право использовать для своих нужд их самих и принадлежащее им имущество. Они прощают его требования потому, что оно предоставляет большие возможности для человеческого развития, чем человечество знало до сих пор; они пламенно сражаются за Афины потому, что город — мать и страж их свободы. «Так росла мощь афинян, — говорит Геродот. — И не только отсюда, но также из множества других примеров совершенно ясно, что свобода — превосходная вещь; ибо даже афиняне, которые, пребывая под властью тиранов, были ничуть не доблестнее любого из соседних народов, достигли решительного превосходства над всеми не прежде, чем стряхнули ярмо»[1055].

VI. Добрачные связи

Что касается морали — как и алфавита, мер, весов, монетной системы, одежды, музыки, астрономии и мистических культов, — то здесь классические Афины ближе к Востоку, чем к Европе. И мужчины и женщины откровенно признают плотскую основу любви; любовные зелья, варимые обеспокоенными дамами для своих нерадивых мужчин, преследуют отнюдь не платонические цели. Для добропорядочных женщин обязательно добрачное целомудрие, тогда как желания холостяков, вышедших из юного возраста, весьма редко наталкиваются на моральные ограничения. Хотя великие празднества имеют религиозные корни, они используются как предохранительная отдушина для естественного человеческого промискуитета; сексуальную вседозволенность в таких случаях оправдывают тем, что благодаря ей моногамия достигнет больших успехов в оставшуюся часть года. Молодые люди, сходящиеся при случае с куртизанками, в Афинах не навлекают на себя ни малейшего позора; куртизанкам покровительствуют порой даже женатые мужчины, и тягчайшее моральное наказание, которое их ждет, — это нагоняй дома и слегка подмоченная репутация в городе[1056]. Афины официально признают проституцию и взимают налоги с дам, профессионально ею занимающихся[1057].

Благодаря тому, что перед талантом открыто такое поприще, в Афинах, как и в большинстве других греческих городов, проституция становится хорошо отлаженной профессией со множеством специальностей. Проститутки низшего ранга — pomai — живут главным образом в Пирее, населяя общедоступные публичные дома, помеченные для удобства клиентов фаллическим символом Приапа. Обол открывает двери в эти заведения, где девушки, одетые столь легко, что их называют gymnai («обнаженные»), позволяют возможным покупателям осматривать себя, словно собак в псарне. Клиент может заключить сделку на любой период времени и договориться с содержательницей заведения о том, чтобы взять к себе девушку на неделю, месяц или год; иногда таким способом одну девушку нанимают сразу двое или несколько мужчин, распределяющих ее время в соответствии со своими средствами[1058]. Выше этих девушек стоят во мнении афинян авлетриды, или флейтистки, которые, подобно японским гейшам, прислуживают на «холостяцких» пирушках, обеспечивают музыку и веселье, исполняют художественные или сладострастные танцы, а затем — при надлежащем обхождении — сходятся и проводят ночь с гостями[1059]. Некоторые старые куртизанки иногда предотвращают надвигающуюся нищету, открывая школы по подготовке таких флейтисток и преподавая ученицам искусства косметики, изменения внешности, музыкальных увеселений и любовных заигрываний. Из поколения в поколение куртизанки бережно, словно драгоценное наследие, передают друг другу искусство внушения любви при помощи продуманной линии поведения, искусство ее удержания при помощи чопорного отказа, искусство извлечения из нее прибыли[1060]. Тем не менее некоторые авлетриды — если принять на веру слова Лукиана, произнесенные в более позднюю эпоху, — имеют нежное сердце, знают настоящую любовь и, подобно Камилле, жертвуют собой ради своих возлюбленных. Порядочная куртизанка — это древний сюжет, убеленный почтенными сединами.

Высший разряд греческих куртизанок составляют гетеры — буквально, подруги. В отличие от pomai, имеющих в большинстве случаев восточное происхождение, к числу гетер обычно принадлежат женщины из класса граждан, утратившие добрую репутацию или бежавшие от затворничества, навязываемого афинским девушкам и матронам. Они ведут независимый образ жизни и развлекают в своих домах любовников, которым вскружили голову. Хотя по природе большинство из них брюнетки, они осветляют волосы, полагая, что афиняне предпочитают блондинок; очевидно, повинуясь требованию закона, они выделяются из прочих женщин тем, что носят цветастые платья[1061]. Почитывая книги или посещая лекции, некоторые гетеры приобретают кое-какое образование и развлекают своих цивилизованных покровителей ученой беседой. Фаида, Диотима, Фаргелия и Леонтион, подобно Аспасии, славились искусством философского спора, а порой и изяществом литературного слога[1062]. Многие из них прославились своим остроумием, и афинская литература располагает антологией, в которую вошли эпиграммы гетер[1063]. Хотя куртизанки лишены гражданских прав и им запрещено посещение всех храмов, кроме храма их собственной богини, Афродиты Всенародной, избранное меньшинство гетер пользуется высоким положением в мужском обществе Афин; никто не стыдится быть увиденным рядом с ними; из-за их милостей соперничают философы, и некий историк ведет хронику гетер, исполнившись не меньшего, чем Плутарх, благочестия[1064].

Такими-то путями некоторые гетеры сподобились определенного научного бессмертия. Среди них Клепсидра, названная так потому, что принимала и отпускала своих любовников строго по часам; Фаргелия, которая, словно Мата Хари своего времени, шпионила в пользу персов и переспала со всеми афинскими политиками[1065]; Феорида, скрасившая старость Софокла, и Архиппа, заступившая на ее место, когда драматургу пошел девятый десяток[1066]; Археанасса, забавлявшая Платона[1067]; Даная и Леонтион, преподавшие Эпикуру философию наслаждения; Фемистоноя, занимавшаяся своим ремеслом до последнего зуба и последней пряди волос; наконец, практичная Гнафена, которая, потратив немало времени на подготовку собственной дочери, требует тысячу драхм за одну ночь с этой юной красавицей[1068]. Красота Фрины — притча во языцех Афин четвертого века; она никогда не появляется на людях иначе, как полностью одетая, но на Элевсинском празднестве, а затем на празднике Посидоний она раздевается на виду у всех, распускает волосы и входит в морские волны[1069]. Одно время она любит и вдохновляет Праксителя, позируя для его Афродит; глядя на Фрину, Апеллес писал свою Афродиту Анадиомену[1070]. Любовь сделала Фрину столь богатой, что она предложила отстроить фиванские стены при условии, что на постройке будет написано ее имя; на это упрямые фиванцы не пошли. Возможно, с Евфия она запросила чересчур большой гонорар; он отомстил ей, предъявив обвинение в нечестии. Но один из членов суда — ее клиент, а оратор Гиперид — ее преданный любовник; Гиперцд защищает Фрину не только своим красноречием: он распахивает на ней тунику и показывает суду грудь гетеры. Судьи взирают на ее красу и подтверждают ее благочестие[1071].

По словам Афинея, Лайда Коринфская «была, по-видимому, прекраснейшей из когда-либо виденных женщин»[1072]. Столько же городов, сколько оспаривали друг у друга Гомера, борются за честь быть ее родиной. Скульпторы и живописцы умоляют ее позировать, но она неприступна. Великий Мирон уже стар, и ему удается уговорить Лайду; когда она сбрасывает платье, он забывает о своих сединах и предлагает ей все свое достояние за одну ночь; она улыбается, пожимает своими округлыми плечами и оставляет скульптора ни с чем. На следующее утро, пылая вернувшейся молодостью, Мирон подстригает волосы и бороду; он надевает алое одеяние и золоченый пояс; его шею украшает золотая цепь, кольцами украшены все его пальцы. Он подкрашивает щеки румянами и окропляет духами одежды и тело. Он отыскивает Лайду и объявляет ей о своей любви. «Мой бедный друг, — отвечает Лайда, видя его насквозь. — Ты просишь меня о том, в чем вчера я отказала твоему отцу»[1073]. Она сколачивает немалое состояние, однако не отказывает миловидным, хотя и бедным любовникам; она возвращает Демосфена к добродетели, запросив с него десять тысяч драхм за вечер[1074], а на преуспевающем Аристиппе она зарабатывает такие суммы, что это возмущает его слугу[1075]; однако нищему Диогену она отдается за сущие гроши, ибо ей доставляет удовольствие видеть у своих ног философов. Она щедро тратит свое богатство на храмы, общественные здания и друзей, в конце концов возвращаясь к нищете своей юности. До самого конца она усердно занимается своим ремеслом, а после смерти ей воздвигнут пышную гробницу как величайшему из завоевателей, каких только знала Греция[1076].

VII. Греческая дружба

Более странным, чем этот странный альянс проституции и философии, является безмятежное приятие гомосексуализма. Главные конкуренты гетер — это афинские мальчики, и куртизанки, возмущенные до самой глубины своих карманов, не устают осуждать безнравственность однополой любви. Торговцы ввозят миловидных отроков, которых продают с аукциона тем, кто будет использовать их сперва как наложниц, а затем как рабов[1077]; и только незначительное меньшинство граждан считает предосудительным то, что изнеженные молодые аристократы возбуждают и утоляют пыл стареющих мужчин. В этом вопросе Спарта столь же беззаботна, как и Афины; когда Алкман желает сделать комплимент некоторым девушкам, он называет их «девушками-друзьями»[1078]. Афинское законодательство лишает гражданских прав тех, кто принимает гомосексуальные ухаживания[1079]; но общественное мнение относится к данной практике не без юмора; в Спарте и на Крите она совершенно не считается зазорной[1080]; в Фивах к ней относятся как к ценному источнику воинской организации и храбрости. Величайшие герои в благодарной памяти Афин — это Гармодий и Аристогитон, тираноубийцы и любовники; наибольшей популярностью в Афинах своего времени пользуется Алкивиад, похваляющийся именами влюбленных в него мужчин; еще в дни Аристотеля «греческие любовники» клянутся друг другу в верности у могилы Иолая, товарища Геракла[1081]; Аристипп изображает Ксенофонта — предводителя армий и рассчетливого, бывалого человека — потерявшим голову от любви к юному Клинию[1082]. Привязанность мужчины к мальчику или одного мальчика к другому сопровождается в Греции всеми симптомами романтической любви: страстью, почтительностью, неистовством, ревностью, серенадами, сокрушениями, жалобами и бессонницей[1083]. Когда Платон рассуждает в «Федре» о любви, он подразумевает однополую любовь; и собеседники в его «Пире» согласны в одном: любовь мужчин друг к другу более благородна и возвышенна, чем любовь между мужчиной и женщиной[1084]. Гомосексуализм дает о себе знать и среди женщин: иногда среди лучших из них, как в случае Сафо, часто среди куртизанок; авлетриды любят друг друга более страстно, чем своих покровителей, a pomaia — это рассадники лесбийской любви[1085].

Чем объяснить популярность в Греции этого извращения? Аристотель видит его причину в боязни перенаселенности[1086], и его мысль действительно отчасти проливает свет на данное явление; однако широкое распространение в Афинах проституции и гомосексуализма, очевидно, связано с изоляцией женщин. В шесть лет мальчиков Перикловых Афин забирают из гинекея, где проводят свою жизнь добропорядочные женщины, и воспитывают главным образом в обществе других мальчиков или мужчин; в период, когда складывается их личность, а сами они еще не определились в своих пристрастиях, они располагают слишком скудной возможностью познакомиться с привлекательностью слабого пола. Жизнь, сопряженная в Спарте с залом для общих трапез, а в Афинах с агорой, гимнасием и палестрой, и удел эфеба открывают молодежи лишь мужские формы; даже искусство начнет славить телесную женскую красоту только вместе с Праксителем. В супружеской жизни мужчины редко находят духовную близость у себя дома; отсутствие женского образования создает пропасть между полами, и мужчины ищут на стороне тех очарований, которые запрещено приобретать их женам. Дом афинского гражданина не крепость, но спальня; в огромном количестве случаев с утра до вечера он живет в городе и редко вступает в социальный контакт с добропорядочными женщинами, не считая жены и дочери. Греческое общество однополо; ему недостает беспокойства, грации и возбуждения, которыми дух и прелесть женщин одарят Италию Возрождения и Францию Просвещения.

VIII. Любовь и брак

Романтическая любовь встречается среди греков, но редко служит причиной заключения брака. Мы почти не обнаружим ее у Гомера, у которого Агамемнон и Ахилл не видят в Хрисеиде и Брисеиде, даже в неприступной Кассандре, ничего, кроме предмета плотского желания. Навсикая, однако, является предостережением против чересчур широких обобщений, а легенды о Геракле и Иоле, Орфее и Эвридике не уступают древностью поэмам Гомера. О любви много говорят и лирические поэты, подразумевая, как правило, чувственное вожделение; истории, подобные той, что рассказывает Стесихор о девушке, умирающей от любви[1087], представляют собой исключение; но когда Феано, жена Пифагора, говорит о любви как о «недуге тоскующей души»[1088], в ее словах слышится нота неподдельной романтической страсти. С ростом утонченности, которая смиряет любовный пыл поэзией, нежные чувства проявляются все чаще, а возрастающий интервал, устанавливаемый цивилизацией между желанием и его осуществлением, предоставляет досуг для приукрашивания предмета чаяний. В трактовке пола Эсхил все еще следует Гомеру; но от Софокла мы слышим о Любви, «что прихотью своею богами правит»[1089][1090], и множество пассажей из Еврипида прославляют могущество Эрота. Позднейшие драматурги часто описывают юношу, безнадежно влюбленного в девушку[1091]. Аристотель наводит на мысль об истинной природе романтического обожания, когда замечает, что «влюбленные смотрят в глаза возлюбленных, в которых обитает целомудрие»[1092].

Такие отношения в классической Греции ведут скорей к внебрачным связям, нежели к супружеству. Греки считали романтическую любовь видом «одержимости» или безумия, и высмеяли бы каждого, кто предложил бы ее в качестве надлежащего руководства при выборе супруга[1093]. Обычно брак устраивается родителями, как в вечно классической Франции, или профессиональными свахами[1094], причем во внимание принимается не любовь, но приданое. Отцу полагается снабдить дочь свадебной долей денег, одежд, драгоценностей и, по возможности, рабов[1095]. Все это остается собственностью жены и возвращается к ней в случае расставания с мужем — данное соображение отбивает у мужей охоту к разводу. Без приданого у девушки мало шансов на замужество; поэтому, если отец не может его предоставить, обеспечить девушку приданым стараются родственники. Брак посредством купли, столь частый в гомеровскую эпоху, превратился таким путем в собственную противоположность: в действительности, как жалуется Еврипидова Медея[1096], женщина вынуждена покупать себе господина. Таким образом, грек женится не по любви и не потому, что ему нравится супружеская жизнь (ибо он без конца разглагольствует о ее бедах), но чтобы обеспечить продолжение рода и государства при помощи жены, снабженной надлежащим приданым, и детей, которые предотвратят злую участь души, оставленной без попечения. Но даже учитывая эти побуждения, он избегает брака сколь возможно долго. Буква закона запрещает ему оставаться холостяком, но в Перикловы дни этот закон не всегда имеет действенную силу, а позднее число холостяков вырастет настолько, что этот фактор станет одной из основных афинских проблем[1097]. Еще бы, ведь в Греции столько способов поразвлечься! Мужчины, поддавшиеся на убеждения, женятся поздно, обычно лет в тридцать, и при этом настаивают, чтобы невесты были не многим старше пятнадцати лет[1098]. «Негоже сочетать юношу с юной женой, — говорит один из персонажей Еврипида. — Ибо мужская сила не терпит убыли, тогда как цвет красоты быстро покидает женское тело»[1099].

После того как выбор сделан и оговорено приданое, в доме отца девушки совершается торжественная помолвка; на ней должны присутствовать свидетели, но присутствие самой невесты не обязательно. Согласно афинскому праву, без такой помолвки не действителен ни один брачный союз; она рассматривается как первый акт в сложном свадебном обряде. Второй акт, наступающий через несколько дней, — это пир в доме девушки. Перед приходом на пир невеста и жених омываются в своих домах, совершая церемониальное очищение. На пиру мужчины обеих семей сидят по одну сторону комнаты, а женщины по другую; на стол подают свадебный пирог, и выпивается много вина. Затем жених провожает свою закрытую покрывалом, одетую в белое невесту — чьего лица он, может статься, еще и не видел — к повозке и доставляет ее в дом своего отца; новобрачных окружают друзья жениха и флейтистки, которые освещают факелами дорогу и распевают гименей. По прибытии он переносит девушку через порог как бы в знак пленения. Родители юноши приветствуют девушку и с помощью религиозного обряда принимают ее в круг своей семьи и семейного культа; священнослужители в этом ритуале не участвуют. Потом с эпиталамием, или песней свадебного покоя, на устах гости провожают молодоженов в их комнату и галдят под дверью до тех пор, пока жених не объявит, что брак совершился.

Наряду с женой мужчина вправе держать наложницу. «Мы держим куртизанок ради наслаждения, — говорит Демосфен, — наложниц ради повседневных потребностей нашего тела, а жен, чтобы они рождали нам законных детей и были верными стражами нашего дома»[1100]: в этой поразительной фразе изложен греческий взгляд на женщину, свойственный классической эпохе. Законы Драконта позволяют иметь наложниц; после Сицилийского похода 415 года, когда список граждан был основательно прорежен войной и многие девушки не могли найти себе мужей, закон недвусмысленно разрешил двоеженство; среди тех, кто исполнил этот патриотических долг, были Сократ и Еврипид[1101]. Жена обычно принимает конкубинат с восточным спокойствием, зная, что «вторая жена», когда ее очарование поблекнет, станет попросту домашней рабыней и что только дети от первой жены считаются законными. Прелюбодеяние влечет за собой развод только в том случае, если в нем повинна жена; в таких случаях мужа называют «рогоносцем» (keroesses), и обычай требует прогнать жену из дома[1102]. Прелюбодеяние, в котором повинна женщина или мужчина, вступивший в связь с замужней женщиной, по закону карается смертью; впрочем греки слишком похотливы, чтобы проводить это постановление в жизнь. Оскорбленный муж обычно разбирается с прелюбодеем, как хочет и может, иногда убивая его in flagrante delicto, иногда посылая раба с поручением поколотить греховодника, иногда довольствуясь денежной компенсацией[1103].

Процедура развода для мужчины проста; он может отпустить жену от себя в любое время, без объявления причины. Бесплодие воспринимается как достаточный повод для развода с женой, так как цель брака — обзаведение детьми. Если бесплоден муж, закон позволяет, а общественное мнение рекомендует воспользоваться помощью родственника; ребенок, родившийся от такой связи, считается сыном мужа и обязан заботиться о его отлетевшей душе. Жена не вправе оставить мужа по собственному соизволению, но может просить развод у архонтов по причине жестокости или буйства супруга[1104]. Допускается также развод по взаимному согласию, выражаемому обыкновенно в виде официального заявления перед лицом архонта. При разводе дети остаются с мужчиной даже в том случае, если он повинен в прелюбодеянии[1105]. В общем, что касается половых отношений, афинские обычаи и законы ориентированы исключительно на мужские нужды и в сравнении с обществами Египта, Крита и гомеровской Греции представляют собой шаг назад, решительную уступку Востоку.

IX. Женщина

Как и многое другое, в этой цивилизации поражает то, что она достигла своего великолепия без женского содействия и влияния. Без женщины не было бы ни блеска Героического века, ни лирического сияния века диктаторов; затем в одно прекрасное утро замужняя женщина исчезает из истории Греции, как бы опровергая предполагаемое соответствие между уровнем цивилизованности и положением женщины. У Геродота женщина присутствует всюду; у Фукидида ее нет нигде. От Семонида Аморгосского до Лукиана греческая литература заунывно твердит о недостатках женщин, а на ее закате даже благодушный Плутарх будет вторить Фукидиду[1106]: «Ни имя порядочной женщины, ни она сама не должны обсуждаться за пределами дома»[1107].

Дорийские женщины не знают подобной изоляции; по-видимому, в Аттику этот обычай проник из Ионии, а в Ионию с Ближнего Востока; он составляет часть азиатской традиции. Возможно, этим переменам способствовали прекращение наследования по материнской линии, возвышение средних классов и воцарение коммерческого отношения к жизни: мужчины начинают судить о женщинах с практической точки зрения и находят, что они особенно полезны в доме. Восточная сущность греческого брака тесно связана с этим аттическим затворничеством; невеста вырывается из круга родных, словно челядь, переходит жить в другой дом и начинает поклоняться иным богам. Она не вправе заключать договоры или брать в долг сколько-нибудь значительную сумму; она не может подавать судебный иск, а Солон постановляет, что все, совершенное под влиянием женщины, не имеет в суде никакой юридической силы[1108]. После смерти мужа жена не наследует его имущества. Юридическое порабощение усугубляется еще и физиологической ошибкой: как первобытное незнание мужской роли в репродуктивном акте способствовало возвеличиванию женщины, так популярная в классической Греции теория, по которой производительная сила принадлежит только мужчине, тогда как женщина всего лишь вынашивает и выкармливает ребенка, чрезмерно возвеличивает мужское начало[1109]. На зависимости женщины не может не· сказаться и разница в годах с мужем; он вдвое старше своей невесты и, в известной степени, может формировать ее разум сообразно своей мужской философии. Вне всяких сомнений, мужчине слишком хорошо известно своеволие, присущее сильному полу в Афинах, чтобы он отважился выпустить на свободу жену или дочь; он предпочитает быть свободным за счет их изоляции.

Под подобающим покровом и с надлежащей свитой женщина может посещать родственников и близких, участвовать в религиозных торжествах, включая посещение театра; но в остальное время ей полагается оставаться дома и не показываться в окне. Большая часть ее жизни протекает в женских покоях с тыльной стороны дома, куда не пускают посетителей и откуда она не выходит, если к мужу пришли гости.

Дома ей оказывают почет и повиновение во всем, что не противоречит патриархальному авторитету ее супруга. Она ведет хозяйство или следит за работами по дому; она стряпает еду, прочесывает и прядет шерсть, шьет для семьи одежду и постельные принадлежности. Ее образование сводится к постижению домоводческих искусств, потому что вместе с Еврипидом афинянин полагает, что женщина обделена интеллектом[1110]. В итоге добропорядочные афинянки более скромны, более, на мужской взгляд, «очаровательны», чем спартанки, зато менее интересны и зрелы, будучи неспособными стать товарищами своим мужьям, чьи умы оттачиваются и насыщаются свободной и разнообразной жизнью. В шестом веке женщины Греции внесли значительный вклад в греческую литературу; женщины Перикловых Афин не внесли в нее ничего.

В конце данного периода возникает движение за женскую эмансипацию. Еврипид защищает женский пол смелыми речами и робкими намеками; Аристофан потешается над женщинами, прибегая к громогласной непристойности. Женщины доходят до самой сути вопроса и вступают в состязание с гетерами, делая себя привлекательными настолько, насколько позволяют достижения химии. «Но что же сделать можем мы разумного? // И славного, мы, женщины, нарядницы, // В шафрановых платочках, привередницы, // В оборках кимберийских, в полутуфельках?» — спрашивает Клеоника в Аристофановой «Лисистрате»[1111]. Начиная с 411 года в афинской драме женские роли становятся приметнее, свидетельствуя о все более решительном выходе женщин из уединения, на которое они обречены.

При всем при этом истинная власть женщины над мужчиной остается прежней, делая ее зависимость по большей части иллюзорной. Мужская пылкость предоставляет женщине в Греции те же преимущества, что и везде. «Сэр, — заметил Сэмюэл Джонсон, — природа наделила женщину такой властью, что закон просто не в состоянии предложить ей что-либо большее»[1112]. Иногда природное могущество женщины приумножают внушительное приданое, бойкий язык или супружеская преданность; чаще оно обусловлено красотой, рождением и воспитанием прелестных детей либо медленным слиянием душ в плавильном тигле общего опыта и забот. Эпоха, способная запечатлеть такие кроткие души, как Антигона, Алкестида, Ифигения и Андромаха, и таких героинь, как Гекуба, Кассандра и Медея, не могла не сознавать всю возвышенность и глубину женского существа. Средний афинянин любит свою жену и не всегда пытается это скрыть; надгробные стелы являют поразительную супружескую нежность и родительскую любовь, овеянные домашним теплом. «Греческую антологию» оживляют эротические эпиграммы, но она также содержит немало трогательных эпитафий возлюбленному другу. Одна из них гласит:

Марафонид схоронил под надгробием сим Никополу,

Мраморный гроб оросив ливнем стенаний и слез.

Скорбь в его сердце живет. И о ком заботиться мужу,

Если супруга его скрылась навек под землей?[1113]

X. Дом

Греческая семья строится по индоевропейскому образцу и состоит из отца, матери, иногда «второй жены», незамужних дочерей, сыновей, рабов, а также жен, детей и рабов, принадлежащих сыновьям. До самого конца она остается самым прочным установлением греческой цивилизации, ибо как в сельском хозяйстве, так и в промышленности она представляет собой единицу и орудие экономического производства. Власть отца в Аттике широка, но гораздо уже, чем в Риме. Он может подбросить новорожденного, торговать рабочей силой младших сыновей и незамужних дочерей, выдавать дочерей замуж и — при определенных условиях — завещать своей вдове другого мужа[1114]. Однако, согласно афинскому праву, он не может продавать своих детей, а после женитьбы сыновья выходят из-под родительской власти, обзаводятся собственным домом и становятся независимыми членами рода.

Греческий дом непритязателен. Его внешняя часть редко представляет собой нечто большее, чем крепкую глухую стену, являя немое свидетельство небезопасности греческой жизни. Иногда она строится при помощи штукатурки, обычно — из обожженного солнцем кирпича. Городские дома теснятся на узких улочках; нередко они поднимаются на высоту двух этажей, а порой в доме живут сразу несколько семей; однако почти каждый гражданин имеет отдельный дом. Афинские жилища невелики, и только при Алкивиаде в моду входит пышность; демократическое табу, усиливаемое аристократической предосторожностью, ставит показную роскошь вне закона, и афинянин, который живет большей частью на вольном воздухе, не придает дому такого значения и уважения, какие уделяются жилищу в более холодных зонах. Украшением богатого особняка может служить выходящее на улицу крыльцо с колоннадой; однако это — редчайшее исключение. Окна являются роскошью и устанавливаются только на верхнем этаже; они не имеют стекол, но закрываются при помощи ставен или прикрываются от солнца сеткой. Входная дверь обычно делается из двух створок, которые вращаются на вертикальных стержнях, вставленных в притолоку и в порог. Двери многих зажиточных домов снабжены металлическим молотком, нередко — в виде кольца, зажатого в львиной пасти[1115]. Прихожая (за исключением беднейших домов) ведет в аулу, или открытый двор, как правило, вымощенный камнем. Двор иногда окаймлен портиком с колоннами; в центре двора — при случае также украшенном колоннами и мозаичными полами — ставят алтарь или цистерну, либо и то и другое вместе. Свет и воздух проникают в дом главным образом со двора, потому что сюда выходят почти все комнаты; чтобы перейти из одной комнаты в другую, обычно необходимо выйти в портик или во двор. В тени и уединении двора и портика протекает большая часть жизни семьи; здесь же осуществляется большинство работ.

Сады в городе редкость, и их можно встретить только на маленьких участках во дворе или за домом. Загородные сады более просторны и многочисленны, однако скудость летних дождей и дороговизна ирригации делают аттические сады роскошью. Средний грек не обладает руссоистской восприимчивостью к природе; его горы по-прежнему чересчур круты, чтобы быть прекрасными, хотя поэты не устают петь пеаны морю несмотря на все его опасности. Природа не пробуждает в эллине сентиментальности, тем более что он наделен анимистическим воображением: он населяет леса и потоки своей страны богами и русалками и мыслит природу не как ландшафт, но как Вальхаллу; он называет горы и реки именами обитающих в них божеств и вместо непосредственных зарисовок природы творит символические изображения богов, которые, согласно его поэтической теологии, одухотворяют природу жизнью. Греки возьмутся за создание у себя сада услад, или «парадиза», не прежде, чем вернутся на родину воины Александра, отягощенные персидскими обычаями и золотом. Впрочем, греки любят цветы не меньше других народов, а сады и цветоводы поставляют их круглый год. Цветочницы торгуют розами, фиалками, гиацинтами, нарциссами, ирисами, миртом, лилиями, шафраном и анемонами, разнося их из дома в дом. Женщины заплетают цветы в волосы, денди носят их за ухом; а в праздники и мужчины, и женщины выходят на улицу с цветочными гирляндами вокруг шеи[1116].

Интерьер дома незатейлив. В бедных домах полы земляные; с ростом доходов эта основа покрывается замазкой или вымащивается мелкой галькой, помещенной в цемент, как это с незапамятных времен делали на Ближнем Востоке; пол могут покрывать тростниковые коврики или циновки. Кирпичные стены оштукатуривают и белят. Отопление, необходимое лишь три месяца в году, обеспечивается с помощью жаровен, дым от которых выходит через дверь во двор. Внутреннее убранство сведено к минимуму, однако в конце пятого века богатые дома имеют подчас залы с колоннами, стены, отделанные мрамором или росписью «под мрамор», настенные фрески и гобелены, украшенные арабесками потолки. Обстановка среднего дома весьма скромная: кое-какие стулья, кое-какие сундуки, несколько столов, ложе. Роль кресельной обивки играют подушки, однако кресла богачей иногда украшены прихотливой резьбой и инкрустированы серебром, черепаховой и слоновой костью. Сундуки служат одновременно шкафами и сиденьями. Столы — небольшого размера и обычно опираются на три ножки, почему и названы trapezai; их вносят и убирают вместе с едой и почти не используют для других целей; пишут греки на колене. Кушетки и ложа — излюбленные объекты украшения, часто покрываемые инкрустацией или затейливой резьбой. Роль пружин исполняют кожаные ремни, натянутые поперек остова кровати; имеются матрасы, подушки, расшитые покрывала и — как правило — приподнятые подголовники. Светильники подвешивают к потолку или ставят на подставку; иногда им придается вид изящно отделанного факела.

Кухня снабжена всевозможными железными, бронзовыми и глиняными сосудами; стекло — предмет роскоши, изготовляемый за пределами Греции. Готовят на открытом огне; печи — эллинистическое нововведение. Подобно спартанцам, афиняне питаются скромно, отличаясь этим от беотийцев, коринфян или сицилийцев; но если ожидаются почетные гости, принято нанимать профессионального повара, который всегда является мужчиной. Кулинарное искусство весьма высоко развито, по нему пишут трактаты, через него достигают известности; некоторые греческие повара не менее знамениты, чем последний олимпийский победитель. Есть в одиночестве считается обычаем варваров; в поведении за столом видят показатель развития цивилизации. Женщины и мальчики едят за маленькими столиками; мужчины полулежат на кушетках — по двое на каждой. Если нет гостей, семья обедает вместе; если приходят посетители, женщины удаляются в гинекей. Слуги снимают сандалии и омывают стопы гостя, прежде чем тот возляжет, и подносят ему воду для мытья рук; иногда они умащают головы гостей благовонными маслами. Есть ложки, но нет ножей или вилок; твердую пищу едят руками. Во время трапезы пальцы очищают при помощи лопаток или хлебного мякиша, после нее — водой. Перед десертом слуги наполняют кубки гостей из кратера, или чаши, где смешивается вино с водой. Тарелки сделаны из глины; серебряные тарелки появляются в конце пятого столетия. В четвертом веке число эпикурейцев растет; некий Пифилл заказал чехлы для пальцев и языка, чтобы есть пищу сколь угодно горячей[1117]. Встречаются и вегетарианцы, чьи гости отпускают обычные шуточки и высказывают привычные сожаления; один сотрапезник покидает вегетарианский пир из опасения, что на десерт ему подадут сено[1118].

Питье имеет не меньшее значение, чем еда. После обеда (deipnon) наступает черед совместной попойки, или симпосия. Как в Афинах, так и в Спарте существуют особые клубы, чьих членов объединяет такая любовь к вину, что подобные организации становятся мощным политическим инструментом. Пиршественные процедуры весьма запутанны, и такие философы, как Ксенократ и Аристотель, считают желательным установить для пиров законы[1119]. Пол, на который сбрасывались объедки, после трапезы чисто подметается; по кругу передают благовония и чаши с вином. После этого гости могут сплясать — не парами и не с противоположным полом (обычно приглашаются только мужчины), но группами — или сыграть в коттаб[1120]; они могут устроить конкурс стихов, острот или загадок либо взирать на профессиональных артистов, подобных акробатке из Ксенофонтова «Пира»: она подбрасывает двенадцать обручей сразу, а затем кувыркается через обруч, «весь уставленный мечами, острия которых направлены на нее»[1121]. Иногда приходят флейтистки: они играют, поют, танцуют и любят — в соответствии с уговором. Образованные афиняне время от времени предпочитают проводить симпосий за чинными разговорами; руководит таким пиром симпосиарх, избранный броском игральных костей на роль председателя. Гости заботятся о том, чтобы не разбиваться на мелкие группы, что приводит обычно обмелению беседы; они поддерживают общий разговор и выслушивают — со всей возможной при их оживлении любезностью — каждого оратора по очереди. Те изысканные беседы, с которыми знакомит нас Платон, являются, без сомнения, плодом его блестящего воображения; но, может статься, Афины знали диалоги, не менее бойкие и — не исключено — более глубокие, чем диалоги Платона. В любом случае их фоном является именно афинское общество. В такой увлекательной атмосфере несмущенных умов и получает закалку афинская мысль.

XI. Старость

Жизнелюбивые греки боятся старости и сетуют на нее больше обычного. Однако и в Греции ей присущи свои утешения, ибо, когда, подобно истершейся монете, возвращающейся на монетный двор, изнуренное тело возвращается к своим истокам, перед тем как исчезнуть, оно с отрадой взирает на свежую, новую жизнь, благодаря которой ему удается обмануть свою смертную природу. Нельзя отрицать, что в греческой истории мы сталкиваемся со случаями эгоистического невнимания или грубой дерзости по отношению к старикам. Афинская цивилизация с ее коммерческим духом, индивидуализмом, склонностью к новшествам не слишком милосердна к старости; почтительность перед возрастом свойственна такому религиозному и консервативному обществу, как спартанское, тогда как демократия, разрешающая от всех уз свободой, делает упор на молодежь и предпочитает старому новое. Афинская история предлагает несколько примеров того, как дети присваивают родительское состояние, даже не доказав слабоумия стариков[1122]; но Софокл спасается от такой участи, просто зачитав перед судом отрывки из своей последней драмы. Афинское право требует, чтобы сыновья содержали немощных или престарелых родителей[1123], а общественное мнение — всегда более грозное, чем право, — настаивает на том, чтобы по отношению к старикам молодежь вела себя скромно и почтительно. Платон считает само собой разумеющимся, что хорошо воспитанный юноша будет молчать в присутствии старших, пока его не попросят высказаться[1124]. Мы найдем в литературе немало зарисовок скромной юности (например, в ранних диалогах Платона или «Пире» Ксенофонта) и трогательные рассказы о преданности детей родителям: Ореста Агамемнону, Антигоны Эдипу.

Когда приходит смерть, принимаются все меры предосторожности, чтобы душа покойного избегла лишних страданий. Тело подлежит погребению или сожжению; в противном случае душа будет непрестанно блуждать по свету и мстить забывшим о своем долге потомкам; например, она может явиться в облике привидения и навести недуг или несчастье на растения и людей. Кремация более популярна в героическую эпоху, погребение — в классическую. Погребение — микенский обычай, который унаследует христианство; кремирование, очевидно, проникло в Грецию с ахейцами и дорийцами, которые, будучи кочевниками, не могли надлежащим образом ухаживать за могилами. Тем или иным образом, но душа усопшего должна найти успокоение — афиняне считают данное правило столь обязательным, что флотоводцы, победившие при Аргинусах, приговариваются к смертной казни за то, что жестокий шторм помешал им собрать и похоронить павших.

Греческие похоронные обряды проецируют старые привычки на будущее. Тело омывают, умащают благовониями, украшают венками и облачают в самые пышные одежды, какие способна предоставить семья. В зубы покойнику кладут обол для уплаты Харону — мифическому лодочнику, который переправляет мертвецов через Стикс в Аид[1125]. Тело кладут в глиняный или деревянный гроб; «стоять одной ногой в гробу» вошло в пословицу уже в Греции[1126]. В знак траура носят черные одежды; в дар покойному состригают волосы или отдельные пряди. На третий день тело укладывают на похоронные носилки и проносят по улицам, а участвующие в шествии женщины голосят и бьют себя в грудь; ради такого случая иногда нанимаются профессиональные плакальщицы. Чтобы утолить жажду умершего, на засыпанную могилу льют вино, а в пищу ему иногда закалывают жертвенных животных. Присутствующие на похоронах кладут на могилу венки из цветов или кипариса[1127], а затем возвращаются домой совершить тризну. Так как считается, что на этом пиру присутствует душа умершего, священный обычай требует, чтобы о «мертвых не говорилось ничего, кроме хорошего»[1128]; таково происхождение этой древней поговорки и, может быть, неисчерпаемого славословия наших эпитафий. Время от времени дети навещают могилы своих предков, принося им пищу и питье.

После Платейского сражения, в котором пали греки из многих городов, платейцы принесли торжественное обещание ежегодно давать пищу всем погибшим, и шесть веков спустя, в дни Плутарха, этот обет исполнялся, как и встарь.

Отделившись после смерти от тела, душа витает бесплотной тенью в Аиде. У Гомера наказание в загробном мире несут только души закоренелых преступников и святотатцев; остальные — святые и грешники вместе — делят равную участь, бесконечно скитаясь по мглистому царству Плутона. С течением времени среди беднейших классов Греции возникает вера в то, что Аид — место искупления грехов; Эсхил изображает суд Зевса над мертвыми в Аиде, где бог карает виновных, но ничего не говорит о воздаянии праведным[1129]. Очень редко находим мы упоминания об Островах Блаженных или Полях Элизия, где вкушают вечное блаженство души нескольких героев. Мысль о безысходной участи всех умерших омрачает греческую литературу и делает жизнь менее яркой и радостной, чем она могла бы быть под таким солнцем.

Глава 14

Искуссиво перикловой Греции

I. Украшение жизни

«А как красиво, — говорит персонаж Ксенофонтова «Домостроя», — Λ когда башмаки стоят в ряд, какие бы они ни были; какой красивый вид представляют плащи рассортированные, какие бы они ни были; красивый вид у постельных покрывал; красивый вид у медной посуды; красивый вид у столовых скатертей; наконец, красиво — это всего смешнее покажется человеку не серьезному, а любящему поострить, — что и горшки, расставленные в хорошем порядке, представляют, по-моему, что-то стройное. Все остальные предметы уже, может быть, от этого кажутся красивее, что они поставлены в порядке: каждый сорт; имеет вид хора вещей, да и пространство в середине между ними кажется красивым, потому что каждый предмет лежит вне его[1130].

Этот отрывок, почерпнутый из сочинения полководца, показывает размах, простоту и силу эстетического чувства греков. Чувство формы и ритма, точности и ясности, пропорции и порядка — это центральный фактор греческой культуры; им пронизаны очертания и орнамент каждой чаши и вазы, каждая статуя и картина, каждый храм и надгробие, каждое стихотворение и драма, все греческие творения в области науки и философии. Греческое искусство — это манифестация разума: греческая живопись — это логика линий, скульптура — культ соразмерности, архитектура — геометрия в мраморе. В искусстве века Перикла нет ни эмоциональной невыдержанности, ни формальной вычурности, ни стремления к новизне за счет чрезмерности и необычности[1131]; он стремится не к огульному воспроизведению иррелевантной действительности, но пытается схватить глубинную сущность вещей и запечатлеть идеальные способности человека. Стремление к богатству, красоте и познанию поглощало афинян настолько, что у них не было времени на доброту. «Клянусь всеми богами, — говорит один из участников Ксенофонтова «Пира», — красоте я не предпочту всю власть персидского царя»[1132].

Грек — что бы о нем ни воображали романтики менее мужественных эпох — не был ни изнеженным эстетом, ни экстатическим проповедником таинств чистого искусства; по его представлениям, искусство подчиняется жизни, а жизнь — величайшее из искусств; ему свойственно здоровое утилитаристское предубеждение против любого искусства, непригодного для употребления; полезное, прекрасное и благое были связаны в его мысли почти столь же тесно, как в философии Сократа[1133]. На его взгляд; искусство представляет собой в первую очередь украшение способов и средств существования: он хотел, чтобы его горшки и миски, светильники, сундуки, столы, ложа и стулья были одновременно исправными и прекрасными и чтобы изящество никогда не шло вразрез с прочностью. Обладая живым «государственным чувством», он отождествлял себя с силой и славой своего города и пользовался услугами тысяч мастеров, чтобы украсить публичные места, облагородить празднества и отметить исторические события. Прежде всего он желал почтить или умилостивить богов, выразить им благодарность за жизнь или победу; он приносил обетные изображения, расточал свои средства на храмы и нанимал скульпторов для того, чтобы те создали в камне долговечные подобия его богов или мертвых. Поэтому греческое искусство было не достоянием музея, куда люди приходят созерцать прекрасней в редкие минуты эстетической чуткости, но отражало актуальные интересы и начинания народа; греческие Аполлоны были не мертвым мрамором художественной галереи, но образами возлюбленных божеств; греческие храмы были не туристическими достопримечательностями, но жилищами живых богов. В этом обществе художник не был несостоятельным затворником своей мастерской, который творит на языке, чуждом простым гражданам; он был ремесленником, работающим вместе с тружениками всех званий над ясной общественной задачей. Со всего греческого мира Афины привлекали к себе больше художников, философов и поэтов, чем любой другой город в истории, за исключением возрожденческого Рима; жаркая конкурентная борьба и сотрудничество этих работников, опекаемых просвещенной политикой, в полной мере осуществили мечты Перикла.

Искусство начинается с дома и личности; люди разрисовывают себя прежде, чем берутся за писание картин, и украшают свое тело до того, как приступят к возведению домов. Ювелирное дело и косметика стары, как сама история. Грек был умелым резчиком и гравировщиком гемм. Он пользовался простыми бронзовыми инструментами: гладкими и полыми сверлами, точильным кругом и предназначенной для полировки смесью масла и наждачного порошка[1134]; однако его работа столь изящна и тонка, что для исполнения деталей, вероятно, пригодился бы микроскоп, совершенно необходимый, чтобы их рассмотреть[1135]. Афинские монеты не отличались изяществом, ибо на монетном дворе правила бал угрюмая сова. В этой области на материке первенствовала Элида, а в конце пятого столетия Сиракузы выпустили декадрахму, оставшуюся непревзойденным шедевром нумизматического искусства. В работе по металлу первенство удерживали мастера Халкиды; каждый средиземноморский город стремился раздобыть халкидские сосуды из железа, меди и серебра. Греческие зеркала радовали глаз более, чем свойственно зеркалам по самой их природе: хотя на полированной бронзе отражение получается не самым отчетливым, форма зеркал была привлекательной и разнообразной, нередко они украшались сложными гравюрами, фигурами героев, красавиц и богов.

Гончары придерживались форм и методов шестого столетия, не чураясь традиционного подзадоривания и соперничества. Иногда они выжигали на вазе слова #юбви к отроку; этому обычаю следовал сам Фидий, вырезавший на пальце своего Зевса: «Пантарк прекрасен»[1136]. В первой половине пятого века краснофигурный стиль достиг расцвета, о чем свидетельствует ваза Ахилл и Пенфесилея, ватиканская чаша Эзоп и лисица и хранящийся в Берлинском музее Орфей среди фракийцев. Еще более красивы белые лекифы середины века; эти стройные сосуды посвящались усопшему и обычно предавались земле вместе с ним либо помещались на погребальный костер, источая смешивающиеся с пламенем ароматные масла. Вазописцы перестали бояться оригинальности и порой наносили на глину сюжеты, которые весьма удивили бы степенных мастеров архаики; «а одной вазе афинские юноши бесстыдно обнимаются с гетерами, на другой — рвет возвращающихся с пирушки мужчин; некоторые вазы по мере своих возможностей способствуют половому воспитанию[1137]. Герои Перикловой вазописи — Бриг, Сотад и Мидий — отказались от древних мифов и предпочитали сценки из современной жизни, более всего упиваясь грациозными телодвижениями женщин и естественной игрой детворы. Их рисунки отличались большей достоверностью, чем рисунки предшественников: они изображали тело с поворотом в три четверти, а также в профиль, воспроизводили свет и тень, накладывая тонкий или толстый слой лака, на их рисунках были видны контуры и глубина фигур, как и складки женского платья. Центрами изящной вазописи были в ту эпоху также Коринф и сицилийская Гела, но никто не ставил под вопрос превосходство Афин. Художники Керамика были побеждены не мастерством других гончаров; их поражению способствовало возникновение искусства-конкурента — декоративного искусства. Вазописцы пытались отразить наступление, подражая темам и стилям мастеров настенной живописи; но вкусы эпохи были против них, и мало-помалу в течение четвертого века керамика все больше и больше превращалась в ремесло, все меньше и меньше оставалось в ней от искусства.

II. Расцвет живописи

В целом история греческой живописи подразделяется на четыре этапа. В шестом веке художники связаны главным образом с керамикой и заняты украшением ваз; в пятом веке они преимущественно сотрудничают с архитекторами и расцвечивают публичные здания и статуи; в четвертом они колеблются между бытом и индивидом, разукрашивают жилища и пишут портреты; в эллинистическую эпоху они сосредоточиваются на индивиде и создают мольбертные картины для частных покупателей. Вначале греческая живопись представляет собой отрасль рисования и до самого конца остается, в сущности, сочетанием рисунка и узора. В своем развитии она использует три метода: метод фрески, или рисования на сырой штукатурке, темперы, или рисования на сыром холсте или доске красками, смешанными с яичным белком, и энкаустики, смешивающей краски с расплавленным воском; ближе к масляной живописи античность не подошла. Плиний, чья доверчивость может иной раз потягаться с доверчивостью Геродота, уверяет, что в восьмом веке искусство живописи достигло уже таких успехов, что лидийский царь Кандавл отдал за картину Буларха столько золота, сколько весила она сама[1138]; однако любые истоки окутывает тайна. Сколь высокой репутацией живопись пользовалась в Греции, можно судить по тому факту, что Плиний уделяет ей места больше, чем скульптуре, и очевидно, что великие картины классического и эллинистического периодов вызывали такие же споры критиков и так же высоко ценились народом, как самые выдающиеся образцы архитектуры и скульптуры[1139].

Полиглот с Фасоса в пятом веке был так же знаменит, как Иктин или Фидий. Мы застаем его в Афинах около 472 года; возможно, заказами на роспись нескольких общественных зданий обеспечил его богатый Кимон[1140]. В Стое, которая после этого будет зваться Stoa Poicile, или Пестрым портиком, а три века спустя даст свое имя философии Зенона, Полигнот написал Разорение Трои — не кровавую резню в ночь победы, но унылое молчание наступившего утра, когда вид развалин привел в чувство победителей, а смерть упокоила побежденных. На стенах храма Диоскуров он изобразил Похищение Левкиппид и создал прецедент для своего искусства, написав женщин в полупрозрачной одежде. Совет амфиктионов не был возмущен этим и пригласил Полиглота в Дельфы, где в лесхе, или зале для отдыха, он написал Одиссея в Аиде и еще одно Разорение Трои. Все эти произведения были грандиозными фресками, на которых почти отсутствовали фон или пейзаж; зато они были настолько насыщены индивидуализованными фигурами, что для раскрашивания тщательно выписанных эскизов художник привлек множество помощников. На троянской фреске в Дельфах был изображен отряд Менелая, готовящийся распустить парус для отплытия в Грецию; в центре восседала Елена; и хотя на картине было много других женщин, очевидно, все взоры были прикованы к ее красоте. У края картины стояла Андромаха с Астианактом у груди; в другом углу мальчик в страхе припал к алтарю; вдалеке по песчаному берегу катался конь[1141]. За полвека до Еврипида здесь была запечатлена драма «Троянок». Полигнот отказался взять плату за эти картины, но подарил их Афинам и Дельфам из щедрости уверенной в себе силы. Вся Эллада рукоплескала Полиглоту: Афины даровали ему гражданство, а совет амфиктионов постановил, что, когда бы он ни появился в Греции, его следует (каковое пожелание высказывал Сократ) содержать за общественный счет[1142]. Все, что от него осталось, — это крохотный пигмент на стене в Дельфах, напоминающий, что художественное бессмертие лишь мгновение в потоке геологического времени.

Около 470 года Дельфы и Коринф ввели в программу Пифийских и Истмийских игр состязания живописцев. Их искусство продвинулось к тому времени достаточно далеко, чтобы Панену, брату (или племяннику) Фидия, удалось запечатлеть узнаваемые портреты афинских и персидских полководцев в Марафонской битве. Однако все фигуры здесь по-прежнему одного роста и располагаются на одной плоскости; перспектива передается не с помощью постепенного уменьшения размеров или игры света и тени, но посредством перекрытия нижней половины фигур заднего плана кривыми, изображающими землю. Около 440 года был сделан решительный шаг вперед. Агатарх, нанятый Эсхилом и Софоклом, чтобы работать Над декорациями к их драмам, осознал связь между светом, тенью и перспективой и посвятил последней трактат, в котором рассуждал о ней как о способе создания театральной иллюзии. Анаксагор и Демокрит взглянули на эту идею с научной точки зрения, а в конце столетия Аполлодор Афинский заслужил прозвище skiagraphos, или «тенеписец», за то, что писал картины со светотенью; поэтому Плиний говорил о нем как о «первом человеке, рисовавшем предметы такими, какими они казались в действительности»[1143].

Греческие художники никогда не использовали эти открытия полностью; как Солон неодобрительно отнесся к театральному искусству, увидев в нем обман, точно так же художники, по-видимому, сочли оскорблением своей чести или умалением собственного достоинства придать гладкой поверхности видимость трех измерений. И все же именно перспектива и светотень позволили ученику Аполлодора Зевксиду занять главенствующее место в живописи пятого столетия. Около 424 года он приехал в Афины из Гераклеи (Понтийской?), и даже в разгар войны его появление стало событием. Он был оригинал, отличался дерзостью и самомнением и писал как бог на душу положит. На Олимпийских играх он щеголял в клетчатой тунике, на которой было золотом вышито его имя; он мог себе это позволить, так как к тому времени «нажил несметное богатство» своими картинами[1144]. Вместе с тем он работал с честным усердием великого художника, и когда Агатарх однажды похвастал скоростью исполнения, Зевксид спокойно заметил: «Мне требуется много времени»[1145]. Он раздал немало своих шедевров на том основании, что никакая цена не будет для них справедливой; города и цари были счастливы принимать его у себя.

При жизни у него был только один соперник — Паррасий Эфесский, Почти столь же великий и столь же тщеславный. Паррасий носил на голове золотой венец, называл себя «царем живописцев» и говорил, что в его лице искусство достигло совершенства[1146]. Он проделывал все это с крепким, здоровым юмором и пел за работой[1147]. Молва твердила, будто он купил раба и подверг его пыткам, дабы изучить выражение лица, искаженного болью, когда писал Прометея[1148]; но о художниках всегда много чего рассказывают. Подобно Зевксиду, он был реалистом; его Бегун отличался таким правдоподобием, что зрители ожидали увидеть, как на лице атлета выступит пот, а ноги вот-вот подкосятся от изнеможения. Он написал громадную фреску Народ Афин, изобразив его неумолимым и милосердным, гордым и смиренным, горячным и робким, непостоянным и щедрым и передав все это так верно, что, говорят, благодаря художнику афинская публика впервые осознала всю сложность и противоречивость своего характера[1149].

Необоримый дух соперничества свел его в публичном состязании с Зевксидом. Тот нарисовал виноградные гроздья так похоже, что птицы принялись их клевать. Судьи были в восторге от его картины, и Зевксид, уверовав в победу, предложил Паррасию откинуть занавеску, скрывавшую картину эфесца. Но занавеска оказалась частью картины, и обманувшийся Зевксид благородно признал свое поражение. Это не сказалось на его репутации. В Кротоне он согласился написать Елену для храма Лакинийской Геры с тем условием, чтобы пять прелестнейших женщин города позировали ему обнаженными и он. мог бы отобрать прекраснейшие черты каждой из них, дабы объединить их в образе второй богини красоты[1150]. Под его. кистью вторую жизнь обрела также и Пенелопа; но более всего Зевксид восхищался своим портретом атлета, под которым написал, что людям будет легче его критиковать, чем сравняться с ним. Вся Греция обожала его чванство и говорила о нем не меньше, чем о своих драматургах, политиках или полководцах. Его славу затмевали только кулачные бойцы.

III. Мастера скульптуры

1. Методы

Все же живопись оставалась немного чужда греческому гению, любившему форму превыше цвета и превратившему даже живопись классической эпохи (если мы вправе судить по слухам) скорее в скульптурное исследование с помощью линий и чертежа, нежели в чувственное запечатление живого цвета. Скульптура доставляла эллинам большее наслаждение: она наполняла их жилища, храмы и могилы терракотовыми статуэтками, почитала богов изображениями из камня и оставляла след на надгробиях умерших в виде стел, которые принадлежат к самым распространенным и волнующим творениям греческого искусства. Ремесленники, создававшие стелы, были неискушенными тружениками, работавшими, так сказать, «по шаблону», и тысячекратно повторявшими знакомую тему, заломленных рук и безмолвного прощания живых с мертвыми. Но сама тема достаточно благородна, чтобы допускать повторения, ибо она лучше всего демонстрирует классическую сдержанность и учит даже романтическую душу тому, что чувство говорит с наибольшей силой тогда, когда понижает голос. Чаще всего эти плиты показывают умершего занятым каким-нибудь типичным делом: дитя, играющего с обручем, девушку, несущую кувшин, воина, гордящегося своими доспехами, молодую женщину, любующуюся своими драгоценностями, мальчика, читающего книгу, в то время как довольный, но чуткий пес лежит возле его стула. На этих стелах смерть выглядит естественной, а потому простительной.

Более сложны и — в своем роде — совершенны скульптурные рельефы этой эпохи. На одном, из них Орфей говорит томительное прости Эвридике, которую Гермес требует возвратить подземному миру[1151]; на другом Деметра вручает Триптолему золотое зерно, с помощью которого он введет в Греции земледелие; часть раскраски по-прежнему крепко удерживается на камне, наводя на мысль о тепле и яркости греческого рельефа в Золотой век[1152]. Еще более прекрасно Рождение Афродиты, вырезанное на одной из сторон «Трона Людовизи»[1153] неизвестным скульптором, предположительно ионийской школы. Две богини поднимают Афродиту из моря; тонкие влажные одежды льнут к ее телу, подчеркивая пышную зрелость ее форм; голова полуазиатского типа, но драпировка богинь-прислужниц и мягкая грация их поз несут печать чуткой греческой руки. На другой стороне «трона» обнаженная девушка играет на двойной флейте. На третьей стороне женщина под покрывалом готовит свой светильник к вечеру; возможно, лицо и одежда здесь даже более близки к совершенству, чем в сцене рождения Афродиты.

Прогресс скульптора пятого века по сравнению с его предшественниками впечатляющ. Фронтальность отвергнута, ракурс углубляет перспективу, покой уступает место движению, застылость — жизни. И действительно, порывая со старинными условностями и показывая человека в действии, греческая скульптура совершает художественную революцию; редко когда прежде — в Египте, на Ближнем Востоке или в Греции до Марафона — круглой скульптуре удавалось запечатлеть действие. Эти успехи многим обязаны окрепшей витальности и бодрости греческой жизни после Саламина, но еще большим — терпеливому изучению анатомии движения, осуществлявшемуся многими поколениями мастеров и подмастерий. «Разве не сообразуя ваши творения с живыми существами, — вопрошает скульптор и философ Сократ, — вы делаете статуи, кажущиеся живыми? И как различные положения обусловливают игру определенных мускулов нашего тела — вверх или вниз, — так что одни из них стягиваются, другие удлиняются, одни напрягаются, а другие расслабляются, то разве, не запечатлевая эти усилия, вы придаете наибольшую похожесть и правдоподобие вашим работам?»[1154]. Скульптору Периклова века интересны любые особенности тела — не только лица, но и живота, удивительная игра упругой плоти поверх подвижного каркаса скелета, раздувание мускулов, сухожилий и вен, бесконечные чудеса строения и действия рук, ушей и ног; его увлекают трудности, сопутствующие отображению конечностей. Он редко прибегает к услугам натурщиков, позирующих в его студии; по большей части он довольствуется созерцанием обнаженных и разгоряченных мужчин в палестре или на атлетическом поле, степенно вышагивающих в торжественных шествиях либо погруженных в естественные домашние заботы женщин. Именно по этой причине, а вовсе не из стыдливости он сосредоточивает свои анатомические исследования на мужчине, а изображая женщин, заменяет анатомические детали тонкостями драпировки — хотя последнюю он делает насколько может прозрачной. Устав от одеревенелых юбок Египта и архаической Греции, он любит показать женское платье, колышимое ветром, ибо и здесь он схватывает свойства движения и жизни.

Мастер использует почти любой пригодный для работы материал, попадающий ему в руки, — дерево, слоновую кость, терракоту, известняк, мрамор, серебро, золото; иногда, как в случае хрисоэлефантинных статуй Фидия, он использует золото для одежд, а слоновую кость для тела. На Пелопоннесе излюбленный материал скульптора — бронза, ибо здесь восхищаются ее темными тонами, так хорошо приспособленными для изображения обожженных солнцем мужских тел; к тому же — не ведая о человеческой алчности — он мнит, будто бронза долговечнее камня. В Ионии и Аттике скульпторы предпочитают мрамор; их подстегивает этот трудный материал, чья прочность способствует безопасному ваянию и чья полупрозрачная гладкость словно бы призвана напоминать о розоватой и нежной женской коже. На горе Пентеликон близ Афин скульпторы открывают залежи мрамора и замечают, что со временем и под действием атмосферных явлений содержащееся в нем железо наливается прожилками золота, просвечивающими сквозь камень; с упорством и терпением, составляющими половину гения, они медленно разрабатывают карьер, превращая залежи в полные жизни статуи. Работая с бронзой, скульптор пятого века использует метод отливки при помощи процесса cire perdu, или «потерянного воска»; иными словами, он лепит фигуру из глины, окутывает ее толстым слоем воска, покрывает все это снабженной множеством отверстий формой из глины и помещает статую в печь, жар которой растапливает воск, убегающий через отверстия; затем он сверху заливает форму расплавленной бронзой, пока металл не заполнит все пространство, ранее занятое воском; он охлаждает статую, удаляет верхний слой глины, а затем шлифует и полирует ее, лакирует, раскрашивает или покрывает позолотой, пока не придаст бронзе окончательную форму. Если ему больше нравится мрамор, он начинает с бесформенной глыбы без помощи какой бы то ни было системы насечек[1155]; он работает от руки и по большей части руководствуется не орудиями, а глазом[1156]; удар за ударом он убирает лишнее, пока его замысел не получит совершенного воплощения в камне и — по слову Аристотеля — материя не станет формой.

Предметом его работы может быть все живое — от богов до животных, но физические качества объекта должны заслуживать восхищения; ему нет дела до немощных, интеллектуалов, уродцев, стариков и старух. Он любит ваять коней, но к прочим животным безразличен. Еще лучше справляется он со статуями женщин, а некоторые анонимные шедевры, подобные задумчивой девушке, поддерживающей платье на груди, в Афинском музее, достигают безмятежной прелести, которая невыразима словами. Но лучше всего ему удаются атлеты, потому что его восхищение перед ними не знает границ и он может наблюдать их без каких-либо помех; время от времени он преувеличивает их удаль и украшает их животы неправдоподобными мускулами; но несмотря на этот недостаток он умеет отливать бронзы, подобные той, что была найдена в море близ Антикиферы и которую называют то Эфебом, то Персеем, чья десница некогда держала змееволосую голову Медузы. Иногда он застает юношу или девушку за каким-нибудь незамысловатым и самопроизвольным занятием, изображая, например, мальчика, вынимающего из ноги занозу[1157]. Но мифология Греции по-прежнему остается для него главным источником вдохновения. Грозное столкновение между философией и религией, пронизывающее мысль пятого столетия, еще не нашло отражения в монументах; здесь боги по-прежнему выступают в полном величии и, даже умирая, претерпевают высокое перевоплощение в поэзию или искусство. Неужели скульптор, который запечатлел в бронзе могучего Зевса из Артемисия[1158], действительно верил, будто изображает Закон мироздания? Разве художник, изваявший кроткого и скорбного Диониса из Дельфийского музея, в глубине своего разума — пусть даже смутно — не сознавал, что Дионис пронзен стрелами философии и что традиционные черты преемника Диониса — Христа уже предвосхищены в портрете этого страдающего бога?

2. Школы

Если греческая скульптура столького достигла в пятом веке, то это произошло отчасти потому, что каждый скульптор принадлежал к какой-нибудь школе и занимал свое место в долгой череде наставников и учеников, которая продолжала традиции своего искусства, обуздывала причуды независимых индивидуальностей, поощряла свойственные им дарования, дисциплинировала их, твердо преподавая основы технологии и достижений прошлого и, сочетая сильные стороны таланта и канона, обучила их искусству более великому, нежели искусство одинокого и своевольного гения. Великие художники чаще бывают завершителями традиции, нежели ее ниспровергателями, и хотя смутьяны — это необходимый вид в естественной истории искусства, основанное ими новое направление породит выдающиеся личности лишь после того, как будет укреплено наследственностью и очищено временем.

В Периклову эпоху эту функцию исполняли пять школ: школы Регия, Сикиона, Аргоса, Эгины и Аттики. Около 496 года еще один Пифагор Самосский поселился в Регии, отлил Филоктета, завоевавшего для него средиземноморскую славу, и стал придавать лицам своих статуй те черты страсти, боли и старости, которые шокировали всех греческих скульпторов до тех пор, пока художники эллинистического периода не решились ему подражать. В Сикионе Канах и его брат Аристокл продолжили работу, начатую столетием раньше Дипеном и Скиллидом с Крита. Каллон и Онат принесли славу Эгине своей мастерской работой с бронзой; возможно, именно они являются авторами эгинских фронтонов. В Аргосе Агелад организовал школу, которая впитала местную скульптурную традицию и достигла своего апогея в лице Поликлета.

Сикионец по происхождению, Поликлет прославился в Аргосе около 422 года как архитектор здешнего храма Геры и как автор хрисоэлефантинной статуи богини, которая во мнении эпохи уступала только хрисоэлефантинным колоссам Фидия[1159]. В Эфесе он вступил в состязание с Фидием, Кресилаем и Фрадмоном, чтобы создать статую Амазонки для храма Артемиды; судить о работе соперников должны были сами художники; предание гласит, что каждый назвал лучшим свое произведение, а второе место отвел работе Поликлета; таким образом, награда была вручена сикионцу[1160][1161]. Но атлетов Поликлет любил более, нежели женщин или богов. В своем прославленном Диадумене (лучшая из сохранившихся копий находится в Афинском музее) он выбрал для изображения тот самый момент, когда победитель обвязывает голову лентой, на которую судьи возложат лавровый венок. Грудь и живот слишком мускулисты, чтобы зритель мог в это поверить, но тело, словно живое, опирается на одну ногу, а черты лица могут служить дефиницией классической правильности. Правильность — фетиш Поликлета; цель его жизни заключалась в нахождении и основании канона, или правила, способного придать нужную пропорцию каждой части статуи; он был Пифагором скульптуры, искавшим божественной математики соразмерности и формы. Он полагал, что размеры каждой части совершенного тела должны относиться в заданной пропорции к размерам любой другой его части, скажем, указательного пальца. Поликлетов канон требовал округлой головы, широких плеч, коренастого торса, крепких бедер и коротких ног, что в целом накладывало на фигуру отпечаток скорее силы, чем изящества. Скульптор так дорожил своим каноном, что для его изложения написал трактат, а для наглядного подкрепления изваял статую. Вероятно, то был Дорифор, или Копьеносец, римский слепок с которого хранится в Неаполитанском музее; здесь мы снова имеем дело с брахиоцефальной головой, могучими плечами, коротким туловищем, рельефной мускулатурой, нависающей над пахом. Более миловиден Эфеб Уэстмейкота из Британского музея: у этого отрока имеются не только мышцы, но и чувства, и кажется, будто он забылся в кротком раздумье о чем-то ином, нежели собственной силе. Благодаря этим статуям Поликлетов канон стал на время законом для скульпторов Пелопоннеса; он повлиял даже на Фидия и господствовал до тех пор, пока Пракситель не ниспроверг его с помощью иного канона — канона статного стройного изящества, который пережил римскую эпоху и был унаследован христианской Европой.

Мирон занимал срединное положение между пелопоннесской и аттической школами. Уроженец Элевтер, живший в Афинах и (по словам Плиния[1162]) занимавшийся некоторое время под руководством Агелада, он научился соединять пелопоннесскую мужественность с ионийской гpaцией. Его творчество отличалось от других школ тем, что он привнес в скульптуру движение: в отличие от Поликлета, он созерцал атлета не до или после состязания, но в мгновения самой борьбы и осуществлял свой замысел в бронзе настолько хорошо, что ни один другой скульптор в истории не смог превзойти его, изображая мужское тело в действии. Около 470 года он отлил самую знаменитую из всех статуй атлетов — статую Дискобола, или Метателя диска[1163]. Это — законченное чудо мужского телосложения: здесь тщательно исследованы все те движения мышц, сухожилий и костей, что вовлечены в действие тела; ноги, руки и туловище наклонены, чтобы придать броску наибольшую силу; лицо не искажено напряжением — на нем написано безмятежное сознание своих способностей; голова не тяжеловесна и не брутальна, но принадлежит человеку благородному и утонченному, который, снизойди он до этого, писал бы книги. Этот шедевр — единственное сохранившееся свершение Мирона; современники ценили его, но еще выше ставили Афину и Марсия[1164] и статую Лады. Афина здесь чересчур прелестна для замысла скульптора; мало кому придет в голову, что эта скромная дева с кротким удовлетворением взирает на то, как свежуют проигравшего флейтиста. Марсий Мирона — это Джордж Бернард Шоу, которого застигли в неподобающей, но красноречивой позе; он сыграл в последний раз и вот-вот умрет; но он не желает умереть, не произнеся речи. Лада был атлетом, который, победив, умер от изнеможения; Мирон запечатлел его столь реалистично, что некий старик, увидев статую, вскричал: «Каков ты был при жизни, о Лада, неукротимый духом, таким отлил тебя в бронзе Мирон, положив на все твое тело печать ревнования о венке победителя». А о Телке Мирона греки говорили, что она может делать все, только не мычит[1165].

Аттическая, или афинская, школа прибавила к стилю пелопоннесцев и Мирона то, что дает мужчине женщина, — красоту, нежность, изящество и грацию; сохранив при этом мужской элемент — силу, она достигла высот, каких скульптура, быть может, не достигнет уже никогда. Каламцд был все еще чуточку архаичен, а Несиот и Критий, отлившие вторую группу Тираноубийц, не освободились от застывшей простоты шестого столетия; Лукиан советовал ораторам не вести себя подобно этим безжизненным статуям. Но когда около 423 года Пеоний из фракийской Менды, изучавший до этого скульптуру в Афинах, изваял для мессенян Нику, или Победу, он коснулся таких высот грации и прелести, до каких не возвысился ни один грек до Праксителя; и даже сам Пракситель не сможет лучше изобразить эти плавные ткани, это неистовое движение[1166].

3. Фидий

С 447 по 438 год Фидий и его помощники были поглощены созданием статуй и рельефов Парфенона. Как Платон был поначалу драматургом, а затем стал творцом философских драм, так Фидий был сначала живописцем, а затем стал творцом живописных статуй. Он был сыном художника и какое-то время учился у Полиглота; у него он, по-видимому, научился рисунку и композиции, а также такому расположению фигур, которое производило бы впечатление целого; возможно, он усвоил у Полиглота тот «большой стиль», который сделал его величайшим скульптором Греции. Но живопись не удовлетворяла его; ему нужны были дополнительные измерения. Он занялся скульптурой и, может быть, изучал технику работы с бронзой у Агелада. Он терпеливо овладевал каждой отраслью своего искусства.

Около 438 года, когда Фидий создал свою Афину Парфенос, он был уже стариком, ибо изобразил себя на щите богини пожилым, лысым, познавшим горе. Никто не ждал, что он своими руками будет вырезать тысячи фигур, которые заполняли метопы, фриз и фронтоны Парфенона; достаточно того, что он надзирал над всей строительной программой Перикла и разработал для нее скульптурное убранство; исполнить свои планы он оставил ученикам, прежде всего Алкамену. Сам он, однако, изваял для Акрополя три статуи городской богини. Одна была заказана ему афинскими колонистами на Лемносе; она была бронзовой, больше, чем в натуральную величину, и столь тонко исполнена, что греческие критики считали Афину Лемносскую прекраснейшим творением Фидия[1167][1168]. Другой была Афина Промахос, колоссальное бронзовое изображение богини в виде воинственной защитницы своего города; она стояла между Пропилеями и Эрехтейоном, возносилась вместе с пьедесталом на высоту двадцати одного метра и служила сигнальной башней морякам и предостережением противникам[1169]. Самой прославленной из трех была Афина Парфенос, девственная богиня мудрости и целомудрия, возвышавшаяся на одиннадцать с половиной метров внутри Парфенона. Для создания своего вершинного произведения Фидии хотел воспользоваться мрамором, но народ не желал слышать ни о чем другом, кроме слоновой кости и золота. Художник использовал слоновую кость для изображения видимой части тела; сорок четыре таланта (1155 килограммов) золота пошло на одежды[1170]; кроме того, он украсил Афину драгоценными металлами и сложными рельефами на шлеме, сандалиях и щите. Она была поставлена таким образом, чтобы в день праздника Афины сквозь большие двери храма солнце сияло прямо на ослепительное платье и бледный лик девы[1171].

Завершение работ не принесло счастья Фидию, ибо часть золота и слоновой кости, предоставленных ему для статуи, необъяснимым образом исчезли из его студии. Враги Перикла не упустили столь благоприятную возможность. Они обвинили Фидия в воровстве и добились его осуждения[1172]. Однако за него вступился народ Олимпии, выплатив за него залог в сорок (?) талантов с условием, что Фидий прибудет в Олимпию и сделает хрисоэлефантинную статую для храма Зевса[1173]; онй с радостью доверили ему еще больше слоновой кости и золота. Для него й его помощников была построена специальная мастерская неподалеку от пределов храма, а его брату Панену было поручено украсить трон статуи и стены храма картинами[1174]. Фидий любил грандиозность и сделал своего сидящего Зевса восемнадцати метров в высоту, так что, когда статуя была внесена в храм, критики сокрушались, что бог проломит крышу, если ему придет в голову привстать. На «темные брови» и «амбросиальные пряди»[1175] Громовержца Фидий возложил золотой венец в форме ветвей и листьев оливы; в правую руку он поместил статуэтку Победы, также сделанную из слоновой кости и золота, в левую — скипетр, инкрустированный драгоценными камнями, тело одел в золотое платье с вырезанными на нем цветами, а ноги обул в сандалии из чистого золота. Трон был сделан из золота, черного дерева и слоновой кости; у его подножия стояли статуэтки Победы, Аполлона, Артемиды, Ниобы и фиванских отроков, похищенных Сфинксом[1176]. Окончательный вид был столь впечатляющ, что вокруг этого произведения выросли легенды: рассказывают, что, когда Фидий кончил работу, он взмолился о знамении с неба, которое свидетельствовало бы об одобрении, вслед за чем молния ударила в пол у подножия статуи — знамение, как и многие другие послания с неба, допускавшее самые различные толкования. Это творение было причислено к семи чудесам света, и все, кто мог себе это позволить, совершали паломничество ради того, чтобы узреть воплощенного бога[1177]. Эмилий Павел — римлянин, который покорил Грецию, — был объят благоговейным трепетом, увидев этого колосса; он признавался, что действительность превзошла все его ожидания[1178]. Дион Хризостом называл эту статую прекраснейшей на земле и добавлял, говоря, словно Бетховен о музыке Бетховена: «Чей дух обременен заботой, кто испил в жизни чашу несчастий и горя, кого не навещает более сладкий сон, — пусть встанет он перед этим образом и позабудет обо всех трудах и тяготах, выпадающих на долю человека»[1179]. «Красота статуи, — говорил Квинтилиан, — даже привнесла нечто в общепринятую религию, ибо величие творения было достойно бога»[1180].

О последних годах жизни Фидия бесспорных свидетельств не существует. Одно предание изображает его вернувшимся в Афины и скончавшимся в темнице[1181]; другое оставляет его в Элиде только затем, чтобы Элида предала его смерти в 432 году[1182]; выбор между этими развязками невелик. Ученики продолжили его работу и подтвердили его успехи на поприще наставничества, почти сравнявшись с ним. Его любимец Агоракрит изваял знаменитую Немесиду; Алкамен создал Афродиту в садах, причисляемую Лукианом к высшим шедеврам скульптурного искусства[1183][1184]. Вместе с пятым веком подошла к концу и Фидиева школа, но она оставила греческую скульптуру значительно продвинувшейся вперед по сравнению с тем, какой ее застала. Благодаря Фидию и его последователям искусство приблизилось к совершенству в тот самый момент, когда Пелопоннесская война приступила к сокрушению Афин, Скульпторы овладели техникой, освоили анатомию, вдохнули в бронзу и камень жизнь, движение и грацию. Но характерным свершением Фидия явилось полное и окончательное оформление классического стиля, «большого стиля» Винкельмана: сила примирилась с красотой, чувство со сдержанностью, движение с покоем, плоть и кость с умом и душой. После пяти веков усилий здесь была наконец постигнута та «безмятежность», которую так часто и с таким гиперболизмом приписывают грекам; созерцая статуи Фидия, страстные и беспокойные афиняне могли видеть, сколь близко — пусть даже только в скульптурном творчестве — люди уподобились на мгновение богам.

IV. Строители

1. Прогресс архитектуры

В течение пятого века дорический ордер закрепил свои завоевания в Греции. Среди всех греческих храмов, возведенных в эту цветущую эпоху, сохранилось лишь несколько ионийских святилищ: это в первую очередь Эрехтейон и храм Ники Аптерос на Акрополе. Аттика сохраняла верность дорическому ордеру, уступая ионийскому лишь тогда, когда он был необходим для возведения внутренней колоннады в Пропилеях или для того, чтобы обвить фризом Тесейон или Парфенон; возможно, тенденция делать дорическую колонну более стройной и длинной свидетельствует о том, что и здесь имело место влияние ионийского стиля. В Малой Азии греки впитали восточную любовь к утонченному орнаменту, которая выразилась в изощренной отделке ионийского антаблемента и создании нового, еще более нарядного ордера — коринфского. Около 430 года (так повествует Витрувий) ионийский скульптор Каллимах был поражен видом покрытой черепицей корзины с вотивными приношениями, которая была оставлена кормилицей на могиле своей госпожи; корзина и черепица обросли диким аканфом; скульптор, восхищенный подсказанной ему естественной формой, преобразовал ионийские капители храма, который он строил в Коринфе, смешав с волютами листья аканфа[1185]. Возможно, все это — миф, и пальмовые и папирусные капители Египта сыграли в порождении коринфского стиля большую роль, нежели корзина кормилицы. Новый ордер не добился в Греции больших успехов; Иктин воспользовался им при создании одинокой колонны во дворе ионийского храма в Фигалии, а в конце четвертого века он был использован при возведении памятника хорега Лисикрата. Этот утонченный стиль достиг своего полного развития только при элегантных римлянах эпохи Империи.

Строительством храмов был занят в этот период весь греческий мир. Города доводили себя почти до разорения, соревнуясь за обладание прекраснейшими статуями и самыми большими святилищами. К массивным строениям шестого века на Самосе и в Эфесе Иония добавила новые ионийские храмы в Магнесии, Приене и на Теосе. В Ассосе-в-Троаде греческие колонисты возвели архаизированное дорическое святилище Афины. На другом конце Эллады около 480 года Кротона построила Гере огромное дорическое жилище; оно просуществовало до 1660 года, пока местному епископу не пришло в голову, что этим камням можно подыскать лучшее применение[1186]. К пятому веку относятся величайшие храмы Посидонии (Пестума), Сегесты, Селинунта и Акраганта, а также храм Асклепия в Эпидавре. В Сиракузах по-прежнему возвышаются колонны храма, возведенного Гелоном I для Афины и отчасти сохранившегося потому, что он был преобразован в христианскую церковь. В Бассах, близ Фигалии, на Пелопоннесе Иктин спроектировал храм Аполлона, поразительно отличающийся от другого его шедевра — Парфенона; дорийский периптер огораживал пространство, отведенное небольшому наосу и обширному открытому двору, который окружала ионийская колоннада; вокруг этого двора, вдоль внутреннего ряда ионийских колонн протянулся фриз, почти столь же изящный, как и фриз Парфенона, и вдобавок — немаловажное преимущество — видимый[1187].

В Олимпии элидский архитектор Либон — за поколение до постройки Парфенона — возвел не уступающее ему дорическое святилище Зевса. По шесть колонн стояло с каждого его края и по тринадцать — с обеих сторон; возможно, они слишком грузны, чтобы быть прекрасными, и слишком неудачны с точки зрения материала — грубый известняк, покрытый штукатуркой; однако крыша была сделана из пентеликонской черепицы. Павсаний рассказывает[1188], что Пеоний и Алкамен вырезали для фронтонов могучие статуи[1189], изображавшие на восточном щипце подготовку к колесничному бегу Пелопа и Эномая, а на западном — бой лапифов с кентаврами. В греческой мифологии лапифы были горным фессалийским племенем. Когда их царь Пирифой женился на Гипподамии, дочери царя Эномая, правившего в элидской Пизе, он пригласил кентавров на свадебный пир. Кентавры обитали в горах вокруг Пелиона; греческое искусство изображало их полулюдьми, полуконями, возможно, указывая тем самым на их неукротимую лесную природу либо потому, что кентавры были отменными всадниками, которые, казалось, срослись со своими скакунами. На празднике эти всадники захмелели и попытались умыкнуть лапифянок. Лапифы отважно сражались за своих жен и победили. (Это сказание никогда не надоедало греческому искусству и, может статься, было призвано символизировать очистку необжитой местности от диких зверей и борьбу человеческого и звериного начал в человеке.) Статуи восточного фронтона по-архаически скованны и неподвижны; статуи западного кажутся сделанными в другую эпоху, так как, хотя некоторые из них довольно грубы, а волосы стилизованы на древний манер, они оживлены действием и являют зрелую хватку скульптора, научившегося соединению нескольких фигур в единую группу. Ошеломляюще прекрасна невеста — женщина, исполненная не тонкой хрупкости, но полнотелой прелести; неудивительно, что дело кончилось войной. Бородатый кентавр одной рукой обвил ее талию, другую положил ей на грудь; ее вот-вот похитят со свадьбы, и все же художник придал чертам ее лица такое безмятежное спокойствие, что невольно спрашиваешь себя, не читал ли он Лессинга или Винкельмана; а может, как и любая женщина, она не осталась глуха к комплименту желания. Менее грандиозны и массивны сохранившиеся метопы храма, которые подробно излагают некоторые подвиги Геракла; одна из них, на которой Геракл держит мироздание вместо Атланта, представляет собой совершенное творение мастера. Геракл здесь не сверхъестественный исполин с глыбами мышц, но полно и гармонично развитый человек. Перед ним стоит Атлант, чья голова украсила бы плечи самого Платона. Слева — одна из Атлантовых дочерей, совершенная в естественной красоте здоровой женственности; возможно, показывая, с какой нежностью она помогает нести тяжесть мира сильному мужчине, художник стремился к символическому выражению своего замысла. Специалист найдет в этих полуразрушенных метопах некоторые погрешности в исполнении и в деталях; но для непосвященного зрителя и невеста, и Геракл, и дочь Атланта столь же близки к совершенству, как любой другой шедевр скульптурного рельефа.

2. Переустройство Афин

По обширности и качеству строительства Аттика в пятом веке опережает всю Грецию. Дорический стиль, который всюду тяготеет к разбухшей тучности, здесь наряжается в ионийскую прелесть и изящество; линия обогащается цветом, симметрия — орнаментом. На опасном мысе Сунион те, что отваживались выйти в море, воздвигли Посидону святилище, от которого сохранились одиннадцать колонн. В Элевсине Иктин спроектировал просторный храм Деметры, и по настоянию Перикла Афины внесли средства для того, чтобы это здание было достойно Элевсинского празднества. Близость хорошего пентеликонского и паросского мрамора поощряла афинских художников работать с прекраснейшим из строительных материалов. До современной эпохи экономического упадка редко когда демократия была способна или готова так щедро тратиться на общественные здания. Парфенон обошелся в семь тысяч талантов (4 200 000 долларов), Афина Парфенос (которая, однако, была не только статуей, но и золотым запасом) стоила 6 000 000 долларов; неоконченные Пропилеи — 2 400 000, менее крупные строения Перикловой эпохи в Афинах и Пирее — 18 000 000, скульптуры и прочие украшения — 16 200 000; в целом за период с 447 по 431 год афинские избиратели проголосовали за выделение 57 600 000 на общественные постройки, скульптуры и картины[1190]. Распределение этой суммы между ремесленниками и художниками, администраторами и рабами немало повлияло на благосостояние Афин при Перикле.

Воображение способно представить в общих чертах подоплеку этого отважного творческого приключения. По возвращении от Саламина афиняне нашли свой город почти полностью опустошенным персидскими захватчиками; все сколько-нибудь ценные здания были сожжены дотла. Такое бедствие, если оно не сокрушило вместе с городом также граждан, делает их сильнее; «гнев Божий» сметает с дороги множество неприглядных жилищ, бывших как бы бельмом на глазу; случай совершает то, чего никогда не допустило бы человеческое упрямство; и если во время кризиса находится еда, то человеческий труд и гений создают город прекраснее прежнего. Даже после войны с Персией афиняне были богаты трудом и гением, а дух победы удваивал их волю к великому предприятию. За одно поколение Афины были отстроены; поднялись новый зал совета, новый пританей, новые дома, новые портики, новые оборонительные стены, новые верфи и склады в новой гавани. Около 446 года Гипподам Милетский — главный градостроитель древности — заложил новый Пирей и основал новый стиль, заменив старинный хаос путаных и извилистых улочек широкими, прямыми проспектами, пересекающимися друг с другом под прямым углом. На холме, расположенном полутора километрами севернее Акрополя, неизвестный художник возвел меньший Парфенон, известный как Тесейон, или храм Тесея[1191]. Скульпторы заполнили его фронтоны статуями, а метопы — рельефами и протянули фриз между двумя краями святилища поверх внутренней колоннады. Художники раскрасили лепнину, триглифы, метопы и фриз, украсили яркими фресками полутемный интерьер, освещаемый слабыми лучами солнца, проступающими сквозь мраморную черепицу[1192].

Лучшие силы Перикловых строителей были сохранены для Акрополя — древней резиденции городского правительства и веры. Его реконструкцию начал Фемистокл, который замышлял построить храм тридцатиметровой длины, известный поэтому как Гекатомпедон. После падения Фемистокла работы были заброшены; олигархическая партия противилась им на том основании, что, если только в намерения строителей не входит принести несчастья городу, жилище Афины должно быть построено на месте древнего храма Афины Полиас (т. е. Городской Афины), разрушенного персами. Перикл, ничуть не считавшийся с суевериями, выбрал для Парфенона место Гекатомпедона и, хотя жрецы возражали до самого конца, не отступился от своих планов. На юго-западном склоне Акрополя Перикловы мастера соорудили Одеон, или музыкальный театр, с уникальным конусообразным куполом. Это послужило зацепкой для консервативных сатириков, которые с тех пор называли коническую голову Перикла его одеоном, или, если угодно, мюзик-холлом. Одеон был построен большей частью из дерева и вскоре пал жертвой времени. В этом зале устраивались концерты и репетировались дионисийские драмы; ежегодно здесь проводились учрежденные Периклом состязания певцов и музыкантов. Нередко разносторонне одаренный глава Афин лично выступал судьей на этих турнирах.

В классическую эпоху дорога к вершине была извилистой и плавной; ее обрамляли статуи и вотивные приношения. Ближе к верху начинался величественный широкий пролет мраморных ступеней, подпираемый с обеих сторон бастионами. На южном бастионе Калликрат воздвиг миниатюрный ионийский храм Афине, названный именем Ники Аптерос, или Бескрылой Победы[1193]. Изящные рельефы (частично сохранившиеся в Афинском музее) украшали внешнюю балюстраду фигурами крылатых Побед, несущих в Афины свои трофеи из разных мест. Эти Nikai исполнены в благородном Фидиевом стиле; они не столь мощны, как богини Парфенона, но их движения более грациозны, а трактовка одежд отличается большей тщательностью и естественностью. Победа, подвязывающая сандалии, достойна своего имени, ибо она — один из триумфов греческого искусства.

На верхних ступенях Акрополя Мнесикл дополнил микенские пилоны и построил врата с пятью просветами, перед каждым из которых стоял дорический портик; со временем эти колоннады дали всей постройке название Пропилей, или Преддверия. Каждый портик был снабжен фризом из триглифов и метоп и увенчивался фронтоном. Внутри прохода имелась ионийская колоннада, дерзко вписанная в дорическую форму. Внутренняя часть северного крыла была украшена картинами Полиглота и других художников и содержала обетные таблички (pinakes) из терракоты или мрамора; поэтому она называлась Пинакотекой, или Залом табличек. Небольшое южное крыло осталось незавершенным; война или противники Перикла положили конец работам, вратами Парфенона осталась неуклюжая совокупность прекрасных частей.

За этими воротами, слева, стоял удивительный полувосточный Эрехтейон. Его строительство также прервала война: сделано было не более половины, когда катастрофа при Эгоспотамах обрекла Афины на хаос и нищету. Он был начат после смерти Перикла по инициативе консерваторов, которые опасались, как бы хозяева старинного храма древние герои Эрехтей и Кекроп, а с ними Афина и навещавшие это место священные змеи не покарали город за возведение Парфенона на другом месте. Многоцелевое назначение здания предопределило его планировку и разрушило его единство. Одно крыло было посвящено Афине Полиас и приютило ее древнее изображение; хозяевами другого были Эрехтей и Посидон. Наос, или целла, не был огражден объединяющим перистилем, но подпирался тремя отдельными портиками. Северный и восточный портики опирались на тонкие ионийские колонны[1194]. В северном портике имелся превосходный портал, украшенный лепными мраморными цветами. В целле помещалась примитивная деревянная статуя Афины, которая, по представлениям благочестивых верующих, упала с неба; здесь также имелся большой светильник, где никогда не гас огонь; он был убран в золото и, подобно коринфской капители, украшен листьями аканфа Каллимахом, этим Челлини своего времени. Южный портик — это знаменитый Портик дев, или кариатид[1195]. Эти терпеливые женщины ведут свое происхождение, по-видимому, от женских статуй с корзинами, которые распространены на Востоке; ранняя кариатида в малоазийских Траллах выдает восточные — вероятно, ассирийские — истоки данной формы. Драпировка великолепна, и естественный изгиб колена создает впечатление легкости; но даже эти солидные дамы не способны навеять ощущение крепкой и надежной опоры, которое создают лучшие образцы архитектуры. То была погрешность вкуса, которой, вероятно, не допустил бы Фидий.

3. Парфенон

В 447 году Иктин с помощью Калликрата и под общим руководством Фидия и Перикла приступил к строительству нового храма для Афины Парфенос. В восточном конце здания он отвел помещение для ее девственных жриц и назвал его «принадлежащим девам» — ton Parthenon; с течением беззаботного времени имя части в силу некой архитектурной метафоры было перенесено на целое. Иктин избрал своим материалом белый мрамор Пентеликона с его железистыми прожилками. Строительный раствор не использовался; блоки были столь аккуратно вырезаны и столь тщательно отделаны, что каждый камень сцеплялся со следующим, словно они являлись одним целым. Барабаны колонн были просверлены; их соединял тонкий цилиндр оливкового дерева. Верхний барабан можно было вращать до тех пор, пока разделительная линия между соединяемыми поверхностями не становилась почти не видна[1196].

Стиль Парфенона чисто дорический, отмеченный классической простотой. План — прямоугольный, так как грекам нет дела до округлых или конических форм; поэтому в греческой архитектуре нет арок, хотя греческие архитекторы, конечно, были с ними знакомы. Размеры храма скромны: 70x30x20 метров. Возможно, все части здания подчинены системе пропорций, подобной канону Поликлета, и все размеры находятся в определенном отношении к диаметру колонны[1197]. В Посидонии высота колонны в четыре раза больше ее диаметра; здесь соотношение — пять к одному; новая форма представляет собой золотую середину между спартанской массивностью и аттическим изяществом. Каждая колонна слегка (примерно на два сантиметра) набухает от основания к середине, конусообразно сужается к вершине и имеет наклон к центру своей колоннады; каждая угловая колонна чуть толще остальных. Все горизонтальные линии стилобата и антаблемента изгибаются вверху по направлению к центру, так что взгляд, упавший на мнимо ровную линию, не видит ее дальней половины. Метопы имеют не ровную квадратную форму, но спланированы таким образом, чтобы казаться квадратными снизу. Все эти изгибы являются изощренной уступкой оптическим иллюзиям, которые в противном случае заставили бы линии стилобата казаться провисающими в центре, колонны сужающимися от основания к вершине, а угловые колонны более тонкими и выступающими наружу. Такие усовершенствования требовали немалого знания математики и оптики и представляли собой одну из многих механических деталей, превративших храм в совершенное единство науки и искусства. В Парфеноне, как в современной физике, каждая прямая представляет собой кривую, и, как в живописи, каждая часть устремляется к центру изысканной композиции. В итоге здесь были достигнуты гибкость и грация, которые, казалось, наделили камень жизнью и свободой.

Поверх плоского архитрава тянутся чередующиеся ряды триглифов и метоп. Девяносто две метопы представляли собой горельефы, на которых снова излагалась борьба «цивилизации» с «дикостью» в войнах греков и троянцев, греков и амазонок, лапифов и кентавров, богов и гигантов. Эти плиты, несомненно, являются творением разных рук и неодинакового мастерства; они уступают в совершенстве рельефам на фризе целлы, хотя некоторые головы кентавров — это Рембрандт в камне. На фронтонах размещались скульптурные группы, вырезанные по кругу и в героическую величину. На восточном фронтоне, расположенном над входом, зритель мог созерцать рождение Афины из головы Зевса. Здесь возлежал могучий Тесей[1198] — гигант, способный к философским раздумьям и цивилизованному покою, и была помещена изящная статуя Ириды, этого Гермеса в женском платье, в льнущих к телу и тем не менее развеваемых ветром одеждах, — ибо Фидий полагал, что плох тот ветер, который не колеблет какого-нибудь платья. Здесь была также величественная Геба, богиня юности, наполнявшая нектаром кубки олимпийцев; здесь же находились три внушительных Судьбы. В левом углу головы четырех коней с горящими глазами, храпящими ноздрями, вспененными от скорости ртами возвещали восход солнца, тогда как в правом углу луна погоняла свою колесницу к закату; эта восьмерка коней — прекраснейшая во всей истории скульптуры. На западном фронтоне Афина спорила с Посейдоном за господство над Аттикой. Здесь тоже были кони, словно искупавшие нелепую раздвоенность человека, и возлежали фигуры, олицетворявшие псевдовеликолепие скромных в реальности афинских рек. Возможно, мужские фигуры чересчур мускулисты, а женские слишком роскошны; однако редко когда статуи объединялись в группы столь естественно и были столь искусно приспособлены к сужающейся площади фронтона. «Все прочие статуи, — говорил Канова с известным преувеличением, — сделаны из камня, и только эти — из плоти и крови».

Однако еще более привлекательны мужчины и женщины фриза. Самый знаменитый из всех рельефов протянулся на 160 метров вдоль верхушки внешней стены целлы, внутри портика. На нем, по всей видимости, изображены юноши и девушки Аттики, воздающие почести и подносящие дары Афине в праздничный день Панафинейских игр. Одна часть шествия движется вдоль западной и северной сторон, другая — вдоль южной стороны, чтобы встретиться на восточном фасаде перед богиней, которая гордо предлагает Зевсу и прочим олимпийцам гостеприимство своего города и долю своих трофеев. Статные всадники движутся с грацией и достоинством на еще более статных скакунах; должностные лица восседают на колесницах, тогда как простой народ счастлив присоединиться к шествию пешком; миловидные девушки и умиротворенные старцы несут оливковые ветви и подносы с пирогами; служки возложили на свои плечи сосуды со священным вином; величавые женщины выступают с пеплосом для богини, который они давно выткали и расшили в предвкушении этого священного дня; жертвенные животные с бычьим терпением или прозорливым гневом бредут навстречу своей судьбе; девы из высших сословий несут ритуальную и жертвенную утварь, а музыканты наигрывают на своих флейтах бессмертные и беззвучные песенки. Животные и люди редко бывали почтены столь кропотливым искусством. В пределах всего шести сантиметров рельефа с помощью затенения и лепки скульпторам удалось достичь такой иллюзии глубины, что конь или всадник поочередно кажутся расположенными друг позади друга, хотя ближайшая фигура отступает от фона не дальше, чем остальные[1199]. Возможно, не стоило размещать этот выдающийся рельеф на такой высоте, где люди не могли спокойно его созерцать и насыщаться его великолепием. Фидий оправдывался (вне всяких сомнений, не без озорного огонька в глазах) тем, что рельеф могут созерцать боги; но, когда строился Парфенон, боги были уже при смерти.

Под восседающими божествами фриза располагался вход в храм. Его интерьер был относительно невелик; большая часть пространства была занята двумя двухэтажными дорическими колоннадами, которые поддерживали крышу и делили наос на неф и два придела; а тем временем в западной оконечности храма Афина Парфенос ослепляла верующих золотом своих одежд или устрашала их копьем, щитом и змеями. Позади нее находился Девичий покой, украшенный четырьмя колоннами в ионийском стиле. Мраморная черепица крыши была достаточно прозрачной, чтобы пропускать в неф толику света, и вместе с тем достаточно затененной, чтобы удерживать зной; благочестие, как и любовь, невысоко ценит солнце. Карнизы были тщательно и тонко украшены, увенчаны терракотовыми акротериями и снабжены гаргульями, по которым стекала дождевая вода. Многие части храма были раскрашены, причем не в приглушенные цвета, но яркими желтыми, голубыми и красными пятнами. Мрамор был покрыт тонким слоем шафрановой и молочной краски; триглифы и часть лепнины — голубой; фон фриза был голубым, метопы красными, и все фигуры на них были окрашены в свои цвета[1200]. Народ, привыкший к средиземноморскому небу, способен выносить и ценить более яркие цвета, чем те, что больше соответствуют облачной атмосфере Северной Европы. Сегодня, лишенный своих красок, Парфенон прекраснее всего ночью, когда между колоннами открываются меняющиеся небесные горизонты, показывается вечно почтенная луна или, смешиваясь со звездами, мерцают огни спящего города[1201].

Греческое искусство было величайшим из творений Эллады, ибо, хотя его шедевры один за другим уступали прожорливости времени, их форма и дух по-прежнему живы, служа руководством и стимулом для множества искусств, множества поколений, множества стран. Недостатки были и здесь — как и во всем, что делает человек. Скульптура была чересчур телесна и редко достигала души; нас она скорее побуждает восхищаться ее совершенством, чем трогает. Архитектура была узко ограничена в отношении формы и стиля, на протяжении тысячелетия держась за простой прямоугольник микенского мегарона. В светской области она не добилась почти ничего; она бралась только за легкие конструктивные проблемы и избегала трудных задач, будь то арка или свод, благодаря которым она могла обрести больший размах. Крыши поддерживались за счет неуклюжей уловки — внутренних и приставных колоннад. Интерьер храмов загромождался статуями, чьи размеры нарушали пропорции здания и в чьем убранстве отсутствовали простота и самоограничение, которых мы ждем от классического стиля[1202].

Но никакие недостатки не способны перевесить тот факт, что греческое искусство создало классический стиль. Сущность его — если позволительно заново сформулировать тему этой главы в самом ее конце — порядок и форма: умеренность рисунка и украшения; пропорциональность частей и единство целого; верховенство разума без отрицания чувства; безмятежное совершенство, довольствующееся простотой, и возвышенность, ничем не обязанная величине. Ни один другой стиль, кроме готического, не имел такого влияния; и действительно, греческая скульптура остается идеалом, и вплоть до вчерашнего дня греческая колонна господствовала в архитектуре, мешая внедрению форм, более созвучных духу времени. Хорошо, что мы сейчас освобождаемся от греков; даже совершенство становится угнетающим, если оно неизменно. Но после того, как наше освобождение станет полным, мы еще долго будем черпать уроки и вдохновение в том искусстве, что было жизнью разума в форме, и в том классическом стиле, что был самым характерным даром Греции человечеству.

Глава 15

Успехи науки

Культурная активность Перикловой Греции проявляется главным образом в трех областях — искусстве, драматургии и философии. Искусство черпает в религии свое вдохновение; для драмы религия — поле боя, для философии — жертва. Так как организация религиозной группы предполагает наличие общего и устоявшегося вероучения, каждая религия рано или поздно сталкивается с тем быстрым и изменчивым потоком светской мысли, который мы самонадеянно называем ростом знания. В Афинах этот конфликт не всегда лежал на поверхности и не воздействовал на народные массы непосредственно; ученые и философы делали свое дело, не нападая на народную веру открыто, и часто умеряли вражду, используя древние религиозные понятия в качестве символов или иносказаний для своих новых идей; лишь иногда, как в случаях с обвинениями против Анаксагора, Аспасии, Диагора Мелосского, Еврипида и Сократа, эта борьба выходила наружу и становилась вопросом жизни или смерти. Но она велась. Она пронизывала эпоху Перикла, подобно главной теме, разыгрываемой во многих ключах и развиваемой во многих формах и вариациях; она почти явственно слышалась в скептических рассуждениях софистов и в материализме Демокрита; она глухо звучала в благочестии Эсхила, в ересях Еврипида, даже в непочтительных шутках консервативного Аристофана; ее громовой кульминацией стали обвинение и смерть Сократа. Вокруг этой темы и кипела духовная жизнь Перикловых Афин.

I. Математики

В Греции пятого века чистая наука по-прежнему была служанкой философии, а ее развитием занимались люди, бывшие скорее философами, чем учеными. Для греков высшая математика была орудием не практики, но логики, направленным не столько на покорение физической среды, сколько на мысленное построение отвлеченного мира.

До Периклова периода народная арифметика была почти первобытно громоздкой[1203]. Одна вертикальная черта обозначала единицу, две черты — двойку, три — тройку, четыре — четверку; 5, 10, 100, 1000 и 10 000 выражались при помощи начальной буквы соответствующих греческих числительных — petite, deka, hekaton, chilioi, myrioi. Греческая математика так и не выработала символического обозначения нуля. Подобно нашей математике, она выдавала свое восточное происхождение, переняв у египтян десятичную систему счисления, а у вавилонян (в астрономии и географии) — двенадцатеричную и шестидесятеричную системы, считая по двенадцать и шестьдесят, как по-прежнему считают наши часы, глобусы и карты. Возможно, при простейших вычислениях народу помогал абак. Дроби доставляли грекам немало хлопот: чтобы работать со сложной дробью, они сводили ее к сумме дробей, имеющих своим общим числителем единицу; так, дробь 23/32 разлагалась на 1/2 + 1/8 + 1/16 + 1/32[1204].

От греческой алгебры сохранились памятники, датируемые только христианской эрой. Геометрия, однако, была излюбленной дисциплиной философов, вновь не столько из-за ее практической ценности, сколько из-за теоретического интереса, увлекательности ее дедуктивной логики, присущего ей единства изощренности и ясности, ее впечатляющей мыслительной структуры. Этих математических метафизиков особенно увлекали три проблемы: квадратура круга, трисекция угла и удвоение куба. О популярности первой головоломки свидетельствуют «Птицы» Аристофана, где персонаж, изображающий астронома Метона, выходит на сцену, вооруженный линейкой и циркулем, и берется показать, «как из твоего круга можно сделать квадрат» — т. е. каким образом можно найти квадрат, площадь которого будет равна площади данного круга. Возможно, именно проблемы такого рода привели поздних пифагорейцев к формулированию учения об иррациональных числах и несоизмеримых величинах[1205]. Именно пифагорейцы, изучавшие параболу, гиперболу и эллипс, сделали возможным эпохальный труд Аполлония из Перги о конических сечениях[1206]. Около 440 года Гиппократ Хиосский (не врач) опубликовал первую известную нам книгу по геометрии и решил задачу о квадрировании луночек[1207]. Около 420 года Гиппий Элидский совершил трисекцию угла с помощью квадратрисы[1208]. Около 410 года Демокрит Абдерский объявил, что «в построении линий согласно заданным условиям меня не превзошел никто, даже сами египтяне»[1209]; он почти оправдал свою похвальбу, написав четыре книги по геометрии и надоя формулы площадей конуса и пирамиды[1210]. В целом греки были столь же великолепны в геометрии, сколь слабы в арифметике. Геометрия активно входила даже, в их искусство, создавая многие формы керамического и архитектурного орнамента и исчисляя пропорции и изгибы Парфенона.

II. Анаксагор

Составной частью борьбы между религией и наукой был запрет на занятия астрономией, наложенный афинским законодательством в самый разгар Перикловой эпохи[1211]. В Акраганте Эмпедокл выдвинул идею, что для прохождения из одной точки в другую свету требуется время[1212]. В Элее Парменид провозгласил, что Земля имеет шарообразную форму, разделил планету на пять поясов и заметил, что освещенная сторона Луны всегда обращена к Солнцу[1213]. В Фивах пифагореец Филолай сместил Землю из центра Вселенной и низвел ее до статуса одной из многих планет, обращающихся вокруг «срединного огня»[1214]. Ученик Филолая Левкипп объяснил происхождение звезд воспламенением и концентрацией раскаленных частиц, «кружащихся в общем вихре»[1215]. В Абдерах Демокрит, ученик Левкиппа и вавилонских мудрецов, описал Млечный Путь как скопление мелких звезд и резюмировал астрономическую историю как периодическое столкновение и разрушение бесчисленного множества миров[1216]. На Хиосе Энопид открыл наклонение эклиптики[1217]. Почти во всех греческих колониях пятого века совершались научные открытия, замечательные в эпоху, почти не знавшую научных приборов.

Но когда Анаксагор попытался приступить к похожей работе в Афинах, он обнаружил, что настроение людей и народного собрания столь же враждебно к свободным исследованиям, сколь вдохновляюща дружба Перикла. Около 480 года в возрасте двадцати лет он прибыл сюда из Клазомен. Анаксимен привил ему такой интерес к звездам, что, когда его однажды спросили, в чем смысл жизни, он ответил: «В том, чтобы наблюдать солнце, луну и небо»[1218]. Изучая землю и небо, он не заботился о своем состоянии и впал в бедность, тогда как афинская интеллигенция провозгласила его книгу «О природе» величайшим научным трудом столетия.

Она стала продолжением традиции и умозрения ионийской школы. Мироздание, утверждал Анаксагор, представляло собой поначалу беспорядочное смешение различных семян (spermata), которое было пронизано нусом, или Умом, — тончайшей материальной субстанцией, родственной источнику жизни и движения в нас самих. И как ум вносит порядок в хаос наших действий, так Вселенский Ум упорядочил первоначальные семена, поместив их в круговой вихрь[1219] и направляя их эволюцию к органическим формам жизни[1220]. Этот вихрь разделил семена на четыре элемента — огонь, воздух, воду и землю — и окружил мир двумя вращающимися оболочками: верхняя состояла из эфира, внутренняя — из воздуха. «Вследствие мощного вихревого движения оболочка огненного эфира отрывала от земли камни, которые, воспламеняясь, становились звездами»[1221]. Солнце и звезды — это раскаленные каменные глыбы. «Солнце представляет собой раскаленную докрасна глыбу, в несколько раз большую, чем Пелопоннес»[1222]. Когда их вращательное движение ослабевает, камни из внешней оболочки падают на землю в качестве метеоритов[1223]. Луна — это раскаленное твердое тело, на поверхности которого имеются равнины, горы и ущелья[1224]; она заимствует свет у Солнца и является ближайшим к Земле небесным телом[1225]. «Затмение Луны происходит из-за того, что Земля становится между ней и Солнцем; затмение Солнца случается, когда между ним и Землей становится Луна»[1226]. Вероятно, другие небесные тела обитаемы, как и наша Земля; там «возникают люди и другие существа, наделенные жизнью; люди живут в городах и возделывают поля, как и мы»[1227]. Из внутренней, или газообразной, оболочки нашей планеты путем последовательных конденсаций образуются облака, вода, земля и камни. Ветры обязаны своим возникновением разрежению атмосферы, вызванному жаром солнца; «при столкновении облаков грохочет гром, при их трении друг о друга сверкает молния»[1228]. Количество материи всегда неизменно, но все формы имеют начало и конец; со временем горы превратятся в море[1229]. Различные формы и объекты мира порождены агломерацией однородных частиц (гомеомерии)[1230]. Все организмы изначально произошли из земли, влаги и тепла, а после этого начали размножаться половым путем[1231]. Человек превзошел своим развитием других животных в силу того, что вертикальное положение тела освободило ему руки и позволило захватывать предметы[1232].

Эти достижения — основание метеорологии, правильное объяснение затмений, рациональная гипотеза планетообразования, открытие того, что луна светит не своим светом, и эволюционная теория происхождения животных и человека — сделали Анаксагора одновременно Коперником и Дарвином своего времени. Возможно, афиняне простили бы ему эти мнения, не пренебреги он своим нусом при объяснении природных и исторических событий; может статься, они видели в нусе уловку, подобную Еврипидовому deus ex machina (богу из машины), призванную спасти шкуру автора. Аристотель замечает, что Анаксагор всюду искал естественных объяснений[1233]. Когда Периклу принесли барана с одним рогом посреди лба, Анаксагор велел вскрыть животному череп и показал, что мозг, вместо того чтобы заполнить оба полушария, сосредоточился в центре, обусловив тем самым наличие всего одного рога[1234]. Он вызвал неудовольствие простонародья, предложив естественное объяснение метеоров, и низвел многие мифологические фигуры до уровня персонифицированных абстракций[1235].

Некоторое время афиняне относились к философу вполне добродушно, ограничившись тем, что дали ему прозвище Нус[1236]. Но когда выяснилось, что никак иначе ослабить Перикла невозможно, его демагогический соперник Клеон официально обвинил Анаксагора в нечестии на том основании, что тот называл солнце (которое народ по-прежнему почитал богом) раскаленной каменной глыбой; Клеон повел дело столь решительно, что несмотря на смелую защиту Перикла философ был осужден[1237]. Не питая любви к цикуте, Анаксагор бежал в Лампсак на Геллеспонте, где жил преподаванием философии[1238]. Когда ему принесли известие, что афиняне вынесли ему смертный приговор, он ответил: «Природа давно уже приговорила к смерти и их, и меня»[1239]. Он умер несколько лет спустя, в возрасте семидесяти трех лет.

Отсталость Афин в астрономии отразилась и на их календаре. Общегреческого календаря не существовало: в каждом государстве имелся свой собственный; в каждой греческой области была принята одна из четырех возможных дат начала нового года; по мере пересечения границ менялись даже названия месяцев. Аттический календарь отсчитывал месяцы по луне, а годы по солнцу[1240]. Поскольку двенадцать лунных месяцев составляют лишь 360 дней, каждый второй год добавлялся тринадцатый месяц, приводивший календарь в соответствие с солнцем и временами года[1241]. Так как в силу этого год становился на десять дней длиннее необходимого, Солон постановил, чтобы следующие друг за другом месяцы состояли поочередно из двадцати девяти и тридцати дней и делились на три недели (dekades), по десять (при необходимости, девять) дней в каждой[1242]; несмотря на это четыре дня по-прежнему оставались лишними, и греки отбрасывали один месяц раз в восемь лет. Таким необычайно окольным путем они в конце концов получили год из 365 1/4 дней[1243].

Между тем в науке о земле прогресс был весьма скромным. Анаксагор правильно объяснил ежегодные разливы Нила, сочтя их причиной весеннее таяние снегов и дожди в Эфиопии[1244]. Возникновение Гибралтарского пролива греческие геологи отнесли на счет землетрясения, а появление Эгейских островов приписали отступлению моря[1245]. Около 496 года Ксанф Лидийский предположил, что Средиземное и Красное моря были некогда соединены в районе Суэца, а Эсхил донес до нас мнение о том, что Сицилия отрезана от Италии в результате землетрясения[1246]. Скилак из Карии (521–485) исследовал все побережье Средиземного и Черного морей. По-видимому, греки не решались на столь авантюрное путешествие, какое предпринял карфагенянин Ганнон; с флотом из шестидесяти кораблей он вышел за Гибралтар и проплыл четыре с лишним тысячи километров вдоль западного побережья Африки (около 490 года). В конце пятого века карты Средиземноморья не были редкостью в Афинах. Насколько нам известно, физика оставалась неразвитой, хотя изгибы Парфенона указывают на значительные познания в области оптики. Ближе к середине пятого века пифагорейцы сформулировали наиболее долговечную из греческих научных гипотез — атомистическую концепцию материи. Эмпедокл и другие выдвинули теорию эволюции человека из низших форм жизни и описали медленный переход человечества от дикости к цивилизации[1247].

III. Гиппократ

Эпохальным событием в истории греческой науки Периклова века стало развитие рациональной медицины. Еще в пятом столетии греческая медицина была в значительной мере связана с религией, а лечением болезней по-прежнему занимались храмовые жрецы Асклепия. Храмовая терапия пользовалась сочетанием эмпирической медицины с впечатляющей обрядностью и заклинаниями, которые захватывали и высвобождали воображение пациента; возможно, применялись также гипноз и некая разновидность анестезии[1248]. С церковной медициной конкурировала медицина светская. Хотя обе группы врачей возводили свое происхождение к Асклепию, мирские асклепиады отвергали религиозные средства, не притязали на чудотворное исцеление и постепенно подводили под медицину рациональный фундамент.

В пятом веке светская медицина Греции была достоянием четырех великих школ: на Косе и в Книде в Малой Азии, в италийской Кротоне и на Сицилии. В Акраганте полуфилософ, получудотворец Эмпедокл делил славу врача с рационалистом Акроном[1249]. Уже в 520 году мы находим известия о враче Демокеде, который родился в Кротоне и занимался медициной на Эгине, в Афинах, на Самосе и в Сузах, вылечил Дария и царицу Атоссу и на закате своих дней вернулся в родной город[1250]. В той же Кротоне пифагорейская школа готовила знаменитейших греческих врачей до Гиппократа. Алкмеона называют настоящим отцом греческой медицины[1251], однако он, несомненно, является поздним представителем светской медицинской традиции, чьи основоположники пропадают за горизонтами истории. В начале пятого века он обнародовал книгу «О природе» (Peri physeos) — обычное в Греции название для труда, в котором поднимались общие вопросы естествознания. Насколько нам известно, он был первым из греков, кто установил местоположение зрительного нерва и евстахиевой трубы, занимался препарированием животных, объяснил физиологию сна, признал мозг центральным органом мышления и на пифагорейский лад определил здоровье как гармонию элементов тела[1252]. Главной фигурой в Книде был Еврифрон, который составил медицинское пособие, известное как «Книдские изречения», выяснил, что плеврит является болезнью легких, приписал происхождение многих болезней запору и прославился своей успешной акушерской деятельностью[1253]. Между косской и книдской школами шла ожесточенная война, так как книдяне, которым была не по душе склонность Гиппократа к базисному «прогнозу», направленному на установление общей патологии, настаивали на тщательной классификации всех недугов и лечении, учитывающем их специфику. В конце концов, словно бы в силу некой философской справедливости, многие книдские труды нашли свое место в Гиппократовом Корпусе.

Из краткой биографии Гиппократа у Суды явствует, сколь выдающуюся роль играл он в медицине своего времени. Знаменитый врач родился на Хиосе в том же году, что и Демокрит; несмотря на то что они жили так далеко друг от друга, между ними завязалась большая дружба, и, возможно, свой вклад в секуляризацию медицины внес «смеющийся философ». Гиппократ был сыном врача; он рос и практиковал среди тысяч инвалидов и туристов, приезжавших «на воды» — к горячим источникам Коса. Его искусство сложилось под руководством Геродика из Селимбрии, который приучил Гиппократа больше полагаться на диету и упражнения, чем на лекарства. Слава Гиппократа была столь громкой, что к числу его пациентов принадлежали такие монархи, как Пердикка Македонский и царь Персии Артаксеркс I. В 430 году Афины пригласили его для того, чтобы он остановил разразившуюся в городе страшную эпидемию. Демокрит посрамил друга, прожив более ста лет, тогда как великий врач скончался в восемьдесят три года.

В медицинской литературе нет ничего более разнородного, чем собрание трактатов, приписывавшихся в древности Гиппократу. Среди них учебники для врачей, советы для неспециалистов, лекции для студентов, сообщения об исследованиях и наблюдениях, клинические заметки об интересных случаях, наконец, очерки софистов, интересовавшихся научными и философскими аспектами медицины. Сорок две истории болезни были единственным образцом данного жанра на протяжении последующих семнадцати столетий; они задают высокий эталон честности, признавая, что в шестидесяти процентах случаев болезнь (или метод лечения) оказывается смертельной[1254]. Из всех этих сочинений, по общему согласию, лишь четыре принадлежат перу Гиппократа; это «Афоризмы», «Прогностик», «Режим при острых заболеваниях» и монография «О ранениях в голову»; остальная часть Гиппократова Корпуса написана разными авторами между пятым и вторым веками до нашей эры[1255]. В их композиции много нелепого, но, возможно, не больше, чем в современных трактатах и историях с точки зрения будущего. Большая часть материала носит фрагментарный характер и принимает свободную афористическую форму, время от времени соскальзывая в поистине «гераклитовские темноты». Среди «Афоризмов» встречается знаменитое замечание: «Искусство обширно, да жизнь коротка»[1256].

Историческая роль Гиппократа и его преемников состояла в освобождении медицины как от религии, так и от философии. Порой, как, например, в трактате «О режиме», рекомендуется прибегнуть к молитве; но общий тон Корпуса — это решительная опора на рациональную терапию. Очерк «О священной болезни» прямо нападает на теорию, по которой болезни вызываются богами; все болезни, утверждает автор, имеют естественные причины. Эпилепсия, которую люди объясняют как одержимость демоном, не исключение. «Люди продолжают верить в ее божественное происхождение потому, что не в силах ее понять… Шарлатаны и знахари, не знающие лечения, способного помочь, прячутся и укрываются за суеверием и называют эту болезнь священной затем, чтобы не раскрылось их вопиющее невежество»[1257]. Гиппократ был типичным выразителем духа Перикловой эпохи: наделенный богатым воображением, но реалистичный, чуждый таинственности и скуки мифа, признающий ценность религии, но борющийся за понимание мира на языке разума. В этом движении за эмансипацию медицины ощутимо влияние софистов; и действительно, философия оказала такое мощное воздействие на греческую терапию, что науке пришлось сражаться не только с религиозными, но и с философскими препонами. Гиппократ настаивает на том, что философским теориям не место в медицине и что лечение должно осуществляться посредством внимательного наблюдения и точной регистрации специфических случаев и фактов. Он не вполне осознает ценность эксперимента, но полон решимости руководствоваться опытом[1258].

Изначальная «инфицированность» Гиппократовой медицины философией явственно проступает в знаменитом некогда учении о «жидкостях». Тело, по мнению Гиппократа, состоит из крови, флегмы, желтой и черной желчи; самым совершенным здоровьем обладает тот, в ком надлежащее количество этих элементов смешано в надлежащей пропорции; боль обусловлена недостатком или избытком одной из «жидкостей» или ее обособлением от остальных[1259]. Эта теория пережила все другие медицинские гипотезы античности; она отмерла только в предыдущем столетии, возможно, переселившись в современное учение о гормонах или железистой секреции. Поскольку считалось, что поведение «жидкостей» зависит от климата и диеты, а самыми распространенными заболеваниями в Греции были простуды, пневмония и малярия, Гиппократ (?) написал краткий трактат «О воздухах, водах и местностях» в их отношении к здоровью. «Человек может уверенно выходить на холод, — читаем мы здесь, — но только не после еды или упражнений… Тело не следует выставлять на зимний холод»[1260]. Врач-ученый, где бы он ни поселился, будет изучать, как воздействуют на местное население ветры и времена года, водные ресурсы и природа почвы.

Самой слабой стороной Гиппократовой медицины была диагностика. Пульс, по-видимому, не измерялся; о жаре судили лишь с помощью прикосновения, а аускультация была непосредственной. Была известна инфекционная природа чесотки, офтальмии и туберкулеза[1261]. Корпус содержит превосходные клинические картины эпилепсии, эпидемического воспаления околоушных желез (свинки), родильного сепсиса, а также однодневной, трехдневной и четырехдневной лихорадок. В собрании не упоминаются оспа, корь, дифтерия, скарлатина, сифилис; отсутствует также ясное упоминание брюшного тифа[1262]. Трактат «О режиме» имеет профилактическую направленность, агитируя за «продиагноз» — попытку уловить первые симптомы недуга и подавить его в зародыше[1263]. Гиппократу был особенно дорог «прогноз»: хороший врач, полагал он, научится на опыте предвидеть последствия различных состояний тела и уже на первых стадиях болезни сможет предсказать ее дальнейшее течение. В большинстве заболеваний наступает кризис, когда либо недуг, либо пациента ожидает конец; почти пифагорейское вычисление критического дня стало характерной составляющей Гиппократовой теории. Если во время этих кризисов природное тепло тела сумеет одолеть болезнетворную субстанцию и избавиться от нее, пациент будет исцелен. При любом лечении главным целителем является природа, т. е. силы и строение организма; врач может лишь удалить или ослабить все, что препятствует природной защите и восстановлению. Поэтому Гиппократ мало пользуется лекарствами, главным образом полагаясь на свежий воздух, рвотное, суппозитории, клизмы, банки, кровопускание, припарки, мази, массаж и гидротерапию. Греческая фармакопея была ободряюще скудна и состояла в основном из слабительных. Кожные заболевания лечились при помощи серных ванн и наложения мазей из печени дельфина[1264]. «Живи здоровой жизнью, — советует Гиппократ, — и ты не заболеешь иначе, как из-за эпидемии или несчастного случая. Если ты заболел, надлежащая диета предоставит тебе лучший шанс на выздоровление»[1265]. Часто предписывался пост, если это позволяли силы пациента; «дело в том, что чем больше мы кормим нездоровое тело, тем больший вред ему наносим»[1266]. В общем, «человеку полагается есть только раз в день, если лишь он не слишком тощий»[1267].

Анатомия и физиология в Греции медленно прогрессировали, что в значительной мере было обусловлено исследованием внутренностей животных во время гадания. Маленький трактат из Корпуса Гиппократа описывает желудочки, большие сосуды и их клапаны. Сиеннесис Кипрский и Диоген Критский создали описания сосудистой системы, причем Диоген понимал значение пульса[1268]. Эмпедокл выяснил, что сердце является центром сосудистой системы, и описал его как орган, с чьей помощью пневма, или жизненное дыхание (кислород?), переносится кровяными сосудами по всему телу[1269]. Следуя Алкмеону, Корпус принимает мозг за центр сознания и мысли; «С его помощью мы мыслим, видим, слышим и отличаем безобразное от прекрасного, дурное от доброго»[1270].

Хирургия по-прежнему оставалась, как правило, в ведении опытных врачей общего профиля, хотя в личный состав армий входили хирурги[1271]. Гиппократовская литература описывает трепанацию, а ее трактовка вывихов плечевого сустава или челюсти «современны» во всем, кроме обезболивания[1272]. На обетной табличке из афинского храма Асклепия показана складная сумка со скальпелями различного вида[1273]. Небольшой музей в Эпидавре сохранил для нас античные хирургические щипцы, зонды, скальпели, катетеры и зеркала, мало чем отличающиеся от используемых сегодня, а некоторые статуи представляют собой, по-видимому, образцы, иллюстрирующие методы вправления вывихнутого бедра[1274]. Гиппократовский трактат «О враче» дает подробные указания по подготовке операционного помещения, устройству естественного и искусственного освещения, чистоте рук, обращению с инструментами, положению пациента, перевязке ран и т. д.[1275]

Из этих и Других отрывков явствует, что в дни Гиппократа греческая медицина добилась крупных профессиональных и социальных успехов. Прежде греческие врачи переходили из города в город по зову необходимости, подобно своим современникам — софистам или проповедникам нашего времени. Теперь они осели на одном месте, открыли iatreia — «врачевальни», или медицинские кабинеты, — и пользовали больных как у себя в кабинетах, так и у них дома[1276]. Немало было и врачей-женщин, обычно занимавшихся болезнями своего пола; некоторые из них оставили авторитетные трактаты об уходе за кожей и волосами[1277]. Государство не проводило общественного освидетельствования будущих медиков, но требовало от них заверений в том, что они успешно практиковали или обучались под руководством признанного врача[1278]. Городские власти примирили общественную медицину с платной, нанимая докторов следить за здоровьем граждан и оказывать медицинскую помощь беднякам; лучшие из таких государственных врачей получали, подобно Демокеду, два таланта (2 000 долларов) в год[1279]. Разумеется, хватало и шарлатанов, а всезнающих любителей было, как во все времена, в избытке. Как везде и всегда, немалый урон профессии врача наносило занимавшееся ею бесчестное или некомпетентное меньшинство[1280]; и, подобно другим народам, греки мстили медицине за непредсказуемость, высмеивая ее почти столь же часто и не к месту, как и нелюбимый ими брак.

Гиппократ поднял это ремесло на новую высоту, подчеркивая важность врачебной этики. Он был не только практикующим врачом, но и учителем, и приписываемая ему знаменитая клятва была, возможно, предназначена для того, чтобы обеспечить преданность ученика своему наставнику[1281].

Клятва Гиппократа

Клянусь Аполлоном-Целителем, Асклепием, Гигиеей, Панакеей и всеми богами и богинями, призывая их себе в свидетели, что по мере моих сил и способностей буду соблюдать эту клятву и этот договор. Клянусь почитать моего наставника в этом искусстве наравне с родителями; делиться с ним своими средствами к существованию; когда ему нужны деньги, делиться своими; считать его семью своими ближними и преподавать им это искусство, если они того желают, без платы и договора; передать правила, устное учение и всю другую науку моим собственным сыновьям, сыновьям моего учителя и ученикам по договору, которые примут клятву врача, но более никому. Я буду использовать лечение, чтобы помочь больным по мере моих сил и способностей, никогда не причиняя им ущерба или вреда. Я не стану готовить яд, если меня попросят, и не стану подсказывать этого. Равным образом я не дам женщине пессария, чтобы вызвать выкидыш. Но я буду блюсти чистоту и святость моей жизни и моего искусства. Я не буду использовать нож, пусть даже мои больные будут поистине из камня, но предоставлю это тем, кто в этом сведущ. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда, чтобы помочь больному, и буду воздерживаться от любого преднамеренного ущерба и вреда, особенно от жестокого обращения с телами мужчин или женщин, невольников или свободных. И что бы я ни увидел и ни услышал, занимаясь своим ремеслом, а также в частных беседах с людьми, если это не подлежит огласке, я никогда не стану этого разглашать, почитая подобные предметы святой тайной. И если я соблюду и не нарушу эту клятву, пусть навеки прославятся меж людьми моя жизнь и мое искусство; но если я преступлю и погрешу против нее, пусть случится со мной обратное[1282].

Врач, добавляет Гиппократ, должен подобающим образом ухаживать за внешностью, содержа тело в чистоте, а одежду в порядке. Он обязан сохранять мягкость, а его поведение внушать пациенту уверенность[1283]. Он обязан:

«Внимательно следить за собой и говорить только то, что совершенно необходимо… Войдя в комнату больного, помни о том, как полагается сидеть, о сдержанности, о своем платье, об убедительности тона, краткости речи, хладнокровии, врачебном такте, самообладании, подавлении беспокойства, готовности делать то, что надлежит сделать… Настоятельно прошу тебя не проявлять излишней черствости, но учитывать, насколько состоятелен твой пациент. Иногда оказывай свои услуги даром, и если будет возможность услужить чужеземцу, испытывающему денежные затруднения, помоги ему во всем. Ибо там, где есть любовь к человеку, есть любовь и к искусству[1284].

Если, вдобавок ко всему этому, врач изучает философию и занимается ею, он становится образцовым представителем своей профессии, потому что «врач, любящий мудрость, равен богу»[1285].

Греческая медицина не обнаруживает значительного прогресса по сравнению с медицинскими и хирургическими познаниями Египта, добытыми за тысячу лет до всевозможных отцов медицины; в вопросе специализации греки, видимо, уступают египтянам. С другой точки зрения, мы должны высоко ценить греков хотя бы за то, что вплоть до девятнадцатого века нашей эры их медицинская практика и теория не претерпели существенных улучшений. В общем, греческая наука продвинулась настолько, насколько это было возможно при отсутствии точных инструментов наблюдения и экспериментальных методов. Она бы пошла дальше, не вмешивайся в нее религия и не расхолаживай ее философия. Во времена, когда многие молодые афиняне с энтузиазмом предавались изучению астрономии и сравнительной анатомии, научный прогресс сдерживало обскурантистское законодательство и процессы над Анаксагором, Аспасией и Сократом; к тому же знаменитый «поворот» Сократа и софистов от внешнего к внутреннему миру, от физики к этике отвлек греческую мысль от проблем природы и эволюции, обратив ее к рассмотрению метафизических и нравственных вопросов. На столетие Греция подпала под обаяние философии, и все это время наука топталась на месте.

Глава 16

Столкновение философии и религии

I. Идеалисты

Век Перикла напоминает современную эпоху разнообразием и путаницей мысли, а также тем вызовом, который он бросил всем традиционным нормам и верованиям. Но ни одна эпоха не может состязаться с веком Перикла по количеству и величию философских идей или буйству и силе горевших вокруг них споров. Все вопросы, которые волнуют современный мир, уже обсуждались в древних Афинах, причем с такой свободой, что всполошилась вся Греция, за исключением молодежи. Во многих городах — прежде всего, в Спарте — публичное обсуждение философских проблем находилось под запретом «ввиду ревности, вражды и бесцельных споров (говорит Афиней), которые из них проистекают»[1286]. Но в Перикловых Афинах «любезная отрада» философии покорила души образованных классов; словно в эпоху французского Просвещения, богачи открыли свои дома и салоны; с философами носились как со знаменитостями, а остроумные доводы сопровождались аплодисментами, подобно мощным ударам на Олимпийских играх[1287]. Когда в 432 году война слов перешла в войну мечей, афинский разум пришел в такое возбуждение, которое, как лихорадка, заставило забыть всякую трезвость мысли и суждения. После мученичества Сократа лихорадка на время ослабла или рассеялась из Афин по другим греческим центрам; даже Платон, очевидец ее кульминации и кризиса, истощил свои силы за шестьдесят лет участия в этой новой игре и стал завидовать нерушимой ортодоксии Египта и безмятежной устойчивости египетской мысли. Подобный энтузиазм суждено пережить только Возрождению.

Платон стал вершиной развития, начатого Парменидом; он был Гегелем после Канта-Парменида; щедро раздавая осуждающие приговоры, он никогда не переставал почитать своего метафизического родителя. В маленьком городке Элея на западном побережье Италии за четыреста пятьдесят лет до Христа было положено начало философии европейского идеализма, который из века в век вел упорную войну с материализмом[1288]. Загадка познания, различие между ноуменом и феноменом, между невидимой реальностью и нереальной видимостью были брошены в котел европейской мысли, где им предстояло кипеть или подогреваться в течение всей античности и средневековья, пока в лице Канта они не взорвались новой философской революцией.

Как Кант был разбужен Юмом, так Парменида пробудила философия Ксенофана; возможно, он был одним из многих умов, пораженных вестью Ксенофана о том, что боги суть выдумка и что существует только одна реальность, одновременно являющаяся миром и Богом. Парменид учился также у пифагорейцев и в некоторой мере разделял их пристрастие к астрономии. Но он не позволил себе заблудиться в звездах. Подобно большинству греческих философов, его привлекали деятельная жизнь и государственная деятельность; Элея поручила ему составить городской свод законов, который так понравился гражданам, что впоследствии при рассмотрении всех дел магистраты обязаны были руководствоваться этими законами[1289]. Возможно, отдыхая от трудов, он сочинил философскую поэму «О природе», от которой сохранилось около 160 строк — вполне достаточно, чтобы нам пожалеть о том, что Парменид писал не прозой. Поэт не без лукавинки провозглашает, что поэма ниспослана ему богиней; все вещи суть одно; движение, изменение и развитие нереальны, они — фантазмы поверхностных, противоречивых, недостоверных чувств; под оболочкой этих зыбких явлений покоится неизменное, однородное, неделимое, неразрушимое, неподвижное единство, являющееся единственным Бытием, единственной Истиной и единственным Богом. Гераклит говорил: Panta rei, все изменется; Парменид говорит: Hen ta panta, все едино и неизменно. Иногда, подобно Ксенофану, он описывает свое Единое как Вселенную и называет ее шарообразной и конечной; иногда, словно завороженный идеалистическим видением, он отождествляет Бытие с Мыслью и поет: «Мышление и Бытие — одно»[1290], как бы утверждая, что вещи существуют для нас лишь постольку, поскольку мы их сознаем. Начало и конец, рождение и смерть, развитие и разрушение — лишь формы; Единая Реальность не имеет ни начала, ни конца; Становления не существует, есть лишь одно Бытие. Движение также не имеет реальности, так как предполагает переход вещи туда, где ничего нет, или в незаполненное, пустое пространство; но пустое пространство, Небытие, существовать нс может; Единое заполняет все углы и закоулки мироздания и вечно прсиывает в покое[1291].

Трудно было бы ожидать, что люди станут терпеливо выслушивать все это, и, очевидно, Парменидов Покой стал мишенью множества метафизических атак. Значение Зенона Элейского, этого проницательного последователя Парменида, заключается в попытке показать, что идеи множественности и движения являются — по крайней мере, теоретически — столь же невозможными, как и неподвижное Единое Парменида. Словно упражняясь в упрямстве и теша свою молодость, Зенон опубликовал книгу парадоксов, девять из которых дошли до нашего времени; нам хватит трех. Во-первых, утверждал Зенон, любое тело, двигаясь к точке А, сначала должно достичь точки Б, лежащей на пол пути к А; чтобы попасть в точку Б, прежде оно должно достичь точки В, лежащей на полпути к Б; и так до бесконечности. Так как для совершения бесконечного числа перемещений требуется бесконечное количество времени, движение любого тела к любой точке неосуществимо за конечный промежуток времени. Во-вторых, развивая первый парадокс, он доказывал, что быстроногий Ахилл никогда не догонит неторопливую черепаху, потому что всякий раз, когда Ахилл достигнет точки, которую занимала черепаха, в то же мгновение черепаха продвинется чуть дальше. В-третьих, летящая стрела в действительности покоится, так как в любое мгновение полета она занимает всего одно место в пространстве, а значит, неподвижна; ее движение, актуальное для чувств, логически и метафизически невозможно[1292][1293].

Около 450 года, возможно, вместе с Парменидом Зенон прибыл в Афины и переполошил впечатлительный город своим умением вывести нелепые следствия из любой философской теории. Тимон Флиунтский писал о «двужалом языке могучего Зенона, доказывавшего ложность всего, что ему ни скажи»[1294]. Он явился (в относительном смысле, так как неведение прошлого вынуждает нас выражаться с такими вот оговорками) отцом логики, как Парменид был отцом европейской метафизики. Сократ, не одобрявший диалектического метода Зенона[1295], подражал ему столь рьяно, что люди предали его смерти, лишь бы сохранить душевный покой. Влияние Зенона на скептически настроенных софистов оказалось решающим, и в конечном итоге именно скептицизм удостоился триумфа в лице Пиррона и Карнеада. В старости, став «мужем великой мудрости и учености»[1296], он сокрушался, что философы принимают чересчур близко к сердцу интеллектуальные выходки его молодости. Последняя эскапада Зенона закончилась для него менее удачно: он присоединился к заговорщикам, задумавшим свергнуть элейского тирана Неарха, был выслежен и схвачен, предан пыткам и казнен[1297]. Он мужественно вынес все муки, чтобы как можно раньше связать свое имя со стоической философией.

II. Материалисты

Если отрицание движения и изменчивости явилось реакцией Парменида на текучую и неустойчивую метафизику Гераклита, то парменидовский монизм был решительным возражением против атомизма поздних пифагорейцев. Они преобразовали теорию чисел основателя своей школы в учение о том, что все вещи состоят из чисел, понятых как неделимые единицы[1298]. Когда Филолай из Фив добавил, что «все совершается в согласии с необходимостью и гармонией»[1299], все было подготовлено для появления в греческой философии атомистической школы.

Около 435 года Левкипп Милетский прибыл в Элею и учился у Зенона; возможно, здесь он услышал о числовом атомизме пифагорейцев, так как Зенон избрал мишенью самых остроумных своих парадоксов учение о множественности[1300]. Левкипп осел в Абдерах, преуспевающей ионийской колонии во Фракии. От учения самого Левкиппа сохранился только один фрагмент: «Ничто не происходит без участия разума, но все случается в согласии с разумом и необходимостью»[1301]. Возможно, именно в ответ на учения Зенона и Парменида Левкипп развил понятие пустого, или незанятого пространства; он надеялся таким способом сделать движение не только чувственно наглядным, но и теоретически возможным. Вселенная, говорил Левкипп, содержит атомы, пустоту и больше ничего. Носимые вихрем атомы под действием необходимости складываются в начальные формы всех вещей, причем подобное тянется к подобному; таким образом возникают планеты и звезды[1302]. Все, даже человеческая душа, состоит из атомов.

Демокрит был учеником или товарищем Левкиппа и развил атомистическую философию в законченную материалистическую систему. Его о; гец был человеком богатым и имел немалый вес в Абдерах[1303]; говорят, что от него Демокрит унаследовал сто талантов (100 000 долларов); большую часть наследства он истратил на путешествия[1304]. По неподтвержденным рассказам, он побывал в Египте и Эфиопии, в Вавилонии, Персии и Индии[1305]. «Среди моих современников, — говорит он, — никто не путешествовал больше, чем я, искавший вещей наиболее удаленных, повидавший большинство климатов и стран, выслушавший великое множество мыслителей»[1306][1307]. В беотийских Фивах он оставался достаточно долго, чтобы усвоить числовой атомизм Филолая[1308]. Расстратив деньги, он стал философом, жил скромно, все свое время отдавал исследованиям и созерцанию и говорил: «Я предпочел бы открыть одно [геометрическое] доказательство, чем сесть на трон персидского царя»[1309]. В нем была какая-то застенчивость; он чуждался диалектики и споров, не основал школы и, пребывая в Афинах, не завел знакомств ни с кем из здешних философов[1310]. Диоген Лаэртский перечисляет длинный список его трудов по математике, физике, астрономии, навигации, географии, анатомии, физиологии, психологии, психотерапии, медицине, философии, музыке и искусству[1311]. Фрасилл называл его философским пятиборцем (penthatlos), а некоторые современники нарекли его Мудростью (sophia)[1312]. Его интересы были столь же широки, как и Аристотелевы, его слог хвалили столь же горячо, как и слог Платона[1313]. Фрэнсис Бэкон — весьма своевременно — назвал его величайшим из древних философов[1314].

Подобно Пармениду, он начинает с критики чувств. В практических вопросах мы можем им доверять; но как только мы приступаем к анализу их свидетельств, мы обнаруживаем, что слой за слоем совлекаем с внешнего мира цвет, температуру, вкус, запах, сладость, горечь и звук, в которые его облекли наши чувства; эти «вторичные качества» находятся внутри нас или вовлечены в весь процесс восприятия, но не присущи объективной реальности; в мире, не имеющем ушей, падение леса не произведет шума, а океан, сколь бы он ни ярился, не сможет рокотать. «По соглашению (nomos) сладкое сладко, горькое горько, горячее горячо, холодное холодно, а цвет есть цвет; но по истине суть лишь атомы и пустота»[1315]. Поэтому чувства снабжают нас лишь темным знанием, или мнением; истинное знание приходит только после разысканий и раздумий. «По правде, мы не знаем ничего. Истина зарыта глубоко… Мы ничего не знаем наверняка, кроме изменений, вызываемых в нашем теле силами, с которыми оно соприкасается»[1316]. Все ощущения обусловлены атомами, испускаемыми предметом и попадающими на наши органы чувств[1317]. Все чувства суть формы осязания[1318].

Атомы, образующие мир, различаются формой, величиной и весом; все они устремлены вниз; в возникающем по этой причине вращательном движении подобные атомы сочетаются с подобными и производят планеты и звезды. Атомами не руководит нус, или Ум, их сортировка не производится Эмпедокловыми «любовью» и «ненавистью», но всем правит необходимость — естественное действие имманентных причин[1319]. Случайности не существует; случай — это выдумка, изобретенная для прикрытия нашего невежества[1320]. Количество материи всегда неизменно; нет ни абсолютного творения, ни абсолютной гибели[1321]; изменяются лишь комбинации атомов. При этом формы неисчислимы; вероятно, даже миров существует бесконечное множество — возникающих и гибнущих посреди вечного великолепия Вселенной[1322]. Органические существа первоначально возникли из влажной земли[1323]. Человек целиком состоит из атомов; душа — это сочетание мелких, гладких, округлых атомов, подобных атомам огня. Разум, душа, жизненное тепло, жизненное первоначало — все это одно и то же; ими наделены не только люди или животные, но они разлиты по всему миру; в человеке и других животных атомы души, посредством которых осуществляется мышление, распределены по всему телу[1324][1325].

И все же атомы, составляющие душу, — благороднейшая и самая удивительная часть тела. Мудрец будет «возделывать» мышление, освобождаться от страстей, суеверий и страхов, ища в созерцании и понимании сююмное счастье, доступное человеку. Счастье не зависит от внешних благ; человек «должен приучиться находить источники радости в самом себе»[1326]. «Образованность лучше богатства. Никакая сила и никакое сокровище не способны перевесить расширения нашего знания»[1327]. Счастье прерывисто, а «чувственное наслаждение приносит только краткое удовольствие»; более прочной удовлетворенности можно достигнуть, обретя душевную безмятежность (ataraxia), хорошее расположение духа (euthymia), умеренность (metriotes) и некий строй и соразмерность жизни (biu symmetricz)[1328]. Многому можно научиться у животных: «прядению — у паука, строительству — у ласточки, пению — у соловья и лебедя»[1329]; однако «телесная сила — достоинство одних вьючных животных; достоинство человека — сила мысли»[1330]. Так, подобно еретикам викторианской Англии, Демокрит строит на фундаменте этой скандальной метафизики в высшей степени благопристойную этику. «Добрые дела следует делать не по принуждению, но по убеждению; не из надежды на награду, но ради них самих… Злодеяний человек должен больше стыдиться перед самим собой, чем перед всем миром»[1331].

Он стал иллюстрацией собственных заповедей и, быть может, оправдал свои советы, дожив до ста девяти, или, как говорят некоторые, всего до девяноста лет[1332]. Диоген Лаэртский сообщает, что, когда Демокрит публично читал главное свое сочинение — Megas Diakosmos, или «Большой Мирострой», абдериты подарили ему сто талантов (600 000 долларов); но не исключено, что перед этим Абдеры провели девальвацию своей монеты. Когда кто-то спросил у Демокрита о тайне его долголетия, философ отвечал, что каждый день он ел мед и омывал тело маслом[1333]. Наконец, прожив достаточно долго, он сократил ежедневный прием пищи, решившись понемногу уморить себя голодом[1334]. «Был он уже очень дряхл, — пишет Диоген[1335], — и ждал конца, а сестра горевала, как бы он не умер во время праздника Фесмофорий и не помешал ей воздать богине должные почести. Он ее ободрил и велел приносить ему каждый день теплые хлебы [или немного меда[1336]]; и, поднося их к ноздрям, он сумел поддержать свою жизнь в течение всего праздника, а когда миновали положенные три дня, то безболезненно расстался с жизнью, прожив сто девять лет (как говорит Гиппарх)». (перевод М. Л. Гаспарова)

Город устроил ему похороны за государственный счет, и его хвалил сам Тимон Афинский[1337]. Демокрит не основал школы, зато он сформулировал самую знаменитую научную гипотезу и создал философскую систему, которая, опровергаемая всеми, пережила всех и с новой силой возрождается из поколения в поколение.

III. Эмпедокл

Идеализм оскорбляет чувства, материализм — душу; первый объясняет все, кроме мира, второй — все, кроме жизни. Чтобы свести эти полуправды воедино, требуется найти некий динамический принцип, который способен стать посредником между структурой и ростом, между вещами и мыслью. Анаксагор искал этот принцип в космическом Уме; Эмпедокл искал его в имманентных силах эволюции.

Этот акрагантский Леонардо родился в год Марафона; он происходил из богатой семьи, чья страсть к конским ристаниям была малообещающей для философии. Некоторое время он занимался у пифагорейцев, но по свойственной ему щедрости разгласил кое-какие эсотерические учения и был изгнан[1338]. Близко к сердцу он принял доктрину переселения душ и с поэтической симпатией провозгласил: «Был я некогда юношей, девой и цветущим кустом, птицей был я и рыбой, что молча держит путь по глубокому морю»[1339]. Он осуждал потребление животной пищи как форму каннибализма; разве эти животные не очередное воплощение человеческих существ?[1340] Он верил, что все люди были некогда богами, но лишились своего небесного удела в силу некой скверны или насилия; он был убежден, что различает в своей душе присутствие врожденной божественной силы. «От какой славы, от какого безмерного блаженства низвергся я, чтобы скитаться вместе со смертными по этой земле!»[1341] Убежденный в своей божественности, он обулся в расшитые золотом сандалии, облачился в пурпурное платье и увенчал главу лавром, будучи, как он скромно объяснял землякам, любимцем Аполлона; и только друзьям Эмпедокл признавался в том, что он бог. Он притязал на сверхчеловеческие способности, совершал магические обряды и с помощью заклинаний пытался вырвать у мирз иного тайны человеческой судьбы. Он предлагал лечить недуги чарами своих слов и исцелил столь многих, что люди наполовину поверили его притязаниям. В действительности он был ученым и врачом, высказавшим плодотворные догадки в области медицины и сведущим в психологии врачебного искусства. Обладая блестящими ораторскими способностями, Эмпедокл, по словам Аристотеля[1342], «открыл» основы риторики и обучил им Горгия, который торговал ими в Афинах. Он был инженером, спасшим Селинунт от моровой язвы путем осушения болот и изменения русла рек[1343]. Смелый политик, он — несмотря на свое высокое происхождение — возглавил народное восстание против узкого слоя аристократии, отказался от диктатуры и установил умеренную демократию[1344]. Он написал поэмы «О природе» и «Очищения» столь отменным стихом, что Аристотель и Цицерон относили его к числу первых поэтов, а Лукреций польстил ему, став его подражателем. «Явившись на Олимпийские игры, — говорит Диоген Лаэртский, — он привлек к себе всеобщее внимание, так что только и было разговоров, что о нем»[1345]. Возможно, после всего, что нам известно, он и вправду был богом.

Уцелевшие 470 строк дают нам весьма отрывочную информацию о его философии. Будучи эклектиком, он находил долю мудрости в каждой системе. Он спорил с Парменидом, отвергшим все чувства скопом, и приветствовал каждое чувство как «путь к пониманию»[1346]. Ощущение обусловлено истечением частичек, исходящих от объекта и попадающих в «поры» (роroi) органов чувств; поэтому, чтобы дойти до нас, свету солнца необходимо некоторое время[1347]. Смена дня и ночи обусловлена тем, что Земля преграждает путь лучам Солнца[1348]. Все вещи состоят из четырех элементов — воздуха, огня, воды и земли. На них воздействуют две основные силы, силы притяжения и отталкивания — любовь и ненависть. Бесчисленные соединения и разделения элементов под действием этих сил порождают предметный и исторический мир. Когда преобладает Любовь, или стремление к единству, материя эволюционирует в растения, и организмы принимают все более сложные формы. Подобно тому, как переселение душ вплетает все живые существа в одну биографию, в природе нет резких различий между одним видом или родом и другим; например: «Волосы, листья, густые перья птиц и чешуя, образующаяся на упругом теле, — одно и то же»[1349]. Природа производит всевозможные органы и формы; любовь их соединяет, иногда производя на свет уродов, гибнущих из-за своей неприспособленности, иногда — организмы, способные к размножению и отвечающие условиям выживания[1350]. Все высшие формы развиваются из низших[1351]. Поначалу оба пола объединены в одном теле; затем они разделяются, и каждая половина стремится воссоединиться с другой[1352][1353]. Процессу эволюции соответствует процесс распада, когда ненависть, или сила разделения, разрушает сложное здание, возведенное любовью. Мало-помалу организмы и планеты возвращаются ко все более и более примитивному состоянию, пока все вещи не сольются снова в изначальную аморфную массу[1354]. Это чередование развития и упадка продолжается без конца — в каждой части и в целом; две силы — соединение и разобщение, любовь и ненависть, добро и зло — сражаются и уравновешивают друг друга во вселенском цикле жизни и смерти. Столь стара философия Герберта Спенсера[1355].

Место Бога в этом процессе не вполне ясно, так как у Эмпедокла трудно отделить факт от метафоры, философию от поэзии. Иногда он отождествляет божество с самой космической сферой, иногда с источником всей жизни или всяческой разумности; но он знает, что мы никогда не сможем образовать точную идею фундаментальной и изначальной творческой силы. «Невозможно приблизить к себе Бога, чтобы его можно было узреть очами или коснуться руками… Ибо у него нет человеческой головы, присоединенной к членам, а из плечей у него не прыщут ветви рук; у него нет ни стоп, ни колен, ни покрытой волосами части. Нет; он только дух, священный и неизреченный, проницающий всю Вселенную быстрыми мыслями»[1356]. Эмпедокл заканчивает мудрым и усталым советом старости:

«Слабы и узки способности, разлитые по телу, а беды, обрушивающиеся на него, многочисленны и притупляют мысли; краток отпущенный людям срок жизни, что подобна смерти. Затем они уносятся и рассеиваются в воздухе, словно дым; а то, что они мнят знанием, — лишь крохи опыта, на который они наткнулись, бродя по свету. Зато всякий похваляется, что постиг целое! Глупцы! Ибо то, что есть, не видно оку, недоступно слуху и не может быть объято умом человека»[1357].

В последние годы он все больше становился проповедником и пророком, отдавая все свои силы теории перевоплощения и умоляя сограждан смыть скверну, из-за которой они изгнаны с неба. Следуя разнородной мудрости Будды, Пифагора и Шопенгауэра, он уговаривал род человеческий воздерживаться от брака, деторождения[1358] и бобов[1359]. Когда в 415 году афиняне осадили Сиракузы, Эмпедокл приложил все усилия, чтобы помочь защитникам города, вызвав гнев Акраганта, который ненавидел Сиракузы всей ненавистью, присущей родственникам. Изгнанный из родного города, он переселился в материковую Грецию и умер, по словам некоторых, в Мегарах[1360]. Но Гиппобот, утверждает Диоген Лаэртский[1361], рассказывал, будто Эмпедокл, возвратив к жизни женщину, которую сочли мертвой, покинул пир в честь ее выздоровления, пропал и никто его больше не видел. Легенда гласит, что он прыгнул в огненное жерло Этны, чтобы умереть, не оставив по себе никаких следов, и тем самым подтвердить свою божественность. Но стихия огня предала Эмпедокла: она извергла из себя его медные башмаки и веским символом смертности оставила их на краю кратера[1362].

IV. Софисты

Тем, кто считает, что Греция — синоним Афин, можно возразить, что ни один великий эллинский мыслитель до Сократа не был уроженцем этого города, а после Сократа только Платон. Судьба Анаксагора и Сократа свидетельствует, что в Афинах религиозный консерватизм был сильнее, чем в колониях, где географическая дистанция расшатала некоторые скрепы традиции. Возможно, Афины закоснели бы в своем обскурантизме и нетерпимости, если бы здесь не вырос космополитический торговый класс и сюда не пришли софисты.

Споры в народном собрании, тяжбы, рассматриваемые гелиеей, и растущая потребность мыслить логически, а говорить ясно и убедительно наряду с богатством и любознательностью имперского общества создали спрос на то, о чем до Перикла в Афинах и не подозревали, — на правильное высшее образование в сфере словесности, ораторского искусства, науки, философии и государственной деятельности. Поначалу спрос удовлетворялся не университетами, но странствующими учеными, которые снимали лекционные залы, проводили цикл занятий, а затем переходили в другие города, чтобы повторить все сначала. Некоторые из них, как Протагор, называли себя софистами, или учителями мудрости[1363]. Это слово воспринималось как эквивалент понятия «профессор университета» и было лишено всяких уничижительных коннотаций до тех пор, пока конфликт между религией и философией не вызвал консервативных нападок на софистику, а коммерциализм некоторых ее представителей не заставил Платона очернить ее имя обвинениями в продажности, с тех пор прочно за ней закрепившимися. Возможно, рядовая публика испытывала смутную неприязнь к этим учителям с первого их появления, так как их дорогие лекции по философии и риторике были доступны только людям состоятельным, давая им тем самым преимущество при ведении своих дел в суде[1364]. Это правда, что наиболее знаменитые софисты, как и наиболее искусные работники в любой области деятельности, запрашивали столько, сколько их покровители были в состоянии заплатить; таков повсеместный и непреложный закон ценообразования. Говорят, что Протагор и Горгий требовали десять тысяч драхм (10 000 долларов) за одного ученика. Но менее видные софисты довольствовались вполне умеренными гонорарами; пользовавшийся всегреческой славой Продик брал за доступ на свои занятия от одной до пятидесяти драхм с человека[1365].

Самый прославленный из софистов, Протагор родился в Абдерах за поколение до Демокрита. При жизни он был более известен, чем его соотечественник, и пользовался большим влиянием; о его репутации можно судить по тому фурору, который производил в Афинах каждый его приезд[1366][1367]. Даже Платон, который редко бывал осознанно справедлив к софистам, уважал Протагора и описывал его как человека благородного нрава. В платоновском диалоге, названном его именем, Протагор производит куда более приятное впечатление, чем молодой спорщик Сократ; в этом диалоге софистический разговор заводит Сократ, тогда как Протагор, ведущий себя как подобает джентльмену и философу, ни разу не выходит из себя, не завидует чужому блеску, не принимает спор чересчур всерьез и не проявляет излишней словоохотливости. Он допускает, что учит своих воспитанников рассудительности в частных и общественных вопросах, правильному управлению домом и семьей, искусству риторики, или убедительной речи, и умению понимать и руководить делами государства[1368]. Он защищает свою практику получения высоких гонораров, утверждая, что, когда ученик возражает против запрошенной суммы, он имеет обыкновение соглашаться на любую плату, которую ученик назовет справедливой, принеся клятву перед каким-нибудь святым храмом[1369], — смелая процедура для наставника, сомневающегося в существовании богов. Диоген Лаэртский обвиняет Протагора в том, что он был первым, кто «снабдил спорящих оружием софизма», — обвинение, которое пришлось бы по вкусу Сократу; но Диоген добавляет, что Протагор «был также первым, кто изобрел тип спора, называемый сократическим»[1370] — эти слова, пожалуй, Сократу бы не понравились.

Одной из многих его заслуг явилось то, что он заложил основы европейской грамматики и филологии. Согласно Платону[1371], он исследовал правильное словоупотребление и был первым, кто начал различать три рода имен, а также некоторые времена и наклонения глагола[1372]. Но главное его значение заключается в том, что скорее он, нежели Сократ, положил начало субъективной точке зрения в философии. В отличие от ионийцев он интересовался не столько вещами, сколько мышлением — т. е. всем процессом ощущения, восприятия, понимания и выражения. Если Парменид отвергал ощущения как путь к истине, Протагор, как и Локк, считал их единственным средством познания и отказывался допускать существование трансцендентальной — сверхчувственной — реальности. Найти абсолютную истину невозможно, говорил Протагор; речь может идти лишь о таких истинах, которые имеют силу только для данных людей в данных условиях; противоречащие друг другу утверждения могут быть равно истинными для разных лиц или в разное время[1373]. Любая истина, благо и красота относительны и субъективны; «человек — мера всех вещей: существующих, что они существуют, несуществующих, что они не существуют»[1374]. Перед взором историка начинает дрожать весь мир, когда Протагор провозглашает этот несложный принцип гуманизма и релятивизма; все принятые истины и священные принципы дают трещину; индивидуализм получил голос и философию, а сверхъестественные основы социального порядка грозят исчезнуть.

Далеко идущий скептицизм, имплицитно присутствующий в этом знаменитом утверждении, мог оставаться чисто теоретическим и безопасным, не примени его Протагор однажды к теологии. В доме непопулярного вольнодумца Еврипида перед лицом группы выдающихся мужей Протагор прочитал трактат, первая фраза которого произвела в Афинах переполох. «Относительно богов я не знаю, существуют они или нет или каковы они. Многие обстоятельства препятствуют познанию этих вещей: предмет темен, а наш земной век слишком короток»[1375]. Устрашенное этим зловещим вступлением народное собрание Афин изгнало Протагора, повелело всем афинянам сдать все имеющиеся у них копии его сочинений и сожгло эти книги на рыночной площади. Протагор бежал в Сицилию и, как гласит предание, по пути утонул[1376].

Горгий из Леонтин продолжил эту скептическую революцию, но ему достало здравого смысла большую часть жизни провести вне Афин. Его жизненный путь был типичным образцом союза греческой философии и политики. Родившийся около 483 года, он изучал философию и риторику у Эмпедокла и стал в Сицилии столь знаменитым оратором и учителем риторики, что в 427 году был направлен леонтинцами послом в Афины. На Олимпийских играх 408 года он завладел вниманием огромной толпы, выступив с речью, в которой призывал воюющих греков заключить между собой мир, чтобы сплоченно и уверенно противостоять усиливающейся персидской державе. Путешествуя из города в город, он излагал свои взгляды на ораторский слог столь благозвучно и нарядно, столь симметрично и антитетично на уровне мысли и фразы, столь тщательно держась середины между поэзией и прозой, что без труда привлекал учеников, приносивших ему по сто мин за курс лекций. Его книга «О природе» пыталась доказать три поразительных положения: (1) ничего не существует; (2) если что-нибудь и существует, оно непознаваемо; (3) если что-нибудь и познаваемо, знание не может быть передано от одного человека другому[1377][1378]. От Горгиевых сочинений не сохранилось больше ничего. Насладившись гостеприимством и гонорарами многих городов, он поселился в Фессалии и проявил мудрость, истратив большую часть своего немалого состояния при жизни[1379]. Он дожил, как уверяют нас все источники, по меньшей мере до ста пяти лет; один античный писатель сообщает, что, «хотя Горгий дожил до ста восьми лет, его тело не было ослаблено дряхлостью, но до самого конца он находился в добром здравии, а его чувства были остры, словно у юноши»[1380].

Если вместе софисты составляли нечто вроде «разрозненного» университета, то Гиппий Элвдский сам был университетом и олицетворял многознание в мире, в котором знания не были еще столь обширны, чтобы их невозможно было охватить одним умом. Он преподавал астрономию и музыку и внес самобытный вклад в геометрию; он был поэтом, музыкантом и оратором; он читал лекции по литературе, этике и политике; он был историком и заложил основы греческой хронологии, составив список победителей на Олимпийских играх; Элида использовала его как посла в других государствах; и он знал так много искусств и ремесел, что своими руками изготовлял всю свою одежду и украшения[1381]. Его вклад в философию был невелик, но весом: он протестовал против ведущей к вырождению искусственности городской жизни, противопоставлял природу и закон и утверждал, что закон — тиран человечества[1382].

Продик Кеосский продолжил грамматические исследования Протагора, установил части речи и доставил удовольствие людям пожилым, сочинив притчу о Геракле, который выбирает многотрудную Доблесть вместо легкой Порочности[1383]. Другие софисты были не столь благочестивы: Антифонт Афинский усвоил Демокритов материализм и атеизм и определял добродетель в терминах целесообразности; Фрасимах Халкедонский (если мы вправе считать, что Платон верно выразил его мнение) отождествлял право с силой и замечал, что благополучие негодяев ставит под сомнение существование богов[1384].

В целом софисты должны быть причислены к наиболее энергичным деятелям греческой истории. Они открыли для Европы грамматику и логику; они разрабатывали диалектику, анализировали формы аргументов и учили, как обнаруживать и применять ложные доводы. Благодаря их энергии и примеру рассуждение стало господствующей страстью греков. Применяя логику к языку, они способствовали ясности и точности мысли и облегчили аккуратную передачу знания. Благодаря им проза стала формой литературы, а поэзия — проводником философии. Они прилагали анализ ко всему: они отказались почитать традиции, не находившие поддержки в показаниях чувств или логике разума, и приняли решительное участие в рационалистическом движении, которое в конечном итоге привело мыслящие классы к утрате древней эллинской веры. «Общее мнение» эпохи, по свидетельству Платона, «выводило мир, всех животных и все растенияи все неодушевленные субстанции из некой самопроизвольной и неразумной причины»[1385]. Лисий рассказывает об атеистическом обществе, называвшем себя kakodaimoniotai, или «Клубом одержимых», и намеренно устраивавшем обеды в дни, отведенные для поста[1386]. В начале пятого века Пиндар благочестиво признавал авторитет Дельфийского оракула; Эсхил защищал его из политических соображений, Геродот — около 450 года — робко его критиковал, Фукидид — в конце пятого века — открыто его отвергал. Евтифрон сокрушался, что, когда он говорит об оракулах в собрании, народ смеется над ним как над замшелым глупцом[1387].

Все это не следует ставить софистам ни в заслугу, ни в вину; немало таких идей витали в воздухе, будучи естественным следствием растущего богатства, досуга, путешествий, исследований и размышлений. Их роль в упадке нравов была скорее второстепенной, чем главной; само богатство без помощи всякой философии кладет конец пуританизму и стоицизму. Но в этих скромных рамках софисты невольно ускорили распад. Большинство из них — если не принимать во внимание вполне человеческой слабости к деньгам — были людьми благородного нрава и вели достойную жизнь; однако они не передали своим ученикам традиций или мудрости, которые заложили или сохранили бы благоразумие и добродетель несмотря на открытие ими земного происхождения и географической изменчивости морали. Их колониальное происхождение привело, быть может, к недооценке обычая как мирной альтернативы насилию или закону в поддержании нравственности и порядка. Определить нравственность или человеческое достоинство в терминах знания, как это сделал Протагор за поколение до Сократа[1388], значило подтолкнуть мысль и в то же время нанести удар по характеру; акцент на знании повысил образовательный уровень греков, но содействовал не столько росту интеллигенции, сколько освобождению интеллекта. Вопреки ожиданиям провозглашение относительности знания не придало людям скромности, но предрасположило каждого считать себя мерой всех вещей; любой неглупый юноша мог ныне чувствовать себя судьей над моральными заповедями своего народа, отвергать их, если был не способен их понять или одобрить, а затем по собственному произволу выдавать свои желания за добродетели свободной души. Различие между «природой» и соглашением и готовность младших софистов доказывать, что дозволенное «природой» — благо вне зависимости от всякого обычая и закона, подкосили древние опоры греческой нравственности и поощрили множество экспериментов «по живому». Старики жаловались на исчезновение домашней простоты и верности и роптали на погоню за богатством, не сдерживаемую никакими религиозными заповедями[1389]. Платон и Фукидид сообщают о мыслителях и общественных деятелях, отвергавших мораль как суеверие и не признававших другого права, кроме силы. Этот беззастенчивый индивидуализм превратил логику и риторику софистов в инструмент судебного крючкотворства и политической демагогии, их широкий космополитизм — в трусливое нежелание защищать родину или лишенную всяческих предрассудков готовность продать ее всякому, кто больше заплатит. Религиозное крестьянство и консервативные аристократы начали соглашаться с рядовым гражданином городской демократии в том, что философия стала представлять угрозу для государства.

К атаке на софистов примкнули и некоторые философы. Сократ осуждал их (как Аристофан осуждал Сократа) за то, что они приукрашивают ошибку с помощью логики и делают ее убедительной с помощью риторики, и высмеивал их за то, что они берут гонорары[1390]. Он оправдывал свое незнание грамматики тем, что не смог позволить себе пятидесятидрахмовую лекцию Продика, но довольствовался лишь однодрахмовой, откуда можно вынести только самые элементарные сведения[1391]. Однажды, когда ему изменило добродушие, он воспользовался безжалостным и проницательным сравнением:

«Антифонт! У нас принято думать, что из красоты и знаний можно делать равно и благородное, и гнусное употребление.

Так, красоту если кто продает за деньги кому угодно, того обзывают распутником; а если кто знает, что его любит человек благородный, хороший, и делает этого человека своим другом, то мы считаем его нравственным. Точно так же, кто продает свои знания за деньги кому угодно, тех обзывают софистами; а кто, заметив в человеке хорошие способности, учит его всему хорошему, что знает, и делает своим другом, про того мы думаем, что он поступает, как следует доброму гражданину»[1392].

(Перевод С. И. Соболевского)

Будучи человеком богатым, Платон мог позволить себе согласиться с этим взглядом. Исократ начал свою карьеру с речи «Против софистов», сделался благополучным профессором риторики и запрашивал тысячу драхм (1000 долларов) за цикл занятий[1393]. Аристотель поддержал атаку; он определил софиста как человека, «который любой ценой стремится разбогатеть на своей мнимой мудрости»[1394], и обвинил Протагора в том, что тот «обещал заставить худшее казаться лучшим»[1395].

Трагедия была усугублена тем фактом, что обе стороны были правы. Жалоба на гонорары несправедлива: в отсутствие государственной поддержки не было никакой иной возможности финансировать высшее образование. Если софисты критиковали традицию и нравы, они делали это, разумеется, без всякого злого умысла; они думали, что освобождают рабов. Они были интеллектуальными представителями своего времени, разделяя его страсть к чистому интеллекту; подобно энциклопедистам французского Просвещения, они величавым порывом смели старое и не дожили (или не додумались) до того, чтобы поставить новые институты на место тех, которые предстоит сокрушить выпущенному на волю разуму. В каждой цивилизации настает время, когда старые обычаи подлежат пересмотру, если только общество собирается приспособиться к неостановимым экономическим переменам; софисты стали инструментом такого пересмотра, но им не хватило политической мудрости, чтобы провести переустройство. Их заслугой остается то, что они мощно стимулировали стремление к знанию и ввели моду на мышление. Изо всех уголков греческого мира они приносили в Афины новые идеи и сомнения, пробудив город к философскому сознанию и зрелости. Сократ, Платон и Аристотель были бы без них невозможны.

V. Сократ

1. Маска Силена

Приятно оказаться наконец лицом к лицу с фигурой столь далекой, на первый взгляд, от вымысла, как Сократ. Но когда мы рассмотрим два источника, на которые по необходимости опираются наши знания о Сократе, мы обнаружим, что один из них — Платон — писал художественные драмы, а другой — Ксенофонт — исторические новеллы, и ни те, ни другие не могут быть приняты за историю. «Рассказывают, — пишет Диоген Лаэртский, — что, услышав, как Платон читает своего «Лисида», Сократ вскричал: «Клянусь Гераклом! Чего только не понапридумывал обо мне этот юнец!» Дело в том, что Платон приписал Сократу немало такого, чего тот никогда не говорил»[1396]. Платон не стремился к голой фактографичности; вероятно, ему и в голову не приходило, сколь скудными окажутся средства, с помощью которых будущее попытается отличить в его творениях воображение от биографии. Но во всех диалогах он рисует столь последовательный образ своего учителя, начиная с юношеской робости Сократа в «Пармениде» и его дерзкой разговорчивости в «Протагоре» и заканчивая покорным благочестием и резиньяцией в «Федоне», что, если перед нами не Сократ, тогда Платон — один из величайших драматургов во всей мировой литературе. Аристотель принимает как аутентичные сократовские взгляды, приписываемые Сократу в «Протагоре»[1397]. Недавно найденные фрагменты «Алкивиада», сочиненного Эсхином из Сфетта — непосредственным учеником Сократа, — по-видимому, подтверждают картину, набросанную в ранних диалогах Платона, и рассказ о привязанности философа к Алкивиаду[1398]. С другой стороны, Аристотель зачисляет «Воспоминания» и «Пир» Ксенофонта в разряд беллетристики, вымышленных бесед, в которых Сократ чаще всею становится глашатаем идей самого Ксенофонта[1399][1400]. Если Ксенофонт честно играл роль Эккермана при Сократе-Гете, тогда мы можем сказать лишь то, что он тщательно собирал самые безопасные банальности учителя; непонятно, каким образом этот праведник сумел подорвать цивилизацию. Другие античные авторы предпочитали не делать из старого мудреца такого святошу; Аристоксен Тарентский около 318 года сообщал на основании свидетельств собственного отца, который был якобы знаком с Сократом, что философ был человеком необразованным, «невежественным и безнравственным»[1401], а комедиограф Евполид состязался со своим соперником Аристофаном в поношении великого мучителя[1402]. Сделав подобающую скидку на полемический сарказм, мы получим ясное представление о Сократе, человеке, которого любили и ненавидели больше, чем любого другого из современников.

Отец его был скульптором, а сам Сократ, говорят, изваял Гермеса и Трех Граций, стоявших при входе на Акрополь[1403]. Мать Сократа была повитухой; он любил шутить, что просто продолжает ее ремесло, только в сфере идей, помогая другим разрешиться от своих мыслей. По одной из традиций, он был сыном раба[1404]; это невозможно, так как он служил гоплитом (путь, открытый лишь гражданам), унаследовал от отца дом и имел семьдесят мин (7 000 долларов), подаренных ему его другом Критоном[1405]; в остальном его изображают бедняком[1406]. Он уделял большое внимание телесным упражнениям и обычно находился в хорошей физической форме. В годы Пелопоннесской войны Сократ заслужил репутацию стойкого бойца: в 432 году он сражался у Потидеи, в 424-м — при Делии, в 422-м — у Амфиполя. У Потидеи он спас жизнь и оружие молодого Алкивиада и уступил юноше награду за доблесть; при Делии он был последним афинянином, отступившим перед спартанцами; по-видимому, ею спасло хладнокровие, устрашившее даже спартанцев. Говорят, что в этих походах он превосходил всех стойкостью и отвагой, без жалоб перенося голод, усталость и холод[1407]. Дома — когда он удостаивал его своим пребыванием — Сократ работал каменотесом и скульптором. Он не интересовался торговлей и редко покидал город и гавань. Он женился на Ксантиппе, которая бранила его за пренебрежение к семье, признавал справедливость ее жалоб[1408] и галантно защищал ее перед сыном и друзьями. Супружеская жизнь настолько ему не докучала, что он, по-видимому, обзавелся дополнительной женой, когда гибель на войне многих мужчин привела к временной легализации полигамии[1409].

Всему миру известно лицо Сократа. Судя по бюсту в римском музее Терм, оно не было типично греческим[1410]; его широкие скулы, плоский, приплюснутый нос и тяжелая борода напоминают скорее степного Солонова друга Анахарсиса или современного скифа Толстого. «Я утверждаю, — настаивает Алкивиад, — что Сократ в точности подобен маскам Силена, которые можно видеть в лавках скульпторов с трубами и флейтами на устах; они открываются посередине, и в них находятся статуэтки богов. Я даже утверждаю, что он похож на сатира Марсия. Ты ведь не станешь отрицать, Сократ, что твое лицо — это лицо сатира»[1411]. Сократ не возражает; чтобы усугубить первое впечатление, он признается в том, что имеет чересчур большой живот, который он надеется уменьшить с помощью пляски[1412].

Платон и Ксенофонт согласны в описании его привычек и характера. Круглый год он довольствовался одной простой и обносившейся накидкой и предпочитал ходить не в сандалиях или башмаках, а босиком[1413]. Горячка любостяжательства, так возбуждающая человечество, обошла его стороной. Видя множество предметов, выставленных на продажу на рынке, он заметил: «Сколько же есть вещей, которых я не хочу!»[1414] — и в своей бедности чувствовал себя богачом. Он был образцом умеренности и самообладания, но ни в коем случае не святым. Он умел пить как джентльмен и не нуждался в робком аскетизме, чтобы стоять прямо[1415]. Сократ не был затворником; он любил добрую компанию и позволял богачам время от времени его угощать; однако не платил им угодливостью, прекрасно обходился без них и отвергал дары и приглашения магнатов и царей[1416]. В общем, он был счастлив: жил, не работая, читал, не сочиняя, учил без рутины, пил без головокружения и умер, опередив дряхлость, почти без боли.

Его нравственность была для того времени превосходной, но едва ли пришлась бы по душе всем тем добрым людям, что ею хвалили. Он «воспылал» при виде Хармида, но справился с собой, спросив, так же ли благородна душа этого миловидного отрока[1417]. Платон говорит о Сократе и Алкивиаде как о любовниках и рассказывает об «охоте Сократа за прекрасными юношами»[1418]. Хотя любовные связи этого старика оставались по большей части платоническими, он не стеснялся советовать гомосексуалистам и гетерам, как приманивать любовников[1419]. Он галантно пообещал свою помощь куртизанке Феодоте, которая наградила его приглашением: «Приходи посмотреть на меня почаще»[1420]. Ему никогда не изменяли мягкий юмор и доброта, так что те, кому была по нутру его политика, без труда мирились с его моралью. После кончины Сократа Ксенофонт говорил о нем как о человеке «столь справедливом, что он никогда не причинил зла никому даже в самом пустячном деле… столь умеренном, что он никогда не ставил удовольствие выше добродетели; столь мудром, что он никогда не ошибался в различении лучшего и худшего… столь умевшем распознавать нрав других и увлекать их к добродетели и чести, что, казалось, он таков, каким должен быть прекраснейший и счастливейший из людей»[1421]. С трогательной простотой Платон говорил: «Он поистине был мудрейший, справедливейший и лучший из людей, каких я только знал»[1422].

2 Портрет «овода»

Будучи человеком любознательным и спорщиком, Сократ приступил к изучению философии и был поначалу зачарован софистами, наводнившими Афины его юности. Мы не можем доказать, что Платон выдумал как сам факт, так и содержание встреч Сократа с Парменидом, Протаюром, Горгием, Продиком, Гиппием и Фрасимахом; похоже, что он видел Зенона, когда последний прибыл в Афины около 450 года, и навсегда заразился Зеноновой диалектикой[1423]. Вероятно, он знал Анаксагора — если и не лично, то, во всяком случае, его учение, так как некоторое время учителем Сократа был Архелай Милетский, ученик Анаксагора. Архелай начинал как физиолог, а закончил как исследователь морали; он рационалистически объяснял происхождение и принципы морали и, возможно, обратил Сократа от науки к этике[1424]. Всеми этими путями Сократ пришел к философии и с тех пор находил «свое величайшее благо в ежедневных беседах о добродетели, испытуя себя и других; ибо жизнь, не подвергнутая испытанию, недостойна человека»[1425]. Так он, крадучись, бродил среди людских верований, поддевал собеседников вопросами, требовал точных ответов и последовательных взглядов, сделавшись пугалом для всех, кто не умел ясно мыслить. Он предполагал, что даже в Аиде останется вопрошателем, исследующим, «кто по-настоящему мудр, а кто только прикидывается мудрым»[1426]. Он защищался от подобных перекрестных допросов, заявляя, что ничего не знает; он знал все вопросы, но ни одного ответа; он скромно называл себя «дилетантом в философии»[1427]. Кажется, он имел в виду, что не уверен ни в чем, кроме человеческой предрасположенности к ошибкам, и не обладает твердой и прочной системой догм и принципов. Когда на легендарный вопрос Херефонта: «Есть ли кто мудрее Сократа?» Дельфийский оракул якобы ответил: «Нет»[1428], — Сократ понял, что оракул имеет в виду его заверения в своем незнании.

С этого момента он предался прагматической задаче — получению ясных идей, «…сам [Сократ] всегда вел беседы о делах человеческих: он исследовал, что благочестиво и что нечестиво, что прекрасно и что безобразно, что справедливо и что несправедливо, что благоразумие и что неблагоразумие, что храбрость и что трусость, что государство и что государственный муж, что власть над людьми и что человек, способный властвовать над людьми, и так далее; кто знает это, тот, думал он, человек благородный, а кто не знает, по справедливости заслуживает название хама»[1429]. Любое смутное понятие, поспешное обобщение или тайный предрассудок он подводил под вопрос: «Что есть это?» и требовал точных определений. У него вошло в привычку рано вставать, отправляться на рыночную площадь, в гимнасии, палестры или мастерские ремесленников и вступать в разговор с любым многообещающим собеседником, будь тот вдохновляюще умен или умилительно глуп. «Разве дорога в Афины не создана для беседы?» — спрашивал он[1430]. Его метод был прост; он призывал дать определение обширной идее; он исследовал определение, обычно, чтобы вскрыть его неполноту, противоречивость или нелепость; задавая вопрос за вопросом, он подводил к более полному и правильному определению, которого, однако, он никогда не давал сам. Иногда он подходил к общему понятию или подводил к нему другого, исследуя долгую череду частных примеров и тем самым введя в греческую логику начатки индукции; иногда со знаменитой сократовской иронией он разоблачал смехотворные следствия определения или мнения, которое желал сокрушить. У него была страсть к правильному мышлению, и он любил классифицировать отдельные вещи согласно их роду, виду и видовому отличию, подготовляя тем самым аристотелевский метод определения и платоновскую теорию «идей». Он любил называть диалектику искусством тщательных дистинкций. И он подсаливал утомительные пустыни логики юмором, чья жизнь в истории философии была, увы, недолгой.

Оппоненты упрекали Сократа в том, что он разрушал, но никогда не строил, что он отвергал все ответы, не давая ни одного своего, получив в результате деморализацию морали и паралич мысли. Во многих случаях идея, за разъяснение которой он брался, становилась еще более темной, чем ранее. Когда решительный собеседник, например Критий, пытался спрашивать самого Сократа, тот обращал свой ответ в новый вопрос и одним ударом возвращал себе преимущество. В «Протагоре» вместо вопроса он предлагает ответ, но его добрые намерения быстро испаряются; вслед за чем искушенный в логической игре Протагор уклоняется от спора[1431]. Гиппий гневается на уклончивость Сократа: «Клянусь Зевсом! — восклицает он. — Ты не услышишь [моего ответа], пока не скажешь сам, чем, по твоему мнению, является справедливость; довольно тебе потешаться над другими, вопрошая и опровергая каждого, отказываясь при этом давать отчет кому бы то ни было или обнаруживать свое мнение по какому бы то ни было предмету»[1432]. На такие «шпильки» Сократ возражал, что, подобно матери, он всего лишь повитуха: «Упрек, который часто против меня выдвигают, что я задаю вопросы другом и не способен ответить на них сам, совершенно справедлив. Причина в том, что бог побуждает меня быть повитухой, но запрещает рождать самому»[1433] — deus ex machina, достойный его друга Еврипида.

Во многом он походил на софистов, и афиняне прилагали к нему это имя без колебаний и обычно без возражений с его стороны[1434]. И действительно, он часто бывал софистом в современном смысле этого слова: он знал множество хитрых уловок и логических трюков, исподволь подменял объем или значение терминов, топил проблему в вольных аналогиях, играл словами, точно школьник, и отважно предавался пустым словопрениям[1435]. Афинян можно извинить за то, что они поднесли ему цикуту, так как нет ничего ядовитее, чем уверенный в себе логик. Он отличался от софистов в четырех пунктах: он презирал риторику, желал укрепить нравственность, не заявлял, что учит чему-то большему, нежели исследованию идей, и отказывался брать плату за свои беседы — хотя, по-видимому, он иногда принимал помощь от своих богатых друзей[1436]. При всей его несносности ученики глубоко любили философа. «Пожалуй, — говорил он одному из них, — и я мог бы оказать тебе содействие в охоте за нравственными людьми по своей склонности к любви: когда я почувствую влечение к кому-нибудь, я страшно, всем существом стремлюсь к тому, чтобы те, по ком я тоскую, тоже тосковали по мне, чтобы тем, с кем хочется мне быть в общении, тоже хотелось общения со мной»[1437].

Если верить «Облакам» Аристофана, школа Сократа имела место для регулярных занятий; а один отрывок из Ксенофонта в некоторой мере расцвечивает эту картину[1438]. Обычно в изображении древних авторов Сократ учит всюду, где найдется ученик или слушатель. Но его последователи не были объединены общностью учения; они отличались друг от друга настолько, что возглавили или выдвинули самые разные философские школы и теории — платонизм, кинизм, стоицизм, эпикурейство, скептицизм. Среди них был гордый бедняк Антисфен, который перенял у наставника учение о простоте жизни и потребностей и основал киническую школу; возможно, именно в его присутствии Сократ говорил Антифонту: «Похоже, ты думаешь, что счастье заключается в роскоши и расточительности, но, на мой взгляд, не желать ничего значит уподобиться богам, а желать как можно меньше значит вплотную к ним приблизиться»[1439]. Среди них был Аристипп, который из безмятежного приятия Сократом удовольствия как блага вывел учение, получившее развитие в Кирене и проповедовавшееся Эпикуром в Афинах. Среди них был Евклид Мегарский, который отточил Сократову диалектику, обратив ее в скептицизм, отрицавший возможность подлинного знания. Среди них был юный Федон, обращенный в рабство и выкупленный Критоном по настоянию Сократа; Сократ любил юношу и «сделал из него философа»[1440]. Среди них был неугомонный Ксенофонт, который, хотя и бросил философию ради ремесла солдата, свидетельствовал: «нет ничего, что способно принести большую пользу, чем быть спутником Сократа и общаться с ним по любому поводу и по любому предмету»[1441]. Среди них был Платон, в чьем живом воображении старый мудрец оставил столь глубокий след, что в истории философии оба мыслителя сплетены навечно. Среди них был богач Критон, который «относился к Сократу с величайшей любовью и заботился о том, чтобы он никогда ни в чем не нуждался»[1442]. Среди них был лихой молодой Алкивиад, изменничество которого дискредитирует учителя и подвергнет его опасности, но который любил Сократа со свойственной ему импульсивностью. Алкивиад рассказывал:

«Когда мы, например, слушаем речь какого-нибудь другого оратора, даже очень хорошего, это никого из нас, правду сказать, не волнует. А слушая тебя или твои речи в чужом, хотя бы и очень плохом, пересказе, все мы, мужчины, и женщины, и юноши, бываем потрясены и увлечены… Поэтому я нарочно не слушаю его и пускаюсь от него, как от сирен, наутек, иначе я до самой старости не отойду от него Ну, я был укушен чувствительнее, чем кто бы то ни был, и притом в самое чувствительное место — в сердце, в душу — называйте, как хотите, укушен и ранен философскими речами, которые впиваются в молодые и достаточно одаренные души сильней, чем змея, и могут заставить делать и говорить все, что угодно…

И ты, Федр, и ты, Агафон, и ты, Эриксимах, и Павсаний, и Аристодем, и Аристофан, и другие, не говоря уже о самом Сократе: все вы одержимы философским неистовством»[1443].

Среди них был предводитель олигархов Критий, который наслаждался Сократовым подшучиванием над демократией и помог его обвинителям, сочинив драму, где описывал богов как выдумку ловких политиков, использовавших сверхъестественные силы, словно ночных сторожей, дабы запугать людей и привить им порядочность[1444]. И был среди них сын демократического вожака Анита — юноша, предпочитавший слушать речи Сократа, нежели заниматься делом отца, владельца кожевенных мастерских. Анит жаловался, что Сократ смущает мальчика скептицизмом, что мальчик не почитает более ни родителей, ни богов; мало того, Анита возмущали упреки Сократа в адрес демократии[1445][1446]. «Сократ, — говорит Анит, — я думаю, ты слишком скор говорить дурное о людях; и если ты послушаешь моего совета, я бы на твоем месте поостерегся. Наверно, не существует такого города, где причинить зло человеку было бы труднее, чем добро; и в Афинах все обстоит именно так»[1447]. Анит поджидал своего часа.

3. Философия Сократа

За Сократовым методом скрывалась философия — уклончивая, экспериментальная, несистематичная, но настолько подлинная, что Сократ пошел за нее на смерть. На первый взгляд, философии Сократа не существует; но это в основном потому, что Сократ, усвоив релятивизм Протагора, отказался от догматизма и был уверен только в своем незнании.

Пусть и осужденный за нечестие, Сократ — по крайней мере, формально — почитал богов города, участвовал в религиозных церемониях, и от него никто никогда не слышал ни единого нечестивого слова[1448]. Он заявлял, что во всех важных негативных решениях им руководит внутренний демоний (daimonion), который он описывал как голос с неба. Возможно, этот дух — еще одна из личин сократовской иронии; если так, то она поразительно хорошо выдержана и стоит на одном уровне с частыми отзывами Сократа об оракулах и снах как божественных вестниках[1449]. Он доказывал, что случаев восхитительной приспособленности и очевидной целесообразности слишком много, чтобы мы могли приписать творение мира случайности или неразумной причине. Относительно бессмертия души его высказывания были менее определенными; он упорно отстаивает ею в «Федоне», но в «Апологии» говорит: «Что же касается меня, о мужи, то, пожалуй, я и тут отличаюсь от большинства людей только одним: если я кому-нибудь и кажусь мудрее других, то разве только тем, что, недостаточно зная об Аиде, так и думаю, что не знаю»[1450]. В «Кратиле» с таким же агностицизмом он подходит к богам: «О богах мы не знаем ничего»[1451]. Он советует своим последователям не спорить о таких предметах; подобно Конфуцию, он спрашивал их, неужели они так хорошо осведомлены о делах человеческих, что готовы вмешиваться в дела небесные?[1452] Он полагал, что наилучшее — признать наше невежество в этих материях и повиноваться Дельфийскому оракулу, который на вопрос, как должно почитать богов, ответил: «По законам отечества»[1453].

Еще более неукоснительно он применял свой скептицизм по отношению к естественным наукам. Их следует изучать лишь настолько, чтобы руководствоваться ими в жизни; дальше начинается непроходимый лабиринт, и за каждой раскрытой тайной скрывается следующая, еще более глубокая[1454]. В юности он изучал науку о природе у Архелая; в зрелости он отвернулся от нее, решив, что это лишь более или менее правдоподобный миф, и с этого времени интересовался уже не фактами и началами, а ценностями и целями. «Все его беседы, — говорит Ксенофонт, — были о делах человеческих»[1455]. Софисты также «обратились» от естествознания к человеку и начали изучать ощущения, восприятие и знание. В изучении человеческого характера и целей Сократ пошел глубже и дальше. «Скажи мне, Евтидем, бывал ли ты когда-нибудь в Дельфах?» — «Да, дважды». — «И ты заметил, что на стене храма написано — Познай себя?». — «Да». — «А ты задумывался над этой надписью или старался ее исполнить, пытаясь исследовать самого себя и выяснить, что ты за человек?»[1456]

Таким образом, для Сократа философия не была ни теологией, ни метафизикой, ни физикой, но этикой и политикой, тогда как логика служила пропедевтикой и орудием. Выступив в конце эпохи софистов, он понял, что они создали одну из самых критических ситуаций в истории любой культуры, расшатав религиозные опоры морали. Вместо испуганного возвращения к правоверию он подошел к глубочайшему вопросу, какой способна задать этика: возможна ли нравственность без веры в сверхъестественное? Может ли философия, сформировав действенную секулярную мораль, спасти цивилизацию, разрушить которую грозит ее же свободомыслие? Когда в «Евтифроне» Сократ доказывает, что благо есть благо не потому, что оно угодно богам, но что богам угодно благо, потому что оно благо, он предлагает философскую революцию. Его далекое от теологии понятие блага настолько приземлено, что отдает утилитаризмом. Благо, думает он, не есть нечто общее и отвлеченное, но конкретное и практическое, «такое-то благо». Благо и красота суть формы полезности и человеческой выгоды; даже корзина для навоза прекрасна, если она хорошо отвечает своему назначению[1457]. Поскольку (думал Сократ) нет ничего столь же полезного, как знание, постольку знание является высшей добродетелью, и любая порочность обусловлена невежеством[1458] — хотя «добродетель» (arete) означает здесь скорее «выдающееся качество», чем «безгрешность». Без надлежащего знания правильное действие невозможно; с надлежащим знанием правильное действие неизбежно. Люди никогда не делают того, что, по их понятиям, является неправильным — т. е. глупым, вредоносным для них самих. Величайшее благо — счастье, наилучшее средство к нему — знание, или разум.

Если знание является высшим достоинством, доказывает Сократ, аристократия есть наилучшая форма правления, а демократия — это бессмыслица. «Нелепо, — говорит Сократ у Ксенофонта, — избирать магистратов по жребию там, где никому не придет в голову избирать по жребию кормчего, каменщика, флейтиста или вообще любою ремесленника, хотя недостатки таких людей куда менее опасны, чем те, что вносят разлад в наше государство»[1459]. Он осуждает сутяжничество афинян, их шумную взаимную зависть, ожесточенность политической вражды и споров. «По этой причине, — говорит он, — я нахожусь в постоянном страхе, как бы с нашим государством не приключилось такого зла, которое оно не в силах будет пережить»[1460]. Он считал, что Афины может спасти только правительство знающих и способных; а знания и способности ничуть не в большей мере определяются голосованием, нежели профессиональные качества кормчего, музыканта, врача или плотника. Должностных лиц государства не должны избирать также ни сила, ни богатство; тирания и плутократия ничуть не лучше демократии; разумный компромисс — это аристократия, где государственные должности будут отданы людям умственно пригодным и подготовленным[1461]. Несмотря на свою критику афинской демократии Сократ осознавал и ее преимущества и ценил свободы и возможности, которые она ему предоставила. Он смеялся над склонностью некоторых своих последователей проповедовать «возврат к природе» и относился к Антисфену и киникам так же, как Вольтер будет относиться к Руссо: при всех своих изъянах цивилизация драгоценна и не должна быть отброшена ради какой бы то ни было первобытной простоты[1462].

И все же большинство афинян смотрели на него с раздражением и подозрением. Религиозные ортодоксы считали его опаснейшим из софистов, ибо, отдавая дань учтивости старинной вере, он отвергал традицию, желал рассматривать любое правило в свете разума, видел основание нравственности в индивидуальном сознании, а не в общественном благе или непреложных уставах неба и закончил скептицизмом, который обрекал разум на замешательство, подрывающее корни любого обычая и верования. Единомышленники Аристофана, эти хвалители старины, считали его наравне с Протагором и Еврипидом причиной безверия, непочтительности молодежи к старикам, распущенных нравов образованных классов и хаотического индивидуализма, подтачивавшего афинскую жизнь. Хотя Сократ отказался поддержать олигархическую партию, многие ее вожаки были его учениками или друзьями. Когда один из них — Критий — возглавил олигархический переворот богачей и развязал безжалостный террор, демократы, подобные Аниту и Мелету, заклеймили Сократа как интеллектуальный источник олигархической реакции и решили убрать его из афинской жизни.

В этом они преуспели, однако им не удалось уничтожить его колоссальное влияние. Диалектика, усвоенная им у Зенона, была передана Платоном Аристотелю, который обратил ее в столь совершенную логическую систему, что она оставалась неизменной на протяжении девятнадцати столетий. На науке его влияние сказалось пагубно: исследователи отвернулись от занятий физикой, а учение о трансцендентном замысле ни в коей мере не поощряло научный анализ. Индивидуалистическая и интеллекгуалистская этика Сократа внесла, быть может, свой скромный вклад в расшатывание афинской морали; но ее акцент на совести, стоящей выше закона, стал одним из стержневых догматов христианства. Благодаря ученикам многие его предположения стали плотью всех крупных философских учений последующих двух веков. Но более всего повлиял на потомков пример его жизни и характера. Он стал мучеником и святым греческой истории, и каждое поколение, искавшее образец жизненной простоты и умственной отваги, обращалось к прошлому, чтобы подкрепить свои идеалы памятью о Сократе. «Итак, размышляя о мудрости и величии духа его, — пишет Ксенофонт, — я не могу не помнить о нем, а помня, не могу не восхвалять. Если кто из людей, стремящихся к нравственному совершенству, пользовался обществом человека еще более полезного, чем Сократ, того я считаю величайшим счастливцем»[1463].

Глава 17

Литература Золотого века

I. Пиндар

Обычно философия одной эпохи — это литература эпохи следующей: идеи и проблемы, вокруг которых в одном поколении идет бой на поле исследования и умозрения, составляют в последующем поколении фундамент драмы, художественной прозы и поэзии. Но в Греции литература не отставала от философии; философами были сами поэты, мыслившие самобытно и находившиеся в первых рядах умственного движения своего времени. Тот самый конфликт между консерватизмом и радикализмом, что не давал покоя греческой религии, науке и философии, нашел свое выражение также в поэзии и драме, даже в историографии. Так как в греческой литературе глубина спекулятивного мышления сочеталась с совершенством художественной формы, литература Золотого века достигла вершин, до которых возвысится только эпоха Шекспира и Монтеня.

Бремя мысли и упадок покровительства со стороны царей и аристократии привели к тому, что пятый век был, в отличие от шестого, не очень богат лирической поэзией как самостоятельным видом искусства. Пиндар — это как бы переход между двумя периодами: он унаследовал лирическую форму, но наполняет ее драматическим блеском; после него поэзия вырывается за свои традиционные границы и в дионисийской драме объединяется с религией, музыкой и танцем, образуя блистательнейшую среду для величия и страстей Золотого века.

Пиндар принадлежал к фиванскому роду, корни которого уходили в первобытную эпоху и который притязал на то, что из его рядов вышли многие древние герои, упоминаемые в Пиндаровых стихах. Дядя Пиндара, превосходный флейтист, привил племяннику любовь к музыке и передал ему толику своего мастерства. Для продолжения музыкального образования родители отправили мальчика в Афины, где Лас и Агафокл обучали его сочинению хоровых песен. Ему еще не было и двадцати (стало быть, дело происходило до 502 года), когда он вернулся в Фивы и занимался у поэтессы Коринны. Пять раз он состязался с Коринной на публичных песенных турнирах и пять раз был бит; но Коринна отличалась миловидностью, а судили мужчины[1464]. Пиндар называл ее свиньей, Симонида вороном, себя орлом[1465]. Несмотря на эту близорукость, его слава поднялась столь высоко, что сограждане-фиванцы вскоре придумали историю, согласно которой однажды, когда юный поэт спал в поле, на его уста сели пчелы и наполнили их сотами[1466]. Прошло немного времени, и ему стали щедро заказывать оды в честь владык и богачей; он был гостем знатных семейств Родоса, Тенедоса, Коринфа и Афин и некоторое время жил на положении царского певца при дворах Александра I Македонского, Ферона Акрагантского и Гиерона I Сиракузского. Обычно ему платили за песни вперед, почти так же, как если бы в наши дни город нанял композитора, чтобы тот прославил его оригинальным сочинением для хоровой пляски и лично дирижировал исполнением. Когда в возрасте около сорока четырех лет Пиндар возвратился в Фивы, его восхваляли как величайший дар беотийцев Греции.

Он работал очень тщательно, составляя музыку к каждому стихотворению и часто готовя хор к исполнению. Он писал гимны и пеаны богам, дифирамбы Дионису, парфении для дев, энкомии в честь знаменитостей, сколии для пиров, френы, или плачи, для похорон и эпиникии, или победные песни, в честь победителей общеэллинских состязаний. От всего этого дошли только сорок пять од, сгруппированные по играм, победителей которых они прославляли. В свою очередь, от этих од сохранились только слова, не музыка; судя о них, мы находимся в положении будущего историка, который, располагая либретто Вагнеровых опер, но не имея партитуры, должен был бы причислять Вагнера скорее к поэтам, чем к композиторам, и оценивать его лишь по текстам, которые некогда сопровождали его мелодии. Или представим себе некоего китайского ученого, незнакомого с историей христианства, который однажды вечером читает в «хромом» переводе десять хоралов Баха, разлученных с музыкой и ритуалом, — вот тогда мы сможем в полной мере оценить адекватность нашего подхода к Пиндару. Читаемый сегодня — ода за одой — в тиши кабинета, Пиндар предстает самым утомительным пятном в классическом ландшафте.

Структуру его стихотворений может разъяснить только аналогия с музыкой, для Пиндара, равно как для Симонида и Вакхилида, форма победной оды была столь же принудительной, как сонатная форма для сонат и симфоний современной Европы. Сначала объявлялась тема: рассказ об атлете, завоевавшем награду, или об аристократе, чьи кони принесли победу его колеснице. Как правило, Пиндар славит «мудрость мужа, его красу и блеск его славы»[1467]. По правде говоря, ему было все равно, кого воспевать; он пел во славу бегунов, куртизанок и царей и охотно принимал любого своевременно раскошеливающегося тирана за святого заступника[1468], если только случай давал волю его богатому воображению и его надменному, изощренному стиху. Его темой могло быть что угодно — от скачек мулов до славы греческой цивилизации во всем ее многообразии и размахе. Он был верен Фивам и, подобно Дельфийскому оракулу, защищал фиванский нейтралитет во время Персидской войны; но позднее он устыдился своей ошибки и приложил все силы к тому, чтобы прославить гегемона греческого сопротивления — «славные Афины, богатый, фиалковенчанный, достойный песни оплот Эллады, богохранимый город»[1469]. Говорят, афиняне заплатили ему десять тысяч драхм (10 000 долларов) за дифирамб, в котором встретились эти строки[1470]; Фивы, гласит менее надежный источник, оштрафовали его за подразумеваемый в похвале упрек, и Афины выплатили штраф[1471].

Второй частью оды выступает какое-нибудь сказание из греческой мифологии. Здесь Пиндар обескураживающе щедр; как жаловалась Коринна, он «сеет не горстью, а целым мешком»[1472]. Он глубоко почитал богов и славил их как своих лучших клиентов. Он был поэтом, к которому дельфийское жречество относилось с особой благосклонностью; за свою жизнь он удостоился от Дельфов многих привилегий, а после смерти его дух с каледонской щедростью приглашали отведать начатки плодов, приносимых в святилище Аполлона[1473]. Он был последним защитником правоверия; даже благочестивый Эсхил кажется рядом с ним буйным еретиком; Пиндар пришел бы в ужас от богохульств «Прометея прикованного». Иногда он почти возвышается до монотеистического понимания Зевса как «Всего, правящего всем и видящего все»[1474]. Он друг таинств и разделяет орфическое чаяние рая. Он проповедует божественное происхождение и предназначение индивидуальной души[1475] и предлагает одно из самых ранних описаний Последнего Суда, Небес и Аида. «После смерти беззаконные души немедленно несут кару, и за грехи, совершенные в царстве Зевса, воздает Тот, кто изрекает суровый и неумолимый приговор».

Но под вечно прекрасным солнцем

Обитают праведные — там, где равные ночи и дни.

И никогда, как в прежние дни, в неблагодарных трудах

Они не терзают землю, чтоб избежать нужды,

И не бороздят море.

Но вместе с блистательными богами

Они ведут легкую беспечальную жизнь —

Те, что с радостью на земле

Исполняли данную ими клятву. А вдали от них

Остальные казнимы во мраке,

Который не проницает человеческий взор[1476].

Третьей и заключительной частью Пиндаровой оды обычно являлось слово нравственного увещевания. Не следует искать здесь утонченной философии; Пиндар не был афинянином и, вероятно, никогда не встречался с софистами и не читал их сочинений; его разум был полностью поглощен искусством, и на оригинальное мышление просто не оставалось сил. Он довольствовался тем, что убеждал своих победоносных атлетов или владык не заноситься в успехе и выказывать уважение богам, согражданам и лучшей части своей души. Время от времени он примешивает к похвале упрек и осмеливается предостерегать Гиерона от алчности[1477]; но он не боится сказать доброе слово и о самом ненавидимом и любимом из всех благ — о деньгах. Он питал отвращение к сицилийским радикалам и предостерегал их словами, которые мог бы сказать и Конфуций: «Даже для немощных нет ничего легче, чем потрясти город до самого основания, но сколь мучительны труды, чтобы восстановить лад»[1478]. Ему нравилась умеренная афинская демократия после Саламина, но он был искренне уверен в том, что аристократия — наименее безвредная из всех форм правления. Способности, полагал Пиндар, обусловлены скорее происхождением, чем навыком, и чаще всего проявляются в семьях, которые выказывали их и прежде. Только доброе происхождение может подготовить человека к тем редким деяниям, что облагораживают и оправдывают человеческое существование.

«Однодневки! Что — мы, что — не мы? Человек — тень сна; но если от бога ему дается величин, его осеняет пресветлая слава, и жизнь его блаженна»[1479].

Пиндар не был популярен при жизни, и в течение еще нескольких столетий его уделом было безжизненное бессмертие тех авторов, которых все чтут и никто не читает. Пиндар заклинал остановиться мир, уходивший вперед; он остался так далеко позади, что, младший современник Эсхила, он кажется более архаичным, чем Алкман. Он писал стихи — сжатые, запутанные, окольные, подобные прозе Тацита; он писал на искусственном и сознательно архаизированном диалекте метрами столь изощренными, что редкие поэты когда-либо дерзали последовать за ним[1480], и столь разнообразными, что лишь две из сорока пяти од имеют тождественную метрическую форму. Несмотря на безыскусность мысли, Пиндар столь темен, что грамматики тратили целую жизнь на распутывание его тевтонических конструкций лишь для того, чтобы открыть под ними россыпи звонких банальностей. Если, невзирая на эти недостатки, невзирая на холодный формализм, напыщенные метафоры, утомительную мифологию, некоторые любознательные ученые по-прежнему находят в себе силы его читать, то это потому, что его повествование отличают стремительность и живость, его нехитрая нравственность искренна, а блеск языка придает минутное величие даже самым незамысловатым темам.

Он дожил до восьмидесяти лет, в чуждых смятению афинской мысли Фивах. «Дорог человеку, — пел он, — его отчий город, друзья и сородичи, тогда жизнь его полна довольства. Любовь к далекому — свойство глупцов»[1481]. Рассказывают, что за десять дней до смерти он послал вопросить оракул Аммона: «Что лучшее для человека?», и египетский оракул по-гречески ответил: «Смерть»[1482]. Афины воздвигли ему статую за государственный счет, а родосцы записали его Седьмую Олимпийскую оду — панегирик их родному острову — золотыми буквами на стене храма. Когда в 335 году Александр сжег дотла мятежные Фивы, он велел солдатам не трогать дом, где жил и умер Пиндар.

II. Дионисийский театр

В «Лексиконе» Суды[1483] рассказывается, что около 500 года до нашей эры во время представления пьесы Пратина деревянные скамейки, на которых сидели зрители, рухнули, ушибив некоторых и вызвав такой переполох, что на южном склоне Акрополя афиняне построили каменный театр, посвященный ими богу Дионису[1484]. В два следующих столетия похожие театры появились в Эретрии, Эпидавре, Аргосе, Мантинее, Дельфах, Тавромении (Таормина), Сиракузах и во многих других частях обширного греческого мира. Но важнейшие трагедии и комедии впервые были сыграны именно на Дионисовой сцене; именно здесь шли самые ожесточенные сражения между старой теологией и молодой философией; эта война связывает духовную жизнь Перикловой эпохи в единый грандиозный процесс раздумий и перемен.

Великий Театр Диониса расположен, разумеется, под открытым небом. Пятнадцать тысяч сидений, поднимающихся полукруглым веером ярусов к Парфенону, смотрят на гору Гиметт и на море; когда персонажи спектакля призывают землю и небо, солнце, звезды и океан, они обращаются к сущностям, которые большинство зрителей, вслушивающихся в речь или песню, способны непосредственно видеть и ощущать. Сиденья, первоначально деревянные, позднее каменные, не имеют спинок; многие приносят с собой подушки; они просматривают за день по пять пьес, не имея под спиной другой опоры, кроме не располагающих к неге коленей зрителей над ними. В передних рядах находится несколько мраморных сидений со спинками, предназначенных для местных первосвященников Диониса и должностных лиц городу[1485]. У подножия зрительных рядов находится орхестра, или танцевальная платформа, занимаемая хором. В глубине орхестры имеется небольшое деревянное строение, известное как skene, или сцена, которая изображает то дворец, то храм, то частное жилище, и, вероятно, здесь же проводят время артисты, не занятые в данный момент на подмостках[1486]. Имеется и нехитрый «реквизит» — алтари, мебель и т. п., — применение которого диктуется сюжетом; в Аристофановых «Птицах» используются довольно сложные декорации и костюмы[1487], а Агатарх Самосский расписывает фон таким образом, чтобы создать иллюзию расстояния. Несколько механических приспособлений помогают разнообразить действие или место[1488]. Чтобы показать события, протекающие внутри скены, иногда выкатывают деревянную платформу (enkyklema), на которой расположены человеческие фигуры в виде живой картины, подсказывающей, что произошло; так, может быть показано мертвое тело, которое обступили убийцы с окровавленным оружием в руках; изображать насилие непосредственно на сцене противоречит традициям греческой драмы. С обеих сторон просцения имеется большая треугольная вертикальная призма, вращающаяся на оси; на гранях призмы нарисованы различные картины; повернув эти periaktoi, можно изменить задний план в одно мгновение. Еще более странным аппаратом является mechane, или «машина», — подъемный кран с воротом и гирями; он располагается в левой части скены; при помощи машины с неба на сцену спускаются боги или герои, тем же способом возвращающиеся на небо; иногда они даже повисают в воздухе. Особенно любит использовать этот механизм Еврипид, низводящий с его помощью на сцену какого-нибудь бога — deus ex machina, как назвали этот прием римляне, — чтобы тот благочестиво развязал тугой узел его агностических пьес.

Трагическая драма в Афинах не является ни светской, ни регулярной, но составляет часть ежегодных торжеств на празднике Диониса[1489]. Из многих пьес, предложенных архонту, для постановки отбирается несколько. Каждое из десяти племен, или демов, Аттики избирает из своих рядов одного богатого гражданина исполнять обязанности хорега, т. е. руководителя хора; ему поручается оплатить подготовку певцов, танцоров и актеров, а также нести другие расходы, связанные с постановкой. Иногда хорег тратит на декорации, костюмы и «талант» целое состояние — благодаря этому приз получает каждая пьеса, финансируемая Никнем[1490]; некоторые другие хореги экономят, беря напрокат у торговцев театральными костюмами одеяния, бывшие в употреблении[1491]. Настоящей подготовкой хора занимается обыкновенно сам драматург.

Во многих отношениях хор является самой важной, равно как и самой дорогой частью спектакля. Нередко драма получает свое название от хора, и по большей части именно через него автор выражает свои взгляды по религиозным и философским вопросам. История греческого театра — это история безнадежной борьбы хора за главенство в драме; поначалу хор был всем; у Феспида и Эсхила его роль снижается с ростом числа актеров; в драме третьего века он уже не участвует. Обычно хор состоит не из профессиональных певцов, но из любителей, отобранных из племенного списка граждан. Все они мужчины, число которых после Эсхила равняется пятнадцати. Они не только поют, но и танцуют, чинным шествием проходят по длинной и узкой сцене, разъясняя поэзией телодвижений слова и настроения пьесы.

В греческой драме музыка по своему значению уступает лишь действию и поэзии. Обычно драматург пишет как текст, так и музыку[1492]. Большая часть диалога является разговорной, или декламационной; отдельные его части поются речитативом; при этом главные роли содержат лирические пассажи, которые должны исполняться соло, дуэтом, трио либо в унисон или поочередно с хором[1493]. Пение простое, без «партий» или гармонии. Аккомпанемент обычно обеспечивает одна флейта, а аккорды берутся голосом — нота за нотой; благодаря этому аудитория может следить за словами и стихотворный текст не растворяется в песне. Об этих пьесах нельзя судить, читая их про себя; для греков слова составляют лишь часть сложной формы, сплетающей поэзию, музыку, игру актеров и танец в глубокое и волнующее единство[1494].

И все же пьеса есть пьеса: награда присуждается скорее драме, чем музыке, и скорее актерской игре, чем драме; хороший актер способен обеспечить успех даже посредственному произведению[1495]. Актер (им может быть только мужчина) не был существом презираемым, как в Риме, но удостаивался великих почестей; он был освобожден от воинской службы и пользовался правом свободного пересечения границ во время войны. Его называли hypokrites, что означало «отвечающий», т. е. отвечающий хору; лишь позднее имитаторская сущность актерского искусства придаст этому слову значение «лицемер». Актеры были объединены в сильный союз, или цех, «искусников Диониса», имевший своих членов по всей Греции. Актерские труппы переезжали из города в город, сочиняя собственные пьесы и музыку, самостоятельно изготавливая костюмы и устанавливая временные подмостки. Как и во все времена, доходы ведущих актеров были весьма высокими, актеров второстепенных — ненадежно низкими[1496]; что же касается морали тех и других, то чего можно ожидать от людей, переезжающих с места на место, живущих то в роскоши, то в нищете, чересчур чувствительных, чтобы приспособиться к оседлой и устойчивой жизни.

И в комедии, и в трагедии актер выступает в маске, снабженной резонирующим латунным рупором. Замечательны акустика греческого театра и видимость сцены со всех зрительских мест; но даже при этих условиях считалось полезным усилить голос актера и помочь глазу отдаленного зрителя легко различать участвующих в спектакле персонажей. Ради этого в жертву были принесены все тонкости вокальной и мимической игры. Когда в качестве сценических персонажей выступают живые люди, как Еврипид в «Женщинах в народном собрании» или Сократ в «Облаках», маски имитируют и, как правило, окарикатуривают подлинные черты лица героя. Маски перешли в драму из религиозных представлений, где они зачастую были орудиями устрашения или веселья; в комедии они продолжают эту традицию и являются настолько гротескными и экстравагантными, насколько хватает греческой фантазии. Если голос актера усиливается, а черты его лица делаются более выпуклыми при помощи маски, то его размеры увеличиваются с помощью набивки, а рост — с помощью онкоса, или выступа над головой, и котурнов, или башмаков на толстой подошве. В целом, по слову Лукиана, древний актер представляет собой «отталкивающее и ужасающее зрелище»[1497].

Аудитория не менее интересна, чем сама пьеса. В театр допускаются мужчины и женщины всех сословий[1498], а после 420 года все нуждающиеся граждане получают от государства по два обола, чтобы заплатить за вход. Женщины сидят отдельно от мужчин, а куртизанкам отведены особые места; посещать комедию обычай позволяет только самым распущенным дамам[1499]. Это живая публика, не более и не менее благовоспитанная, чем любое подобное сборище в других странах. Во время пьесы зрители едят орехи и фрукты, запивая их вином Аристотель предлагает судить об успехе или провале пьесы по количеству еды, поглощенной во время представления. Они ссорятся из-за мест, хлопают и кричат при виде любимых актеров, свистят и вздыхают, выражая свое неудовольствие; если они сильно раздражены, то стучат по скамейкам, на которых сидят; если разгневаны — прогоняют актера со сцены, забрасывая его оливками, смоквами или камнями[1500]; Эсхина едва не побили камнями за возмутительную пьесу; Эсхил едва избежал погибели, так как публика полагала, что он разгласил некоторые секреты Элевсинских таинств. Музыкант, берущий взаймы камни для постройки дома, обещает вернуть долг камнями, которые он ожидает собрать во время следующего представления[1501]. Иногда актеры нанимают клаку, чтобы заглушить хлопками пугающий их свист, а комические актеры порой бросают в толпу орехи, покупая у нее мир[1502]. При желании зрители нарочно шумят, не давая продолжиться драме и вынуждая показать им следующую пьесу[1503]; таким способом программу можно сократить, не испытывая своего терпения.

На городских Дионисиях драме отведены три дня; каждый день показываются пять пьес: три трагедии и сатировская драма, написанные одним поэтом, и комедия, сочиненная другим[1504]. Представление начинается рано утром и продолжается до сумерек. Только в исключительных случаях пьеса исполняется в Театре Диониса дважды; те, кто ее пропустил, могут посмотреть её в театрах других греческих городов или — с меньшей пышностью — где-нибудь на деревенских подмостках в Аттике. Между 480 и 380 годом в Афинах было исполнено около двух тысяч новых драм[1505]. Поначалу наградой за лучшую трагическую трилогию был козел, за лучшую комедию — корзина смокв или кувшин вина; но в Золотой век три награды трагикам и одна комедиографу принимают вид денежных пожалований от государства. В первое утро состязаний в самом театре из длинного списка кандидатов, названных советом, избираются по жребию десять судей. В конце последней пьесы каждый из судей пишет на табличке, какие пьесы достойны, по его мнению, первого, второго и третьего призов; таблички складываются в урну, откуда архонт достает пять табличек наугад. Итог этих пяти суждений составляет окончательное решение, и пять оставшихся табличек уничтожают, не читая; таким образом, никто не может загодя предсказать, кто же будет судьей и кто из десяти судей действительно будет судить. Несмотря на эти предосторожности, иногда можно говорить о подкупе или запугивании судей[1506]. Платон жалуется, что судьи, боясь толпы, почти всегда решают в соответствии с аплодисментами, и доказывает, что эта «театрократия» ведет к деградации как драматургов, так и зрителей[1507]. Когда турнир остается позади, победитель и его хорег увенчиваются. плющом, а иногда в ознаменование своего триумфа победитель воздвигает памятник, подобный памятнику хорега Лисикрата. За этот венец спорят сами цари.

Специфика греческой драмы в значительной степени определяется размерами театра и традициями праздника. Так как ни выражение лица, ни модуляции голоса не способны передать оттенков, тонкая прорисовка характеров в Театре Диониса — редкость. Греческая драма — это исследование судьбы, или конфликта человека с богами; Елизаветинская драма — исследование действия, или человека в конфликте с человеком; современная драма — исследование характера, или человека в конфликте с самим собой. Афинская публика заранее знает судьбу каждого изображаемого героя и исход каждого действия, так как в пятом веке еще достаточно сильна традиция ограничивать круг тем дионисийской драмы сказаниями из фонда общеизвестных мифов и легенд ранней Греции[1508]. Здесь нет ни тревожного ожидания, ни неожиданностей, но напротив — удовольствие от предвидения и узнавания. Один драматург за другим рассказывают одно и то же предание одной и той же публике; их версии отличаются друг от друга поэзией, музыкой, истолкованием и философией. До Еврипида даже философия в значительной мере предопределена традицией: и у Эсхила, и у Софокла доминирует тема неотвратимой кары со стороны богов или безличной судьбы за дерзкую заносчивость и нечестивую гордыню (hybris); из раза в раз повторяется одна и та же мораль, проповедующая мудрость чистой совести, чести и скромной умеренности (aidos). Сочетание философии с поэзией, действием, музыкой, песней и танцем делает греческую драму не просто новой формой в истории литературы, но формой, которая почти сразу достигает величия, не знающего равных.

III. Эсхил

Почти сразу; ибо как в наследственности и истории дорогу гению торят многие таланты, так между Феспидом и Эсхилом творили менее значительные драматурги, чьи имена могут быть здесь с чистой совестью опущены. Возможно, именно успешное сопротивление Персии наделило Афины гордостью и вдохновением, необходимыми для эпохи великой драмы, тогда как богатство, принесенное после войны торговлей и империей, сделало возможными дорогостоящие дионисийские состязания певцов дифирамба и хоровых пьес. Гордость и вдохновение были пережиты Эсхилом лично. Как многие греческие писатели пятого века, он не только писал, но и жил, и умел не только говорить, но и действовать. В 499 году двадцати шести лет он сочинил свою первую пьесу; в 490-м он и двое его братьев сражались при Марафоне — столь доблестно, что Афины постановили увековечить их подвиги на картине; в 484 году он завоевал первую награду на празднике Диониса; в 480-м он сражался при Артемисии и Саламине, а в 479-м — при Платеях; в 476-м и 470-м он посещал Сиракузы и с почетом был принят при дворе Гиерона I; в 468 году, после того как при жизни целого поколения он был законодателем афинской литературы, Эсхил уступает первую награду в состязании драматургов юному Софоклу; в 467-м он возвращает себе первенство, представив «Семерых против Фив»; в 458-м он одерживает свою последнюю и величайшую победу «Орестеей»; в 456-м он вновь на Сицилии, где в этом же году и умирает.

Чтобы придать греческой драме ее классическую форму, потребовался человек, одаренный неистощимой энергией Эсхила. Это он добавил второго актера к первому, которого Феспид отделил от хора; тем самым он завершил преобразование дионисийской песни из оратории в пьесу[1509]. Он написал семьдесят (некоторые говорят, девяносто) драм, из которых уцелело семь. Три ранние драмы не столь значительны, как остальные[1510]; самое знаменитое его произведение — «Прометей прикованный»; величайшая из композиций — трилогия «Орестея».

«Прометей прикованный» также, быть может, составлял часть трилогии, хотя античные источники это не подтверждают. Нам известно о существовании сатировской драмы Эсхила под названием «Прометей, приносящий огонь», но она была написана отдельно от «Прометея прикованного» и примыкала к совершенно иной трилогии[1511]. Сохранились фрагменты от «Прометея освобожденного»; они не сообщают практически ничего нового, но обеспокоенные ученые уверяют, что, будь у нас текст целиком, мы нашли бы, что Эсхил дает удовлетворительные ответы на все еретические высказывания, которые вкладывает в уста героя дошедшая до нас пьеса. Даже если и так, все равно нельзя не отметить, что афинская публика на религиозном празднике должна была мириться с богохульствами титана. Пьеса начинается с того, что по приказу Зевса Гефест приковывает Прометея к скале на Кавказе; Прометей прогневил Зевса, подарив людям огонь. Гефест говорит:

Фемиды мудрой сын высокомыслящий,

Я против воли и твоей и собственной

Тебя цепями к голой прикую скале,

Где голосов не слышно человеческих

И лиц людских не видно. Солнце жгучее

Тебе иссушит тело. Будешь ночи рад,

Что звездным платьем жаркий закрывает свет,

И солнцу, что ночную топит изморозь.

Не будет часа, чтобы мукой новою

Ты не томился. Нет тебе спасителя.

Вот человеколюбья твоего плоды.

Что ж, поделом, ты бог, но гнева божьего

Ты не боялся, а безмерно смертных чтил…

Висеть ты будешь вечно: непреклонен Зевс.

Всегда суровы новые правители[1512].

Беспомощно висящий на скале Прометей бросает вызов Олимпу и гордо перечисляет свои поступки, которые принесли цивилизацию первобытным людям:

Солнечных не строили

Домов из камня, не умели плотничать,

А в подземельях, муравьями юркими,

Они без света жили, в глубине пещер.

Примет не знали верных, что зима идет,

Или весна с цветами, иль обильное

Плодами лето, — разуменья не было

У них ни в чем, покуда я восходы звезд

И скрытый путь закатов не поведал им.

Премудрость чисел, из наук главнейшую,

Я для людей измыслил и сложенье букв,

Мать всех искусств, основу всякой памяти.

Я первый, кто животных приучил к ярму…

Не кто иной, как я, льняными крыльями

Суда снабдил и смело по морям погнал.

Вот сколько ухищрений для людей земных

Придумал я, злосчастный. Мне придумать бы,

Как от страданий этих самому спастись[1513].

Вся земля скорбит вместе с ним. «Кричат, сшибаясь, волны моря и стонут в глубине; из недр Аида несется вопль». Все народы посылают свои соболезнования этому политическому заключенному и молят его помнить о том, что страдание посещает всех: «Скорбь странствует по земле и сидит у ног каждого в положенный срок». Но они ничего не предпринимают, чтобы его вызволить. Океан советует ему уступить, «сознавая, что тот, кто царит, царит по жестокости, не по закону»; и хор Океанид, дочерей моря, недоумевает, неужели человечество заслуживает таких страданий. «Воистину, бесполезная жертва, // О возлюбленный… Разве не видишь ты род людской: сколь беспомощен он и слаб, спящий в оковах?»[1514] И все же они так восхищены Прометеем, что, когда Зевс грозит низвергнуть их в Тартар, Океаниды остаются рядом с мучеником и вместе с ним обрушиваются в бездну, сметенные Зевсовым Перуном. Но Прометею как богу нет смерти, нет избавления. В утраченном завершении трилогии он вновь восставал из Тартара, чтобы быть прикованным к горной скале, а Зевс поручал орлу терзать печень титана. Днем орел пожирает печень, которая востанавливается ночью. Эту муку Прометей терпит в течение тринадцати людских поколений. Затем добрый великан Геракл убивает орла и уговаривает Зевса освободить Прометея. Титан раскаивается, примиряется со Всемогущим и надевает на палец железное кольцо необходимости.

В этой простой и сильной трилогии Эсхил предопределил тему греческой драмы — это борьба человеческой воли против неотвратимого рока — и тему греческой жизни пятого столетия — это столкновение мятежной мысли и традиционной веры. Вывод Эсхила консервативен, но драматургу известны доводы в пользу мятежника, которому он отдает все свое сочувствие; даже у Еврипида не найдем мы столь критичного взгляда на Олимп. Это — другой «Потерянный Рай», где вопреки благочестию поэта падший ангел является центральным героем повествования. Вероятно, составляя выразительные речи Сатаны, Мильтон часто вспоминал Эсхилова титана. «Прометея прикованного» очень любил Гете, воспользовавшийся Прометеем как глашатаем своей непочтительной юности; он послужил прообразом почти всех лирических героев Байрона, а Шелли, никогда не ладивший с судьбой, подарил этому мифу вторую жизнь в «Прометее освобожденном», где мятежник остается непреклонен. За этим сказанием таится несколько аллегорий: страдание — плод с древа познания; провидеть будущее — значит терзать собственное сердце; освободителя всегда распинают; наконец, следует признать существующие пределы, man muss entsagen, следует действовать, сообразуясь с природой вещей. Это — возвышенная тема, и вместе с величественным языком Эсхила она делает «Прометея» трагедией «большого стиля». Никогда еще война между знанием и суеверием, просвещением и обскурантизмом, гением и догмой не изображалась с такой мощью и не возвышалась до такой символической выразительности. «Другие произведения греческих трагиков, — говорил Шлегель, — суть множество трагедий; но эта — трагедия как таковая»[1515].

И все же «Орестея» еще более грандиозна; по общему суждению, это прекраснейшее свершение в области греческой, а возможно, и мировой драматургии[1516]. Она была создана в 458 году, вероятно, через два года после «Прометея прикованного» и за два года до смерти автора. Ее тема — роковая цепь насилия, вскармливаемого насилием, и неизбежность кары, которую несут одно поколение за другим, — кары за дерзкую гордыню и попрание меры. Мы называем это легендой, но греки называли это историей и, может статься, были правы. В том виде, в каком это сказание излагается всеми великими трагиками, оно может быть названо «Дети Тантала», потому что именно Тантал — фригийский царь, безрассудно кичившийся своим богатством, — стал первым звеном в цепи преступлений и навлек на себя возмездие фурий, похитив у богов нектар и амброзию и вручив божественные яства своему сыну Пелопу; во все времена находились люди, приобретавшие богатства большие, чем подобает человеку, и использовавшие их, чтобы развратить своих детей. Мы уже знаем о том, как Пелоп подлостью захватил трон Элиды, убил своего сообщника и женился на дочери обманутого и погубленного им царя. От Гипподамии у него было трое детей: Фиест, Аэропа и Атрей. Фиест соблазнил Аэропу; Атрей, чтобы отомстить за сестру, устроил пир и угостил брата плотью его детей, после чего Эгисф — сын Фиеста от собственной дочери — объявил вендетту Атрею и его дому. У Атрея было двое сыновей — Агамемнон и Менелай. Агамемнон женился на Клитемнестре и имел от нее двух дочерей — Ифигению и Электру — и одного сына — Ореста. Когда на пути в Трою его корабли заштилели в Авлиде, Агамемнон, к ужасу Клитемнестры, принес Ифигению в жертву ветрам. Пока Агамемнон осаждал Трою, Эгисф начал ухаживать за его погруженной в горькие думы женой, покорил ее и вместе с нею замыслил убить царя. С этого места и подхватывает повествование Эсхил.

В Аргос пришла весть об окончании войны, а гордый Агамемнон — «закованный в сталь, и войско трепещет его гнева» — высаживается на побережье Пелопоннеса и приближается к Микенам. Перед царским дворцом появляется хор стариков и зловещей песней напоминает о заклании Ифигении:

Ярму судьбы подставляя выю,

Ожесточаясь решеньем диким,

Бесчестным замыслом и безбожным,

Не ведал жалости Агамемнон.

Увы, от первого преступленья

Родится дерзость у человека.

Он решился дочь убить,

Чтоб отплыли корабли,

Чтоб скорей начать войну

Из-за женщины неверной…

Уздою накрепко стянут рот.

Ручьем шафрановым покрывало

Струится наземь. А стрелы глаз,

Как на картине, с немой мольбой

Она метнула в убийц, как будто

Напоминала о днях былых,

Когда в родимом своем дому,

На пышностольных мужских пирах,

Под третью чашу, чиста, мила,

Отцу заздравную песню пела[1517].

Входит глашатай Агамемнона объявить о прибытии царя. Эсхил живо передает радость простого солдата, который после долгого отсутствия ступил наконец на родную землю; теперь, говорит глашатай, «я готов умереть, коль пожелают боги». Он описывает хору ужасы и грязь войны, дождь, который пропитывал влагой кости, червей, роившихся в волосах, безветренный жар илионского лета и зиму — столь лютую, что падали замертво птицы. Из дворца выходит Клитемнестра — мрачная, напряженная и все-таки гордая — и велит постелить на пути Агамемнона богатые ковры. Сопровождаемый войском, гордящийся победой, появляется царь на пышной колеснице. За ним едет другая колесница, везущая прекрасную смуглянку Кассандру — троянскую царевну и пророчицу, невольную рабыню похоти Агамемнона; она с болью предсказывает ожидающую его кару и смутно провидит собственный конец. В искусной речи Клитемнестра рассказывает царю о годах тоски по его возвращению: «Не плачу я. Соленых слез источники // Иссякли, до последней капли высохли, // И тусклы стали от недосыпания // Мои глаза, когда, тоской снедаема, // Я по ночам рыдала и костра ждала. // Чуть слышное жужжанье комариное // Меня уже будило, и короткий сон // Казался долгим: столько снилось ужасов»[1518]. Он подозревает ее в неискренности и строго упрекает за расточительность, с которой ора постелила под копыта коням расшитые ковры; но он входит вслед за ней во дворец, и Кассандра безропотно идет вместе с ним. Во время напряженной паузы, образовавшейся в действии, хор глухо запевает песнь, полную недобрых предчувствий. Затем из дворца доносится вопль, к которому приближала каждая строка трагедии, — смертный вопль Агамемнона, убиваемого Эгисфом и Клитемнестрой. Врата распахиваются; в проеме видна Клитемнестра с топором в руке и кровью на челе; она стоит, торжествуя, над трупами Кассандры и царя; и хор затягивает завершающую песнь:

Ах, если бы легкую, быструю смерть,

Без изнуряющей боли, без мук,

Сон бесконечный, блаженный покой,

Мне даровала судьба!

Мертв он, страны моей доблестный страж,

Женщина мукам его обрекла,

Женщина жизни лишила[1519].

Вторая пьеса трилогии — «Хоэфоры», или «Приносящие возлияние», — названа по хору женщин, приносящих дары на могилу царя. Клитемнестра отослала своего сына Ореста на воспитание в Фокиду, надеясь, что там он позабудет о смерти отца. Но старики научают его древнему закону возмездия: «Пролитая кровь взыскует новой крови»; в те темные дни государство предоставляло карать убийцу сородичам жертвы, а люди верили, что душа убитого не упокоится до тех пор, пока он не будет отмщен. Орест, преследуемый и устрашенный мыслью о своем долге — убить мать и Эгисфа, тайно возвращается в Аргос со своим другом Пиладом, отыскивает могильный курган отца и возлагает на него прядь своих волос. Заслышав приближение хоэфор, юноши удаляются и завороженно следят за тем, как Электра — ничего не забывшая сестра Ореста — приходит вместе с женщинами, стоит над могилой и призывает дух Агамемнона восстать и побудить Ореста на возмездие. Орест открывается сестре; из своего ожесточившегося сердца она вкладывает в его простую душу мысль о том, что он должен убить их мать. Переодевшись купцами, юноши приходят в царский дворец; Клитемнестра гостеприимно их привечает, но когда Орест испытывает ее, говоря, что отправленный ею в Фокиду сын мертв, он потрясенно видит тайную радость, скрывающуюся под личиной скорби. Она призывает Эгисфа, чтобы поделиться с ним известием о том, что мстителя, которого они боялись, больше нет. Орест убивает Эгисфа, загоняет мать во дворец и выходит оттуда мгновение спустя, уже наполовину обезумев от сознания, что он — матереубийца.

Пока я не безумен, люди, слушайте:

Друзья, пред всеми ныне признаюсь:

Я мать свою убил[1520].

В третьей пьесе Ореста преследуют Эринии, или Фурии, в образе которых поэт олицетворяет помраченный разум юноши. Долг Эриний — карать преступников, и пьеса получила свое название по их эвфемистическому, умилостивительному прозвищу «Евменцды». Орест — отверженный, которого сторонятся все; куда бы он ни направился, над ним нависают черные призраки фурий, алчущих его крови. Он бросается к алтарю Аполлона Дельфийского, и Аполлон подает ему утешение; но тень Клитемнестры восстает из недр земли и умоляет фурий терзать ее сына не переставая. Орест приходит в Афины, преклоняет колени перед святилищем Афины и взывает к богине об избавлении. Афина внимает Оресту и называет его «совершенным в страдании». В ответ на возражения Эриний она предлагает им рассмотреть дело Ореста перед советом ареопага; заключительная сцена показывает эту странную тяжбу, которая символизирует вытеснение кровной мести законом. Богиня города Афина председательствует на суде; фурии выступают обвинительницами Ореста, которого защищает Аполлон. Мнения судей разделились поровну; Афина отдает решающий голос в пользу Ореста и объявляет его оправданным. Она торжественно постановляет, что отныне совет ареопага будет верховным судом Аттики, который избавит страну от кровной вражды, без проволочек вынося приговор убийцам, и будет мудро вести государство сквозь все опасности, обступающие любой народ. Своей справедливой речью она умилостивляет раздосадованных фурий, предводительница которых говорит: «В сей день рожден новый порядок».

После «Илиады» и «Одиссеи» «Орестея» — высшее достижение греческой литературы. Трилогию отличает широта замысла, единство мысли и исполнения, мощь драматического развития, понимание характера и величие стиля; все вместе эти качества получат свое воплощение лишь у Шекспира. Трилогия связана воедино как три акта хорошо организованной драмы; каждая часть предвещает следующую и нуждается в ней с логической неотвратимостью. Из пьесы в пьесу ужас нарастает, пока мы не начинаем смутно осознавать, сколь глубоко волновало греков это сказание. Это правда, что даже для четырех убийств здесь слишком много разговоров, что лирические партии часто темны, метафоры преувеличенны, язык иногда тяжеловесен, неотделан и натянут. Тем не менее партии хора являются непревзойденными в своем роде, они исполнены величия и нежности, красноречиво отстаивают новую религию прощения и достоинства политического порядка, уходившего в историю.

Дело в том, что «Орестея» столь же консервативна, сколь радикален «Прометей», хотя по времени их отделяют друг от друга всего два года. В 462 году Эфиальт лишил ареопаг его полномочий; в 461-м он был убит; в 458-м Эсхил выступил «Орестеей» в защиту совета ареопага как самой мудрой ветви афинского правительства. Поэт был уже в преклонном возрасте, и старое было ему понятнее нового; подобно Аристофану, он тосковал по доблестям победителей при Марафоне. Афиней пытается уверить нас в том, что Эсхил был не дурак выпить[1521], но в «Орестее» к нам обращается пуританин на котурнах, читающий проповедь о грехе и воздаянии, о мудрости, рожденной страданием. Закон гибрис и немесиды — это иная версия учения о карме, или первородном грехе; всякое злодеяние будет раскрыто и наказано в этой жизни или в следующей. Таким путем греческая мысль пытается примирить существование зла с существованием Бога: всякое страдание порождено грехом, пусть даже это грех поколения, сошедшего в могилу. Автор «Прометея» не был наивным пиетистом; его пьесы, даже «Орестея», испещрены ересями; его обвинили в разглашении обрядовых тайн, и он был спасен только заступничеством родного брата Аминия, который обнажил перед народным собранием раны, полученные драматургом при Саламйне[1522]. Но Эсхил был убежден, что нравственность, если только она желает противостоять антиобщественным порывам, нуждается в сверхъестественном обосновании; он надеялся, что

…услышит пронзительный, жалобный крик

Аполлон, или Пан, или Зевс в вышине,

Пожалеет небесных соседей своих

И Эриний пошлет,

И карают Эринии вора[1523].

Поэтому речь его исполнена торжественного почтения к религии, и ему ничего не стоит подняться над политеизмом к представлению о едином Боге.

Кто бы ни был ты, великий бог,

Если по сердцу тебе

Имя Зевса, Зевсом зовись.

Нет на свете ничего,

Что сравнилось бы с тобой.

Ты один лишь от напрасной боли

Душу мне освободишь[1524].

Он отождествляет Зевса с олицетворенной Природой вещей, Законом, или Разумом мира: «Закон, или Судьба, Отец, Вседержитель сливаются здесь в одно»[1525].

Возможно, эти завершающие строки шедевра Эсхила стали последним словом поэта. Два года спустя мы снова застаем его в Сицилии. Некоторые полагают, что публике, более радикальной, чем судьи, трилогия не понравилась; но это едва ли согласуется с тем фактом, что афиняне несколько лет спустя в полном противоречии с обычаем постановили, что пьесы Эсхила могут повторяться в Театре Диониса и что каждому, кто возьмется за их постановку, будет предоставлен хор. Таких оказалось немало, и Эсхил продолжал завоевывать награды и после смерти. Древнее предание гласит, что в Сицилии он был убит орлом, который сбросил черепаху на его лысую голову, по ошибке приняв ее за камень[1526]. Здесь же он и был похоронен под автоэпитафией, которая столь странно умалчивает о пьесах и столь по-человечески гордится ранами:

Евфорионова сына Эсхила Афинского кости

Кроет собою земля Гелы, богатой зерном;

Мужество помнят его Марафонская роща и племя

Длинноволосых мидян, в битве узнавших его.

(Перевод Л. Блуменау)

IV. Софокл

В 468 году первый приз за трагедию отвоевал у Эсхила молодой человек двадцати семи лет по имени Мудрослав. Софокл был счастливейшим из людей и едва ли не самым мрачным из пессимистов. Он происходил из афинского пригорода Колона и был сыном владельца мастерской по производству мечей, так что Персидская и Пелопоннесская войны, которые лишили средств едва ли не всех афинян, принесли драматургу значительный доход[1527]. В дополнение к богатству он был наделен гением, красотой и добрым здоровьем. Он стяжал двойную награду за борьбу и музыку — сочетание, которое, несомненно, понравилось бы Платону; он был искусным игроком в мяч и арфистом, что позволило ему давать публичные выступления в обеих этих областях, а после Саламинского сражения город назначил его возглавлять шествие обнаженных афинских юношей, певших и плясавших в ознаменование победы[1528]. Даже в преклонные лета он сохранял свою стать; статуя в Латеранском музее показывает Софокла пожилым, бородатым и упитанным, но по-прежнему сильным и Стройным. Он вырос в счастливейшее для Афин время; он был другом Перикла и занимал при нем высокие должности; в 443 году он служил имперским казначеем; в 440-м он был одним из полководцев, командовавших афинским войском в возглавляемом Периклом походе против Самоса, хотя следует добавить, что поэтические способности Софокла Перикл ценил выше стратегических. После разгрома афинян под Сиракузами его назначили членом комитета общественного спасения[1529], и в этом качестве он голосовал за олигархическую конституцию 411 года. Народу больше нравился характер Софокла, чем его политическая линия; он был добродушен, остроумен, непритязателен, любил удовольствия и отличался обаянием, искупавшем все его ошибки. Он был охоч до денег[1530] и до мальчиков[1531], но в конце жизни обратил свою благосклонность на куртизанок[1532]. Он был очень благочестив и время от времени исполнял обязанности жреца[1533].

Он написал 113 пьес; мы располагаем только семью из них и не знаем, в каком порядке они были созданы. Восемнадцать раз он завоевывал первую награду на Дионисиях, дважды — на Ленеях; первый свой приз он получил в двадцать пять, последний — в восемьдесят пять лет; в течение тридцати лет он властвовал на афинской сцене более безраздельно, чем Перикл — в Афинах. Он довел число действующих лиц до трех и сам выступал актером, пока не потерял голоса. Он (а после него Еврипид) отказался от Эсхиловой трехчастной формы, предпочитая состязаться тремя сюжетно независимыми пьесами. Эсхила волновали космические темы, тяготевшие над персонажами его трагедий; Софокла занимал характер, и его психологическое чутье было почти современным. На первый взгляд «Трахинянки» — это сентиментальная мелодрама; Деянира, ревнуя своего мужа Геракла, влюбленного в Иолу, посылает ему, сама того не желая, отравленную одежду; когда же ее подарок сжигает Геракла, она кончает с собой. Софокла занимает здесь не кара Гераклу — тема, которая была бы для Эсхила центральной, — и даже не любовная страсть, которая была бы интересна Еврипиду, но психология ревности. Так, в «Аяксе» подвигам героя не уделено ни малейшего внимания; что привлекает в этом сюжете автора, — это исследование того, как человек впадает в безумие. В «Филоктете» почти нет действия, но только откровенный анализ оскорбленного простодушия и дипломатической бесчестности. Сюжет «Электры» столь же тонок, сколь и стар; Эсхил был заворожен вовлеченными в него нравственными вопросами; Софокл почти полностью игнорирует их и с безжалостностью психоаналитика исследует ненависть молодой женщины к родной матери. Эта пьеса дала свое имя названию некогда широко обсуждавшегося невроза, как «Эдип-царь» дал имя другому.

Oedippus Tyrannos — самая знаменитая греческая драма. Впечатляет открывающая ее сцена: пестрая толпа мужчин, женщин, мальчиков, девочек и младенцев восседает перед царским дворцом в Фивах с ветвями лавра и оливы — символами мольбы. В городе разразилась чума, и народ собрался, чтобы молить царя Эдипа принести богам умилостивительную жертву. Оракул объявляет, что чума оставит Фивы вместе с неизвестным дотоле убийцей прежнего царя Лая. Эдип призывает страшное проклятие на убийцу, кто бы им ни был, ведь именно преступник навлек на Фивы такую беду. Это превосходный пример метода, рекомендованного Горацием, — метода погружения in medias res, оставляющего объяснения на потом. Но публика, разумеется, знала этот миф, так как сказание о Лае, Эдипе и Сфинге было частью греческого фольклора. Предание гласило, что на Лая и его детей было наложено проклятие за то, что он ввел в Греции противоестественный порок[1534]; последствия этого греха, проявляющиеся из поколения в поколение, образовали типичную тему греческой трагедии. Оракул предрек, что Лай и его супруга Иокаста породят сына, который убьет отца и женится на матери. Единственный раз в истории родители желали, чтобы их первенцем была девочка. Но на свет появился мальчик, и, чтобы избежать предреченного оракулом, его бросили в горах. Ребенка нашел пастух, который нарек дитя Эдипом из-за его распухших ножек и отдал его царю и царице Коринфа, воспитавшим Эдипа как собственного сына. Возмужав, Эдип узнает — вновь от оракула, — что ему суждено убить отца и жениться на матери. Считая царя и царицу Коринфа своими родителями, он бежит из города и направляется в Фивы. На пути ему повстречался старик; разгорелся спор, и Эдип убил обидчика, не ведая, что это его отец. Подходя к Фивам, он встретился со Сфингой[1535] — существом с лицом женщины, телом льва и перьями птицы. Сфинга загадала Эдипу свою знаменитую загадку: «Кто ходит сначала на четырех, затем на двух и наконец на трех ногах?» Всех, кто не мог дать верного ответа, Сфинга убивала; устрашенные фиванцы, желая очистить дорогу от этого чудовища, поклялись, что сделают своим царем любого, кто решит эту загадку, так как Сфинга обещала покончить с собой, если кто-нибудь ей ответит. Эдип отвечал: «Человек. В младенчестве он ползает на четырех ногах, взрослым ходит на двух, а в старости опирается на посох». Ответ хромал, но Сфинга приняла его и честно сбросилась со скалы. Фиванцы прославляли Эдипа как спасителя, а когда Лай не вернулся, они выбрали пришельца царем. Повинуясь обычаю страны, Эдип женился на царице и имел от нее четверых детей: Антигону, Полиника, Этеокла и Йемену. Во второй сцене Софокловой драмы — самой сильной в греческой драматургии — старый прорицатель, которому Эдип повелевает открыть, если тот может, имя убийцы, называет самого Эдипа. Нет ничего более трагического, чем медленное и жуткое осознание царем того, что он убийца отца и супруг матери. Иокаста отказывается в это верить, истолковывая все в духе фрейдистского снотолкования. «Брак с матерью! Иной и в вещем сне // Его свершит; и чем скорей забудет, // Тем легче жизнь перенесет свою»,[1536] — уверяет она мужа. Когда же правда открывается полностью, она вешается, а Эдип, обезумев от угрызений совести, выкалывает себе глаза и уходит из Фив в изгнание, сопровождаемый одной Антигоной.

«Эдип в Колоне», вторая часть непроизвольной трилогии[1537], изображает бывшего царя седым изгоем, опирающимся на руку дочери, с нищенской сумой переходящим из города в город. В своих скитаниях он приходит к тенистому Колону, и Софокл не упускает возможности воспеть родной поселок и его верные оливковые рощи; эта непереводимая песнь — одно из высочайших достижений греческой поэзии:

В землю гордых коней, мой гость,

Ты пришел, красоты отчизну дивной —

В край блестящий Колона; здесь

День и ночь соловей поет;

Звонко льется святая песнь

В шуме рощи зеленой…

Здесь, небесной росой взрощен,

Вечно блещет нарцисс красой стыдливой,

Девы-Коры венечный цвет…

Есть и древо у нас — равного нет в Азии дальней,

Нет и в дорийской земле — ею же царь

Древний Пелоп некогда правил:

Природы дар, смертных рук не знавший,

Дружины вражеской гроза,

Земли родной пестун благодатный,

Кроткий пестун детей — древо маслины.

Ни стар, ни млад рук ударом дерзких

Ввек не сгубит его: видит врага

Сну непокорный и день и ночь Зевса-Мория лик и взор

Ясноокой Афины[1538].

Оракул предвестил, что Эдип умрет в пределе Евменид; узнав, что он очутился в их священной роще в Колоне, старец, не нашедший очарования в жизни, думает, что сладостно здесь будет умереть. Афинскому царю Тесею он скажет слова, в которых проницательно перечислены силы, ослабляющие Грецию, — истощение земли, упадок веры, морали и человеческого духа:

О сын Эгея дорогой, богов лишь

Ни старость не касается, ни смерть;

Все прочее всесильною рукою

Стирает время. Убывают силы

И наших тел, и матери-земли,

Хиреет вера и коварство крепнет,

Мягкой ласки ветерок — не вечно

Он будет веять, ни от друга к другу,

Ни от страны к стране[1539].

Затем, слыша зов бога, Эдип нежно прощается с Антигоной и Исменой и вступает в рощу, сопровождаемый одним Тесеем.

Отойдя немного,

Вспять обернулись мы и видим — странник

Исчез, а царь рукою заслоняет

Глаза, как будто страх невыносимый

Ему привиделся…

Какою смертью

Погиб тот муж — сказать никто не может,

Опричъ царя Тесея…

Нет, видно, вестник от богов небесных

Ниспосланный его увел; иль бездна

Бессветная, обитель утомленных,

Разверзлась ласково у ног его.

Ушел же он без стона и без боли,

С чудесной благодатью, как никто[1540].

Последняя в этом ряду, но, видимо, первая по времени написания пьеса сводит в могилу верную Антигону. Прослышав, что ее братья Полиник и Этеокл вступили в войну за царство, она спешит в Фивы в надежде принести мир. Но на нее не обращают внимания, и братья находят смерть в битве. Помощник Этеокла Креонт занимает престол и, карая Полиника за мятеж, запрещает погребать его тело. Антигона, разделяющая греческое верование, что дух умершего терпит муки до тех пор, пока его тело не предано земле, преступает царский указ и хоронит Полиника. Тем временем хор поет одну из самых прославленных Софокловых од:

Много в природе дивных сил,

Но сильней человека — нет.

Он под вьюги мятежный вой

Смело за море держит путь;

Кругом вздымаются волны —

Над ними струг плывет.

Почтенную в богинях, Землю,

Вечно обильную мать, утомляет он;

Из году в год в бороздах его пажити,

По ним плуг мул усердный тянет.

И беззаботных стаи птиц,

И породы зверей лесных,

И подводное племя рыб

Власти он подчинил своей:

На всех искусные, сети

Плетет разумный муж.

I Свирепый зверь пустыни дикой

Силе его покорился, и пойманный

Конь густогривый ярму повинуется,

И царь гор, тур неукротимый.

И речь, и воздушную мысль,

И жизни общественной дух

Себе он привил; он нашел охрану

От лютых стуж — ярый огнь,

От стрел дождя — прочный кров.

Благодолен! Бездолен не будет он в грозе

Грядущих зол; смерть одна

Неотвратна, как и встарь,

Недугов же томящих бич

Теперь уже не страшен[1541].

Креонт приговаривает Антигону к погребению заживо. Сын Креонта Гемон протестует против жуткой казни и — отвергнутый — клянется отцу, что тот «никогда больше не увидит его лица». В этот момент действующей силой Софокловой трагедии становится любовь, и поэт запевает гимн Эроту — гимн, который долго не могла забыть античность:

Эрот, твой стяг — знамя побед!

Эрот, ловец лучших добыч,

Ты и смертному сердце жжешь

С нежных щек миловидной девы.

Подводный мир чует твой лет; в чаще лесной гость ты;

Вся бессмертная рать волей твоей служит.

Всех покорил людей ты —

И, покорив, безумишь[1542].

Гемон исчезает; в поисках сына Креонт повелевает воинам открыть склеп, в котором была заточена Антигона. Там они находят мертвую Антигону и рядом с ней Гемона, решившегося умереть.

И вот, в глуби гробницы

Пред нами оба — Гемон, Антигона.

Она — висит, повязки крепкотканой

Петлею шею нежную обвив;

Он, как прильнул к ее груди, так держит

Ее в объятьях, проклиная свадьбы

Подземной ужас, и надежды гибель,

И суд суровый своего отца.

За нами и Креонт его увидел —

И с криком раздирающим к нему

Помчался в склеп. «Несчастный, — возопил он, —

Зачем ты здесь? Иль помрачен твой разум?

Какой безумья вихрь тебя принес?

Дитя мое, богами заклинаю,

Оставь могилу!» Гемон дикий взор

В него вперил и, меч за рукоятку

Схвативши, замахнулся на него.

Царь отступил, и в воздухе повис

Отцеубийственный удар. Тогда лишь

Пришел в себя он — и в порыве новом

Отчаянья внезапно в грудь свою

Свой меч вонзил… Еще сознанья искра

В нем тлела, видно: слабою рукою

Лежащий труп невесты обнял он,

Прильнул к устам — и, испуская дух,

Умершей девы бледную ланиту

Румянцем жаркой крови обагрил.

Труп возле трупа — так они лежали…[1543]

Главные свойства этих пьес, против которых бессильны и время и перевод, — это красота слога и совершенство техники. Здесь перед нами типичная «классическая» форма изъяснения — отточенного, безмятежного и прозрачного; энергичного, но сдержанного, исполненного достоинства, но изящного, наделенного мощью Фидия и гладкой изысканностью Праксителя. Классическим является и строение пьесы: каждая строка значима и устремлена к тому пункту, где действие обретает кульминацию и смысл. Каждая из этих пьес построена, как храм, все части которого тщательно отделаны в мельчайших деталях и занимают собственное и подчиненное место в структуре целого; исключением является лишь «Филоктет», где драматург предпочел не утруждаться и использовал прием deus ex machina (у Еврипида являющийся не более чем шуткой) как серьезную развязку запутанного сюжета. Здесь, как и у Эсхила, драма развивается по восходящей к гибрис, которая находит свое выражение в некотором акте крайней дерзости (например, в страшном проклятии Эдипа, обращенном против неведомого убийцы), совершает поворот вокруг некоего anagnorisis, или внезапного узнавания, некой peripeteia, или перемены счастья, а затем движется по нисходящей к nemesis, или неизбежной каре. Аристотель, желая привести пример совершенной драматической структуры, всякий раз ссылался на «Царя Эдипа», и две пьесы, персонажем которых является Эдип, прекрасно иллюстрируют Аристотелево определение трагедии как очищения от жалости и страха посредством их объективации. Характеры прорисованы здесь более отчетливо, нежели у Эсхила, хотя и не так реалистично, как у Еврипида. «Я изображаю людей такими, какими они должны быть, — говорил Софокл, — Еврипид изображает их такими, каковы они на самом деле»,[1544] — как бы говоря, что драма должна допускать некую идеализацию, а искусству не следует превращаться в фотографию. Однако влияние Еврипида сказывается в том, что диалоги Софокла полны споров, а иногда он пользуется и чувствами: так, Эдип не по-царски пререкается с Тиресием и, лишившись зрения, трогательно ловит руками воздух, пытаясь прикоснуться к лицам дочерей. При взгляде на эту же ситуацию Эсхил забыл бы о дочерях и думал бы о некоем непреложном законе.

Софокл тоже философ и проповедник, но в отличие от Эсхила его увещевания меньше опираются на божественные заповеди. Его коснулся дух софистики, и хотя он по-прежнему придерживается благополучного правоверия, не приходится сомневаться, что, не будь Софокл таким счастливцем, он мог бы стать Еврипидом. Но он слишком поэтически чуток, чтобы оправдывать страдание, так часто выпадающее людям совершенно незаслуженно. Гилл, стоящий подле корчащегося в муках Геракла, говорит:

Поднимайте, друзья; вы великое мне

В том дадите свидетельство; вы и богов

Уличите в великой неправде, — богов,

Что отцами слывут и спокойно с небес

На такие мученья взирают[1545].

Его Иокаста смеется над оракулами, вокруг которых с таким скрипом вращаются его пьесы; Креонт поносит пророков как «сребролюбивое племя», а Филокгет задает старый вопрос: «Как оправдать богов, когда они уличены в неправде?»[1546] Софокл с надеждой отвечает, что, хотя нравственный миропорядок, может быть, выше нашего понимания, он существует, и в конце непременно восторжествует правда[1547]. Следуя Эсхилу, он отождествляет Зевса с этим нравственным порядком и еще ближе подходит к монотеизму. Как добрый викторианец, он не уверен в своей теологии, но неколебим в своей нравственной вере; высшая мудрость — это отыскать закон, который есть сам Зевс, вседержитель нравственного миропорядка, и следовать ему.

Судьба моя! Дай мне вечно

Слов и дел святую чистоту блюсти

И чтить Законы, что в небесной выси

Из лона Правды самой взошли..

Их край родной — ясный свет эфира;

Олимп им отец; родил Не смертного разум их;

Не он в забвения мгле их схоронить властен!

Велик в них зиждущий бог; они нетленны[1548].

Это написано Софоклом, но здесь раздается голос Эсхила: вера вступает в последний бой с неверием. В этом благочестии и смирении мы видим фигуру раскаивающегося и примиренного Иова, но между строк улавливаем предвестие Еврипида.

Подобно Солону, Софокл считает счастливейшим нерожденного на свет, а вторым по счастью — умершего во младенчестве. Современный пессимист найдет удовольствие в переводе мрачных строк хора, поющего о смерти Эдипа, — строк, в которых отразилась мировая усталость, навеянная старостью поэта и ожесточенным братоубийством Пелопоннесской войны:

Кто за грани предельных лет

Жаждет жизни продлить стезю —

Тщетной дух упоив мечтой,

Станет для всех суеты примером.

День за днем свой исполнит бег,

Горе к горю прибавит он;

Редко радости луч сверкнет,

Раз сверкнет — и угаснет вновь.

Высший дар — нерожденным быть;

Если ж свет ты увидел дня —

О, обратной стезей скорей

В лоно вернись небытья родное!

Пусть лишь юности пыл пройдет,

Легких дум беззаботный век:

Всех обуза прижмет труда,

Всех придавит печали гнет.

Нам зависть, смуты, битвы, кровь

Несут погибель; а в завершенье

Нас поджидает

Всем ненавистная, хмурая осень,

Чуждая силы и дружбы и ласки.

Старость, обитель горя.

И все ж пылаем жаждой мы

Большей доли; но утолитель

Равноудельный

Ждет нас, подземной обители жребий,

Чуждая свадеб и плясок и песен

Смерть — и конец стремленьям[1549].

Каждый ученый сплетник знает, что в старости Софокл искал утешения у гетеры Феориды и имел от нее ребенка[1550]. Его законный сын Иофонт, возможно, опасался, что поэт завещает свое состояние сыну от Феориды, и затеял против отца судебный процесс, обвинив его в финансовой неправоспособности. В подтверждение здравости своего рассудка Софокл прочитал перед судьями некоторые хоровые партии из пьесы, которую он в то время писал, вероятно, из «Эдипа в Колоне», после чего судьи его не только оправдали, но и с почетом проводили домой[1551]. Будучи намного старше Еврипида, он еще успел оплакать своего младшего соперника и умер в том же 406 году. Предание гласит, что, когда спартанцы осаждали Афины, перед Лисандром предстал бог драмы Дионис, испросивший безопасный проход для друзей Софокла, которые желали похоронить поэта в гробнице его отцов в Декелее. Греки почитали его, как бога, и поэт Симмий сочинил для него негромкую эпитафию:

Сын Софилла, Софокл, трагической Музы в Афинах

Яркой блиставший звездой, Вакховых песен певец,

Чьи волоса на фимелах и сценах нередко, бывало,

Плющ ахарнейский венчал веткой цветущей своей.

В малом участке земли ты теперь обитаешь. Но вечно

Будешь ты жить среди нас в свитках бессмертных твоих.

(Перевод Л. Блуменау)

V. Еврипид

1. Пьесы

Как Джотто торил тропу для ранней итальянской живописи, как кроткий дух Рафаэля довел свое искусство до технического совершенства, а Микеланджело завершил его развитие творениями терзаемого мукой гения; как невероятная энергия Баха открыла дорогу современной музыке, Моцарт придал ей законченную форму мелодичности и простоты, а Бетховен завершил ее развитие творениями, исполненными неуравновешенного величия, так Эсхил расчистил путь для греческой драмы и предопределил ее форму своим негибким стихом и суровой философией, Софокл привнес в это искусство размеренную музыку и умиротворенную мудрость, а Еврипид завершил его развитие творениями, исполненными страстного чувства и бурных сомнений. Эсхил был проповедником, отмеченным почти иудейской непреклонностью, Софокл был «классическим» художником, приверженным разбитой вере, Еврипид был романтическим поэтом, который не умел написать совершенную пьесу из-за своей увлеченности философией. То были греческие Исайя, Иов и Экклесиаст.

Еврипид родился в год (некоторые утверждают, в день) Саламинской битвы, возможно, на самом острове, куда, как говорят, бежали его родители, ища убежища от нашествия мидян[1552]. Отец его был человеком состоятельным и занимал видное положение в аттическом городке Фила; мать его происходила из знатной семьи[1553], хотя враждебный Аристофан утверждает, что она держала бакалейную лавку и торговала на улице фруктами и цветами. Впоследствии поэт жил на Саламине, любя его Уединенные холмы и открывающиеся оттуда виды на синее море. Глатон желал быть драматургом, а стал философом; Еврипид желал быть философом, а стал драматургом. Как свидетельствует Страбон, он «прослушал полный курс лекций Анаксагора»[1554]; какое-то время он учился у Продика и был столь близок с Сократом, что некоторые подозревали философа в том, что он приложил свою руку к пьесам поэта[1555]. Воспитание Еврипида целиком и полностью находилось в русле софистического движения, которое в его лице покорило дионисийскую сцену. Он стал Вольтером греческого Просвещения, поклоняясь разуму и отпуская разрушительные намеки посреди пьес, поставленных ради прославления бога.

Летописцы Театра Диониса приписывают ему авторство семидесяти пяти пьес, от «Дочерей Пелия», сыгранных в 455 году, до «Вакханок», поставленных в 406-м; до нас дошли восемнадцать драм и многочисленные фрагменты[1556]. Они вновь пересказывают легенды ранней Греции, но между строк в них слышится поначалу робкий, со временем все более дерзкий скептический протест. «Ион» рисует славного родоначальника ионийского племени поставленным перед деликатной дилеммой: оракул Аполлона объявляет Ксуфа его отцом, но Ион открывает, что он — сын Аполлона, соблазнившего его мать, а затем передавшего ее Ксуфу; возможно ли, спрашивает Ион, чтобы бог был лжецом? В «Геракле» и «Алкестиде» могучий сын Зевса и Алкмены изображается добродушным пьянчугой с аппетитом Гаргантюа и мозгами Людовика XVI. «Алкестида» излагает малопривлекательную историю о том, как боги разрешают Адмету (царю фессалийских Фер) продлить себе жизнь с тем условием, чтобы вместо него согласился умереть кто-нибудь другой. Его жена приносит себя в жертву и обращается к нему с пространным последним «прости», которое он выслушивает, проявляя великодушное терпение. Алкестиду уводят умирать, но в просвете между обычными попойками и пирами в дело вмешивается Геракл: он уговаривает и запугивает Смерть, вынуждая ее отпустить Алкестиду, которая возвращается к мужу целой и невредимой. Эту пьесу можно понять только как тонкую попытку выставить старинное сказание на смех[1557].

«Ипполит» использует тот же метод доведения до абсурда с большим изяществом и совершенством. Миловидный герой пьесы — юный охотник — дает обет Артемиде, девственной богине-охотнице, хранить ей вечную верность, всегда сторониться женщин и искать для себя величайших наслаждений в лесах. Афродита, раздраженная его возмутительным целомудрием, вкладывает в сердце Федры, жены Тесея, безумную страсть к Ипполиту, сыну Тесея от амазонки Антиопы. Перед нами первая любовная трагедия в мировой литературе. Здесь с самого начала описываются симптомы любви и критический момент любовной лихорадки: отвергнутая Ипполитом, Федра никнет и увядает, приближаясь к порогу смерти. Ее кормилица внезапно становится философом и с гамлетовским скептицизмом рассуждает о жизни за гробом:

То другое, что жизни милее земной,

Черным облаком скрыто от наших очей,

И себе же на горе свое бытие

Под сверкающим солнцем любить мы должны,

Потому что не ведаем жизни иной,

И не слышим усопших, и сердце свое

Только сказками праздными тешим[1558].

Кормилица приносит Ипполиту весть, что по нему тоскует ложе Федры; Ипполит приходит в ужас от предложения жены отца и произносит одну из тех речей, которые стяжали Еврипиду репутацию женоненавистника:

Зачем, о Зевс, на горе смертным женщине

Ты место дал под солнцем? Если род людской

Взрастить хотел ты, разве ты без этого

Коварного сословья обойтись не мог?[1559]

Федра умирает; в ее руке муж обнаруживает записку, свидетельствующую, что ее соблазнил Ипполит. Разъяренный, Тесей призывает Посидона убить Ипполита. Юноша защищает свою невиновность, но ему не верят. Тесей изгоняет его из страны, а когда колесница юноши выезжает на морской берег, из волн выныривает лев, бросающийся за ним в погоню; испуганные лошади понесли, колесница переворачивается и тащит запутавшегося в поводьях Ипполита (имя означает «разорванный лошадьми») по камням, увеча его и убивая. И хор выкрикивает слова, которые не могли не потрясти Афины:

Вы, боги, его в ловушку загнавшие,

Вам бросаю в лицо

Ненависть мою и презрение!

В «Медее» Еврипид ненадолго забывает о своей войне с богами и переделывает миф об Аргонавтах в драму, исполненную небывалой мощи. Когда Иасон прибыл в Колхиду, в него влюбилась царевна Медея, которая помогла герою добыть Золотое Руно и, защищая его, обманула отца и убила брата. Иасон приносит ей обет вечной любви и берет ее с собой в Иолк. Здесь дикарка отравляет царя Пелия, чтобы захватить трон, обещанный Пелием Йасону. Так как законы Фессалии запрещают Иасону жениться на чужестранке, он живет с Медеей в «гражданском» браке и имеет от нее двоих детей. Но со временем ему прискучила ее варварская неистовость, и он подыскивает себе законную жену, способную принести ему законного наследника, и предлагает выйти за него дочери Креонта, царя Коринфа. Креонт дает свое согласие и изгоняет Медею. Размышляя о своих обидах, Медея произносит одну из самых знаменитых речей Еврипида в защиту женщины:

Да, между тех, кто дышит и кто мыслит,

Нас, женщин, нет несчастней. За мужей

Мы платим — и не дешево. А купишь,

Так он тебе хозяин, а не раб.

И первого второе горе больше.

А главное — берешь ведь наобум:

Порочен он иль честен, как узнаешь.

А между тем уйти — тебе ж позор,

И удалить супруга ты не смеешь.

И вот жене, вступая в новый мир,

Где чужды ей и нравы и законы,

Приходится гадать, с каким она

Постель созданьем делит. И завиден

Удел жены, когда супруг ярмо

Свое несет покорно. Смерть иначе.

Ведь муж, когда очаг ему постыл,

На стороне любовью сердце тешит,

У них друзья и сверстники, а нам

В глаза глядеть приходится постылым.

Но говорят, что за мужьями мы,

Как за стеной, а им, мол, копья нужны.

Какая ложь! Три раза под щитом

Охотней бы стояла я, чем раз

Один родить…[1560]

За этим следует рассказ о ее страшной мести. В знак мнимого примирения она посылает сопернице дорогие платья; коринфская царевна надевает одно из них, и ее пожирает огонь; пытаясь ее спасти, сгорает и Креонт. Медея убивает собственных детей и уносится от их трупиков на глазах Иасона. Трагедию венчает философская песнь хора:

На Олимпе готовит нам многое Зевс;

Против чаянья, многое боги дают:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути;

Таково пережитое нами.

(Перевод И. Анненского)

Остальные пьесы в основном вращаются вокруг сказания о Трое. В «Елене» мы сталкиваемся с версией мифа, пересмотренной Стесихором и Геродотом[1561]; спартанская царица не бежала с Парисом в Трою; против своей воли она была увезена в Египет и целомудренно дожидалась там своего господина; по Еврипиду выходит, что вся Греция была проведена сказкой о том, будто Елена находилась в Трое. В «Ифигении в Авлиде» древнее сказание о жертвоприношении Агамемнона окрашивается новой для греческой трагедии чувствительностью и Лукрециевым ужасом перед преступлениями, на которые толкает людей древняя религия. Приезд Клитемнестры и ее дочери Еврипид рисует со свойственной ему нежностью; Орест, «еще бессловесное дитя», будет присутствовать при суеверном убийстве, которое предопределит его судьбу. Девушка, бегущая приветствовать царя, так и светится застенчивостью и счастьем:

Ифигения. Отец, любимый мой, дай раньше мне

Тебя обнять, я вся горю желаньем…

О, милые черты!.. (Обращается к матери) Прости, родная!

(Снова к отцу). Ты говоришь, что рад, а сам печален?

Агамемнон. Заботы, дочь, на то я вождь и царь.

Ифигения. Побудь со мной… ты думать будешь после.

Агамемнон. Да я и так с тобою… весь с тобой…

Ифигения. Зачем же слезы из очей текут?

Агамемнон. Разлука нас, боюсь, надолго ждет.

Ифигения. Я слов твоих не поняла, отец.

Агамемнон. Ты так разумна… и вдвойне мне тяжко.

Ифигения. Ну, неразумной буду! Улыбнись же[1562].

Когда появляется Ахилл, она узнает, что ему ничего не известно об их предполагаемом браке; более того, она выясняет, что войско с нетерпением ждет принесения ее в жертву. Она бросается к ногам Агамемнона и молит о пощаде.

Я первая тебе «отец» сказала,

И ты мне первой — «дочка». Помнишь, я

К тебе взбиралась на колени с лаской?

О, как ты сам тогда меня ласкал!

Ты говорил: «Увижу ли, малютка,

Счастливою женой тебя? Цвети,

Дитя мое, на гордость нам, Атридам!»

А я в ответ, вот как теперь твоих

Касаясь щек: «О, если б дали боги

Тебя, отец, когда ты будешь стар,

В дому своем мне нежить, вспоминая,

Как ты меня, ребенка, утешал».

Все в памяти храню я, все словечки;

А ты забыл, ты рад меня убить[1563].

Клитемнестра осуждает уступку Агамемнона варварскому обряду и произносит угрозу, в которой заключены многие трагедии: «Не вынуждай меня предательницей стать». Она побуждает Ахилла вступиться за девушку, но Ифигения, настроение которой переменилось, отказывается спастись бегством.

О, в душе пережила я много-много, мать. Послушай:

Я умру — не надо спорить, — но пускай по крайней мере

Будет славной смерть царевны, без веревок и без жалоб.

На меня теперь Эллада, вся великая Эллада

Жадно смотрит; в этой жертве беззащитной и бессильной

Все для них: попутный ветер и разрушенная Троя;

За глумленье над Еленой, за нечестие Париса —

В ней и кара для фригийцев, и урок для их потомства,

Чтоб не смел надменный варвар красть замужнюю гречанку[1564].

Когда к ней подступают воины, она запрещает им прикасаться к себе и добровольно вдет на жертвенный костер.

В «Гекубе» война уже позади; Троя взята, и победители делят добычу. Вдова Приама Гекуба отослала своего младшего сына Полвдора к фракийскому царю Полимнестору, другу Приама, снабдив мальчика несметным количеством золота. Но алчный до золота Полимнестор убил ребенка и бросил его труп в море; волны выбрасывают Полвдора на берег Илиона, откуда его приносят Гекубе. Между тем призрак Ахилла удерживает ветры, попутные греческому флоту, желая прежде получить в жертву прекраснейшую из Приамовых дочерей Поликсену. Греческий глашатай Талфибий приходит, чтобы отнять деву у Гекубы. Застав ту, что совсем недавно царствовала в Трое, поверженной, растрепанной и безумной, он произносит строки, проникнутые Еврипидовым сомнением:

О, Зевс! О, что скажу я? Соблюдаешь

Ты точно ль нас? Иль даром ты почтен

От нас такою славой, а поставлен

Над смертными лишь случай?[1565]

Следующий акт этой сложной драмы находит свое воплощение в «Троянках». Эта трагедия была написана в 415 году, вскоре после разрушения афинянами Мелоса (416) и почти накануне похода, целью которого было завоевать для афинской державы Сицилию. Именно в этот момент Еврипид, потрясенный резней на Мелосе и брутальным империализмом инициаторов сиракузской экспедиции, дерзнул решительно выступить в защиту мира, отважно изобразив победу глазами побежденных, и запечатлел «самое смелое осуждение войны во всей античной литературе»[1566]. Он начинает там, где остановился Гомер: Троя пала, троянцы перебиты, а их жены, обезумевшие от горя, покидают разрушенный город, чтобы стать наложницами победителей. Гекуба появляется на сцене со своими дочерьми Андромахой и Кассандрой. Поликсену уже принесли в жертву, и теперь Талфибий приходит затем, чтобы увести Кассандру в шатер Агамемнона. Обессилевшая от скорби Гекуба падает на землю. Андромаха пытается ее утешить, но тоже разражается слезами, прижимая к груди своего маленького царевича Астианакта и думая о его погибшем отце.

Андромаха.

Поставила я целью честь и славу,

Уж к ним близка была — и промахнулась…

Весь женщинам вмененный честный труд

Я выполняла в Гекторовом доме.

Во-первых, — справедливо или нет

Порочат женщин, — но молва дурная

Идет о той, кто дома не сидит.

С собой борясь, я дома оставалась.

К себе и женской болтовни пустой

Не допускала, был мне здравый ум

Наставником — с собой совет держала.

Всегда молчала я, глаза потупив,

При господине: знала, в чем победу

Мне одержать, в чем уступить ему…

Хоть говорят, что ночь одна у женщин

Снимает отвращенье к ложу мужа,

Я презираю всякую, кто, прежний

Забыв союз, другого мужа любит.

И лошадь, если нет в ярме подруги,

С ней вместе евшей, еле тащит воз, —

А родилась животным бессловесным,

Без разума, — ее природа ниже.

О, милый Гектор, всем ты был мне люб —

Рассудком, знатностью, богатством, мощью.

Ты от отца меня невинной взял,

Был первым принят на постель девичью, —

Но ты погиб, а я плыву в Элладу,

Как пленница, под рабское ярмо.

Гекуба, мечтающая об отдаленном отмщении, просит Андромаху нежно принять своего нового господина, чтобы он позволил ей воспитать Астианакта, который, может статься, однажды возродит дом Приама и величие Трои. Но греки подумали и об этом; является Талфибий с вестью, что Астианакт должен умереть: «Они велят, чтоб сброшен был твой мальчик с венца твердыни Трои». Он вырывает ребенка из материнских рук, и Андромаха, последний раз держа Астианакта в объятиях, обливаясь слезами, говорит ему последнее «прости»:

Дитя мое, сыночек мой любимый…

Покинешь мать… Они убьют тебя…

Ты доблестью родителя погублен…

Сокровище бесценное мое!

О, сладкий запах твой! Так понапрасну

Тебя в пеленках грудью я кормила,

Старалась так, что извелась в трудах…

Мать обними в последний раз, прижмись

К родной своей, обвей руками шею

И ротиком прильни ко мне… Ахейцы!

О варвары, искусные в мученьях,

За что казнить невинное дитя?

Хватайте ж, уносите… Казнь так казнь…

Насытьтесь детской плотью!.. От богов

Погибель наша. Сына мне не вырвать У смерти…

Она впадает в бред и теряет сознание; воины уносят ее. Появляется Менелай и приказывает воинам привести к нему Елену. Он поклялся ее убить, и Гекуба утешается мыслью, что кара не минует Елены.

Убить ее похвально… Но страшись

Ее красы — вновь истомишься страстью.

Красою полонит глаза мужские,

Твердыни рушит; города горят От чар ее…

На сцену выходит Елена — невредимая и бесстрашная, гордо сознающая собственную красоту.

Гекуба.

Теперь ты, разрядившись,

К супругу вышла! Воздухом одним

С ним дышишь ты, презренная душа!

А по твоим поступкам подобало б

Тебе стоять в разорванной одежде,

Дрожа от страха, с головой обритой

И скромности бесстыдство подчинить.

Вот, Менелай, чем речь свою закончу:

Почти Элладу, как тебя достойно,

Казни жену — тем утверди закон.

Менелай.

Довольно, старая. С ней кончен счет.

Я прикажу, чтоб слуги отвели

Ее к судам — и поплывет в Элладу.

Гекуба.

Не любит тот, кто любит не навек.

Елена и Менелай уходят. Возвращается Талфибий с мертвым телом Астианакта.

Талфибий.

Пирр отбыл с Андромахой, — много слез

Я пролил, глядя, как, она, стеная,

С родной земли сходила и взывала

К могиле Гектора, Молила Пирра —

И он дозволил Гекторова сына,

Низверженного с башни, схоронить.

И велено похоронить не в кедре,

Не в мраморе, а в том щите и тело

Вручить тебе. Одень и увенчай,

Как можешь ты при скудости своей,

Без матери. (Отдает тело, уходит.)

Гекуба.

О милый мой!

Ужасна смерть твоя…

О руки,

Точь-в-точь отцовские! Суставы все

Раздроблены, О милый рот, меня

Он обманул: в постель ко мне забравшись,

Сулил ты гордо: «Бабушка, я срежу

Красу кудрей, я, сверстников собрав,

На твой могильный холм приду с приветом!»

Не ты меня — тебя я хороню,

Бездомная, бездетная старуха…

Ласкала, баловала, сторожила

Ночь напролет. Напрасно!.. Что поэт

Напишет на твоем надгробном камне?

«Аргивянами мальчик сей убит

Из страха» — стих, постыдный для Эллады.)

Безумен человек, который мнит,

Что счастье постоянно. По природе

Судьба и люди сходны: вверх и вниз,

Туда, сюда… И нет для смертных счастья…

(Заворачивает ребенка в погребальный наряд.)

Дитя, не за победу ты увенчан

В ристанье иль стрельбе, игре любимой

Фригийского народа, — хоть и в меру.

Тебя — младенца — бабка обряжает

Твоим же достоянием былым…[1567]

В «Электре» древняя тема получает новый оборот. Агамемнон мертв, Орест в Фокцде, а Электра выдана матерью замуж за крестьянина, чью скромную верность и преклонение перед ее царским происхождением не может поколебать даже то, что погруженная в свои думы Электра открыто им пренебрегает. К ней, уже не надеющейся на то, что брат когда-нибудь ее найдет, приходит Орест, которому сам Аполлон (Еврипид подчеркивает этот момент) повелел отмстить за смерть Агамемнона. Юноша находит Эгисфа и убивает его, а затем нападает на мать. Клитемнестра изображена здесь подавленной и стареющей женщиной, седоволосой и хрупкой, измученной памятью о своих преступлениях, одновременно любящей и страшащейся родных детей, которые ее ненавидят; она просит, но не умоляет, о прощении и почти смиряется с карой за свои грехи. После совершения убийства Ореста охватывает ужас.

Сестра, набрось лоскут на это тело

И раны ей закрой.

(К трупу.)

Убийц своих носила ты[1568].

Финальным актом этой драмы становится у Еврипида «Ифигения в Тавриде», т. е. Ифигения в стране тавров. Оказывается, на костре в Авлиде Артемида подменила дочь Агамемнона ланью, похитила девушку из огня и сделала ее жрицей своего храма в Крыму — стране полудиких тавров. Тавры ввели обычай приносить богине в жертву любого чужеземца, который без спросу высадится на их берег; Ифигения предстает здесь несчастной, задумчивой служительницей богини, освящающей жертвы. Восемнадцать лет в разлуке с Грецией и любимыми затмили ее разум скорбью. Между тем оракул Аполлона обещает Оресту избавление, если тот похитит у тавров священное изображение Артемиды и доставит его в Аттику. Орест и Пилад садятся на корабль и в конце концов достигают страны тавров, которые радостно встречают их как принесенные морем дары Артемиде и спешат заколоть их на ее алтаре. Обессилевшего Ореста разбивает эпилептический припадок у ног Ифигении; и хотя она не узнает его, ее охватывает жалость при виде двух друзей, обреченных на смерть в прекраснейшем цвете лет.

Ифигения.

Кто может знать, не скоро ль и ему

Судьбу такую испытать придется.

Богов во мраке крадется решенье,

И если зло готовится кому, —

Завешено оно от взора жертвы:

Пути впотьмах не различает ум.

Откуда вы, несчастные? В далекий

Собрались путь вы от родного края…

Кто ваша мать, о гости, что когда-то

Носила вас? Отец, сестра — коль жребий

Вам дал сестру? Каких она теперь

Цветущих потеряет братьев сразу

Двоих, и одинокой станет!..

Орест.

Увы! Зачем похоронить сестре

Мой бедный прах вы не даете, боги?

Ифигения.

Напрасная мольба, печальный гость,

Кто б ни был ты… Твоей сестре, конечно,

Иное небо светит. Но тебе

Я ни в одной не откажу услуге:

Ты в Аргосе родился. Я для гроба

Украшу, гость, тебя, златой елей

Я разолью тебе на тело, горной

Златой пчелы цветочный дар тебе

Я на костер пролью рукою щедрой…

Ифигения обещает спасти их, если они доставят в Аргос послание, которое она велит им сохранить в своей памяти:

Ифигения.

«Сын Агамемнона, Орест! Тебе

Шлет свой привет закланная в Авлиде

Твоя сестра Ифигения. Здесь

Она живет — у вас слывет погибшей…»

Орест.

Стой! Где она? Вернулась из могилы?

Ифигения.

Здесь, пред тобой, перебивать не надо.

«Верни меня в отчизну, милый брат,

Не дай мне жизнь окончить на чужбине»

Орест хочет заключить ее в объятия, но сделать это ему не позволяют прислужники: ни один мужчина не вправе дотронуться до жрицы Артемиды. Он открывает свое имя, но Ифигения ему не верит. Он убеждает ее, вспомнив истории, которые рассказывала им Ифигения.

Ифигения.

Диво дивное душу радует.

О, не растай в эфире голубом!

О Киклоповы стены крепкие,

О древний град Микены дорогой!

Ты родил его, ты вскормил его,

О, да будешь ты счастлив, что брата мне дал,

Свет Атридову дому древнему[1569].

Они предлагают ей бежать, а она помогает им похитить кумир Артемиды. Благодаря ее хитрым уловкам они благополучно пробираются на корабль и перевозят статую в Браврон; здесь Ифигения становится жрицей, и здесь после смерти ее почитают как божество. Орест получает избавление от ярости Фурий и несколько лет живет в мире. Боги утолили свою жажду, и драма «Дети Тантала» подошла к концу.

2. Драматург

Мы должны согласиться с Аристотелем в том, что, с точки зрения драматического мастерства, эти пьесы не отвечают нормам, установленным Эсхилом и Софоклом[1570]. «Медея», «Ипполит» и «Вакханки» имеют хорошую композицию, но даже они не способны сравниться со структурной цельностью «Орестеи» или сложным единством «Царя Эдипа». Вместо немедленного погружения в действие, планомерного и естественного изложения его предпосылок по ходу развертывания сюжета Еврипид пользуется искусственным приемом дидактического пролога и — что еще хуже — иногда вкладывает его в уста бога. Вместо того чтобы изображать действие непосредственно (таково главное назначение драмы), для рассказа о событиях он слишком часто вводит вестника, причем даже тогда, когда в них не замешано насилие. Вместо того чтобы сделать хор частью действия, он превращает его в персонаж, отпускающий философские реплики «про себя», или использует его, чтобы прерывать нарастание событий лирическими партиями — всегда прекрасными, но часто не имеющими отношения к делу. Вместо того чтобы выражать идеи с помощью действия, он иногда заменяет действие идеями и превращает сцену в школу умозрения, риторики и спора. Слишком часто его сюжеты зависят от совпадений и «узнавания», хотя они хорошо организованы и драматически поданы. Большинство его пьес (как немногие пьесы его предшественников) завершаются вмешательством бога из машины — приспособления, простительного лишь при том допущении, что для Еврипида подлинная драма заканчивается прежде этого богоявления, и бог спускается на сцену только затем, чтобы снабдить ортодоксального верующего благопристойным финалом, без которого спектакль окончился он скандалом[1571]. Благодаря прологам и эпилогам великий гуманист завоевал привилегию выводить на сцену свои ереси.

Содержание его пьес, подобно их форме, представляет собой разнородное смешение гения и изобретательности. Еврипиду присуща прежде всего чуткость, без которой немыслим ни один поэт; он напряженно чувствует проблемы, стоящие перед человечеством, и дает им страстное выражение; он самый трагичный и самый человечный из драматургов. Но его чувства слишком часто оборачиваются чувствительностью; «потоки жарких слез» струятся у него слишком легко[1572]; он не упускает случая показать расставание матери с детьми и выжимает весь возможный пафос из любой ситуации. Эти сцены всегда трогательны и иногда написаны с силой, которая была и остается непревзойденной; но порой они соскальзывают в мелодраматизм или чрезмерное насилие и ужас, подобно концовке «Медеи». Еврипид — это греческий Байрон, Шелли и Гюго, все романтическое движение Греции в одном лице,

Еврипид далеко превосходит своих соперников в обрисовке характера. У него еще в большей степени, чем у Софокла, психологический анализ вытесняет рок как движущую силу; он не устает исследовать мораль и мотивы человеческого поведения. Он изучает самых разнообразных людей — от крестьянина, мужа Электры, до царей Греции и Трои; ни один другой драматург не обрисовал столько типов женщин, да еще и с таким сочувствием; его интересуют все оттенки порока и доблести, которые он запечатлевает весьма реалистично. Эсхил и Софокл были слишком поглощены вечным и вселенским, чтобы, ясно различать временное и частное; они создали глубокие типы, но Еврипид создает живых индивидуумов; так, ни один из старших драматургов не ощутил характера Электры столь живо. В этих пьесах драма как конфликт с судьбой все более и более отступает перед драмой ситуации и характера, подготавливая условия, при которых на греческой сцене четвертого века будет царить комедия нравов Филемона и Менандра.

3. Философ

Но было бы глупо судить Еврипида исключительно как драматурга; его занимает не столько техника драмы, сколько философское исследование и политическая реформа. Он — сын софистов, поэт Просвещения, представитель радикального младшего поколения, смеющегося над старыми мифами, заигрывающего с социализмом и призывающего к новому общественному порядку, где будет меньше эксплуатации человека человеком, женщины мужчиной и народа государством. Сочинения Еврипида адресованы именно этим мятежным душам; именно для них он вводит свои скептические намеки и вставляет тысячи ересей между строк религиозных по видимости пьес. Он заметает следы с помощью благочестивых речей и патриотических од; он излагает священный миф столь буквально, что становится очевидной его нелепость, тогда как никто не может упрекнуть автора в отступлении от правоверия; он целиком и полностью отдает свои пьесы сомнению, но первое и последнее слово уступает богам. Его утонченность и блеск, подобно утонченности и блеску французских энциклопедистов, в известной мере порождены необходимостью выражать свои мысли так, чтобы не поплатиться головой.

Его тема — это тема Лукреция: Tantum religio potuit suadere malorum (вот на какое зло смогла подвигнуть людей религия) — оракулы, которые подпитывают насилие насилием, мифы, которые на примере богов превозносят бессмертие и оказывают религиозную поддержку бесчестности, прелюбодеянию, воровству, человеческим жертвоприношениям и войне. Он описывает предсказателя как человека, говорящего «немного правды и в избытке лжи»[1573]; он называет «чистым безумием» предсказания будущего по внутренностям птиц[1574]; он осуждает весь институт оракулов и гадания[1575]. Прежде всего Еврипида возмущают безнравственные следствия, вытекающие из сказаний:

Когда злодейство праведность затмит,

Узнают люди: в небесах ни света,

Ни бога нет…

К тому же я не верил и не верю,

Чтоб бог вкушал запретного плода,

Чтоб на руках у бога были узы

И бог один повелевал другим…

Нет, не верю и тому я,

Чтоб угощал богов ребенком Тантал

И боги наслаждались. Грубый вкус

Перенесли туземцы на богиню…

При чем она! Да разве могут быть

Порочные среди богов бессмертных?..

Нет, божество само себе довлеет…

Все это бредни дерзкие певцов…[1576]

Иногда такие речи смягчены гимнами к Дионису или псалмами политеистического благочестия, но случается, что Еврипидов персонаж бросает тень сомнения на всех богов:

Что, говорят, над нами в небе боги?

Их нет, их нет. Пусть ни один глупец

Вас не обманет отарой сказкой лживой.

Вещам внимайте, а моим словам

Не придавайте черезмерной веры.

Я утверждаю, что славны цари

Убийствами, разбоем, вероломством

И что они куда счастливей тех,

Кто жизнь свою живет благочестиво[1577].

Его утраченная для нас «Меланиппа» открывалась словами:

О, Зевс, когда ты есть, — ведь о тебе

Я знаю лишь по слухам…

Услышав эти слова, публика в гневе повскакивала с мест. А Орест заключает:

Пусть так. Но боги, мудростью средь смертных

Прославленные, — те летучих снов

Порою лживей. И не только здесь

Царит смятенье — и в небесном мире

Его найдешь. И огорчен одним

Несчастный: что не собственным безумьем,

А от доверья к божьему вещанью

Погиб… как знает знающий его[1578].

Человеческие судьбы, полагает Еврипид, направляются стечением естественных причин или игрой бесцельного случая; они не являются творением разумных сверхъестественных существ[1579]. Он предлагает рациональное объяснение мнимых чудес; так, Алкестида не умерла, но живой была отправлена на собственные похороны; Геракл настиг ее прежде, чем она успела умереть[1580]. Поэт не говорит, во что же верит он сам, возможно, потому, что понимает: существующие свидетельства не допускают ясной веры; однако наиболее характерен для него тот смутный пантеизм, который в эту эпоху вытесняет среди образованных греков политеизм:

О ты, всего основа, царь земли,

Кто бы ни был ты, непостижимый, — Зевс,

Необходимость или смертных ум, —

Тебя молю, — движеньем неприметным

Ты правильно ведешь судьбу людей[1581].

Другая тема его песен — социальная справедливость; как все полные сострадания души, он тоскует по времени, когда сильные будут более рыцарственными по отношению к слабым и не будет больше ни страдания, ни вражды[1582]. В самый разгар войны, со всей ее патриотической непримиримостью, он рисует несчастья и ужасы войны с беспощадным реализмом:

Глуп человек: он рушит города,

Он храмы жжет, священные гробницы,

И вот — опустошитель — гибнет сам[1583].

Его сердце терзает зрелище полувековой вражды афинян со спартанцами: одни порабощают других, и обе стороны убивают лучших; в одной из поздних пьес он выступает с трогательным обращением к миру:

«О Мир, ты подаешь изобилие, словно из глубокого источника; нет красы, подобной твоей, нет и среди самих блаженных богов. Сердце мое тоскует, ибо ты медлишь; я старею, а ты все не возвращаешься. Неужели усталость затуманит мой взор прежде, чем я увижу твое цветение и твою прелесть? Неужели милые песни хора, неужели топот венценосцев зазвучат не прежде, чем седина и скорбь сведут меня в могилу? Вернись, святой, в наш город; живи рядом с нами, усмиряющий гнев. Вражда и злоба удалятся, если ты будешь с нами; безумие и лезвие меча убегут от наших дверей»[1584].

Едва ли не единственный среди великих писателей своего времени, он осмеливается нападать на рабство; во время Пелопоннесской войны стало очевидно, что большинство рабов таковы не по природе, а по несчастливому стечению обстоятельств. Он не признает никакой природной аристократии; человека создает не наследственность, а среда. В его драмах рабы играют важные роли и часто произносят самые достойные строки. Он относится к женщинам с чутким состраданием поэта. Ему известны недостатки этого пола, которые выводятся им на свет с таким реализмом, что Аристофан смог изобразить его женоненавистником; но он сделал больше, чем любой другой драматург античности, чтобы осветить ситуацию с женской точки зрения и поддержать только-только зарождающееся движение за эмансипацию. Некоторые из его пьес почти современны; это как бы постибсеновские исследования вопросов пола, даже сексуального извращения[1585]. Он описывает мужчин как реалист, а женщин — как кавалер; грозная Медея вызывает у него больше сострадания, чем героический, но неверный Иасон. Он первый драматург, положивший в основу пьесы любовь; его знаменитая ода Эроту в утраченной «Андромеде» была на устах у тысяч молодых греков:

Владыка смертных и бессмертных, Эрос,

Иль не учи красою обольщаться,

Иль помоги любовникам несчастным,

Которых лепишь ты, как будто глину,

В трудах и муках счастия достичь[1586].

Еврипид, разумеется, пессимист, так как всякий романтик становится пессимистом, когда его романтизм входит в столкновение с реальностью. «Жизнь, — говорил Гораций Уолпол, — это комедия для тех, кто мыслит, трагедия для тех, кто чувствует»[1587].

Да, наша жизнь лишь тень: не в первый раз

Я в этом убеждаюсь. Не боюсь

Добавить я еще, что, кто считает

Иль мудрецом себя, или глубоко

Проникшим тайну жизни, заслужил

Название безумца. Счастлив смертный

Не может быть…[1588]

Он поражается алчности и жестокости человека, изобретательности зла и бесстыдной неразборчивости смерти. В начале «Алкестиды» Смерть спрашивает: «Разве не мое назначение — похищать обреченных?» «Нет, — отвечает Аполлон, — но распоряжаться теми, кто дожил до преклонной старости». Когда смерть приходит в конце жизни, прожитой сполна, она естественна и не оскорбляет наших чувств. «Мы не должны оплакивать свою участь, если, подобно урожаям, которые следуют друг за другом в беге лет, одно поколение за другим цветет, увядает и отходит. Таков ход природы; и не нам страшиться неизбежности, диктуемой ее законами»[1589]. Его вывод — стоицизм: «Терпи, как подобает мужу, и не трепещи»[1590]. Время от времени, следуя Анаксимену и предвосхищая стоиков, он утешается мыслью о том, что человеческий дух есть частица божественного Воздуха, или пневмы, и будет жить после смерти в Мировой Душе[1591].

Кто знает: может, то, что мы зовем

Кончиной, есть начало новой жизни,

А жизнь есть смерть? Хотя бы потому,

Что человек, когда живет, несчастен,

А только лишь дыханье отлетит,

Нет для него ни горести, ни скорби[1592].

4. Изгнание

Человек, чей портрет мы нарисовали, исходя из этих пьес, достаточно похож на сидящую статую в Лувре и бюсты в Неаполе, чтобы мы могли верить в то, что имеем дело с верными копиями аутентичных греческих оригиналов. Бородатое лицо миловидно, погружено в напряженную думу, а черты его смягчает кроткая меланхолия. Друзья Еврипида были согласны с его врагами в том, что он был мрачен, почти угрюм, не расположен к общительности и веселью и последние годы провел в уединении на своей островной родине. У него было трое сыновей, детство которых подарило ему толику счастья[1593]. Он находил утешение в книгах и, насколько нам известно, был первым частным лицом в Греции, собравшим приличную библиотеку[1594][1595]. У него были превосходные друзья, в их числе Протагор и Сократ; последний, пренебрегавший другими драмами, говорил, что смотреть пьесу Еврипида он отправился бы даже в Пирей — нелегкое предприятие для тучного философа. Младшее поколение свободных душ взирало на Еврипида как на своего вождя. Но врагов у него было больше, чем у любого другого писателя в греческой истории. Судьи, которые, по-видимому, считали своим долгом охранять религию и нравственность от его стрел, присудили победу лишь пяти выступлениям Еврипцда; и все равно допустить так много Еврипидовых пьес на религиозную сцену было проявлением либерализма со стороны архонта-басилея. Консерваторы всех мастей считали драматурга вместе с Сократом ответственным за неверие афинской молодежи. Аристофан объявил ему войну с самого начала — еще в «Ахарнянах», нарисовал веселую карикатуру на него в «Женщинах на празднике Фесмофорий» и, на следующий год после смерти поэта, продолжил свою атаку в «Лягушках»; впрочем, говорят, что трагик и комедиограф до самого конца оставались на дружеской ноге[1596]. Что касается публики, то она осуждала его ереси и толпилась на его пьесах. Когда на 612-й строке «Ипполита» молодой охотник сказал: «Язык поклялся, разум же не связан», толпа так шумно возмутилась против фразы, показавшейся ей оскорбительной и безнравственной, что Еврипиду пришлось встать со своего места и успокоить зрителей заверениями, что в назидание до конца пьесы Ипполит претерпит заслуженную кару, — обещание, легко выполнимое почти для каждого героя греческой трагедии.

Около 410 года он был обвинен в нечестии; вскоре после этого Гигиаойнон затеял против него еще один процесс, касавшийся значительной части состояния поэта, и в доказательство Еврипидовой нечестности привел слова Ипполита. Оба обвинения провалились, но волна общественного негодования, которым были встречены «Троянки», заставила Еврипида почувствовать, что в Афинах у него, пожалуй, не осталось больше друзей. Говорят, что за неспособность разделить воинственный пыл сограждан от него отвернулась даже жена. В 408 году в возрасте семидесяти двух лет он принял приглашение царя Архелая посетить столицу Македонии. В Пелле, под покровительством македонского Фридриха, который не опасался за правоверие своих подданных, Еврипид нашел мир и покой; здесь он написал почти идиллическую «Йфигению в Авлиде» и глубокую релизигозную драму «Вакханки». Через восемнадцать месяцев после своего прибытия он скончался; по словам благочестивых греков, его загнали и растерзали царские псы[1597].

Годом позже его сын поставил две эти драмы на городских Дионисиях, и судьи отдали им первый приз. Даже современные ученые полагают, что «Вакханки» представляют собой апологию греческой религии[1598]; но может быть, пьеса была задумана как горькая аллегория, намекающая на отношение к Еврипиду афинской публики. Это рассказ о том, как фиванский царь Пенфей был разорван на куски толпой вакханок, предводительствуемых его матерью Агавой, что стало расплатой за его осуждение этого дикого суеверия и противодействие дионисийским оргиям. Сказание не было выдумкой, оно принадлежало религиозной традиции; расчленение и принесение в жертву животного или человека, осмелившегося присутствовать при церемонии, были частью дионисийского обряда, и своим возвращением к преданию о Дионисе эта сильная драма связала расцвет греческой трагедии с ее рождением. Пьеса была написана среди Македонских гор, описываемых в лирических партиях хора с неослабевающей мощью. Возможно, она предназначалась для постановки в Пелле, где вакхический культ был особенно силен. С поразительной чуткостью Еврипид проникается настроением религиозного неистовства и влагает в уста вакханок псалмы страстного преклонения; возможно, что престарелый поэт в самом деле дошел до границ рационализма и преодолел их, признав хрупкость разума и насущность эмоциональных потребностей мужчин и женщин. Но хвала, воздаваемая в пьесе дионисийской религии, весьма двусмысленна; ее темой вновь становятся несчастья, приносимые суеверием.

Бог Дионис посещает Фивы в образе Вакха, или собственной ипостаси, и проповедует собственный культ. Дочери Кадма отвергают его призыв; он завораживает их, повергая в благочестивый экстаз, и они убегают в горы, чтобы почтить его неистовыми плясками. Они облачаются в шкуры животных, препоясываются змеями, увенчиваются плющом и кормят грудью волчат и оленят. Фиванский царь Пенфей противится этому культу из-за его враждебности разуму, морали и порядку и заключает в темницу проповедника, который переносит наказание с христианской кротостью. Но в лице проповедника свои права защищает бог: стены темницы рушатся, а молодой владыка подпадает под могучие чары Диониса. По его совету Пенфей одевается женщиной, карабкается по горам и присоединяется к оргии. Женщины обнаруживают, что среди них мужчина, и разрывают его на части; сама Агава, опьяненная «одержимостью», несет в руках оторванную голову сына, думая, что это голова льва, и поет над ней торжествующую песнь. Когда она приходит в себя и видит, что это голова Пенфея, она восстает против культа, помутившего ее разум; и когда Дионис говорит: «Вы надо мной, над богом, посмеялись, и вот расплата», она отвечает: «Пристал ли богу гнев, как гордецу?» Последний урок утверждает то же, что и первый; даже в своей предсмертной пьесе поэт остается самим собой.

После смерти Еврипид стал популярен даже в Афинах. Идеи, которые он отстаивал, стали властителями дум последующих столетий, и эллинистическая эпоха видела в нем и Сократе величайших умственных вдохновителей, каких только знала Греция. Его занимали живые проблемы, а не «мертвые выдумки певцов», и античный мир помнил его долго. Пьесы его предшественников пришли в забвение, тогда как пьесы Еврипида повторялись из года в год повсюду, где только имелся греческий театр. Когда после предсказанного в «Троянках» катастрофического исхода экспедиции против Сиракуз (415) пленные афиняне лицом к лицу столкнулись с угрозой быть погребенными заживо в сицилийских каменоломнях, свободу получали те из них (сообщает Плутарх), кто знал наизусть отрывки из пьес Еврипида[1599]. Новая Комедия вырастала из его драм; один из ее зачинателей, Полемон, говорил: «Если бы мертвые обладали сознанием, я бы повесился, лишь бы повидать Еврипида»[1600]. Возрождение скептицизма, либерализма и гуманизма в восемнадцатом и девятнадцатом веках сделало Еврипида более современным, чем Шекспир, который единственный был ему ровней; Гете, впрочем, так не думал. «Произвели ли все народы мира после Еврипида хоть одного драматурга, достойного подавать ему туфлю?» — спрашивал Гете у Эккермана[1601]. В лучшем случае, только одного.

VI. Аристофан

1. Аристофан и война

Греческая трагедия более мрачна, чем трагедия елизаветинцев, потому что редко пользуется приемом комической разрядки, благодаря которому трагическое разбавляется юмором и зритель легче переносит трагизм. Греческий драматург предпочитал, чтобы его трагическая драма постоянно пребывала в плоскости возвышенного, и изгонял комическое в «сатировскую» драму, не имевшую серьезного значения, но позволявшую взвинченным нервам публики отдохнуть и расслабиться. С течением времени комическая драма провозгласила свою независимость от трагедии, и на празднике Диониса ей был отведен целый день, вся программа которого состояла из трех-четырех комедий, написанных разными авторами, исполнявшихся друг за другом и претендовавших на особую награду.

Подобно риторике, греческая комедия впервые расцвела на Сицилии. Около 484 года с Коса в Сиракузы переселился философ, врач, поэт и драматург Эпихарм, изложивший учения Пифагора, Гераклита и рационалистов в тридцати пяти комедиях, от которых сохранились только случайные цитаты. Через двенадцать лет после прибытия Эпихарма на Сицилию афинский архонт выставил первый комический хор. В благоприятной атмосфере демократии и свободы новое искусство развивалось стремительно, став в Афинах основным носителем моральной и политической сатиры. Широкая свобода слова, предоставленная комедии, была освящена традицией дионисийского фаллического шествия. Злоупотребления этой свободой привели в 440 году к принятию закона о запрете личных нападок в комедии; но эта мера была три года спустя отменена, и полная свобода критики и поношения оставалась в силе даже в годы Пелопоннесской войны. Греческая комедия как политическая критика играла ту же роль, которую свободная пресса играет в современных демократиях.

Нам известны имена многих драматургов, предшественников Аристофана; великий Рабле античности даже снисходил до того, чтобы похвалить некоторых из них, когда рассеивался дым соперничества. Кратин был политическим рупором Кимона и вовсю враждовал с Периклом, которого называл «Его лукоголовым Всемогуществом»[1602]; милосердное время избавило нас от необходимости читать его произведения. Другим предшественником Аристофана был Ферекрат, который около 420 года высмеял в «Безумцах» тех афинян, что провозглашали свою нелюбовь к цивилизации и стремление «возвратиться к природе», — столь стары смелые новшества нашей молодежи. Самым доблестным соперником Аристофана был Евполид; поначалу они сотрудничали, затем рассорились и разошлись, после чего энергично друг друга высмеивали, будучи, однако, единомышленниками по борьбе с демократической партией. Если в течение всего пятого века комедия была враждебна демократии, так было потому, что поэтам нравятся деньги, а у аристократии их много, но главным образом потому, что задача греческой комедии — развлекать насмешкой, а у власти тогда стояла демократическая партия. Так как вождь демократии Перикл симпатизировал таким новым идеям, как эмансипация женщины и рационалистическая философия, комедиографы с подозрительным единодушием ополчались против всех форм радикализма и призывали вернуться к обычаям и почтенным нравам «мужей Марафона». Аристофан стал голосом этой реакции, как протагонистами новых идей были Сократ и Еврипид. Конфликт между религией и философией выплеснулся на комическую сцену.

Слабость Аристофана к аристократии отчасти простительна, так как он происходил из культурной и благополучной семьи и, по-видимому, владел землей на Эгине. Само имя поэта являлось как бы удостоверением знатности, означая «явленная доблесть». Рожденный около 450 года, он был еще очень молод, когда между Афинами и Спартой разразилась война, ставшая горькой темой его пьес. Вторжение спартанцев в Аттику вынудило его покинуть свое загородное поместье и переселиться в Афины. Он не любил городской жизни и был возмущен требованием внезапно возненавидеть мегарцев, коринфян и спартанцев; он осуждал войну, во время которой грек убивал грека, и из пьесы в пьесу призывал к миру.

После смерти Перикла в 429 году высшая власть в Афинах перешла в руки богатого кожевника Клеона, представителя коммерческих кругов, требовавших «сокрушительного удара», или полного уничтожения Спарты как соперницы за господство в Греции. В утраченной пьесе «Вавилоняне» (426) Аристофан подверг Клеона и его политику столь злому осмеянию, что дородный стратег обвинил его в измене и приговорил к штрафу. Два года спустя Аристофан отомстил, поставив «Всадников». Главным персонажем комедии является Демос (т. е. Народ), чьими делами заправляет Кожевник; прозрачная аллегория была понятна всем, включая Клеона, смотревшего пьесу. Сатира была столь острой, что ни один актер не пожелал играть Кожевника, опасаясь политических преследований, вследствие чего эту роль исполнил сам Аристофан. Никий (имя суеверного предводителя олигархической партии) объявляет, что оракул поведал ему, будто следующим управляющим дома Демоса будет колбасник, который и появляется на сцене. Рабы приветствуют его: «Афин властитель, пышных и прославленных», на что Колбасник отвечает: «Ты что ж, голубчик, не даешь кишок промыть? Колбас не купишь? Что ты издеваешься?»[1603]. Но некто Демосфен уверяет Колбасника в том, что ему присущи все качества, необходимые для правителя: разве он не мошенник и разве не невежда? Кожевник, опасающийся свержения, твердит о своих заслугах и преданности Демосу: никто другой, кроме, пожалуй, проституток, не сделали для Демоса столько, сколько он. Здесь Аристофан вводит обычную для него бурлескную сцену: Колбасник колотит Кожевника рубцом и готовится к прениям в народном собрании, поедая чеснок. За этим следует состязание в лести, призванное выяснить, чьи похвалы Демосу окажутся более обильными и кто «больше сделал для Демоса и его брюха». Соперники задают роскошное угощение и выкладывают перед Демосом яства, пытаясь перещеголять друг друга предвыборными обещаниями. Для выяснения их честности Колбасник предлагает обыскать сундучки обоих кандидатов. В сундучке Кожевника обнаруживаются сочные лакомства и большой пирог, от которого он отрезал Демосу только крохотный кусочек (намек на выдвинутое против Клеона обвинение в растрате государственных средств). Кожевника отпускают на все четыре стороны, а ключником Демоса становится Колбасник.

«Осы» (422) продолжают высмеивать демократию в более мягких и приглушенных тонах; хор состоит из праздных, одетых осами граждан, которые раздумывают, не обеспечить ли себя парой оболов на каждый день, заняв должность судьи; прислушиваясь в этом качестве к «сикофантам» и налагая конфискационные штрафы, они смогут перекачать денежки богатых в казну государства и карманы бедноты. Но главная забота ранних пьес Аристофана — высмеивать войну и содействовать миру. Герой «Ахарнян» (425) Дикеополь (Честной Гражданин) — это крестьянин, жалующийся на то, что его поля опустошаются войсками и он не может больше существовать, выжимая вино из своих виноградников. Он не понимает причин войны, и очевидно, что самому Дикеополю незачем враждовать со спартанцами. Устав дожидаться, пока полководцы или политики заключат мир, он подписывает личный договор с лакедемонянами, и когда хор воинственных соседей осуждает его поступок, Дикеополь отвечает:

Я же знаю, что спартанцы, на которых злитесь вы,

Не во всех повинны бедах, что обрушились на нас.

Хор.

Не во всех? Ах ты, негодный! Так ты смеешь говорить

Мне в лицо! Да почему же я тебя еще щажу!

Он соглашается, что они вправе его убить, если он не докажет, что Афины виноваты в войне не меньше Спарты. Он кладет свою голову на колоду для рубки мяса и приступает к доказательству. В этот момент входит афинский военачальник — разгромленный, неистовствующий, бездарный; недовольный им хор освобождает Дикеополя, который на радостях продает всем вино под названием «Мир». То была весьма дерзкая пьеса, возможная только среди народа, приученного выслушивать и другую сторону. Воспользовавшись парабасой, или отступлением, в котором, по обычаю комедии, автор мог обращаться к публике от лица хора или одного из персонажей, Аристофан разъясняет свое назначение комического «овода», призванного не давать покоя афинянам:

С той поры, как поэтом учитель наш стал и предводит комическим хором,

Никогда до сих пор он искусством своим перед вами еще не гордился…

Оправдаться поэтому хочет поэт пред судом правосудных афинян.

Ибо думает он, что великих похвал заслужил он в родимом народе,

Научив вас не верить обманным речам чужестранцев лукавых, не верить

Беззастенчивой лести, не тешиться ей, ротозеями сидя в Совете.

Только стоило прежде союзным послам обольстить вас приветственной

речью:

«О венчанный фиалками город!» — и вы за венки, за фиалки тотчас же

Все отдать были рады и, ноги поджав, горделиво орлами сидели.

И другой, кто в обманных словах говорил о «лоснящихся блеском

Афинах»,

Добивался всего за лоснящийся блеск, хоть и сельди и щуки лоснятся.

Вот заслуги поэта, и подлинно он благодарности вашей достоин[1604].

В «Мире» (421) поэт торжествовал: Клеон погиб, а Никий готовился заключить договор, устанавливавший между Афинами и Спартой мир и дружбу на пятьдесят лет. Но несколько лет спустя боевые действия возобновились, и в 411 году Аристофан, перестав надеяться на сограждан, призывает греческих женщин положить конец кровопролитию. В начале «Лисистраты» женщины Афин, пока их мужья еще спят, собираются рано утром на совет у подножия Акрополя. Они договариваются лишить супругов своих любовных милостей, пока те не придут к соглашению с врагами, и направляют посольство к спартанкам, предлагая им сотрудничество в этой неслыханной борьбе за мир. Мужчины, которые наконец проснулись, зовут женщин вернуться по домам; когда те отвечают отказом, мужчины их осаждают, но пыл наступающих гасят ведра горячей воды и потоки речей. Лисистрата (Распускающая Войско) дает мужчинам урок:

Ты ведь помнишь, в начале войны и невзгод терпеливо нужду мы

сносили…

Только вскоре узнали мы вас хорошо — и как часто, за прялками сидя,

Приходилось нам слышать о новой беде и о новых безумиях ваших,

И, печаль глубоко затаивши, вопрос задавали мы, будто с улыбкой:

«Что же нового слышно о мире у вас? Что о мире решили сегодня

На собрании вы?» — «Что за дело тебе? — отвечали мужчины

сердито. —

Ты молчи себе знай»[1605].

Мужчина отвечает, что женщины не должны касаться общественных дел, так как они не способны управлять казной. (Во время этих прений некоторые женщины украдкой убегают назад к мужьям, бормоча аристофановские извинения.) Лисистрата отвечает: «А почему нет? Женщины давно уже распоряжаются кошельками своих мужей к великой выгоде обеих сторон». Она спорит так искусно, что мужчины в конце концов соглашаются созвать совещание воюющих государств. Когда делегаты собираются, Лисистрата повелевает подать им столько вина, сколько они в силах выпить. Вскоре настроение послов улучшается, и они подписывают долгожданный договор. Хор завершает пьесу славословием миру.

2. Аристофан и радикалы

На взгляд Аристофана, распад афинской общественной жизни обусловлен двумя главными пагубами: демократией и безверием. Соглашаясь с Сократом в том, что суверенитет народа превратился в суверенитет политиков, он был убежден, что скептицизм Сократа, Анаксагора и софистов облегчил расшатывание тех нравственных скреп, что ранее обеспечивали социальный порядок и личную порядочность. Новую философию он едко и весело высмеял в «Облаках». Старомодный гражданин по имени Стрепсиад, ищущий доводов, которые позволили бы ему отречься от своих долгов, с радостью узнает о том, что Сократ открыл Мыслильню, где учат доказывать что угодно, даже заведомую ложь. Он получает доступ в «школу крепких умов». Посреди класса он видит Сократа, который, погрузившись в мысли, висит в корзине, прикрепленной к потолку, в то время как некоторые ученики припадают к земле.

Стрепсиад.

Но в землю почему они уставились?

Ученик.

Разыскивают то, что под землей…

Стрепсиад.

Зачем же этот в небо поднял задницу?

Ученик.

Считает звезды собственными средствами…

(Стрепсиад просит Сократа принять его в учение.)

Сократ.

Так пойми же: богини они лишь одни (показывает на

Облака) у остальное — нелепые бредни!

Стрепсиад.

Ну а Зевс? Объясни, заклинаю Землей, нам не бог разве

Зевс Олимпийский?

Сократ.

Что за Зевс? Перестань городить пустяки! Зевса нет!

Стрепсиад.

Вот так так! Объясни мне,

Кто же дождь посылает нам? Это сперва расскажи мне подробно и ясно.

Сократ. (показывая на Облака).

Вот они. Кто ж еще? Целый ворох тебе приведу я сейчас доказательств.

Что, видал ты хоть раз, чтоб без помощи туч Зевс устраивал дождь?..

Стрепсиад.

Но теперь объясни, кто же делает гром? Я всегда замираю

от грома.

Сократ.

Вот они громыхают, вращаясь.

Стрепсиад.

Но как? Объясни мне, скажи мне, кудесник.

Сократ… До краев, до отказа наполнясь водой и от тяжести книзу

провиснув

И набухнув дождем, друг на друга они набегают и давят друг друга…

Стрепсиад.

Кто ж навстречу друг другу их гонит, скажи? Ну не Зевс

ли, колеблющий тучи?

Сократ.

Да нимало не Зевс. Это — Вихрь.

Стрепсиад.

Ну и ну! Значит, Вихрь! И не знал я, деревня,

Что в отставке уж Зевс и на месте его нынче Вихрь управляет вселенной.

Только все же ничего ты еще не сказал о грозе и громов грохотанье.

Сократ.

Ты ведь слышал. Набухнув водой дождевой, облака друг на

друга стремятся

И, как сказано, лопнув, как полный пузырь, громыхают и гулко

грохочут.

В другой сцене сын Стрепсиада Фидиппид встречается с олицетворениями Правды и Кривды. Первая рассказывает ему, что он должен подражать стоическим доблестям героев Марафона, вторая же проповедует новую нравственность. Какого блага, спрашивает Кривда, удостоился кто-либо из людей с помощью справедливости, доблести, умеренности? На одного благополучного и уважаемого праведника найдется десять благополучных и уважаемых негодяев. Посмотри на самих богов: они лгали, крали, убивали и прелюбодействовали, а все же им поклоняется вся Греция. Когда Правда выражает сомнение в том, что удачливее всех люди бесчестные, Кривда спрашивает:

Ответь же мне,

В собранье судьи из каких?

Правда. Из толстозадых.

Кривда. Правильно!

Поэты в театре из каких?

Правда. Из толстозадых.

Кривда. Именно!

Народоправцы из каких?

Правда. Из толстозадых.

Кривда. Видишь ли,

Свою нелепость понял ты.

Теперь из зрителей сочти,

Кто — большинство?

(Показывает на зрителей в амфитеатре)

Правда. Сейчас сочту.

Кривда. Что видишь ты?

Правда. Клянусь богами, понял все.

Из толстозадых большинство.

Фидиппид оказывается столь способным учеником Кривды, что побивает собственного отца на том основании, что достаточно силен для этого и испытывает от этого удовольствие; между прочим, спрашивает он, а не ты ли бил меня, когда я был мальчиком. Стрепсиад просит пощады именем Зевса, но Фидиппид сообщает отцу, что Зевса более не существует, а его место занял Вихрь. Разъяренный, отец выбегает на улицу и призывает всех добрых граждан уничтожить новую философию. Они атакуют и поджигают Мыслильню, а Сократ едва уносит ноги.

Мы не знаем, какую роль сыграла эта комедия в судьбе Сократа. Она была поставлена в 423 году, за двадцать четыре года до знаменитого процесса. По-видимому, эта добродушная сатира не оскорбила философа; рассказывают, что все время спектакля он стоял[1606], чтобы представлять лучшую мишень для врагов. По Платону, Сократ и Аристофан оставались друзьями и после представления; сам Платон рекомендовал пьесу сиракузскому правителю Дионисию I как веселую буффонаду и продолжал дружить с Аристофаном даже после смерти учителя[1607]. Из трех обвинителей Сократа в 399 году один, Мелет, был еще ребенком, когда игралась пьеса, другой — Анит — дружил с Сократом и после «Облаков»[1608]. Вероятно, позднейшее хождение комедии в списках повредило мудрецу больше, чем ее первая постановка; в изложенной Платоном защитительной речи Сократа сам философ ссылался на пьесу как на один из главных источников своей дурной славы, настроивший против него судей.

В Афинах была и другая мишень, в которую Аристофан метил своей сатирой; в данном случае он был непримиримо враждебен. Он не доверял скептицизму софистов, моральному, экономическому и политическому индивидуализму, который подрывал государство, сентиментальному феминизму, который волновал женщин, и социализму, который сеял брожение среди рабов. Все эти пагубы ярче всего олицетворяла для Аристофана фигура Еврипида, и комедиограф решил подорвать влияние великого драматурга на душу Греции при помощи смеха.

Аристофан начал наступление в 411 году пьесой под названием «Женщины на празднике Фесмофорий» (Thesmophoriazousai); Фесмофории — справлявшееся только женщинами празднество Деметры и Персефоны. Собравшись, женщины обсуждают последние нападки Еврипида на их пол и замышляют возмездие. До Еврипида доходят слухи о происходящем, и он просит своего тестя Мнесилоха нарядиться женщиной и явиться на собрание, чтобы выступить в его защиту. Первая истица утверждает, что трагик лишил ее куска хлеба: прежде она плела венки для храмов, но с тех пор, как Еврипид показал, что богов не существует, ее дело пришло в упадок. Мнесилох защищает Еврипида, заявляя, что самые резкие высказывания поэта о женщинах не содержат ничего, кроме очевидной всем правды, и это еще цветочки в сравнении с теми недостатками, которые женщины сами знают за собой. Афинянки подозревают, что эта изменница своему полу не может быть женщиной; они срывают с Мнесилоха его наряд, и тот спасается от мучительной смерти, лишь вырвав из рук матери младенца и угрожая убить дитя, если до него дотронутся хоть пальцем. Женщины продолжают нападать на него, он разворачивает пеленки и обнаруживает, что это замаскированный винный мех, спрятанный от сборщика государственных доходов. Он все равно предлагает перерезать ему глотку, к немалому огорчению хозяйки. «Пощадите моего малыша, — кричит она, — или уж принесите чашу, и, если ему суждено умереть, мы хотя бы соберем его кровь». Мнесилох выходит из затруднения, распивая вино и посылая тем временем призыв о спасении к Еврипиду. Еврипид появляется в костюмах различных персонажей своих пьес, то в виде Менелая, то Персея, то Эхо, и в конце концов устраивает Мнесилоху побег.

«Лягушки» (405) возобновляют атаку несмотря на смерть Еврипида. Бог драмы Дионис недоволен здравствующими афинскими драматургами и спускается в Аид, чтобы вывести Еврипида. Переправляясь в нижний мир на лодке, он слышит приветствующих его лягушек, которые выквакивают хоровую партию, еще долго бывшую на устах молодых афинян. Аристофан весело потешается над путешествием Диониса и дерзко пародирует Элевсинские мистерии. Прибыв в Аид, бог видит, что Еврипид пытается сбросить Эсхила с драматургического престола. Эсхил обвиняет Еврипида в распространении скептицизма и опасной казуистики, в растлении нравов афинских женщин и молодежи; благовоспитанные дамы, говорит он, скорее погибнут от стыда, чем станут выслушивать непристойности Еврипида. Вносятся весы, каждый поэт бросает на их чаши строчки из своих трагедий; одна могучая фраза Эсхила (здесь сатира не щадит и старшего поэта) увесистее двенадцати Еврипидовых. Наконец, Эсхил предлагает младшему драматургу сесть на чашу вместе с женой, детьми и пожитками, обещая сыскать двустишие, которое перевесит их всех. В конце комедии великий скептик проигрывает состязание, и Эсхил с победой выводится в Афины[1609]. Это древнейшее произведение в жанре литературной критики судьи наградили первым призом; оно так понравилось публике, что несколько дней спустя было сыграно снова.

В посредственной пьесе под названием «Женщины в народном собрании» (Ecclesiazousai, 393) Аристофан обратил свои насмешки против радикального движения в целом. Афинянки наряжаются мужчинами, заполняют собрание, голосуют против своих мужей, братьев и сыновей и избирают правителями государства самих себя. Их предводительница, пламенная суфражистка Праксагора, называет своих товарок дурами, раз они позволяют начальствовать над собой таким болванам, как мужчины, и предлагает поровну разделить все богатство между гражданами у не пачкая золотом рабов. Критика утопии приобретает более изящную форму в Аристофановом шедевре «Птицы» (414). Разочаровавшись в Афинах, два горожанина забираются в обиталище птиц, надеясь найти там идеальную жизнь. С помощью птиц между небом и землей они возводят утопический город Нефелококкигию, или Облако-Кукуевск. В хоровой партии, совершенством не уступающей творениям трагических поэтов, птицы обращаются к человечеству:

О ничтожное, жалкое племя людей, дети праха,

увядшие листья,

О бессильный, о слабый, о немощный род,

преходящие, бледные тени,

О бескрылые, бренные вы существа, вы, как сон,

невесомы и хрупки…[1610]

Птицы решают перекрыть всякое сообщение между людьми и богами; отныне тук жертв не будет доходить до небес; вскоре, говорят реформаторы, старые боги помрут с голоду, и в мире воцарятся птицы. Изобретаются новые боги по образу и подобию птиц, а те, что мыслятся в человеческом облике, оказываются низложены. Наконец, с Олимпа прибывает посольство, ищущее перемирия. Предводитель птиц соглашается взять в жены служанку Зевса, и пьеса завершается веселой свадьбой.

3. Художник и мыслитель

Аристофан — это не поддающаяся классификации смесь красоты, мудрости и грязи. Будучи в настроении, он способен писать лирические партии высшей пробы, которые практически невозможно перевести. Его диалоги — это сама жизнь; они даже стремительней, грубее и энергичнее, чем осмеливается быть жизнь. Вместе с Рабле, Шекспиром и Диккенсом он обязан своим очарованием бодрой жизненности своего стиля; персонажи Аристофана, подобно их персонажам, лучше передают облик и аромат эпохи, чем все произведения историков; кто не читал Аристофана, не знает афинян. Его сюжеты нелепы и скроены с почти импровизационной беззаботностью; иногда главная тема исчерпывается прежде, чем пьеса перевалила через середину, и оставшаяся ее часть хромает к финалу на костылях бурлеска. Его юмор обычно вульгарен; он переполнен треском и скрипом поверхностных каламбуров, растягивается в трагические длинноты и слишком часто «танцует» от пищеварения, размножения и испражнения. В «Ахарнянах» мы узнаем о персонаже, который непрерывно облегчается на протяжении восьми месяцев[1611]; в «Облаках» возвышенная философия смешана с основными видами отходов жизнедеятельности[1612]; на каждой второй странице драматург развлекает нас задницами, испусканием ветров, грудями, половыми железами, совокуплениями, педерастией, онанизмом; нет таких вещей, о которых бы он умалчивал[1613]. Он обвиняет своего старинного соперника Кратина в ночном недержании мочи[1614]. Аристофан — самый современный из древних поэтов, так как нет ничего более долговечного, чем непристойность. Подступив к нему после любого другого греческого автора — хуже того, после самого Еврипида, — мы не можем избавиться от ощущения, что он обескураживающе вульгарен, и нам трудно представить, что Еврипид и Аристофан доставляли наслаждение одним и тем же зрителям.

Будь мы добропорядочными консерваторами, мы переварили бы все это на том основании, что Аристофан нападает на все виды радикализма и преданно отстаивает любую древнюю доблесть и порок. Он — самый безнравственный из всех известных нам греческих авторов, но пытается искупить это, нападая на безнравственность. Он всегда на стороне богатых, но осуждает угодливость; он возводит на Еврипида — живого и мертвого — безжалостную ложь, но резко критикует бесчестность; он приписывает афинянкам невероятную грубость, но бранит Еврипида как их хулителя; он пародирует богов столь дерзко[1615], что в сравнении с благочестивым Сократом Аристофан предстает насмешником-атеистом — и в то же время он всей душой на стороне религии и обвиняет философов в развенчании богов. Однако чтобы высмеять могущественного Клеона и изобразить недостатки Демоса перед лицом самого демоса, нужна была настоящая отвага; нужна была настоящая проницательность, чтобы в дрейфе религии и морали от софистического скептицизма к эпикурействующему индивидуализму различить главную угрозу существованию Афин. Возможно, дела Афин шли бы лучше, если бы город усвоил некоторые советы своего комедиографа, умерил свой империализм, вовремя заключил мир со Спартой и под водительством аристократии смягчил бы сумятицу и испорченность послеперикловой демократии.

Аристофан потерпел неудачу потому, что не относился к своим рекомендациям настолько серьезно, чтобы соблюдать их самому. Избыток порнографии и хулы в его пьесах был отчасти ответствен за запрет высмеивать в комедии конкретных лиц; и хотя этот закон был вскоре отменен, Древняя Комедия политической сатиры отошла в небытие прежде, чем умер Аристофан (385), и уже в его поздних пьесах была вытеснена Средней Комедией нравов и любовных историй. Но вместе с экстравагантностью и резкостью греческий комический театр покинула и жизненная сила. Филемон и Менандр отблистали, умерли и забылись, тогда как Аристофан пережил все смены нравственных и литературных мод, чтобы прийти к нам с одиннадцатью из сорока двух своих пьес. Даже сегодня, несмотря на все трудности понимания и перевода, Аристофан по-прежнему жив; и — зажав нос — мы читаем его с воистину языческим удовольствием.

VII. Историки

В пору расцвета драматической поэзии не была полностью забыта и проза. К риторике, которую поощряли демократия и судопроизводство, питала слабость вся Греция. Еще в 466 году Коракс из Сиракуз написал трактат Techne Logon («Искусство речей»), призванный служить руководством для тех граждан, которые желали обратиться с речью к народному собранию или судьям; уже здесь мы нашли бы традиционное деление речи на вступление, рассказ, доказательство, вспомогательные замечания и заключение. Горгий перенес это искусство в Афины, а Антифонт воспользовался нарядным слогом Горгия в речах и памфлетах, посвященных олигархической пропаганде. В лице Лисия греческая риторика становится более естественной и яркой, но только в речах величайших политиков, подобных Фемистоклу и Периклу, оратору удавалось возвыситься над искусственностью и добиться действенности неприкрашенного слова. Новое оружие было отточено софистами и с таким усердием эксплуатировалось их учениками, что когда в 404 году олигархия пришла к власти, она запретила дальнейшее преподавание риторики[1616].

Великим свершением классической прозы явилась история. В каком-то смысле честь открытия прошлого принадлежит именно пятому столетию, которое сознательно стремилось увидеть человека во временной перспективе. Геродот олицетворяет обаяние и силу юной историографии; пятьдесят лет спустя в лице Фукидида она достигнет зрелости, превзойти которую потомки уже не смогут. Двух историков разделяет и отличает друг от друга их отношение к философии софистов. Геродот был проще, возможно — добрее, несомненно — оптимистичнее. Он родился около 484 года в Галикарнасе и происходил из семьи, занимавшей положение достаточно высокое, чтобы участвовать в политических интригах; из-за выходок своего дяди в возрасте тридцати двух лет он был отправлен в изгнание и отправился в те далекие странствия, которые заложили фундамент его «Истории». Из Финикии он проник в Египет, пройдя на юг до Элефантины; к западу от Египта он побывал в Кирене, к востоку — в Сузах, к северу — в греческих городах Причерноморья. Где бы ни оказался Геродот, он наблюдал глазами ученого и расспрашивал с любопытством ребенка; и когда около 447 года историк поселился в Афинах, он был вооружен богатыми и разнообразными заметками по географии, истории и этнографии средиземноморских стран. С помощью этих записок и некоторого плагиата из Гекатея и других своих предшественников он составил самое знаменитое из всех исторических произведений, в котором описал жизнь и историю Египта, Ближнего Востока и Греции от их легендарных истоков до самого конца Персидской войны. Античное предание гласит, что в Афинах и в Олимпии он публично читал отрывки из своей книги, которые так понравились афинянам описанием войны и их подвигов, что они наградили его двенадцатью талантами (60 000 долларов), — но любой историк скажет, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой[1617].

Вступление объявляет о задаче книги величавым слогом:

«Это — изложение изысканий (historiae) Геродота, который провел их затем, чтобы время не стерло из памяти великие и дивные деяния эллинов и варваров, а прежде всего затем, чтобы не забылись причины, из-за которых они вступили в войну друг с другом».

Так как повествованием охвачены все народы Восточного Средиземноморья, книга Геродота — это своего рода «всемирная история», гораздо более масштабная, чем узкая тема Фукидида. Неосознанным стержнем сюжета является противопоставление варварского деспотизма и греческой демократии; рассказ движется — пусть с запинками и путаными отступлениями — к заранее намеченному эпическому финалу Саламинского сражения. Задача книги — запечатлеть «дивные деяния и войны»[1618], а повествование нередко вызывает в памяти прискорбное непонимание истории, свойственное Гиббону, который считал ее «не чем иным, как каталогом преступлений, безумств и несчастий человечества»[1619]. Тем не менее Геродот, чьи сообщения о литературе, науке, философии и искусстве характеризуются беспорядочностью и отрывочностью, находит место для огромного числа интересных зарисовок одежд, манер, нравов и верований тех обществ, которые он описывает. Он рассказывает о египетских кошках, прыгающих в огонь, о скифах, опьяняющих себя дымом, о постройке стен Вавилона, о массагетах, поедающих своих родителей, и о педасийской жрице Афины, у которой вырастает густая борода. Он знакомит читателя не только с царями и царицами, но с людьми всех сословий, а женщины, о которых у Фукидида ни слуху ни духу, оживляют его страницы своими сварами, красотой, жестокостями и очарованием.

Как говорит Страбон, «много бессмыслицы найдешь у Геродота»[1620]; но, подобно Аристотелю, наш историк охватывает широчайшие горизонты и имеет немало поводов ошибаться. Его невежество столь же обширно, как и его ученость, его доверчивость столь же велика, как и его мудрость. Он думает, что семя эфиопов — черное[1621], разделяет мнение о том, что лакедемоняне побеждали в сражениях потому, что перенесли останки Ореста в Спарту[1622], и приводит неправдоподобные цифры относительно численности Ксерксова войска, персидских потерь и почти бескровных побед греков. Им движет патриотизм, но и справедливость; он приводит мнение обеих сторон в большинстве политических споров[1623], отмечает героизм агрессоров и свидетельствует о порядочности и рыцарственности персов. Там, где Геродот зависит от иностранных информаторов, он совершает грубейшие из своих ошибок; так, он полагает, что Навуходоносор был женщиной, что Альпы — это река и что Хеопс правил после Рамсеса III. Но когда он имеет дело с предметами, которые наблюдал лично, он более надежен, а по мере роста наших знаний находит подтверждение все большее число его сообщений.

Он не подвергает сомнению множество суеверий, свидетельствует о чудесах, благочестиво пересказывает оракулы и омрачает свои страницы знамениями и предсказаниями; он указывает время жизни Семелы, Диониса и Геракла и, словно греческий Боссюэ, видит в истории драму Божественного Провидения, которое вознаграждает человеческие добродетели и карает за грехи, преступления и спесивую гордыню. Но у него встречаются и проблески рационализма, объясняемые, возможно, тем, что на склоне лет он познакомился с софистами: он высказывает предположение, что имя и облик олимпийцам дали Гомер и Гесиод, что веру предопределяет обычай и что о богах один человек знает не больше другого[1624]; приняв Провидение за высшего судию истории, он оставляет его в стороне и ищет естественные причины; он по-ученому сравнивает мифы о Дионисе и Осирисе, терпимо посмеивается над некоторыми преданиями о божественном вмешательстве в человеческие дела и предлагает правдоподобные естественные объяснения[1625], наконец, не без хитринки в глазах, о своем общем методе он говорит так: «Я обязан передавать все, что сообщают, но не обязан этому верить; и это правило относится ко всем рассказам в моей истории»[1626]. Геродот — первый греческий историк, чьи труды сохранились, и в этом смысле Цицерона, назвавшего его Отцом Истории, можно понять. Лукиан, как и большинство древних, ставил его выше Фукидида[1627].

Тем не менее дух Геродота и дух Фукидида отличаются друг от друга почти так же, как юность отличается от зрелости. Фукидид — одно из главных явлений греческого Просвещения, отпрыск софистов, как Гиббон — духовный племянник Бейля и Вольтера. Его отцом был богатый афинянин, владевший во Фракии золотыми рудниками, матерью — знатная фракиянка. Он получил все образование, доступное жителю Афин, и вырос в атмосфере скептицизма. Когда разразилась Пелопоннесская война, он стал вести о ней ежедневные записи. В 430 году он переболел чумой. В 424 году, в возрасте тридцати шести (или сорока) лет он был избран одним из двух полководцев, возглавивших морскую экспедицию во Фракию. Не подоспев на помощь осажденному Амфиполю, он был изгнан из Афин. Следующие двадцать лет жизни он провел путешествуя, прежде всего по Пелопоннесу; именно прямому знакомству Фукидида с противником обязаны мы впечатляющей беспристрастностью, которой отличается его произведение. Олигархический переворот 404 года положил конец его изгнанию, и историк возвратился в Афины. Он умер — некоторые утверждают, был убит — не позднее 396 года, оставив «Историю Пелопоннесской войны» незавершенной.

Он начинает просто:

«Фукидид, афинянин, описал войну между пелопоннесцами и афинянами с самого ее начала, полагая, что она будет важной и более достопамятной, чем все ей предшествовавшее».

Он приступает к вводному повествованию там, где заканчивается труд Геродота, — с завершения Персидской войны. Как жаль, что гений величайшего из греческих историков не видел в жизни Греции ничего более достославного, чем ее войны. Геродот писал отчасти ради развлечения своего образованного читателя; Фукидид пишет, чтобы снабдить сведениями будущих историков и дать руководство будущим политикам. Геродот писал вольным и легким слогом, быть может, черпая вдохновение из беспорядочною эпоса Гомера; Фукидид, как человек, слушавший философов, ораторов и драматургов, пишет слогом часто запутанным и темным, так как стремится быть одновременно кратким, точным и глубоким, слогом, который иногда страдает горгианской риторикой и украшательством, но который порой столь же выразителен и ярок, как слог Тацита, а в самые критические моменты возвышается до напряженной драматической мощи, не уступая самому Еврипиду; ни одно творение драматургов не способно превзойти те страницы, что описывают сицилийскую экспедицию, колебания Никия и ужасы, последовавшие за его разгромом. Геродот перескакивает с места на место и из эпохи в эпоху; Фукидид вводит свою историю в строгое хронологическое русло сезонов и лет, жертвуя связностью повествования. Геродот писал скорее о личностях, чем о процессах; признавая роль исключительных личностей в истории и время от времени оживляя свою тему портретами Перикла, Алкивиада или Никия, Фукидид склоняется скорее к безличной летописи и рассмотрению причин, процессов и результатов. В большинстве случаев Геродот писал об отдаленных событиях, располагая сведениями из вторых или даже третьих рук; Фукидид часто говорит как очевидец или на основании бесед с очевидцами и ознакомления с документами; в нескольких местах он приводит относящиеся к делу документы. Ему присуще постоянное стремление к аккуратности; достоверными оказываются даже приводимые им географические подробности. Он редко выносит моралистические суждения относительно людей или событий; его патрицианское презрение к афинской демократии вредит его портрету Клеона, но по большей части он держится в стороне от своего повествования, излагает факты, не становясь на позицию ни одной из сторон, и рассказывает о короткой военной карьере Фукидида так, словно никогда его не знал и уж тем более не является этим человеком. Он — отец научного исторического метода и гордится тщательностью и трудолюбием, присущими его работе. «В целом, — говорит он, оглядываясь на Геродота, — …по моему мнению, можно уверенно опереться на выводы, сделанные из приведенных доказательств. Вне всяких сомнений, они не отягощены ни вымыслом поэта, преувеличивающего, как свойственно его ремеслу, ни выдумками летописцев, увлекательными ценой правды, так как излагаемые ими темы не могут быть подкреплены свидетельствами, а время лишило большинство из них всякой исторической ценности, поместив их в область мифа. Отворачиваясь от них, мы довольствуемся тем, что исходим из неопровержимых данных и делаем выводы настолько точные, насколько можно ожидать в делах такой древности… Я боюсь, что недостаток занимательности несколько повредит интересу к моей истории; но если ее сочтут полезной те, что ищут точного знания о прошлом ради постижения будущею, которое в ходе человеческих дел походит на прошлое, пусть и не являясь точным его отражением, — я буду доволен. В конце концов, я написал свой труд не затем, чтобы удостоиться сиюминутной похвалы, но чтобы он стал достоянием веков»[1628].

Тем не менее Фукидид жертвует точностью ради увлекательности в одном моменте: он питает слабость к изящным речам, вкладываемым в уста его персонажей. Он открыто признает, что большинство этих речей вымышлено, но они помогают ему объяснить и оживить людей, идеи и события. Он утверждает, что приводимые им речи передают основное содержание речей, произнесенных в действительности; если это так, то все греческие политики и полководцы должны были пройти школу горгианской риторики, софистической философии, Фрасимаховой этики. Все речи написаны одним слогом, отличаются одинаковой утонченностью и реалистичностью взгляда; в изображении Фукидида лаконичные лаконцы столь же словоохотливы, как и воспитанные софистами афиняне. Он вкладывает в уста дипломатов самые недипломатичные доводы[1629], а его полководцев ничто не компрометирует так сильно, как их прямота. «Надгробная речь» Перикла — это превосходный очерк афинской доблести, вышедший из-под изящною пера изгнанника; но речи Перикла славились скорее простотой, чем риторичностью, а Плутарх развеивает все сомнения, сообщая, что от Перикла не осталось ни строчки и не сохранилось ни одного изречения[1630].

Достоинствам Фукидида соответствуют его недостатки. Он суров, как фракиец, — ему недостает афинской живости и остроумия; в его книге нет ни капли юмора. Он так поглощен «войной, история которой освещена Фукидидом» (эта гордая фраза повторяется в его книге не раз), что видит только политические и военные события. Он заполняет страницы подробностями сражений, но не упоминает ни единого художника, ни одного произведения искусства. Он прилежно доискивается причин, но редко обращает внимание на экономические факторы, предопределившие политические события. Хотя Фукидид пишет для будущих поколений, он ничего не сообщает об устройстве греческих государств, городской жизни, общественных установлениях. В его повествовании нет места ни богам, ни женщинам, а галантный Перикл, рискнувший своим положением ради куртизанки, защитницы женской свободы, говорит у него, что «лучшая слава для женщины — когда мужчины говорят о ней как можно меньше, неважно, в порицание или в похвалу»[1631]. Находясь лицом к лицу с величайшей эпохой в истории культуры, он погружается в псевдологику военных побед и поражений, не сказав ни слова о насыщенной жизни афинского разума. Он остается полководцем, даже превратившись в историка.

И все же мы благодарны Фукидиду и не должны слишком пенять ему на то, что он не писал о том, о чем и не думал писать. Здесь перед нами исторический метод, почтение к правде, острота наблюдений, беспристрастность суждений, летучий блеск языка и увлекательность слога; здесь перед нами ум одновременно острый и глубокий, чей безжалостный реализм тонизирует наши по природе романтичные души. Здесь нет ни легенд, ни мифов, ни чудес. Фукидид принимает сказания о героях, но пытается дать им естественное объяснение. Что касается богов, то в этом отношении он сокрушительно безмолвен; в его истории им нет места. Он саркастичен по отношению к оракулам и их осмотрительной уклончивости[1632]; он высмеивает глупость Никия, полагающегося на оракулы, а не на знание. Он не признает верховного Провидения, божественного замысла или даже «прогресса»; в его глазах жизнь и история — это трагедия, одновременно грязная и благородная, то здесь, то там искупаемая величием личности, но всегда соскальзывающая в суеверие и войну. В труде Фукидида конфликт между религией и философией находит свое разрешение, и философия одерживает верх.

Плутарх и Афиней ссылаются на тысячи греческих историков. Почти все историки Золотого века, за исключением Геродота и Фукидида, занесены илом времени, а от позднейших историков до нас дошли только разрозненные цитаты Схожим образом обстоит дело и с другими жанрами греческой литературы. От сотен трагиков, удостоенных награды на Дионисиях, сохранилось несколько пьес всего трех авторов; из множества комедиографов мы располагаем пьесами только одного; уцелели сочинения лишь двух великих философов. В целом от литературы Греции пятого века сохранилось не более одной двадцатой части, а от литературы предшествующего и последующего периодов и того меньше[1633]. Большинство дошедших до нас произведений созданы в Афинах; другие города, судя по философам, которых они посылали в Афины, тоже были богаты гениями, но их культура раньше была затоплена внешним и внутренним варварством, а их рукописи погибли в смуте войн и переворотов. Мы вынуждены судить о целом по осколкам части.

И все равно это — богатое наследие, пусть не количественно (но кто освоил его все целиком?), зато с точки зрения формы. Форма и порядок — сущность классического стиля как в литературе, так и в искусстве: типичный греческий писатель, подобно греческому художнику, никогда не довольствуется одной выразительностью, но стремится придать своему материалу стройность и красоту. Он излагает его кратко и ясно, придавая ему сложную простоту; он всегда прям и редко темен; он чуждается преувеличений и предвзятости, и, даже будучи романтиком в душе, он стремится мыслить логически. Упорное стремление подчинить воображение разуму — преобладающее свойство греческого духа, даже греческой поэзии. Поэтому греческая литература «нова» или, скорее, современна; нам трудно понимать Данте или Мильтона, но Еврипид и Фукидид — наши духовные родичи и принадлежат к нашей эпохе. И это потому, что, хотя мифы могут различаться, разум остается тем же, а приверженцы разума — братья, где бы и когда бы они ни жили.

Глава 18

Самоубийство Греции

I. Греческий мир в век Перикла

Давайте же, прежде чем обратиться к горькому зрелищу Пелопоннесской войны, окинем взором греческий мир, раскинувшийся за пределами Аттики. Наши знания о других государствах этого периода столь фрагментарны, что нам приходится предположить (хотя мы не можем этого доказать), что в культурном цветении Золотого века их участие было меньшим.

В 459 году, стремясь овладеть нивами Египта, Перикл направил мощный флот, чтобы изгнать из этой страны персов. Экспедиция провалилась, и после этого Перикл перенял политику Фемистокла: покорять мир коммерцией, а не войной. В течение пятого века Египет и Кипр по-прежнему пребывали под властью Персии. Родос оставался свободным, а слияние трех его городов в 408 году подготовило остров к тому, чтобы стать в эллинистический период одним из богатейших коммерческих центров Средиземноморья. Греческие города Азии сохраняли свою независимость, победили при Микале в 479 году, но крушение афинской державы вновь сделало их безоружными перед мытарями Великого царя. Греческие колонии во Фракии, на берегах Геллеспонта, Пропонтиды и Понта Евксинского процветали под властью Афин, но обеднели во время Пелопоннесской войны. При Архелае Македония порвала с варварством и стала одной из держав греческого мира: были проложены хорошие дороги, из закаленных горцев была создана дисциплинированная армия, в Пелле была построена прекрасная новая столица и многие греческие знаменитости, такие, как Тимофей, Зевксид и Еврипид, встречали радушный прием при македонском дворе. В этот период Беотия произвела на свет Пиндара и, образовав Беотийский союз, подала всей Греции неоценимый пример того, как независимые государства могут жить в мире и сотрудничестве.

Греческие города Италии страдали от частых войн и афинского засилья в морской торговле. В 443 году Перикл направил группу эллинов, собравшихся из разных стран, основать на месте Сибариса новую колонию Фурии и преподать пример всеэллинского единства. Протагор составил для города свод законов, а архитектор Гипподам построил улицы по прямоугольному плану, которому много подражали в последующие столетия. В течение нескольких лет колонисты разбились на партии согласно своему происхождению, и большинство афинян, включая, возможно, и Геродота, вернулись в Афины.

Вечно бурлящая, но вечно плодородная Сицилия по-прежнему росла экономически и культурно. Селинунт и Акрагант построили массивные храмы, а при Фероне Акрагант разбогател настолько, что Эмпедокл замечал: «Жители Акраганта живут в такой роскоши, словно умрут завтра, а дома строят такие, словно собираются жить вечно»[1634]. Умерший в 478 году Гелон I оставил Сиракузам почти столь же эффективную административную систему, как та, что была завещана новой Франции Наполеоном. При его брате и преемнике Гиероне I Сиракузы стали центром не только торговли и богатства, но и литературы, науки и искусства. Головокружительных высот достигла роскошь: из-за своей расточительности сиракузские пиры стали притчей во языцех, а «коринфских девушек» было в городе так много, что мужчина, ночевавший дома, считался святым[1635]. Горожане были остроумны и не лезли за словом в карман; они наслаждались хорошими ораторами, пока те не довели их до катастрофы, и толпились в своем величественном театре под открытым небом, чтобы посмотреть комедии Эпихарма и трагедии Эсхила[1636]. Гиерон был тираном с дурным характером и благими намерениями, безжалостным с врагами и щедрым к друзьям. Он открыл свой двор и кошелек для Симонида, Вакхилида, Пиндара и Эсхила и с их помощью на какой-то момент превратил Сиракузы в интеллектуальную столицу греческого мира.

Но человек не может жить только искусством. Сиракузяне жаждали вина свободы, и после смерти Гиерона они низложили его брата и установили умеренную демократию. Другие греческие города острова набрались смелости и также изгнали своих диктаторов; купеческий класс сверг землевладельческую аристократию и основал торговую демократию, опирающуюся на систему беспощадного рабовладения. Примерно шестьдесят лет спустя, как и во времена Гелона I, война положила конец этой интерлюдии свободы. В 409 году карфагеняне, в течение трех поколений помнившие о разгроме Гамилькара при Гимере, вторглись на Сицилию армадой в полторы тысячи кораблей и двадцатитысячным войском, во главе которых стоял внук Гамилькара Ганнибал. Он осадил Селинунт, проникшийся миролюбием в годы преуспеяния и пренебрегавший ремонтом оборонительных сооружений. Застигнутый врасплох город просил о помощи Акрагант и Сиракузы, безмятежные жители которых отвечали со спартанской неторопливостью. Селинунт был взят, его жители были перебиты и обезображены, а город присоединен к карфагенской державе. Ганнибал подошел к Гимере, легко ее захватил и предал три тысячи пленников пыткам и казни, дабы умилостивить тень своего деда. Во время осады Акраганта эпидемия погубила Ганнибала и большую часть его войска, но новый полководец смягчил карфагенских богов тем, что сжег живьем собственного сына. Карфагеняне захватили Акрагант, Гелу и Камарину и выступили против Сиракуз. Устрашенные сиракузяне, чьи пиры были прерваны в самом разгаре, вверили всю полноту власти способнейшему из своих полководцев Дионисию. Но тот заключил мир с Карфагеном, уступил ему весь юг Сицилии и воспользовался войском для установления второй диктатуры (405). В этом проявилось не только его вероломство. Дионисий понимал бессмысленность сопротивления; он отдал все, кроме армии и города, решив укреплять их до тех пор, пока ему, как Гелону, не удастся изгнать захватчиков из Сицилии.

II. Как начиналась великая война

Если простая душа неизбежно представляет божество в виде человека, то простой гражданин неизбежно считает причины войны личными, обычно их персонифицируя. Даже Аристофан, подобно некоторым сплетникам своего времени, по-видимому, полагал, что Перикл начал Пелопоннесскую войну, атаковав Мегары, из-за того, что мегарцы обидели Аспасию[1637].

Вполне вероятно, что Перикл, не колеблясь захвативший Эгину, мечтал об установлении полного афинского контроля над греческой торговлей путем овладения не только Мегарами, но и Коринфом, бывшим для Греции тем, чем является Стамбул для нынешнего Средиземноморья, — вратами и ключом к торговле с половиной континента. Но основной причиной войны было расширение афинской державы и усиление контроля Афин над коммерческой и политической жизнью Эгеиды. В мирное время Афины допускали свободную торговлю в Эгейском бассейне, но только со своего молчаливого соизволения; без согласия Афин в эти воды не могло войти ни одно судно. Афинские агенты определяли назначение каждого судна, выходившего из хлебных гаваней севера; Метона, погибавшая от засухи, была вынуждена просить Афины о позволении ввезти незначительное количество зерна[1638]. Афины отстаивали свое господство как жизненную необходимость: город зависел от привозного продовольствия и был исполнен решимости охранять маршруты, по которым оно поступало. Выполняя полицейские функции на магистралях международной торговли, Афины сослужили добрую службу миру и процветанию Эгеиды, но эта служба становилась все более обременительной с ростом гордости и благосостояния подвластных городов. Средства, выделяемые ими для защиты от Персии, использовались для украшения Афин, даже для финансирования афинских войн с другими греками[1639]. Периодически суммы взносов увеличивались, пока в 432 году они не достигли в совокупности 460 талантов (2 300 000 долларов) в год. Афины сохранили за афинскими судами право вести все возникающие внутри Союза тяжбы, в которые были вовлечены афинские граждане и которые касались тяжких преступлений. Если какой-либо город оказывал сопротивление, его принуждали силой; таким образом Перикл быстро и эффективно подавил восстания на Эгине (457), Евбее (446) и Самосе (440). Если верить Фукидиду, демократические вожди Афин, сделавшие свободу идолом внутренней афинской политики, откровенно признавали, что союз свободных городов превратился в державу, скрепляемую силой. «Вы должны помнить, — говорит у Фукидида Клеон, обращаясь к народному собранию (427), — что ваша империя — это деспотия, сохраняемая против воли ее подданных, которые постоянно злоумышляют против вас; они не станут повиноваться вам в ответ на любую милость, оказанную вами в ущерб себе, но будут подчиняться вам только до тех пор, пока вы господствуете над ними; у них нет любви к вам, но они покорствуют силе»[1640]. Конец Золотому веку положило внутреннее противоречие между культом свободы и деспотизмом империи вместе с индивидуализмом греческих государств.

Сопротивление афинской политике исходило почти от всех государств Греции[1641]. При Коронее (447) Беотия отразила попытку Афин включить эту плодородную область в состав своей империи. Некоторые зависимые от Афин города, а также города, боявшиеся попасть от них в зависимость, призывали Спарту встать на пути афинской экспансии. Спартанцы не слишком рвались воевать, зная силу и доблесть афинского флота, но их распаляла старинная племенная неприязнь между дорийцами и ионийцами, а афинское обыкновение устанавливать в каждом городе демократию, зависящую от империи, представлялось землевладельческой спартанской олигархии угрозой аристократической форме правления как таковой. Какое-то время спартанцы довольствовались тем, что поддерживали высшие классы в каждом городе и медленно сколачивали антиафинскую коалицию.

Окруженный внешними и внутренними врагами, Перикл трудился ради мира и готовился к войне. Сухопутное войско, рассчитывал он, сможет защитить Аттику или все ее население, собранное внутри афинских стен, а флот будет охранять пути, по которым эвксинское или египетское зерно поступает в укрепленную гавань Афин. По мнению Перикла, никакие уступки были невозможны без того, чтобы поставить под угрозу подвоз продовольствия; Афинам, как и современной Англии, казалось, предстояло выбирать между империей и голодной смертью. Тем не менее Перикл направил посланников во все греческие государства, приглашая их на всегреческую конференцию, которая занялась бы поиском мирного разрешения проблем, подталкивающих к войне. Спарта ответила отказом, понимая, что ее согласие может быть истолковано как признание афинской гегемонии, и тайными увещеваниями[1642] добилась того, что приглашение отвергли большинство государств; ввиду этого план Перикла потерпел полный провал. Между тем, говорит Фукидид, объясняя столь многое в истории, «Пелопоннес и Афины были полны молодежи, чья неопытность побуждала их взяться за оружие»[1643].

При наличии этих основных факторов для развязывания войны недоставало только способного ее спровоцировать инцидента. В 435 году коринфская колония Керкира провозгласила свою независимость от Коринфа и для защиты немедленно примкнула к Афинскому союзу. Коринф выслал флот для умиротворения острова; в свою очередь Афины, к которым обратились за помощью победоносные демократы Керкиры, направили флаг им на подмогу. Состоялось сражение, в котором корабли Керкиры и Афин сражались с мегарцами и коринфянами, и ни одна из сторон не добилась победы. В 432 году Потидея — город на полуострове Халкидика, выплачивавший налоги афинянам, но коринфский по крови — попыталась выйти из афинской державы. Перикл послал войско осаждать Потцдею, но ее сопротивление продлилось два года, подорвав военную мощь и престиж Афин. Когда Мегары в очередной раз помогли Коринфу, Перикл постановил не допускать мегарские товары на рынки Аттики и империи. Мегары и Коринф взывали к Спарте; Спарта предложила Афинам отменить мегарское постановление; Перикл согласился при условии, что Спарта позволит торговать с Лаконией иноземцам. Спарта решительно отказалась; вместо этого она объявила непременным условием мира признание Афинами полной независимости всех греческих государств; иными словами, Афины должны были расстаться со своей державой. Перикл убедил афинян отвергнуть это требование, и Спарта объявила войну[1644].

III. Между чумой и миром

Почти вся Греция встала на ту или другую сторону. За исключением Аргоса, Спарту поддержали все государства Пелопоннеса; так же поступили Коринф, Мегары, Беотия, Локрида и Фокида. Афины с самого начала располагали вялой поддержкой ионийских и эвксинских городов, а также островных государств Эгеиды. Как в первую мировую войну, начальным этапом конфликта явилась схватка между морской и сухопутной державами. Афинский флот опустошал прибрежные города Пелопоннеса, тогда как спартанское войско вторглось в Аттику, захватило урожай и уничтожило посевы. Перикл призвал население Аттики укрыться за городскими стенами, отказался вывести в бой пехоту и советовал возбужденным афинянам дожидаться часа, когда исход войны решит афинский флот.

Его стратегический расчет был здравым, но он упустил из виду фактор, который едва не решил исход конфликта. Перенаселенность Афин (430) привела к эпидемии — вероятно, малярии[1645], — которая буйствовала почти три года и унесла четвертую часть войска и огромное число мирных жителей[1646]. Народ, отчаявшись и настрадавшись от бедствий эпидемии и войны, заговорил о том, что во всем виноват Перикл. Клеон и другие инкриминировали ему растрату государственных средств; по-видимому, Перикл истратил эти деньги на подкуп спартанских царей для достижения мира, а потому не смог дать удовлетворительного отчета; он был осужден, снят с должности и оштрафован на непомерную сумму в пятьдесят талантов (300 000 долларов). Примерно в это же время (429) от эпидемии скончались его сестра и два законных сына. Афиняне, не найдя предводителя, способного заменить Перикла, вернули его к власти (429), и, чтобы показать, как высоко они его ценят и как сострадают его горю, они преступили закон, проведенный самим Периклом, и даровали гражданство его сыну от Аспасии. Но стареющий политик и сам заразился болезнью; он слабел день ото дня и умер через несколько месяцев после восстановления в должности. При нем Афины достигли своего апогея; но так как отчасти их благосостояние было добыто за счет подневольных союзников и с помощью силы, вызывавшей едва ли не всеобщую враждебность, Золотой век покоился на шатком основании и был обречен на катастрофу, когда афинская стратегия мира потерпела крах.

Возможно, Фукидид был прав, полагая, что Афины все же довели бы войну до победы, оставайся они верны Фабиевой политике, отстаиваемой Периклом. Но его преемники были слишком нетерпеливы, чтобы довести до завершения программу, требовавшую гордого самоограничения. Новые вожаки демократической партии были купцами, подобно кожевнику Клеону, торговцу канатами Евкрату и свечному торговцу Гиперболу; все они выступали за активные боевые действия не только на море, но и на суше. Самым способным, красноречивым, беззастенчивым и нечистоплотным из них был Клеон. Плутарх пишет, что он был «первым афинским оратором, который стал сдирать с себя плащ и ударять себя по бедру, обращаясь к народу»[1647]; по словам Аристотеля, Клеон взял за правило выходить на ораторскую трибуну в одежде рабочего[1648]. Он был первым в долгой череде демагогов, которые правили Афинами от смерти Перикла до потери афинской независимости при Херонее (338).

Способности Клеона проявились в 425 году, когда афинский флот осаждал спартанский отряд, запертый на острове Сфактерия близ мессенского Пилоса. Казалось, ни один флотоводец не способен овладеть этой твердыней: однако, когда народное собрание поручило возглавить осаду Клеону (половина избирателей надеялась, что он будет убит в бою), он удивил всех, проведя грамотную и смелую атаку, вынудившую лакедемонян пойти на беспрецедентную капитуляцию. Униженная Спарта предлагала мир и союз в обмен на военнопленных, но речь Клеона убедила народное собрание ответить противнику отказом и продолжать войну. Его популярность среди населения повысилась благодаря легко проведенному закону, предписывавшему афинянам более не платить налогов на ведение войны, но покрывать военные расходы за счет подати, наложенной на подвластные Афинам города (424). Как в этих городах, так и в Афинах политика Клеона сводилась к тому, чтобы выжать из богатых как можно больше денег. Когда высшие классы Митилены подняли мятеж, свергли демократию и объявили Лесбос независимым от Афин (429), Клеон предложил казнить всех взрослых мужчин неприятельского города. Народное собрание — возможно, с трудом набравшее кворум — с ним согласилось и направило корабль с известием о своем решении Пахету, афинскому военачальнику, подавившему митиленское восстание. Когда весть о жестоком постановлении облетела Афины, более уравновешенные граждане вновь созвали собрание, добились отмены постановления и выслали второй корабль, прибывший к Пахету как раз вовремя, чтобы предотвратить избиение. Пахет переправил в Афины тысячу зачинщиков, которые по настоянию Клеона и в согласии с обычаями эпохи были казнены[1649].

Клеон искупил свою жестокость, пав в битве со спартанским героем Брасидом, который один за другим захватывал подвластные или союзные Афинам города на севере материковой Греции. Во время этой кампании Фукидид потерял свой пост в военном флоте и афинское жительство, слишком поздно придя на подмогу Амфиполю, главенствовавшему над золотыми рудниками Фракии. Так как в этом походе погиб и Брасид, оставшаяся без вождя и опасавшаяся восстания илотов Спарта снова предложила мир. Афины немедленно последовали совету предводителя олигархической партии и подписали Никиев мир (421). Города-соперники не только объявили об окончании войны, но заключили союз на сорок лет, а Афины обязались прийти на помощь Спарте в случае восстания илотов[1650].

IV. Алкивиад

Три фактора обратили это обязательство полувековой дружбы в краткое шестилетнее перемирие: дипломаты извратили понятие мира, превратив его в «войну с помощью иных средств», Алкивиад встал во главе партии, желавшей возобновления боевых действий, Афины попытались покорить дорийские колонии на Сицилии. Союзники Спарты отказались подписывать соглашение; они отпали от ослабевшей Спарты и переметнулись на сторону Афин. Формально соблюдая мирный договор, Алкивиад вовлек союзников в войну со Спартой, объединив их в битве при Мантинее (418). Спарта одержала победу, и взбудораженная Греция снова на время затихла.

Между тем Афины направили флот против дорийского острова Мелос, потребовав от него вступить в афинскую державу (416). Согласно Фукидиду, который в этом месте роняет достоинство историка, превращаясь в философа-софиста или пылающего местью изгнанника, афинские послы не привели в обоснование своих действий других доводов, кроме утверждения, что сила — это право. «Относительно богов мы верим, а относительно людей знаем, что по неизбежному закону своей природы они властвуют всюду, где у них есть такая возможность. Не мы создали этот закон и применили его первыми; мы нашли, что он существовал до нас и всегда будет существовать после нас; все, что мы делаем, — это поступаем в согласии с ним, зная, что, обладай вы нашей властью, вы поступали бы точно так же»[1651]. Мелосцы отказались сдаться и заявили, что вверяют свою судьбу богам. Позже, когда к афинскому флоту подошли мощные подкрепления, островитяне сдались на милость победителя. Афиняне казнили всех взрослых мужчин, попавших к ним в руки, продали женщин и детей в рабство и отдали остров пятистам афинским колонистам. Афины возрадовались завоеванию и готовились стать живой иллюстрацией основной темы своих трагиков, писавших о карающей Немесиде, которая преследует всякий заносчивый успех.

Алкивиад был одним из тех, кто голосовал в народном собрании за смертный приговор мужскому населению Мелоса[1652]. Обычно его поддержки было достаточно, чтобы обеспечить успех любого законопроекта, так как в те годы он был самым известным человеком в Афинах, чьи красноречие, красота, разносторонние таланты, даже недостатки и преступления вызывали всеобщее восхищение. Его отец — богач Клиний — пал в битве при Коронее, а мать, происходившая из рода Алкмеонидов, близкая родственница Перикла, убедила последнего воспитать Алкивиада в своем доме. Мальчик доставлял немало хлопот, но был умен и отважен; в двадцать лет. он сражался рядом с Сократом при Потидее, а в двадцать шесть — при Делии (424). По-видимому, философ относился к юноше с теплой привязанностью, и, по словам Плутарха, его призывы к добродетели «приводили Алкивиада в такое волнение, что из глаз его текли слезы. И все же порой он предпочитал общество льстецов, предлагавших ему всевозможные наслаждения, и покидал Сократа, который в таких случаях гонялся за ним, словно за беглым рабом»[1653].

Остроумие и выходки юноши шокировали и возбуждали афинских сплетников. Когда, порицая нескромный догматизм Алкивиада, Перикл заметил, что и он в молодости вел умные разговоры, юноша парировал: «Как жаль, что я не был знаком с тобой тогда, когда твой ум был особенно силен»[1654]. Только для того, чтобы не уклониться от вызова своих буйных товарищей, Алкивиад прилюдно ударил по лицу одного из богатейших и влиятельнейших афинян — Гиппоника. На следующее утро он явился домой к устрашенному толстосуму, разделся и просил Гиппоника выпороть его в наказание. Старик был настолько поражен, что выдал замуж за молодого человека свою дочь Гиппарету, снабдив ее приданым в десять талантов; Алкивиад убедил тестя удвоить сумму и большую ее часть израсходовал на себя. Живя в неслыханной по тем временам роскоши, он, наполнил свой дом дорогой утварью и нанял художников разрисовать стены. Он держал конюшню со скаковыми лошадьми и часто побеждал на колесничных бегах в Олимпии; как-то раз его команды заняли в одном заезде первое, второе и четвертое места, после чего Алкивиад задал пир всему народному собранию[1655]. Он снаряжал триеры и оплачивал расходы на подготовку хоров, а когда государство призвало вносить средства на войну, его пожертвования превзошли взносы всех остальных. Свободный от любых укоров совести, традиции или страха, он резвился в детстве и молодости с такой жизнерадостностью, что, казалось, все Афины наслаждаются его счастьем. Он слегка шепелявил, но так очаровательно, что все уважающие себя юноши шепелявили вслед за ним; он носил обувь нового покроя, и вскоре вся золотая молодежь города расхаживала в «башмаках Алкивиада». Он нарушал множество законов и причинял ущерб множеству людей, но никто не осмеливался призвать его к ответу. Он пользовался такой популярностью среди гетер, что носил на своем золоченом щите изображение Эрота с молнией, как бы заявляя о своих любовных победах[1656]. Жена, терпеливо сносившая его измены, в конце концов вернулась в родительский дом и стала готовиться к разводу; но когда она появилась перед архонтом, Алкивиад поднял ее на руки и отнес домой через рыночную площадь, причем никто не осмелился ему помешать. После этого она предоставила ему полную свободу, довольствуясь крохами его любви; ее ранняя смерть наводит на мысль о том, что сердце ее не вынесло непостоянства Алкивиада.

Вступив на политическую арену после смерти Перикла, он застал всего одного соперника — богатого и благочестивого Никия. Но Никйй стоял на стороне аристократии и мира; поэтому Алкивиад решил занять сторону коммерческих классов и проповедовать империализм, будивший афинскую гордость; Никиев мир был дискредитирован в глазах Алкивиада уже тем, что носил имя его конкурента. В 420 году он был избран одним из десяти стратегов и приступил к тем амбициозным планам, которые вновь ввергли город в войну. Пока народное собрание бурно приветствовало Алкивиада, мизантроп Тимон радостно предрекал великие бедствия[1657].

V. Сицилийская авантюра

Труды Перикла были разрушены фантазией Алкивиада. Афины оправились от эпидемии и войны, и торговля вновь свозила в город богатства Эгеиды. Но закон жизни — саморазвитие; ни тщеславие, ни империя никогда не довольствуются тем, что имеют. Алкивиад мечтал о новых территориях для Афин в Италии и Сицилии; в богатых тамошних городах Афины нашли бы зерно, сырье и людскую силу; оттуда они могли бы контролировать подвоз продовольствия на Пелопоннес, а подати, сделавшие Афины богатейшим городом Греции, можно было бы удвоить. Тягаться с ними могли только Сиракузы, и мысль эта была тяжка для афинян. Захватив Сиракузы, они овладели бы всем западным Средиземноморьем, и в город пришла бы такая роскошь, какая и не снилась Периклу.

В 427 году, подражая материку, Сицилия разделилась на враждующие лагеря: один — под предводительством дорийских Сиракуз, другой — ионийских Леонтин. Леонтины послали Горгия за помощью в Афины, но Афины были тогда слишком слабы, чтобы пойти на это. Теперь, в 416 году, Сегеста отрядила в Афины посланников, сообщавших, что Сиракузы замышляют поработить всю Сицилию, подчинить остров власти дорийцев и поддерживать Спарту продовольствием и деньгами в случае возобновления большой войны. Алкивиад ухватился за предоставившийся шанс. Он доказывал, что сицилийские греки безнадежно разобщены, даже внутри каждого города; толика отваги — и не составит труда присоединить к империи весь остров; империя нуждается в росте, иначе неизбежен ее закат; для закалки расы господ время от времени совершенно необходима маленькая война[1658]. Никий умолял Собрание не доверяться тому, чья расточительность толкает на сумасшедшие замыслы; но в тот день верх одержали красноречие Алкивиада и воображение народа, добившиеся к тому времени опасной свободы от нравственных угрызений. Собрание объявило Сиракузам войну, проголосовало за снаряжение огромного флота и, чтобы сделать разгром несомненным, разделило командование между Алкивиадом и Никием.

Приготовления велись со свойственной войне лихорадочностью, и отплытия флота ожидали как праздника патриотизма. Но незадолго до назначенного дня странное происшествие потрясло город, утративший большую часть благочестия, но благополучно сохранивший свои суеверия. Неизвестные лица под покровом ночи отбили носы, уши и фаллосы со статуй бога Гермеса, поставленных перед общественными зданиями и многими частными жилищами в качестве символа плодородия и стража дома. Взволнованный следователь предал гласности ненадежные показания поселенцев и рабов, свидетельствовавших о том, что выходку учинили пьяные дружки Алкивиада во главе с ним самим. Молодой полководец заявил о своей невиновности и потребовал немедленного суда, чтобы обвинения подтвердились или были опровергнуты до отплытия флота; но враги Алкивиада, предвидя его оправдание, добились отсрочки процесса. Итак, в 415 году великая флотилия вышла в море; во главе ее стоял робкий пацифист, ненавидевший войну, и дерзкий милитарист, чьи таланты пропадали втуне из-за разделения командования и боязни моряков, что он навлек на себя гнев богов.

Флот находился в пути несколько дней, когда были добыты новые показания — столь же малодостоверные, как и прежние, — уличавшие Алкивиада и его друзей в нечестивом подражании Элевсинским таинствам. По настоянию разъяренного народа собрание выслало быстроходную галеру «Саламиния» с приказом перехватить Алкивиада и доставить его на суд. Алкивиад согласился с волей собрания и пересел на «Саламинию»; но когда судно причалило в Фуриях, он тайно выбрался на берег и ускользнул. Сбитое с толку собрание изгнало Алкивиада из Афин, конфисковало все его имущество и постановило предать его казни в том случае, если афиняне когда-нибудь его схватят. Ожесточившись при мысли, что его мечты об империи и славе пошли прахом из-за приговора, который он по-прежнему называл несправедливым, Алкивиад нашел убежище на Пелопоннесе и, появившись перед собранием спартанцев, предложил свою помощь Спарте в разгроме Афин и установлении там аристократического правительства. «Что касается демократии, — говорит он у Фукидида, — то находящиеся среди нас здравомыслящие люди знают, что это такое, и, возможно, нет никого, кто имел бы больше причин негодовать на нее, чем я; но что нового можно сказать о столь явной нелепости?»[1659] Он посоветовал им направить флот на подмогу Сиракузам и сухопутные силы на захват Декелей — городка, обладание которым позволило бы Спарте контролировать всю Аттику, кроме Афин. Серебряные рудники в Лаврионе перестанут тогда подпитывать афинское сопротивление, а зависимые города, предвидя разгром Афин, прекратят выплачивать дань. Спарта воспользовалась его советом.

Сила решимости Алкивиада проявилась в том, насколько полно он, привыкший к роскоши, усвоил спартанский образ жизни. Он стал бережлив и сдержан, ел простую пищу, носил грубую тунику и ходил босиком, летом и зимой купался в Евроте, верно соблюдая все лакедемонские законы и обычаи. И все же красота и личное обаяние Алкивиада разрушили все его планы. В него влюбилась царица, которая родила ему сына и гордо нашептала родителям имя подлинного отца. Он оправдывался перед друзьями, говоря, что не мог упустить случай основать новую лаконскую династию. Находившийся в походе царь Агис поспешил домой, и Алкивиад заблаговременно получил назначение в спартанскую эскадру, отплывавшую в Азию. Царь не признал младенца и отдал тайный приказ убить Алкивиада; но тот был предупрежден друзьями, бежал и присоединился в Сардах к персидскому флотоводцу Тиссаферну.

На другом конце фронта Никий столкнулся с сопротивлением, одолеть которое был способен только прирожденный стратег и интриган Алкивиад. На помощь Сиракузам пришла почти вся Сицилия. В 414 году спартанский флот под командованием Гилиппа помог сицилийской эскадре потопить афинские корабли в сиракузской гавани, перекрыв подвоз продовольствия. Последний шанс ускользнуть был потерян из-за лунного затмения, которое устрашило Ни кия и многих его воинов, заставив их дожидаться возможности, более угодной богам. Однако на следующий день они обнаружили, что окружены, и были вынуждены дать бой. Афиняне были разбиты, сначала на море, затем на суше. Больной и ослабленный Никий доблестно сражался и в конце концов сдался на милость сиракузян, которые немедля его казнили. Оставшиеся в живых афиняне — почти все из числа граждан — были посланы умирать от непосильной работы в сицилийских каменоломнях, где вкусили участь тех, кто в течение поколений трудился в Лаврионских рудниках.

VI. Триумф Спарты

Эта катастрофа сломила афинский дух. Почти половина граждан были теперь обращены в рабство или погибли; половина женщин гражданского звания были вдовами, а их дети — сиротами. Средства, собранные в казне Периклом, почти все вышли; еще год, и Афины останутся без гроша. Считая падение Афин неотвратимым, подвластные города отказались платить подати; большинство союзников покинули город, а многие перешли на сторону Спарты. В 413 году, заявив, что «пятидесятилетний мир» многократно нарушался Афинами, Спарта возобновила войну. Лакедемоняне захватили и укрепили Декелею; прекратился подвоз продовольствия с Евбеи и серебра из Лавриона; рабы на Лаврионских рудниках взбунтовались, и двадцать тысяч рабов перебежали к спартанцам. Сиракузы выслали войско присоединиться к этому натиску, а персидский царь, ухватившись за возможность отомстить за Марафон и Саламин, субсидировал постройку спартанского флота на том позорном условии, что Спарта поможет Персии восстановить свое господство над греческими городами Ионии[1660].

Доказательством афинского мужества и жизнеспособности афинской демократии стало то, что Афины сопротивлялись врагам еще десять лет. Правительство установило режим экономии, для постройки нового флота были введены подати и налог на капитал, и не прошло и года после поражения у Сиракуз, как Афины были готовы поспорить за господство на море, вырванное у них Спартой. Когда же город, казалось, полностью оправился, олигархическая партия, никогда не одобрявшая войну и даже надеявшаяся на победу Спарты, которая возродила бы в Афинах аристократическое правление, подняла восстание, захватила правительственные органы и учредила верховный Совет Четырехсот (411). Народное собрание, запуганное убийством многих вожаков демократии, проголосовало за добровольный отказ от своих полномочий. Богатые поддержали мятеж как единственный способ обуздать классовую войну, которая пересекла теперь линию фронта между Афинами и Спартой, — точно так же борьба средних классов против аристократии объединяла либеральные движения в Англии и Америке в годы Американской революции. Едва придя к власти, олигархи отправили послов заключить мир со Спартой и тайно готовились впустить спартанскую армию в Афины. Между тем вождь центристской партии умеренных аристократов Ферамен возглавил контрреволюцию и заменил Совет Четырехсот, правивший около четырех месяцев, Советом Пяти Тысяч (411). Некоторое время Афины наслаждались сочетанием демократии и аристократии, которое, по мнению Фукидида и Аристотеля[1661] (оба принадлежали к аристократии), оказалось наилучшей и справедливейшей формой правления, какую только знали Афины после Солона. Но второе восстание, как и первое, упустило из виду то, что подвоз продовольствия, а стало быть, и сама жизнь Афин зависят от военного флота, личный состав которого, за исключением нескольких командиров, обе революции лишили избирательных прав. Разгневанные новостями моряки объявили, что они будут осаждать Афины, пока в городе не будет восстановлена демократия. Олигархи с надеждой ожидали спартанской армии; спартанцы, как обычно, мешкали; новое правительство пустилось в бегство, и победившие демократы восстановили старое государственное устройство (411).

Алкивиад тайно поддерживал олигархический переворот, надеясь, что он расчистит путь для его возвращения в Афины. Вновь пришедшие к власти демократы, возможно, не зная об этих интригах, но понимая, сколь плохо обстояли дела Афин после его изгнания, призвали Алкивиада вернуться, обещая ему амнистию. Отложив свой триумф в Афинах, Алкивиад принял командование над флотом, стоявшим у Самоса, и повел дела столь стремительно и успешно, что Афины ненадолго получили счастливую передышку. Поспещив в Геллеспонт, он встретил и полностью уничтожил спартанский флот у Кизика (410). После года осады он захватил Халкедон и Византий, восстановив тем самым афинский контроль над подвозом продовольствия из Боспора. Отплыв к югу, он столкнулся с новой спартанской эскадрой близ острова Андрос и с легкостью ее разгромил. Вернувшись наконец в Афины (407), Алкивиад нашел дома всеобщую поддержку и одобрение: его грехи были преданы забвению, люди помнили только о его гении и отчаянной потребности города в способном полководце[1662]. Но, празднуя его победы, Афины не спешили посылать ему деньги на оплату моряков. Бессовестность Алкивиада вновь сослужила ему дурную службу. Оставив большую часть своих кораблей в Нотии (близ Эфеса) под командованием некоего Антиоха, которому было строго-настрого приказано оставаться в гавани и ни при каких обстоятельствах не вступать в сражение, сам Алкивиад отправился с небольшим отрядом в Карию, чтобы собрать деньги для корабельных команд, менее всего обращая внимание на законность. Жаждавший отличиться Антиох вышел из порта и бросил вызов спартанской флотилии, возглавляемой Лисандром. Лисандр с радостью воспользовался случаем, убил Антиоха в рукопашном поединке и захватил, частично утопив, большинство афинских кораблей (407). Когда в Афины пришли вести о несчастье, народное собрание действовало с присущей ему опрометчивостью; Алкивиад был осужден за то, что оставил флот, и отстранен от командования. Страшась теперь и Афин и Спарты, Алкивиад укрылся в Вифинии.

В отчаянии афиняне постановили расплавить серебро и золото со статуй и приношений на Акрополе для постройки новой флотилии из 150 трирем и проголосовали за предоставление свободы тем рабам и гражданства тем чужеземцам, которые будут сражаться за город. Новая армада разбила в 406 году спартанский флот при Аргинусских островах (к югу от Лесбоса), и при вести о победе Афины вновь затрепетали от радости. Но народное собрание пришло в ярость, узнав, что стратеги[1663] позволили командам двадцати пяти кораблей, потопленных неприятелем, погибнуть во время шторма. Горячие головы утверждали, что души утопленников, не удостоившихся надлежащего погребения, будут беспокойно скитаться по свету; обвинив уцелевших в том, что те пренебрегли возможностью спасти погибавших, они предложили казнить восьмерых победоносных командиров (в том числе и сына Перикла от Аспасии). Сократ, случайно оказавшийся в тот день членом председательствующей притании, отказался поставить законопроект на голосование. Несмотря на его протесты, предложение было представлено и принято, а приговор приведен в исполнение с той же опрометчивой поспешностью, с какой за него голосовали. Несколько дней спустя народное собрание раскаялось в своем решении и приговорило к смерти вдохновителей казни стратегов. Тем временем ослабленные поражением спартанцы снова предложили мир, но собрание под действием речи пьяного Клеофонта снова ответило отказом[1664].

Афинский флот, во главе которого стояли теперь посредственности, отплыл на север, чтобы сразиться со спартанцами, предводительствуемыми Лисандром, в Мраморном море. Из своего тайного укрытия в холмах Алкивиад видел, что афинские корабли заняли стратегически опасную позицию у Эгоспотам близ Лампсака. Он рискнул жизнью, примчавшись на берег и посоветовав флотоводцам подыскать более защищенную стоянку, но его рекомендация была встречена недоверием, и ему еще раз напомнили, что он более не командующий. На следующий день была дана решающая битва; из двухсот восьми афинских кораблей не были захвачены и не обратились в беспорядочное бегство лишь восемь, а Лисандр велел казнить три тысячи пленных афинян[1665]. Узнав, что Лисандр отдал приказ о его убийстве, Алкивиад попытался укрыться во Фригии у персидского военачальника Фарнабаза, который предоставил ему дворец и куртизанку. Но персидский царь, вняв уговорам Лисандра, повелел Фарнабазу убить своего гостя. Дворец Алкивиада был осажден и подожжен наемными убийцами; доведенный до отчаяния, он нагишом выбежал на улицу, чтобы биться за жизнь с оружием в руках; но прежде, чем его меч был поднят против нападающих, Алкивиад упал, пронзенный стрелами и дротиками. Ему — величайшему гению и самому трагическому неудачнику в военной истории Греции — было сорок шесть лет.

Лисандр, обеспечив себе безраздельное господство в Эгейском бассейне, переходил из города в город, свергая демократии и устанавливая олигархические правительства, зависимые от Спарты. Войдя без боя в Пирей, он приступил к блокаде Афин. Афиняне сопротивлялись со свойственной им отвагой, но через три месяца запасы продовольствия иссякли, а улицы наполнились умершими или умирающими. Лисандр выставил Афинам горькие, но приемлемые условия: он не станет разрушать город, в свое время оказавший столь великие услуги Греции, и не обратит в рабство его жителей; но он потребовал срыть Долгие Стены, вернуть изгнанников-олигархов, выдать все афинские корабли, за исключением восьми, и пообещать стоять на стороне Спарты в любой будущей войне. Афины негодовали и — капитулировали.

Поддерживаемые Лисандром и возглавляемые Критием и Фераменом, вернувшиеся олигархи захватили власть и учредили новое афинское правительство — Совет Тридцати (404). Эти греческие Бурбоны ничему не научились; они занялись конфискациями и утратили поддержку многих богатых купцов; они разграбили храмы, продали за три таланта пирейские верфи, стоившие Тысячу[1666], изгнали пять тысяч и казнили полторы тысячи демократов; они убивали всех афинян, неугодных им по политическим или личным мотивам, положили конец свободе преподавания, собраний и слова, а сам Критий запретил своему бывшему учителю Сократу вести какие-либо публичные беседы. Стремясь вовлечь философа в свои преступления, Совет Тридцати приказал ему и четырем другим гражданам арестовать демократа Леонта. Сократ был единственным, кто не подчинился этому приказу.

Преступления олигархов росли и множились, заставляя забыть обо всех грехах демократии. День ото дня увеличивались ряды тех (в том числе и людей состоятельных), кто желал положить конец кровавой тирании. Когда тысяча вооруженных демократов под предводительством Фрасибула приблизилась к Пирею, тридцать тиранов обнаружили, что сражаться за них некому, кроме самых близких их приверженцев. Критий собрал небольшой отряд, вступил в бой, потерпел поражение и погиб. Фрасибул вошел в город и восстановил демократию (403). Под его влиянием народное собрание повело себя на редкость умеренно: к смерти были приговорены только уцелевшие главари переворота, которым было позволено избежать казни, отправившись в изгнание; была провозглашена амнистия всем, кто поддерживал олигархов, а Спарте даже были возвращены сто талантов, предоставленные эфорами тридцати тиранам[1667]. Эти гуманные и политически дальновидные шаги принесли наконец в Афины мир, которого не знало целое поколение горожан.

VII. Смерть Сократа

Поразительно, но свою единственную жестокость восстановленная демократия совершила по отношению к семидесятилетнему философу, не способному по старости чем-либо угрожать государству. Но среди предводителей победившей партии был тот самый Анит, который некогда пригрозил Сократу возмездием за его разрушительную диалектику и «развращение» своего сына. Анит был человеком хорошим: он доблестно сражался в войске Фрасибула, спас жизни олигархов, плененных его воинами, сыграл важную роль в подготовке амнистии и не стал преследовать тех, кто приобрел его имущество, конфискованное тиранами. Но великодушие оставило его, когда речь зашла о Сократе. Анит не мог забыть того, что, когда он отправлялся в изгнание, сын его оставался с Сократом и превратился в пьяницу[1668]. Анита не смягчило ни то, что Сократ отказался повиноваться тридцати тиранам, ни то, что (если верить словам Ксенофонта) Сократ порицал Крития как плохого правителя[1669]. По мнению Анита, Сократ более всех других софистов оказал дурное влияние на мораль и политику; он подрывал религию, служившую основанием нравственности, а его постоянная критика ослабляла веру образованных афинян в демократические институты. Кровожадный тиран Критий был одним из Сократовых учеников; бессовестный изменник Алкивиад был его любимцем; один из его ранних возлюбленных, Хармид, был военачальником Крития и только что погиб в битве против демократии[1670]. Аниту казалось, что Сркрату надлежит либо покинуть Афины, либо умереть.

Обвинение было выдвинуто в 399 году Анитом, Мелетом и Ликоном и гласило: «Сократ является государственным преступником, так как не признает богов, чтимых государством, но вводит новые божества [сократовский демоний], а также развращает молодежь»[1671][1672]. Дело поступило на рассмотрение народного суда, или дикастерия, состоявшего примерно из пятисот граждан, по большей части малообразованных. Мы не в силах проверить, насколько точно донесли до нас защитительную речь Сократа Платон и Ксенофонт; нам известно, что Платон присутствовал на процессе[1673] и что его изложение Сократовой «апологии» во многих моментах соответствует версии Ксенофонта. По Платону, Сократ настаивал на том, что верит в богов государства и даже в божественность солнца и луны. «Сначала вы говорите, будто я не верю в богов, а затем — будто я верю в полубогов. Точно так же вы могли бы утверждать, что мулы существуют, и отрицать, что существуют лошади и ослы»[1674]. Затем он с грустью указывает на воздействие Аристофановой сатиры:

«Ведь у меня много было обвинителей перед вами и раньше, много уже лет, и все-таки ничего истинного они не сказали; их-то опасаюсь я больше, чем Анита с товарищами… Большинство из вас они восстановили против меня, когда вы были детьми, и внушали вам против меня обвинение, в котором не было ни слова правды, говоря, что существует некий Сократ, мудрый муж, который испытует и исследует все, что над землею, и все, что под землею, и выдает ложь за правду. Вот эти-то люди, о мужи афинские, пустившие эту молву, и суть страшные мои обвинители, потому что слушающие их думают, что тот, кто исследует подобные вещи, тот и богов не признает. Кроме того, обвинителей этих много, и обвиняют они уже давно, да и говорили они с вами в том возрасте, когда вы больше всего верили на слово, будучи детьми, некоторые же юношами, словом — обвиняли заочно, в отсутствие обвиняемого. Но всего нелепее то, что и по имени-то их никак не узнаешь и не назовешь, разве вот только сочинителей комедии… Вот в каком роде это обвинение. Вы и сами видели [это] в комедии Аристофана»[1675].

(Перевод М. С. Соловьева)

Он утверждает, что, уча доброй и простой жизни, служит богу, и никакая угроза не заставит его отступить.

«Было бы ужасно, о мужи-афиняне, если бы, после того как я оставался в строю, как и всякий другой, и подвергался опасности умереть тогда, когда меня ставили начальники, вами выбранные для начальства надо мною, — под Потидеей, Амфиполем и Делием, — если бы теперь, когда меня поставил сам бог, для того, думаю, чтобы мне жить, занимаясь философией, и испытывать себя самого и других, если бы теперь я испугался смерти или еще чего-нибудь и бежал из строя… Даже если бы вы меня отпустили и при этом сказали мне: на этот раз, Сократ, мы не согласимся с Анитом и отпустим тебя, с тем, однако, чтобы ты больше не занимался этим исследованием и оставил философию… то я бы вам сказал: «Желать вам всякого добра — я желаю, о мужи-афиняне, и люблю вас, а слушаться буду скорее бога, чем вас, и, пока есть во мне дыхание и способность, не перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого только встречу, говоря то самое, что обыкновенно говорю: о лучший из мужей, гражданин города Афин, величайшего из городов и больше всех прославленного за мудрость и силу, не стыдно ли тебе, что ты заботишься о деньгах, чтобы их у тебя было как можно больше, о славе и почестях, а о разумности, об истине и о душе своей, чтобы она была как можно лучше, не заботишься и не помышляешь?» …Вот почему я могу вам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет — поступать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать несколько раз»[1676].

(Перевод М. С. Соловьева)

В этот момент Сократа, по-видимому, перебили судьи, потребовав прекратить его заносчивые, на их взгляд, речи; но он продолжал еще более надменно:

«Будьте уверены, что если вы меня такого, как я есть, убьете, то вы больше повредите себе, нежели мне… В самом деле, если вы меня убьете, то вам нелегко будет найти еще такого человека, который, смешно сказать, приставлен, как овод к лошади, большой и благородной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли. В самом деле, мне кажется, что город послал меня городу как такого, который целый день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрекает. Другого такого вам нелегко будет найти, о мужи, а меня вы можете сохранить, если вы мне поверите»[1677].

(Перевод М. С. Соловьева)

Приговор «виновен» был вынесен незначительным большинством в шестьдесят голосов; будь его речь более примирительной, он, пожалуй, был бы оправдан. Сократ имел право предложить наказание, которое было бы, по его мнению, справедливей смертной казни. Поначалу он отказался даже от этого послабления; но по призыву Платона и других своих друзей, которые за него поручились, он предложил заплатить штраф в тридцать мин (3000 долларов). При повторном голосовании к судьям, назвавшим его виновным, присоединились еще восемьдесят коллег[1678].

Он по-прежнему мог бежать из тюрьмы; если следовать Платону, то Критон и другие подготовили ему путь к бегству, умаслив кого надо[1679], и, может статься, Анит надеялся именно на такой компромисс. Но Сократ был верен себе до последнего. Он понимал, что жить ему осталось еще несколько лет и что он «оставляет наиболее тягостную часть жизни, когда все чувствуют ослабление своих умственных способностей»[1680]. Вместо того чтобы принять предложение Критона, он разобрал его с этической точки зрения, играя в диалектику и логику до самого конца[1681]. Ученики ежедневно навещали его в темнице в течение всего месяца между приговором и казнью, и Сократ, по всей видимости, вел с ними умиротворенные беседы до последнего часа. Платон описывает, как Сократ потрепал по волосам юного Федона и молвил: «Думаю, что завтра, Федон, эти локоны будут срезаны» — в знак траура[1682]. Пришла заплаканная Ксантиппа с младшим из детей на руках; Сократ утешил ее и попросил Критона проводить женщину домой. «Ты умираешь незаслуженно», — сказал ему пылкий ученик. «А ты хотел бы, чтоб я заслуживал смерти?» — отвечал Сократ[1683].

После его смерти, сообщает Диодор[1684], афиняне пожалели о том, как обошлись с философом, и предали обвинителей смерти. Согласно Суде, Мелет был всенародно побит камнями[1685]. Плутарх разнообразит предание: обвинители стали настолько ненавистны всем, что никто из граждан не давал им огня, не отвечал на их вопросы и не купался в одной воде с ними; отчаявшись, они только и могли сделать, что повеситься[1686]. Диоген Лаэртский пишет, что Мелет был казнен, Анит отправлен в изгнание, а в память о философе Афины поставили его бронзовую статую[1687]. Мы не знаем, какие из этих рассказов истинны[1688].

Со смертью Сократа закончился Золотой век. Афины были истощены физически и духовно; только нравственная деградация, вызванная затянувшейся войной и безнадежными страданиями, может объяснить беспощадную расправу над Мелосом, жестокий приговор Митилене, казнь аргинусских стратегов и жертвоприношение Сократа на алтаре умирающей веры. Все основы афинской жизни были расшатаны: спартанские набеги разорили аттическую землю и сожгли дотла медленно растущие оливы; афинский военный флот был уничтожен, а контроль над торговлей и подвозом продовольствия — утрачен; государственная казна была пуста, а состояния частных лиц были почти удушены налогами; две трети граждан погибли. Ущерб, нанесенный Греции персидскими вторжениями, не способен сравниться с разорением греческой жизни и собственности, учиненным Пелопоннесской войной. После Саламина и Платей Греция пребывала в бедности, но вдохновлялась отвагой и гордостью; теперь Греция вновь была бедна, и казалось, что афинский дух получил слишком глубокую, неисцелимую рану.

Город поддерживали две вещи: восстановление демократии во главе с умеренными и разумными политиками и сознание, что за последние шестьдесят лет, даже в течение великой войны, здесь были созданы такие литература и искусство, равных которым не было на памяти человечества. Анаксагора изгнали, а Сократ был казнен; зато импульса, который они придали философии, оказалось достаточно, чтобы с этого времени Афины вопреки себе сделались центром и вершиной греческой мысли. То, что прежде было бесформенными набросками умозрения, вызревало теперь в великие системы, которые будут волновать Европу грядущих столетий; высшему образованию, возникшему благодаря деятельности странствующих софистов, предстояло оформиться в первые университеты в истории — университеты, которые сделают Афины «школой Эллады», как, опережая время, называл их Фукидид. В пору кровопролития и смуты не пресеклись художественные традиции; еще многие столетия греческие скульпторы и архитекторы будут ваять и строить для всего Средиземноморья. Из отчаяния разгрома Афины с поразительным мужеством поднялись к новому богатству, культуре и власти, и осень их выдалась щедрой.

Книга IV

Закат и упадок греческой свободы

399–322 гг. до н. э

Хронологическая таблица

399—360: Спартанский царь Агесилай

397: Война между Сиракузами и Карфагеном

396: Философы Аристипп Киренский и Антисфен Афинский

395: Афины отстраивают Долгие Стены

394: Битвы при Коронее и Книде

393(7): «Апология» Платона; «Воспоминания» Ксенофонта; «Женщины в народном собрании» Аристофана

391–387: Дионисий покоряет Южную Италию

391: Исократ открывает свою школу

390: Евагор эллинизирует Кипр

387: Анталкидов, или Царский, мир; Платон посещает математика Архита Тарентского и Дионисия I

386: Платон основывает Академию

383: Спартанцы оккупируют фиванскую Кадмею

380: «Панегирик» Исократа

379: Пелопид и Мелон освобождают Фивы

378–354: Вторая Афинская империя

375: Математик Теэтет

372: Философ Диоген Синопский

371: Эпаминонд выигрывает битву при Левктрах

370: Эмбриолог Диокл Евбейский; астроном Евдокс Книдский

367–357: Сиракузский диктатор Дионисий II; Дион замышляет преобразования

367: Платон посещает Дионисия II

362: Эпаминонд побеждает и гибнет при Мантинее

361: Платон в третий раз посещает Сиракузы

360: Скульпторы Пракситель Афинский и Скопас Паросский; историки Эфор Кимский и Феопомп Хиосский

359: Филипп II, правитель Македонии

357–346: Война между Афинами и Македонией

357–346: Изгнание Дионисия II

356–346: Вторая Священная война

356: Рождение Александра Великого; пожар второго храма в Эфесе; Исократ, «О мире»

355: «Ареопагитик» Исократа

354: Убийство Диона

353–349: Мавзолей в Галикарнасе

351: Первая «Филиппика» Демосфена

349: Филипп атакует Олинф; Первая и Вторая «Олинфские речи» Демосфена

348: Астроном Гераклид Понтийский; Спевсипп — преемник Платона во главе Академии

346: Демосфен, «О мире»; «Письмо к Филиппу» Исократа

344: Тимолеонт спасает Сиракузы; вторая «Филиппика» Демосфена

343: Процесс и оправдание Эсхина

342–338: Аристотель — воспитатель Александра

340: Тимолеонт побеждает карфагенян

338: Филипп побеждает афинян при Херонее; смерть Исократа

336: Убийство Филиппа; воцарение Александра и Дария III

335: Александр разрушает Фивы и начинает поход против Персии

334: Аристотель открывает Ликей; битва при Гранике; памятник хорега Лисикрата

333: Битва при Иссе

332: Осада и взятие Тира; сдача Иерусалима; основание Александрии

331: Битва при Гавгамелах (Арбелах); Александр в Вавилоне и Сузах

330: Художник Апеллес Сикионский; скульптор Лисипп Аргосский; Эсхин, «Против Ктесифонта»; Демосфен, «О венке»

329–328: Александр вторгается в Центральную Азию

327: Смерть Клита и Каллисфена

327–325: Александр в Индии

325: Плавание Неарха

324: Изгнание Демосфена

323: Смерть Александра; Ламийская война

322: Смерть Аристотеля, Демосфена и Диогена

Глава 19

Филипп

I. Спартанская держава

Итак, Спарта ненадолго стала главной морской державой Греции и лх познакомила историю с новой трагедией успеха, погубленного спесью. Вместо свободы, которую Спарта некогда обещала городам — данникам Афин, она обложила их ежегодным налогом в тысячу талантов (6 000 000 долларов) и установила в каждом из них опирающееся на спартанский гарнизон аристократическое правление под контролем лакедемонского гармоста, или наместника. Эти правительства, подотчетные только далеким эфорам, отличались такой коррумпированностью и произволом, что вскоре новую империю возненавидели еще пуще старой.

В самой Спарте приток денег и подарков из угнетенных городов и от угодливых олигархов усилили внутренние тенденции, которые давно уже вели к упадку. В четвертом веке правящая каста уже знала, как сочетать роскошь в частной жизни со скромностью в жизни общественной, и даже эфоры соблюдали установления Ликурга только внешне. Благодаря приданым и завещаниям немалая часть земли перешла в руки женщин, и сосредоточенное таким образом богатство сделало жизнь и нравы спартанских дам, которым не приходилось ухаживать за сыновьями, весьма и весьма легкими[1689]. Регулярное дробление отдельных поместий привело к такому обеднению многих семей, что они более не могли вносить свою долю на общественных застольях и тем самым лишились гражданских прав; в то же время браки между родственниками и завещания породили в среде немногих оставшихся «равных» вызывающую концентрацию богатства[1690]. «Некоторые спартанцы, — пишет Аристотель, — владеют огромными поместьями, тогда как у других нет почти ничего; вся земля находится в руках немногих»[1691]. Утратившие гражданские права спартиаты, бесправные периэки и негодующие илоты были слишком беспокойным и враждебным населением, чтобы позволить правительству предпринимать сколько-нибудь масштабные — с точки зрения пространства или времени — внешние боевые операции, которых требует имперское правление.

Тем временем гражданская война в Персии затронула судьбы Греции. В 401 году Кир Младший восстал против своего брата Артаксеркса II, заручился помощью Спарты и собрал войско из тысяч греческих и других наемников, оказавшихся в Азии не у дел после внезапного окончания Пелопоннесской войны. Братья сразились при Кунаксе, у слияния Тигра и Евфрата; Кир был разгромлен и убит, а вся его армия попала в плен или была уничтожена, за исключением двенадцати тысяч греков, соображавших и бегавших достаточно быстро, чтобы отступить во внутренние области Вавилонии. Преследуемые войсками царя, греки избрали на свой грубый демократический лад трех военачальников, которым предстояло вывести их в безопасное место. Одним из них оказался Ксенофонт, некогда ученик Сократа, теперь молодой солдат удачи, которому было суждено остаться в памяти прежде всего как автору «Анабасиса», или «Восхождения», где впоследствии он описал с подкупающей простотой длительное отступление Десяти Тысяч вдоль Тигра, через горы Курдистана и Армении к Черному морю. Нас поражает неисчерпаемая храбрость этих греков, пять месяцев изо дня в день с боем прокладывавших себе дорогу, прошедших пешком три с лишним тысячи километров по враждебной стране сквозь жаркие и бесплодные равнины, через опасные горные перевалы, на два метра засыпанные снегом, в то время как регулярные войска и партизанские отряды атаковали их с фронта и тыла и с обоих флангов, а недружелюбные коренные жители всеми способами старались их погубить, направить по неправильной дороге или преградить им путь. Читая этот увлекательный рассказ, так докучающий нам в юности необходимостью его переводить, мы понимаем, что важнейшим оружием армии является продовольствие и что искусство военачальника заключается не только в достижении победы, но и в обеспечении провиантом. От голода и холода погибло больше воинов, чем от столкновений с неприятелем, хотя битв было столько же, сколько дней. Когда наконец 8 600 уцелевших греков увидели в Трапезуйте (Трабзон) Понт Евксинский, сердца их замерли от восторга.

«Как только передовой отряд достиг вершины, раздались громкие крики. И когда Ксенофонт вместе с арьергардом их услышали, они подумали, будто враги нападают с фронта — потому что враги шли за ними… Они устремились вперед, чтобы оказать помощь, и вдруг услышали, что воины кричат: «Море! Море!» — и передают это известие друг другу. Тогда весь арьергард бросился бежать, а вьючные животные поскакали вперед… И когда все достигли вершины, воины бросились обнимать друг друга, от них не отставали военачальники и офицеры, и у всех в глазах были слезы»[1692].

И неудивительно, ведь то было греческое море, а Трапезунт — греческий город; теперь они были в безопасности и могли отдыхать, не опасаясь, что будут разбужены смертью. Весть об их подвиге гордо звенела по старой Элладе и два поколения спустя заставила Филиппа поверить в то, что хорошо обученное греческое войско способно разбить персидскую армию, многократно превосходящую его численностью. Сам того не ведая, Ксенофонт торил дорогу Александру.

Возможно, под его влиянием находился уже Агесилай, который в 399 году взошел на спартанский трон. Можно было убедить Персию не заметить помощь, оказанную Киру Спартой. Но способнейшему из спартанских царей война с Персией виделась лишь интересным приключением, и он выступил во главе небольшого войска, чтобы освободить греческие города Малой Азии из-под власти персов[1693]. Когда Артаксеркс II узнал, что Агесилай с легкостью побеждает все посылаемые против него персидские отряды, он направил послов в Афины и Фивы подкупить эти города привезенным из Персии золотом и подтолкнуть их к войне со Спартой[1694]. Эта затея легко удалась, и девять лет спустя конфликт между Афинами и Спартой возобновился. Агесилай был отозван из Азии, чтобы встретить и с трудом одолеть объединенное войско афинян и фиванцев при Коронее; но в том же месяце афинский и персидский флоты, соединившись, уничтожили спартанские корабли близ Книда и положили конец краткому господству Спарты на море. Афины ликовали и энергично взялись за восстановление Долгих Стен. Спарта защищалась, направив к Великому царю посла Анталкида с предложением о сдаче греческих городов в Малой Азии персам, при условии что Персия заставит материковых греков заключить благоприятный для Спарты мир. Великий царь согласился, лишил Афины и Фивы своей финансовой поддержки и заставил все стороны подписать в Сардах (387) Анталкидов, или Царский, мир. Лемнос, Имброс и Скирос отошли к Афинам, а главные греческие государства получили гарантии самоуправления; однако все греческие города Азии вместе с Кипром были провозглашены достоянием царя. Афины скрепя сердце поставили свою подпись, понимая, что это — самое бесславное событие в греческой истории. Плоды Марафона оказались потеряны для целого поколения; города материковой Греции номинально оставались свободными, но фактически были поглощены Персидской державой. Вся Греция видела в Спарте предателя и с нетерпением дожидалась появления государства, способного ее сокрушить.

II. Эпаминонд

Словно для того, чтобы усилить эти чувства, Спарта облекла себя властью толковать Царский мир и следить за его соблюдением греческими государствами. Чтобы ослабить Фивы, она настояла на том, что Беотийский союз нарушает пункт договора об автономии и подлежит роспуску. Под этим предлогом спартанская армия поставила во главе многих беотийских городов олигархические правительства, дружественные Спарте и в некоторых случаях опиравшиеся на спартанские гарнизоны. Когда Фивы высказали свое недовольство происходящим, лакедемонский отряд захватил фиванскую цитадель Кадмею и привел к власти олигархию, контролируемую спартанцами. Этот кризис подвиг фиванцев на необычный для них героизм. Пелопид с шестью товарищами убили четверых «лаконствующих» правителей Фив и вернули городу свободу. Союз был преобразован и назначил Пелопида своим предводителем, или беотархом. Пелопид позвал на помощь своего друга и возлюбленного Эпаминонда, который подготовил и возглавил войско, вынудившее Спарту вернуться к своей старинной изоляции.

Эпаминонд происходил из знатной, но обедневшей семьи, гордо возводившей свое происхождение к зубам дракона, которые были посеяны Кадмом тысячу лет назад. Он был человеком уравновешенным, о котором говорили, что нет никого, кто говорил бы меньше, а знал — больше его[1695]. Умеренность и неподкупность, почти аскетический образ жизни, преданность друзьям, мудрость советов, отвага и взвешенность действий снискали Эпаминонду любовь всех фиванцев, несмотря на внедряемую им суровую воинскую дисциплину. Он не любил войну, но был убежден в том, что нет такого народа, который утратил бы боевой дух и навыки и в то же время сохранил свою свободу. Многократно избиравшийся беотархом, он предупреждал тех, кто намеревался проголосовать за него: «Подумайте еще раз хорошенько, потому что, если я буду назначен полководцем, вы будете служить в моем войске»[1696]. Под его руководством вялые фиванцы получили закалку настоящих воинов; даже «греческие любовники», столь многочисленные в городе, были собраны Пелопидом в «Священный отряд», состоявший из трехсот гоплитов, каждый из которых поклялся сражаться плечом к плечу с другом до самой смерти.

Когда десятитысячное спартанское войско царя Клеомброта вторглось в Беотию, Эпаминонд, возглавлявший шеститысячный отряд, сразился с ним под Левкграми близ Платей и одержал победу, повлиявшую на политическую историю Греции и военное искусство Европы. Он был первым эллином, внимательно изучавшим тактику. Рассчитывая на то, что каждый бой может оказаться неравным, он сосредоточивал лучших бойцов на одном крыле для атаки, тогда как остальным отдавался приказ стоять насмерть; таким путем противник, прорвавшийся в центре, открывался для сминающей его ряды контратаки с левого фланга. После Левкгр Эпаминонд и Пелопид вступили на Пелопоннес, освободили Мессению от вековой спартанской неволи и основали город Мегалополь, призванный служить твердыней всем аркадцам. Фиванская армия вторглась в саму Лаконию, что случилось впервые за несколько столетий. Спарта так и не оправилась от своих потерь во время этого похода. «Она не смогла перенести единственного поражения, — говорит Аристотель, — но была сокрушена из-за малочисленности своих граждан»[1697].

С приближением зимы фиванцы отступили в Беотию. С типичной для грека заносчивостью Эпаминонд возмечтал о создании Фиванской державы, чьей задачей было бы обеспечить единство Греции, достигнутое в прошлом под руководством Афин или Спарты. Эти замыслы вовлекли его в войну с афинянами, и Спарта, желая собственной реабилитации, заключила союз с Афинами. Войска противников сошлись в 362 году под Мантинеей. Эпаминонд победил, но пал в бою от руки Грилла, сына Ксенофонта. Непродолжительная фиванская гегемония не принесла Греции больших благ; Фивы освободили Грецию от деспотизма Спарты, но, как и их предшественники, не смогли создать устойчивого единства за пределами Беотии. Конфликты, порожденные ими, привели к тому, что греческие государства оказались разобщены и ослаблены, когда Филипп обрушился на них с севера.

III. Вторая Афинская держава

Последнюю попытку сковать такое единство предприняли Афины. Заново построив стены и флот, обеспечив надежность собственной монеты, воспользовавшись устоявшимися финансовыми и торговыми преимуществами, они постепенно отвоевывали коммерческое господство в Эгейском море. Их прежние подданные и союзники усвоили из войн последнего пятидесятилетия необходимость более прочной безопасности, чем та, которую способны обеспечить упрямые независимость и одиночество; в 378 году большинство из них вновь объединились под эгидой Афин. В 370 году Афины снова были крупнейшей державой восточного Средиземноморья.

Основой афинской экономики стали теперь промышленность и торговля. Почва Аттики никогда не была благоприятной для общинного земледелия; благодаря терпеливому труду здесь стали плодоносить оливковые рощи и виноградники, но они были уничтожены спартанцами, и не многие крестьяне собирались десятки лет ждать, пока вырастут оливы. Большинство довоенных земледельцев умерли; многие из уцелевших слишком отчаялись, чтобы возвращаться на свои разоренные участки, и продавали их по низкой цене городским землевладельцам, которые могли позволить себе долгосрочные вложения. Таким образом, а также путем выселения крестьян-должников, земля Аттики перешла в собственность нескольких семейств, которые возделывали многие поместья руками рабов[1698]. Вновь открылись Лаврионские рудники, под землю были сосланы новые жертвы, серебряная руда и людская кровь обращались в новые состояния. Ксенофонт[1699] выдвинул гениальный план пополнения афинской казны: городу следовало купить десять тысяч рабов и сдавать их в аренду лаврионским подрядчикам. Серебро добывалось здесь в таких количествах, что добыча металла превысила производство товаров, цены росли быстрее заработных плат, и всю тяжесть перемен несли на себе бедняки.

Промышленность процветала. В карьеры Пентеликона и гончарные мастерские Керамика поступали заказы со всей Эгеиды. Состояния наживались на закупке дешевых изделий домашнего производства или мелких мастерских, перепродававшихся затем по высоким ценам внутри страны и за границей. Рост торговли и накопление богатства в виде денег, а не земельной собственности способствовали стремительному увеличению числа афинских банкиров. Они принимали на хранение деньги или ценности, но, по всей видимости, не платили процентов по вкладам. Быстро обнаружив, что при нормальных условиях не все вклады снимаются одновременно, банкиры начали ссужать деньгами под немалые процентные ставки, предоставляя поначалу не кредит, а наличные. Они выступали поручителями за своих клиентов и исполняли для них инкассаторские функции; они выдавали деньги под залог земли или драгоценностей и предоставляли средства для перевозки товаров. С их помощью, а чаще всего за счет спекулятивных займов у частных лиц, купец мог арендовать корабль, доставить свой товар на зарубежный рынок и приобрести там встречный груз, который по возвращении в Пирей находился в собственности заимодавцев, пока оставалась невыплаченной ссуда[1700]. В четвертом веке получила развитие полноценная система кредитования: вместо выдачи наличных банкиры выпускали аккредитивы, денежные переводы и чеки; богатство могло теперь переходить от одного клиента к другому при помощи простой записи в банкирских книгах[1701]. Появились также облигации торговых займов, и любое крупное наследство включало некоторое количество таких облигаций. Отдельные банкиры, подобно бывшему рабу Пасиону, обзаводились выгодными связями и благодаря исключительной честности приобретали столь высокую репутацию надежности, что их обязательства ценились во всем греческом мире. В банке Пасиона было много отделений и служащих, по большей части рабов; здесь была налажена сложная система учета, и каждая сделка регистрировалась столь тщательным образом, что суды обычно расценивали эти отчеты как неоспоримое доказательство. Банкротства не были редкостью, и нам известны случаи «паники», когда банки закрывались один за другим[1702]. В серьезных преступлениях обвинялись даже самые видные банки, и народ взирал на банкиров снизу вверх с той смесью зависти, восхищения и неприязни, с какой беднота смотрит на богатых во все времена[1703].

Переход от земельного к движимому капиталу вызвал к жизни лихорадочную борьбу за деньги, и греческому языку пришлось изобрести слово pleonexia, чтобы обозначить стремление заполучить «еще и еще», а слово chrematistike обозначало профессиональную погоню за богатством. О товарах, услугах и людях все чаще судили с точки зрения денег и собственности. С неслыханной скоростью наживались и проматывались целые состояния, тратившиеся щедро и напоказ, что неприятно поразило бы Афины эпохи Перикла. Нувориши (греки называли их neoplutoi) строили кричащие особняки, наряжали своих женщин в роскошные одежды и драгоценности, баловали их дюжиной служанок и взяли за правило подавать своим гостям только самые дорогие напитки и яства[1704].

Среди всего этого богатства росла бедность, потому что разнообразие и свобода обмена, помогавшие делать деньги ловкому, позволяли простецу расставаться с ними еще быстрее, чем прежде. В условиях новой торговой экономики бедные были относительно беднее, чем в эпоху своего тяжкого труда на земле. В сельской местности пот трудолюбивых крестьян обеспечивал их толикой масла или вина; в городах заработки свободных тружеников поддерживались на низком уровне из-за конкуренции со стороны рабов. Существование сотен граждан зависело от вознаграждения за посещение народного собрания или судов; тысячи горожан были вынуждены кормиться при храмах или за счет государства. Число избирателей (не говоря о населении в целом), не владеющих собственностью, составляло в 431 году около сорока пяти процентов электората; к 355 году оно возросло до пятидесяти семи процентов[1705]. Средние классы, численность и влияние которых поддерживали равновесие между аристократией и простым народом, лишились значительной доли своего богатства и более не могли выступать посредниками между богатыми и бедными, между непоколебимым консерватизмом и утопическим радикализмом; афинское общество разделилось на «два города» Платона: «один город состоит из бедных, другой — из богатых; они находятся в состоянии войны друг с другом»[1706]. Бедные замышляли ограбить богатых с помощью законотворчества или революции, богатые создавали общества, чтобы защититься от бедноты. Члены некоторых олигархических клубов давали, по словам Аристотеля, торжественную клятву: «Я буду врагом народа [т. е. людей низкого происхождения] и в Совете я буду причинять ему столько зла, сколько сумею»[1707]. «Богачи прониклись такими антиобщественными настроениями, — пишет около 366 года Исократ, — что располагающие собственностью скорее бросили бы ее в море, чем пришли на помощь нуждающимся, тогда как те, что находятся в более стесненных обстоятельствах, предпочли бы завладеть имуществом богатых, нежели найти клад»[1708].

В этом конфликте интеллектуалы все чаще и чаще принимали сторону бедноты[1709]. Они презирали купцов и банкиров, чье богатство казалось обратно пропорциональным их образованности и вкусу; даже те из них, кто, подобно Платону, обладал богатством, начинали заигрывать с коммунистическими идеями. Перикл воспользовался колонизацией как отдушиной, позволяющей ослабить классовую борьбу[1710]; но на западе заправлял Дионисий, на севере расширялось Македонское царство, и Афинам становилось все труднее завоевывать и заселять новые земли. Наконец, беднейшим гражданам удалось восторжествовать в народном собрании, и собственность богачей начала перекочевывать в казну государства, откуда она перераспределялась среди нуждающихся и избирателей через государственные предприятия и выплаты[1711]. Политики проявили всю свою изобретательность, чтобы открыть новые источники государственных доходов. Они удвоили непрямые налоги, таможенные пошлины на ввоз и вывоз и ввели однопроцентный налог на сделки с недвижимостью; практика чрезвычайных военных налогов была распространена ими и на мирное время; они призывали к «добровольным» пожертвованиям и предоставляли богатым все новые возможности финансировать общественные мероприятия из собственных средств (литургии); при всяком удобном случае они не пренебрегали конфискациями и экспроприациями и расширили круг плательщиков налога на доход с собственности, чтобы включить в него низшие слои собственников[1712]. Всякий, на кого возлагалась литургия, был вправе насильно передать ее другому, если мог доказать, что тот богаче его и не исполнял литургии в течение двух последних лет. Для облегчения сбора государственных доходов налогоплательщиков разделили на сто симморий; в начале налогового года самые богатые члены каждой симмории должны были выплатить весь годовой налог, причитающийся с их группы, а в течение года им предстояло собирать, по мере возможности, взносы с остальных членов своей симмории. Результатом этих налоговых нововведений стало повальное сокрытие богатства и доходов. Уклонение от налогов приняло всеобщий характер, не уступая в изощренности налоговым органам. В 355 году Андротион был поставлен во главе летучего полицейского отряда, уполномоченного обнаруживать сокрытие доходов, собирать недоимки и заключать в тюрьму уклоняющихся от налогов. Отряд врывался в дома, завладевал имуществом, сажал людей за решетку. Но богатство по-прежнему пряталось или улетучивалось. Старый и богатый Исократ, разгневанный тем, что на него взвалили литургию, жаловался в 353 году: «Когда я был ребенком, богатство считалось вещью столь надежной и замечательной, что едва ли не каждый делал вид, будто владеет большим состоянием, чем было на самом деле… Теперь же человек должен быть готов защищаться от обвинения в богатстве, словно это худшее из преступлений»[1713]. В других государствах процесс децентрализации богатства протекал менее законным образом: должники Митилены устроили массовое избиение кредиторов, оправдывая свои действия голодом; аргосские демократы (370) внезапно напали на богатых, перебили тысячу двести человек и конфисковали их имущество. Состоятельные семьи враждующих государств заключали между собой тайные соглашения о взаимопомощи во время народных восстаний. Средние классы, как и богачи, все меньше доверяли демократии, которая, по их мнению, приводит к власти зависть, а беднота разочаровалась в ней потому, что показное равенство голосов сводилось на нет пропастью в распределении богатств. Нарастающее ожесточение классовой войны раскололо Грецию как изнутри, так и внешнеполитически, и тут на нее набросился Филипп; многие богачи приветствовали его приход как альтернативу революции[1714].

Растущей роскоши и умственному просвещению сопутствовало разложение морали. Массы лелеяли свои суеверия и льнули к мифам; олимпийцы умирали, но рождались новые боги; из Египта или Азии были завезены такие экзотические божества, как Исида и Аммон, Атис и Бендида, Кибела и Адонис, а распространение орфизма изо дня в день приобретало Дионису все новых почитателей. Молодой, наполовину пришлой буржуазии Афин, приученной к практическим расчетам, а не к мистическим переживаниям, было мало дела до традиционной религии; боги-покровители города почитались ими исключительно формально и больше не вселяли в их души угрызений совести или преданности государству[1715]. Философия билась над тем, чтобы в гражданской верности и естественной этике найти некую замену божественным заповедям и всевидящему оку божества; но мало кому из граждан приходило в голову жить так же просто, как Сократ, или так же благородно, как описанный Аристотелем «великодушный».

По мере того как государственная религия теряла свою власть над образованными классами, индивидуум получал все большую свободу от древних моральных ограничений: сын освобождался из-под власти отца, мужчина — от супружества, женщина — от материнства, гражданин — от политической ответственности. Аристофан, несомненно, сгустил краски, описывая эти явления; и хотя Платон, Ксенофонт и Исократ были с ним согласны, все они являлись консерваторами, которых, бесспорно, повергали в дрожь любые поступки подрастающего поколения. Военные нравы в четвертом веке улучшились, а вслед Еврипиду, Сократу и примеру Агесилая поднялась волна просвещенческого гуманизма[1716]. Но половая и политическая мораль по-прежнему клонились к упадку. Входило в моду сожительство холостяков с куртизанками, а свободные союзы потеснили законный брак[1717]. «Разве не предпочтительнее иметь не жену, а наложницу? — вопрошает персонаж комедии четвертого века. — На стороне первой — закон, который принуждает тебя жить с ней, сколь бы отвратительна она ни была, а наложница знает, что должна удерживать мужчину хорошим поведением, в противном же случае ей придется подыскивать себе другого»[1718]. Так, Пракситель, а после него Гиперид жили с Фриной, Аристипп — с Лайдой, Стильпон — с Никаретой, Лисий — с Метанирой, строгий Исократ — с Лагискион[1719]. «Молодые люди, — пишет с преувеличением моралиста Феопомп, — проводят все свое время среди флейтисток и куртизанок; те, что чуть постарше, предаются азартным играм и распутству, а целый народ тратит на публичные застолья и развлечения больше, нежели на то, что необходимо для благополучия государства»[1720].

Добровольное ограничение семьи стало велением дня и осуществлялось при помощи контрацепции, абортов или детоубийства. Аристотель замечает, что некоторые женщины предохраняются от зачатия, «натирая ту часть лона, куда падает семя, кедровым маслом, свинцовой мазью или ладаном, смешанным с оливковым маслом»[1721][1722]. Старинные семейства вымирали; они сохранились, говорил Исократ, только в своих склепах; численность низших классов росла, но количество граждан сократилось в Аттике с 43 000 в 431 году до 22 000 в 400-м и 21 000 в 313 году[1723]. Соответственно сокращался и призыв граждан на военную службу, что объясняется отчасти дисгеническим действием кровавых войн, отчасти сокращением числа тех, кто имел долю собственности в государстве, отчасти нежеланием служить; жизнь в уюте и домашнем тепле, посвященная предпринимательству и науке, пришла на смену упражнениям, воинской дисциплине и исполнению общественных должностей, свойственных жизни Перикловых Афин[1724]. Будучи эфебами, юноши получали некоторые навыки в искусстве войны, но взрослые находили сотни лазеек для уклонения от воинской службы. Сама война стала предметом учебных пособий для профессионалов и требовала участия мужчин, посвящающих все свое время специальной подготовке; на смену войску граждан пришли наемники, предвестники того, что вскоре власть в Греции перейдет от политиков к солдатам. Пока Платон рассуждал о царях-философах, солдатские цари вырастали у него под носом. Греческие наемники без всяких предубеждений продавались греческим или «варварским» военачальникам и сражались против Греции столь же часто, сколь и за нее; в персидских войсках, с которыми сталкивался Александр, было полно греков. Теперь солдаты проливали кровь не за отечество, но за самого щедрого хозяина, какого им только удавалось найти.

За почетными исключениями архонтства Евклида (403) и времени, когда финансами управлял Ликург (338–326), политическая коррупция и неразбериха, наступившие после смерти Перикла, не ослабевали весь четвертый век. По закону взяточничество наказывалось смертью; по свидетельству Исократу[1725], оно приносило военные и политические льготы. Персии было совсем нетрудно подкупать греческих политиков, чтобы вовлечь их в войну против других греческих государств или Македонии; наглядной иллюстрацией нравов того времени было поведение Демосфена. Он относился к числу благороднейших представителей одного из низших слоев афинского общества — слоя риторов, или наемных ораторов, которые в четвертом веке становились профессиональными адвокатами или политиками. Некоторые из этих людей были, подобно Ликургу, весьма порядочны; некоторые, подобно Гипериду, — галантны; большинство же было не лучше, чем водится. Если принимать свидетельство Аристотеля, многие из них сделали своей специальностью опротестование завещаний[1726]. Некоторые из них сколотили крупные состояния пои помощи политического оппортунизма и беззастенчивой демагогии. Риторы делились на партии и сотрясали воздух своими словопрениями. Каждая партия создавала комитеты, придумывала лозунги, назначала своих представителей и собирала средства; лица, бравшие расходы на себя, откровенно признавались, что рассчитывают «вернуть вдвое больше»[1727]. Рост политической напряженности сопровождался угасанием патриотизма; энергия и симпатии общества были полностью поглощены борьбой партий, так что на долю города их почти не оставалось. Конституция Клисфена и индивидуализм коммерции и философии ослабили семью и освободили индивидуума; теперь же, словно бы мстя за семью, свободный индивидуум расшатывал государство.

В 400 году или около этого времени, чтобы обеспечить присутствие в экклесии беднейших граждан и предотвратить господство в ней имущих классов, торжествующие демократы распространили государственные выплаты и на посещение народного собрания. Поначалу каждый гражданин получал один обол (17 центов); по мере того как стоимость жизни росла, вознаграждение было увеличено до двух, затем до трех оболов, а во времена Аристотеля составляло драхму (1 доллар) в день[1728]. То было разумное нововведение, потому что к концу четвертого века средний гражданин получал за дневную работу полторы драхмы; не следовало ожидать, что он покинет свое рабочее место, если его потери не будут каким-то образом Компенсированы. Таким образом беднота вскоре получила в собрании большинство; люди состоятельные, отчаявшись в победе, все чаще оставались дома. Ничего не решало и то, что пересмотренная конституция 403 года передавала законодательные полномочия коллегии пяти номофетов, или законодателей, избиравшихся из граждан, которым выпал жребий заседать в суде; новая коллегия также склонялась на сторону простого народа, а ее посредничество ослабило престиж и авторитет более консервативного Совета. Возможно, после введения платы за вход умственный уровень собрания в четвертом веке понизился, хотя нашими источниками выступают здесь такие предубежденные реакционеры, как Аристофан и Платон[1729]. Исократ считал, что враги Афин должны платить собранию, чтобы оно заседало как можно чаще, ведь оно совершало такое множество ошибок[1730].

Эти ошибки стоили Афинам державы и свободы. Жажда богатства и власти, которая подточила первый Союз, разрушила и второй. После поражения Спарты при Левктрах Афины решили, что настало время новой экспансии. Создавая новую державу, они обязались не допускать присвоения их подданными земли за пределами Аттики[1731]. Теперь же они захватили Самос, Херсонес Фракийский, города Пидну, Потидею и Метону на побережье Македонии и Фракии, заселив их афинскими гражданами. Союзные государства протестовали, и многие вышли из Союза. Методы принуждения и наказания, использованные и провалившиеся в пятом веке, провалились и на этот раз. В 357 году восстали Хиос, Кос, Родос и Византий. Когда двое способнейших афинских стратегов, Тимофей и Ификрат, сочли, что неразумно сражаться с флотом мятежников в бурю, народное собрание осудило их за трусость. Тимофей был оштрафован на немыслимую сумму в сотню талантов (600 000 долларов) и бежал; Ификрат был оправдан, но более не служил Афинам. Повстанцы отразили все попытки их обуздать, и в 355 году Афины подписали договор, признавший их независимость. Великий город остался без союзников, без вождей, без средств и без друзей.

Возможно, ослаблению Афин способствовали и более тонкие факторы. Мысль расшатывает любую цивилизацию, украшением которой она является. Ранние стадии национальной истории не богаты мыслью; процветает действие; люди прямолинейны, необузданны, откровенно неуживчивы и сексуальны. С развитием цивилизации, по мере того как обычаи, установления, законы и мораль все более ограничивают активность естественных инстинктов, действие уступает место мысли, воображение — успеху, прямолинейность — хитрости, откровенность — скрытности, жестокость — состраданию, вера — сомнению; поведение становится фрагментарным и нерешительным, осознанным и расчетливым; драчливость переходит в предрасположенность к нескончаемым спорам. Не многие народы смогли достичь умственной тонкости и эстетической чуткости, не пожертвовав при этом мужеством и единством настолько, чтобы их богатство не стало неодолимым искушением для безденежных варваров. Вокруг каждого Рима кружат свои галлы; на каждые Афины есть своя Македония.

IV. Возвышение Сиракуз

Хотя весь четвертый век Сиракузы страдали от постоянных политических неурядиц, они оставались одним из самых богатых и сильных городов Греции. Беззастенчивый, коварный, тщеславный Дионисий I оказался самым способным администратором своего времени. Превратив остров Ортигию в свою укрепленную резиденцию и окружив стенами дамбу, связывавшую Ортигию с сушей, он почти полностью обезопасил себя от любой атаки, а удвоив жалованье солдатам и одержав с ними легкие победы, добился личной преданности своей армии, поддерживавшей его на престоле в течение тридцати восьми лет. Упрочив свою власть, он отошел от жестокой поначалу политики, на смену которой пришла примирительная мягкость и некая разновидность эгалитарного деспотизма[1732]. Он наделил лучшими земельными участками своих офицеров и друзей и (в качестве военной меры) расселил во всех домах на Ортигии и дамбе своих солдат; вся остальная земля Сиракуз и окрестностей была распределена поровну среди населения — свободных и рабов. При нем Сиракузы процветали, хотя он обложил народ почти столь же тяжкими податями, как и собрание — афинян. Когда женщины стали чересчур нарядными, Дионисий объявил, что во сне ему явилась Деметра и потребовала, чтобы он приказал сложить все женские драгоценности в ее храме. Он повиновался богине, а большинство женщин повиновались ему. Вскоре после этого он взял эти украшения у богини «взаймы», чтобы профинансировать военную кампанию[1733].

В основании всех его замыслов лежала твердая решимость изгнать карфагенян из Сицилии. Завидуя Ганнибалу, в распоряжении которого при осаде Селинунта находились стенобитные машины, Дионисий собрал у себя на службе лучших механиков и инженеров Западной Греции и поставил перед ними задачу усовершенствовать орудия войны. Наряду со множеством новых защитных и наступательных приспособлений они изобрели katapeltes, или катапульту, для метания тяжелых камней и тому подобных снарядов; это и другие новшества попали из Сицилии в Грецию и были переняты Филиппом Македонским. Был проведен набор наемнической армии, и оружейники Сиракуз изготовили неслыханное количество оружия и щитов, призванных отвечать навыкам и умениям всех задействованных подразделений. До сих пор сухопутные сражения греки вели исключительно силами пехоты. Дионисий организовал большой кавалерийский отряд, подав тем самым пример Филиппу и Александру. В то же время он нашел средства на постройку двухсот кораблей, в основном квадрирем и квинкверем; столь быстрой и мощной армады Греция еще не знала[1734].

К 397 году все было готово, и Дионисий направил в Карфаген послов с требованием освободить из-под власти карфагенян все греческие города Сицилии. Предвосхищая отказ, он предложил этим городам изгнать своих иноземных правителей. Так они и поступили; все еще храня в памяти резню, учиненную Ганнибалом, разъяренные повстанцы предали смерти и пыткам, редко использовавшимся греками, всех карфагенян, которые попали к ним в руки. Дионисий приложил все усилия, чтобы прекратить эту кровавую бойню, надеясь продать пленников в рабство. Карфаген переправил на остров огромное войско во главе с Гимильконом, и боевые действия велись с перерывами в 397, 392, 383 и 368 годах. В конце концов Карфаген вновь получил то, что отнял у него Дионисий, и после кровопролития все вернулось к исходному состоянию.

То ли из жажды власти, то ли полагая, что лишь объединенная Сицилия сможет покончить с карфагенским правлением, Дионисий тем временем повернул оружие против греческих городов острова. Подчинив их своей власти, он переправился в Италию, захватил Регий и овладел всем юго-западом полуострова. Он напал на Этрурию и забрал тысячу талантов из этрусского храма в Атилле; он намеревался разграбить святилище Аполлона Дельфийского, но не успел. Греция скорбела о том, что в один и тот же год (387) свобода пала на западе и была продана за персидское золото на востоке. Три года спустя Бренн и галлы, торжествуя, стояли у врат Рима. Повсюду варвары, окаймлявшие греческий мир, становились сильнее, а опустошение, учиненное на юге Италии Дионисием, подготовило захват греческих поселений сначала коренными племенами, а затем полуварварами из Рима. На следующих Олимпийских играх Лисий призвал Грецию осудить нового тирана. Толпа напала на шатры посольства Дионисия и отказалась слушать его стихи.

Тот самый деспот, который, захватив Регий, предложил его жителям свободу, если они доставят ему почти все свои припрятанные богатства в качестве выкупа, а когда богатство было ему выдано, продал их в рабство, был человеком высокообразованным и гордился своим пером не менее, чем мечом. Когда поэт Филоксен на вопрос Дионисия, что тот думает о его стихах, назвал их бездарными, тиран сослал наглеца в каменоломни. На следующий день диктатор одумался, освободил Филоксена и задал пир в его честь. Но когда Дионисий принялся читать свои новые стихи и попросил Филоксена высказать о них свое мнение, поэт велел слугам отнести его обратно в каменоломню[1735]. Несмотря на такие разочарования Дионисий покровительствовал литературе и искусствам и какое-то время был рад принимать при своем дворе Платона, который путешествовал тогда (387) по Сицилии. Согласно широко распространенной традиции, сохраненной у Диогена Лаэртского, философ осудил диктатуру. «Твои речи, — сказал Дионисий, — это речи выжившего из ума старика». — «А твой язык, — отвечал Платон, — это язык тирана». Говорят, что Дионисий продал философа в рабство, откуда тот был вскоре выкуплен Анникеридом Киренским[1736].

Жизни диктатора положили конец не убийцы, которых он так страшился, но его собственная поэзия. В 367 году его трагедия «Выкуп Гектора» получила первую награду на афинских Ленеях. Дионисий настолько обрадовался, что задал друзьям пир, выпил лишнего, подхватил лихорадку и скончался.

Встревоженный город, мирившийся с тиранией Дионисия как с альтернативой карфагенскому владычеству, был полон надежд, когда на престол взошел его сын. Дионисий II был молодым человеком двадцати пяти лет и не отличался телесным и умственным здоровьем, а потому, думали лукавые сиракузяне, его правление обещает стать мягким и небрежным. Он имел способных советников в лице своего дяди Диона и историка Филистия. Дион был человеком богатым, но богатство не мешало ему любить литературу и философию и быть верным учеником Платона. Он стал членом Академии и вел — дома и за границей — жизнь по-философски простую. Ему пришло в голову, что податливая молодость нового диктатора предоставляет возможность установить если и не утопию, которую описывал ему Платон[1737], то конституционный режим, способный объединить всю Сицилию для изгнания карфагенской державы. По подсказке Диона Дионисий II пригласил Платона к своему двору и доверился его наставничеству.

Несомненно, молодой самодержец пытался показать себя с самой лучшей стороны и скрывал от учителя свою склонность к пьянству и распутству[1738], из-за которых Дионисий Старший предсказал, что династия умрет вместе с его сыном. Обманутый внешним рвением юноши, Платон вел его к философии самым трудным путем — через математику и добродетель. Правителю было сказано то же, что Конфуций говорил князю страны Лу: первооснова хорошего правления — добрый пример; чтобы исправить свой народ, правитель должен стать образцом разумности и доброй воли. Весь двор засел за геометрию, замирая в дипломатичном трепете перед фигурами, которые чертились на песке. Но Филистий, отошедший в тень после приезда Платона, нашептывал диктатору, что все это не более чем заговор, посредством которого афиняне, не сумевшие покорить Сиракузы при помощи армии и флота, пытаются захватить их с помощью одного человека, и что стоит Платону одолеть неприступную цитадель диаграммами и диалогами, как он свергнет Дионисия и посадит на трон Диона. В наветах Филистия Дионисий увидел превосходный повод покончить с геометрией. Он изгнал Диона, конфисковал его имущество и отдал Дионову жену придворному, к которому она питала отвращение. Несмотря на заверения тирана в своей привязанности, Платон покинул Сиракузы и присоединился к Диону в Афинах. Шесть лет спустя по приглашению царя он еще раз посетил Сиракузы, ратуя за возвращение Диона. Дионисий не согласился, и Платон полностью ушел в дела Академии[1739].

В 357 году бедный средствами, но богатый друзьями Дион собрал в Греции восьмитысячное войско и отплыл к Сиракузам. Тайно высадившись на берег, он обнаружил, что народ жаждет ему помочь. В одном сражении — в котором несмотря на свои пятьдесят Дион решил исход боя своими подвигами — он одержал над армией Дионисия столь полную победу, что устрашенный тиран бежал в Италию. В этот решительный момент с чисто греческой импульсивностью сиракузское собрание, созванное Дионом, отстранило его от командования, дабы он не сделался диктатором. Дион мирно удалился в Леонтины; но сторонники Дионисия, которым такой поворот событий пришелся весьма кстати, неожиданно напали на народную армию и разбили ее. Вожаки, низложившие Диона, призвали его поспешить обратно и взять дело в свои руки. Он явился, одержал новую победу, простил тех, кто ему противостоял, а затем объявил о введении временной диктатуры, необходимой для установления порядка. Несмотря на советы друзей, он отказался от личной охраны, заметив, «что предпочел бы умереть, нежели всю жизнь равно остерегаться друзей и врагов»[1740]. Вместо этого облеченный богатством и властью Дион продолжал соблюдать привычную простоту жизни. «Итак, — пишет Плутарх, — …все начатое Дионом благополучно завершилось, но он не пожелал вкусить плодов своей удачи… Сам он жил просто и воздержно, вполне довольствуясь тем, что имел, и вызывая всеобщее изумление: меж тем как не только Сицилия, не только Карфаген, но и вся Греция почтительно взирали на его счастье, меж тем как современники Диона не знали ничего более прекрасного, нежели его подвиги, и не могли назвать полководца отважнее или удачливее, он обнаруживал такую скромность в одежде, столе и прислуге, словно разделял трапезы с Платоном в Академии, а не вращался среди наемных солдат и их начальников, которые находят отдых от трудов и опасностей в каждодневных пирах и наслаждениях»[1741]. (Перевод С. П. Маркиша)

Если верить Платону, целью Диона было установление конституционной монархии, переустройство сиракузской жизни и нравов по спартанскому образцу, восстановление и объединение порабощенных или опустошенных греческих городов Сицилии, а затем — изгнание с острова карфагенян. Но жители Сиракуз отдали свои сердца демократии и желали добродетельной жизни не больше, чем любой из Дионисиев. Дион был убит своим другом, и вновь воцарился хаос. Дионисий поспешил на родину, опять захватил Ортигию и власть и стал править со злобной жестокостью свергнутого и восстановленного на троне деспота.

Незаслуженные беды порой обрушиваются на людей, но редко — на целые народы. Сиракузяне обратились за помощью к своей метрополии — Коринфу. Призыв их раздался как раз тогда, когда один из коринфян, человек баснословной знатности, только и ждал приглашения к подвигам. Тимолеонт был аристократом, столь любившим свободу, что, когда его брат Тимофан попытался сделаться тираном Коринфа, Тимолеонт убил узурпатора. Проклятый матерью и погруженный в горькие думы о своем деянии, тираноубийца удалился в глухие леса и сторонился людей. Прослышав все-таки о нужде сиракузян, он оставил уединение, набрал небольшой отряд добровольцев, отплыл на Сицилию и использовал свое крохотное войско с таким стратегическим мастерством, что царская армия капитулировала, едва отведав его полководческого искусства и не убив ни одного из бойцов Тимолеонта. Тимолеонт снабдил униженного тирана деньгами, которых было достаточно, чтобы добраться до Коринфа, где Дионисий провел остаток своей жизни школьным учителем, иногда выпрашивая подаяние[1742]. Тимолеонт вновь утвердил демократию, срыл укрепления, сделавшие Ортигию оплотом тирании, отразил вторжение карфагенян, восстановил свободу в греческих городах и на целое поколение сделал Сицилию столь мирной и процветающей, что сюда стекались новые колонисты со всего эллинского мира. Затем, отказавшись от государственной должности, он зажил жизнью частного лица; но демократии острова, ценя его мудрость и неподкупность, передавали все важнейшие вопросы на его рассмотрение и добровольно следовали его советам. Когда два сикофанта обвинили его в преступлении, вопреки протестам благодарного народа он настоял на том, чтобы его судили без всякого снисхождения и по закону, и благодарил богов за то, что в Сицилии восстановлены свобода слова и равенство перед законом. Когда Тимолеонт умер (337), вся Греция чтила его как одного из величайших своих сыновей.

V. Успехи Македонии

Пока Тимолеонт в последний раз восстанавливал демократию в древней Сицилии, Филипп разрушал ее на материке. Несмотря на культурное гостеприимство Архелая, когда на македонский престол взошел Филипп (359), Македония по-прежнему была преимущественно варварской страной, населенной стойкими, но неграмотными горцами; и действительно, хотя официальным ее языком был греческий, за всю свою историю она не подарила Греции ни одного писателя, художника, ученого или философа.

Проведя три года у родственников Эпаминонда в Фивах, Филипп впитал чуточку культуры и множество военных идей. У него были все добродетели, кроме тех, что создает цивилизация. Филипп обладал крепким телом и волей, был атлетичен и статен; он напоминал величественного зверя, пытавшегося при случае строить из себя афинского джентльмена. Как и его прославленный сын, он был человеком неистового темперамента и исключительной щедрости, очень любившим сражения, а еще больше — крепкие напитки. В отличие от Александра, он питал слабость к смеху и веселью и назначил на высокую должность раба, который его позабавил. Он любил мальчиков, но еще больше — женщин и женился так часто, как только мог. Некоторое время он довольствовался единобрачием с Олимпиадой — дикой и прекрасной молосской царевной, подарившей ему Александра; но позднее у него появились другие увлечения, и Олимпиада погрузилась в думы о мщении. Но более всех ему были по душе рослые мужчины, способные целый день рисковать жизнью и проводить с ним полночи, играя и бражничая. Филипп действительно был (до Александра) храбрейшим из храбрецов и оставлял частичку себя на каждом поле боя. «Что за человек! — восклицал злейший из его врагов Демосфен. — Ради власти и могущества он потерял глаз, изувечил плечо, у него парализованы рука и нога»[1743]. Он был рассудителен и хитер, умел терпеливо дожидаться своего шанса и достигать отдаленных целей, решительно преодолевая любые трудности. Он был любезным и коварным дипломатом; ему ничего не стоило нарушить обещание, тем более что он всегда был готов дать другое; он не признавал нравственности в политике и считал ложь и подкуп гуманной заменой кровопролитию. Но, победив, он проявлял мягкость и обычно предлагал разбитым грекам лучшие условия, чем они выдвигали друг перед другом. За исключением упрямца Демосфена, все, кто с ним встречался, испытывали к нему добрые чувства и считали его самым сильным и интересным человеком своего времени.

Его власть представляла собой аристократическую монархию, в которой полномочия царя ограничивались сроком его телесного и умственного превосходства, а также желанием знати его поддерживать. Восемьсот феодальных баронов являлись «спутниками царя»; то были крупные землевладельцы, презиравшие городское, скученное, книжное существование, и когда с их согласия царь объявлял войну, они прибывали из своих поместий физически подготовленными и опьяненными отвагой. Они служили в царской коннице, объезжая кровных скакунов Македонии и Фракии и обучаясь под руководством Филиппа сражаться сплоченным подразделением, которое мгновенно и дружно изменяло свою тактику по слову командира. Наряду с ними в войско входила пехота, состоявшая из закаленных охотников и крестьян, построенных в фаланги: шестнадцать рядов воинов выставляли свои пики поверх голов (или устанавливали их на плечи) бойцов предыдущего ряда, что превращало каждую фалангу в железную стену. Семиметровая пика была утяжелена с тыльной части, и когда ее держали поднятой кверху, она выдавалась на пять метров. Между рядами воинов сохранялся интервал в один метр, и поэтому пики первых пяти рядов выступали перед фалангой, а пики трех первых рядов имели лучший предел досягаемости, нежели двухметровые дротики ближайшего греческого гоплита. Метнув пику, македонский воин сражался коротким мечом и был защищен латунным шлемом, кольчугой, наголенниками и легким щитом. За фалангой шел полк вооруженных по старинке лучников, пускавших стрелы над головами копейщиков; за ними двигался осадный обоз с катапультами и стенобитными таранами. Упорно и терпеливо — выступая для Александра-Фридриха в роли Фридриха Вильгельма I — Филипп обучал свою десятитысячную армию, готовя мощнейшее боевое орудие из всех, какие только знала Европа.

С помощью этой силы он был полон решимости объединить под своим началом всю Грецию; затем, опираясь на помощь Эллады, он намеревался пересечь Геллеспонт и изгнать персов из греческой Азии. На каждом шагу, приближавшем его к этой цели, он сталкивался с серьезным противником — эллинской любовью к свободе, и, пытаясь преодолеть это сопротивление, за средствами он почти забыл о цели. Он сразу же вступил в конфликт с Афинами, попытавшись овладеть афинскими городами на македонском и фракийском побережье; мало того, что эти города стояли на его пути в Азию, они еще контролировали богатые золотые рудники и облагаемую пошлинами торговлю. Пока Афины были заняты «Союзнической войной», покончившей с их второй империей, Филипп захватил Амфиполь (357), Пидну и Потидею (356), а на протесты афинян ответил комплиментами афинской литературе и искусству. В 355 году он занял Метону, потеряв во время осады глаз; в 347, после продолжительной кампании, не обошедшейся без сутяжничества и подкупа, он взял Олинф. Отныне Филипп подчинил своей власти все европейское побережье Северной Эгеиды, ежегодно получал тысячу талантов с фракийских рудников[1744] и мог, наконец, обратить все свое внимание на то, чтобы заручиться поддержкой Греции.

Чтобы покрыть военные расходы, он продал в рабство тысячи пленников (многие из них были афинянами) и утратил расположение эллинов. Ему повезло, что в эти годы греческие государства изматывали друг друга во второй Священной войне (356–346), причиной которой послужило разграбление жителями Фокиды дельфийской сокровищницы. Спартанцы и афиняне сражались на стороне фокидян, Союз амфиктионов — Беотия, Локрида, Дорида, Фессалия — сражался против них. Терпевшие поражение амфикгионы искали помощи у Филиппа. Он ухватился за эту возможность, стремительно прошел через открытые проходы, разбил фокидян (346), был принят в Дельфийскую Амфикгионию, провозглашен защитником святилища и принял приглашение председательствовать над всеми греками во время Пифийских игр. Он обратил свой взор на расколотые государства Пелопоннеса и понял, что все они, кроме ослабленной Спарты, могут признать его главой Греческой Конфедерации, которая будет в силах освободить всех греков на востоке и на западе. Но Афины, которые прислушались наконец к Демосфену, видели в Филиппе не освободителя, но захватчика и решили сражаться за гордую независимость города-государства, за спасение свободной демократии, сделавшей их светочем мира.

VI. Демосфен

Ватиканская статуя прославленного оратора — один из шедевров эллинистического реализма. Лицо измучено заботами — как будто каждый успех Филиппа проводил новую борозду на его челе. Сухая, усталая фигура; взгляд человека, собирающегося в последний раз выступить в защиту дела, которое он считает проигранным; встревоженные глаза провидят горький конец.

Отец его владел мастерской, выпускавшей мечи и ложа; он завещал сыну дело, стоившее около четырнадцати талантов (84 000 долларов). Имуществом мальчика заведовали трое душеприказчиков, оказавшиеся такими мотами, что когда Демосфену исполнилось двадцать лет (363), ему пришлось подать на своих опекунов в суд, чтобы вернуть себе остатки наследства. Большую часть средств он израсходовал на снаряжение триеры для афинского военного флота, а затем взялся зарабатывать себе на хлеб составлением судебных речей. Писал он лучше, чем говорил, так как был слаб телом и имел невнятное произношение. По словам Плутарха, иногда он готовил речи для обеих тяжущихся сторон. Между тем, чтобы избавиться от своих недостатков, он обращался к морю, наполнив рот галькой, или декламировал, взбегая на холм. Он много работал, и единственным его развлечением были гетеры и мальчики. «Что делать с Демосфеном? — сокрушался его секретарь. — Все, что он обдумывал целый год, идет прахом после одной ночи с женщиной»[1745]. Годы усилий сделали его одним из богатейших афинских адвокатов — искушенным в юридических тонкостях, убедительным, изворотливым оратором. Он защищал банкира Формиона от точно таких же обвинений, какие выдвигал против своих опекунов, принимал внушительные гонорары от частных лиц за проведение или отклонение законопроектов и так и не смог парировать обвинение своего коллеги Гиперида в получении денег от Великого царя для разжигания войны против Филиппа[1746]. На вершине карьеры его состояние в десять раз превосходило сумму, завещанную ему отцом.

Тем не менее Демосфен был достаточно порядочен для того, чтобы пострадать и умереть за взгляды, за защиту которых ему заплатили. Он осуждал зависимость Афин от наемных отрядов и настаивал на том, что граждане, получающие деньги из феорического фонда, должны отрабатывать их, служа в войске; он даже набрался храбрости потребовать, чтобы средства из этого фонда шли не на плату гражданам за посещение религиозных церемоний и представлений, но на создание войска, способного улучшить обороноспособность государства[1747]. Он говорил афинянам, что они выродились и измельчали, растеряв воинские доблести своих предков. Он отказывался признать, что раздоры и войны лишили существование полиса всякого смысла, что единство Греции — веление времени; такое единство, предостерегал он, не более чем фраза, прикрывающая подчинение Греции власти одного человека. Он распознал амбиции Филиппа с первого же их проявления и умолял афинян сражаться за сохранение своих союзников и колоний на севере.

Демосфену, Гипериду и партии войны противостояли Эсхин, Фокион и партия мира. Похоже, что обе стороны получали взятки (одна — от Персии, другая — от Филиппа[1748]) и обе искренне верили собственной агитации. Все были согласны в том, что Фокион — честнейший политик своего времени; то был стоик до Зенона, философский продукт платоновской Академии, оратор, настолько презиравший народное собрание, что, удостоившись в нем аплодисментов, он спросил у друга: «Неужели, сам того не заметив, я сказал что-то неподобающее?»[1749] Он избирался стратегом сорок пять раз, далеко превзойдя рекорд Перикла; он был отличным полководцем, участвовал во многих войнах, но большую часть своей жизни ратовал за мир. Его товарищ Эсхин не был стоиком; он выбрался из нужды и имел приличный доход. В молодости он был учителем и актером, что помогло ему стать ловким оратором; говорят, то был первый гоеческий оратор, с успехом произносивший импровизированные речи[1750], тогда как его соперники писали свои речи заранее. Побывав под началом Фокиона в нескольких стычках, Эсхин усвоил фокионовскую политику, искавшую компромисса, а не войны с Филиппом, а после того, как Филипп заплатил ему за усилия, его приверженность миру превратилась в поучительную страсть.

Демосфен дважды обвинял Эсхина в получении македонского золота, и дважды тот выходил сухим из воды. Однако в конце концов воинственное красноречие Демосфена и приближение Филиппа убедили-таки афинян забыть на время о раздаче зрительских денег, чтобы использовать их для войны. В 338 году была спешно собрана армия, выступившая на север, чтобы сразиться с фалангами Филиппа у беотийской Херонеи. Спарта помочь отказалась, но Фивы, чувствовавшие пальцы Филиппа на своем горле, направили свой Священный отряд биться бок о бок с афинянами. Все триста бойцов отряда остались на поле боя. Афиняне дрались почти столь же отважно, но они слишком долго ждали и не были подготовлены к столкновению с модернизированной македонской армией. Они дрогнули и бежали перед лесом надвигающихся копий, и Демосфен бежал вместе с ними. Восемнадцатилетний сын Филиппа Александр проявил бесшабашную отвагу, предводительствуя македонской конницей, и стяжал в тот злополучный день боевую славу.

Победитель Филипп был великодушен, как истинный дипломат. Он казнил в Фивах нескольких вожаков антимакедонской партии и организовал олигархическое правительство из своих фиванских сторонников. Но он освободил две тысячи взятых им афинских пленников и отправил обаятельного Александра и рассудительного Антипатра предложить мир на том условии, что Афины признают его военачальником всех греков против общего врага. Афины, ожидавшие куда более жестких требований, не только выразили согласие, но и провели постановления, в которых расточали комплименты новому Агамемнону. Филипп созвал в Коринфе синедрион, или конгресс, греческих государств, образовал из них федерацию наподобие Беотийского союза (в нее не вошла Спарта) и обрисовал свои планы, касавшиеся освобождения Азии. Он был единогласно избран предводителем этого похода; все государства обещали Филиппу поддержку бойцами и оружием и заверили его в том, что ни один грек никогда не выступит против него. Эти жертвы были ничтожной платой за то, чтобы удержать его на расстоянии.

Битва при Херонее имела неисчислимые последствия. Единство, прийти к которому Греция не смогла, было наконец достигнуто, но лишь силой наполовину чужеземного оружия. Пелопоннесская война выявила неспособность Афин объединить Элладу; последующие годы доказали бессилие Спарты, а фиванская гегемония тоже, в свой черед, потерпела крах; война армий и классов обескровила полисы и сделала их неспособными защищаться. В таких обстоятельствах им еще посчастливилось обрести столь благоразумного завоевателя, который предлагал удалиться со сцены своей победы и сохранить за побежденными значительную долю свободы. И действительно, Филипп, а после него Александр бдительно охраняли автономию государств — членов федерации, дабы ни одно из них, поглотив другие, не усилилось настолько, чтобы вытеснить Македонию. Одну великую свободу — право на революцию — Филипп все же отнял. Он был искренним консерватором, который считал незыблемость собственности непременным стимулом предпринимательства и необходимой опорой правительства. Он убедил коринфский синод внести в федеративный договор статьи, гарантирующие от любого изменения государственного строя, любой социальной трансформации, любых политических репрессалий. Во всех государствах он использовал свое влияние для поддержания права собственности и покончил с конфискационным налогообложением.

Его планы были хороши всем, вот только в них не нашлось места Олимпиаде; его участь предопределили не победы на поле брани, но неудачное супружество. Олимпиада пугала его не только своим темпераментом, но и участием в самых диких дионисийских оргиях. Однажды Ночью он нашел рядом с ней в постели змею, и его ничуть не утешили ее уверения, что перед ним не змея, а бог. Хуже того, Олимпиада сообщила ему, что не он настоящий отец Александра, что в ночь свадьбы ее поразила и объяла пламенем молния; истинный родитель порывистого царевича — великий бог Зевс-Аммон. Обескураженный таким обилием конкурентов, Филипп обратил свою любовь на других женщин, а Олимпиада принялась мстить мужу, для начала поведав Александру тайну его божественного происхождения[1751]. Один из полководцев Филиппа, Аттал, усугубил дело, подняв тост за будущего ребенка Филиппа от второй жены, обещавшего стать «законным» (т. е. чисто македонским) наследником престола. Александр швырнул в Аттала кубком и вскричал: «А я что, по-твоему, ублюдок?» Филипп обнажил меч против сына, но был настолько пьян, что не устоял на ногах. Александр рассмеялся. «Вот, — сказал он, — человек, собирающийся переправиться из Европы в Азию и не способный удержаться на ногах, перешагивая с ложа на ложе». Несколько месяцев спустя один из офицеров Филиппа — Павсаний, искавший у царя сатисфакции за оскорбление, нанесенное ему Атталом, и так ее и не получивший, убил Филиппа (336). Александр, которого боготворила армия и поддерживала Олимпиада[1752], захватил престол, подавил всякое сопротивление и готовился к завоеванию мира.

Глава 20

Литература и искусство в четвертом столетии

I. Ораторы

Посреди всей этой смуты литература отражала увядание греческой мужественности. Лирическая поэзия не являлась более страстным самовыражением творчески одаренных индивидуумов, но сводилась к упражнениям салонных интеллектуалов в изящной словесности, была ученым отголоском школьных уроков. Тимофей Милетский написал эпос, но эпос не отвечал потребностям века спорщиков и остался так же непопулярен, как ранняя музыка Тимофея. Драматические представления продолжались, но с меньшим размахом и, так сказать, приглушенно. Оскудение государственной казны и остывший патриотизм частного капитала ослабили блеск и значение хора; драматурги все чаще довольствовались не связанными с действием музыкальными интермедиями там, где раньше выступал хор, составлявший органическое единство с пьесой. Публика перестала принимать к сведению имена хорегов, затем имена поэтов; на слуху оставались только имена актеров. Драма все меньше была поэзией, все больше — показательным выступлением актеров; то была эра великих актеров и второстепенных драматургов. Греческая трагедия была построена на фундаменте религии и мифологии, требовала от зрителей известной веры и благочестия; в сумерки богов ее угасание было совершенно естественным.

Пока увядала трагедия, процветала комедия, усвоившая толику еврипидовской утонченности, изящества и сюжетов. Средняя Комедия (400–323) потеряла вкус или смелость к политической сатире как раз тогда, когда политика больше всего нуждалась в «откровенном друге»; возможно, такая сатира попала под запрет, или же публика устала от политики, которой ныне заправляли в Афинах заурядные деятели. Характерные для греков четвертого века охлаждение к общественной и интерес к частной жизни поставили в центр их внимания дела не государственные, но домашние и сердечные. Возникла комедия нравов; господствовать на сцене начала любовь, и не всегда любовь добродетельная; на подмостках мельтешили дамы полусвета, торговки рыбой, повара, озадаченные философы — но честь протагонистов и драматургов спасала свадьба в конце пьесы. Эти драмы не были отягощены вульгарностью и бурлеском Аристофана, но им не хватало его животворного буйства и фантазии. Мы знаем имена и не располагаем произведениями тридцати девяти поэтов Средней Комедии; но по их фрагментам мы можем судить, что писали они не на века. Алексид из Фурий написал 245 пьес, Антифан — 260. Они ковали железо, пока оно было горячо, и забылись, как только оно остыло.

То было столетие ораторов. Подъем промышленности и торговли обратил умы к реализму и практицизму, и школы, некогда обучавшие поэмам Гомера, давали теперь ученикам риторическую подготовку. Исей, Ликург, Гиперид, Демад, Динарх, Эсхин, Демосфен были ораторами-политиками, вождями политических партий, хозяевами государства, названного немцами Республикой адвокатов (Advokatenrepublik). Подобные им деятели появлялись в демократические промежутки истории Сиракуз; в олигархических государствах им не было места. Язык афинских ораторов был ясен и бодр; они не любили нарядного красноречия, иногда парили в высотах благородного патриотизма и отличались такой недобросовестностью аргументации и таким злоречием, каких не потерпели бы даже в современной предвыборной кампании. Разношерстность афинского собрания и народных судов не только вдохновляла, но и разлагали греческое красноречие, а через него и всю греческую литературу. Поединки ораторского злословия доставляли афинскому гражданину такое же удовольствие, как и кулачные бои; когда ожидалась дуэль между такими воинами слова, как Эсхин и Демосфен, послушать их съезжались люди из отдаленных деревень и даже других стран. Ораторы часто взывали к гордыне и предрассудкам; Платон, ненавидевший риторику и видевший в ней яд, убивающий демократию, определял ее как искусство править людьми, обращаясь к их чувствам и эмоциям.

Даже Демосфен — со всей его энергией и нервической напряженностью, частыми вспышками патриотической горячности, снедающим его огнем личной инвективы, умелым и живым чередованием повествования и доказательств, тщательно ритмизованным языком и всезатопляющим потоком речи, — даже Демосфен не дотягивает в наших глазах до истинного величия. Он полагал, что тайна ораторского искусства кроется в актерской игре (hypokrisis), и так уверовал в это, что терпеливо репетировал свои речи и декламировал их перед зеркалом. Он вырыл себе пещеру и жил в ней месяцами, упражняясь втайне ото всех; в эти месяцы он обривал половину лица, чтобы удержаться от искушения оставить свое укрытие[1753]. На трибуне он изгибался, кружился, прикладывал руку ко лбу, как бы задумавшись, и часто возвышал голос до визга[1754]. Все это, говорит Плутарх, «удивительно как нравилось простонародью, но люди хорошо образованные, как, например, Деметрий Фалерский, взирали на эти ужимки как на нечто низменное, унизительное, недостойное мужчины». Нас забавляет актерство Демосфена, поражает его самомнение, приводят в замешательство его отступления и отталкивает его грубое шутовство. В его речах мало остроумия, мало философии. Недостатки Демосфена искупает только его патриотизм и очевидная искренность его отчаянного призыва к свободе.

Историческая кульминация греческой риторики наступила в 330 году. Шестью годами ранее Ктесифонт провел в Совете предварительный законопроект о награждении Демосфена венком не только за его политические заслуги, но и за щедрые денежные пожертвования государству. Чтобы лишить соперника этой чести, Эсхин обвинил Ктесифонта на том (юридически грамотном) основании, что тот выступил с неконституционным предложением. Дело Ктесифонта, рассмотрение которого многократно откладывалось, предстало наконец перед судебной коллегией пятисот присяжных. Разумеется, его дело было cause celebre; на слушания пришли все, кто мог, даже издалека, ведь величайшие афинские ораторы фактически сражались за свое доброе имя и политическую жизнь. Эсхин недолго наседал на Ктесифонта, после чего обратил свои нападки на характер и карьеру Демосфена, ответившего ему в том же духе своей знаменитой речью «О венке». Каждая строчка обеих речей по-прежнему дрожит от возбуждения и подогревается ненавистью врагов, сошедшихся лицом к лицу. Зная, что лучшая защита — это нападение, Демосфен заявил о том, что выразителями своих интересов в Афинах Филипп избрал самых испорченных ораторов. Затем он набросал саркастическую биографию Эсхина.

«Я обязан поставить вас в известность о том, кем в действительности является этот человек, столь бойкий на поношение, и кто его родители. Добродетель? Отступник! Что общего у тебя и твоей семьи с добродетелью?.. Кто дал тебе право болтать об образовании?.. Должен ли я поведать о твоем отце — рабе, содержавшем начальную школу близ храма Тесея, — о кандалах у него на ногах и деревянном воротнике вокруг его шеи, или о твоей матери, при свете дня справлявшей свадьбы во флигеле?.. Ты помогал отцу, трудясь в грамматической школе: растирал чернила, мыл скамейки, подметал помещение — словом, был на положении лакея… Занесенный в список граждан своего округа, — никто не знает, как ты это устроил, но не будем об этом, — ты избрал самое благородное занятие, став писарем и мальчиком на побегушках у мелких чиновников. Совершив все проступки, которые ты возводишь на других, ты был уволен с должности… Ты поступил в услужение к печально знаменитым музыкантам Симилу и Сократу, лучше известных как Ворчуны. Ты подыгрывал им, подбирая смоквы, виноград и оливки и зарабатывая себе на пропитание скорее этими снарядами, чем всеми сражениями, которые ты вел ради собственной жизни. Ибо в твоей войне со слушателями не было ни передышки, ни перемирия…

Сравни же, Эсхин, твою жизнь и мою. Ты учил читать — я ходил в школу; ты плясал — я был хорегом; ты был письмоводителем — я оратором; ты был третьеразрядным актеришкой — я зрителем; ты провалился — я тебя освистал»[1755].

Это была мощная речь — образец не порядка и учтивости, но такой ораторской страсти, что суд оправдал Ктесифонта подавляющим большинством голосов (разделившихся в соотношении пять к одному). На следующий год народное собрание присудило Демосфену пресловутый венок. Эсхин, не способный выплатить штраф, автоматически взимавшийся со столь неудачливого обвинителя, бежал на Родос, где едва зарабатывал на хлеб, преподавая риторику. Древнее предание гласит, что Демосфен посылал Эсхину деньги, чтобы облегчить его нужду[1756].

II. Исократ

Эта ораторская дуэль удостоилась шумных похвал и пристального изучения всех поколений. Но в действительности то был едва ли не надир афинской политики; мы не усматриваем ни следа благородства в этой уличной сваре, этой стычке во имя публичной хвалы между двумя тайными получателями чужеземного золота. Немногим более привлекательна фигура Исократа, привнесшего в четвертый век отголосок величественного пятого. Родившийся в 436 году, он дожил до 338-го и умер вместе с греческой свободой. Отец его сколотил состояние на производстве флейт и предоставил сыну все возможности для образования, даже посылал его изучать риторику у Горгия в Фессалии. Пелопоннесская война и пример Алкивиада подкосили дело изготовителей флейт и разорили семью Исократа; ему пришлось заняться писательством и зарабатывать на жизнь в поте своего пера, начав с составления речей для других и подумывая стать оратором. Он, однако, страдал робостью, имел слабый голос и питал неприязнь к вульгарности политической борьбы. Ему претили демагоги, захватившие народное собрание, и некоторое время он жил тихой преподавательской жизнью.

В 391 году он открыл самую удачливую из афинских риторических школ. К нему стекались ученики со всего греческого мира; возможно, пестрота их происхождения и мировоззрений способствовали формированию панэллинской философии Исократа. Он считал, что все другие учителя стоят на ложном пути. В памфлете «Против софистов» он осудил как тех, кто обещает сделать из олуха мудреца за три или четыре мины, так и тех, кто, подобно Платону, надеется подготовить людей к участию в делах государства, преподавая им науку и метафизику. Что до него самого, то Исократ признавал, что он способен достичь результатов только в том случае, если ученик одарен от природы. Он не желал преподавать метафизику или науку, так как, согласно Исократу, они занимаются безнадежными исследованиями неразрешимых загадок. Тем не менее он считал, что его школа дает философское образование. В центр учебной программы были поставлены писательское и ораторское искусства, преподаваемые, однако, в связи с литературой и политикой[1757]; Исократ предлагал, так сказать, гуманитарное образование в противовес образованию математическому, которое давала платоновская Академия. Целью обучения было искусство речи как главное средство успеха на общественном поприще; афинским государством правил спор. Таким образом, Исократ обучал своих учеников пользоваться словами: как расставить их в наиболее ясном порядке, придать им ритмическую, но не метрическую организацию, добиться изысканного, но не витиеватого слога, обеспечить гладкие переходы мысли и звука[1758], равновесие предложений и нарастание периодов; такая проза, полагал он, доставит разборчивому уху удовольствие не меньшее, чем поэзия. Из его школы вышли многие ведущие деятели эпохи Демосфена: военачальник Тимофей, историки Эфор и Феопомп, ораторы Исей, Ликург, Гиперид и Эсхин, преемник Платона Спевсипп и — утверждают некоторые — сам Аристотель[1759].

Исократу было недостаточно воспитывать великих людей, он и сам желал играть некоторую роль в событиях своего времени. Неспособный ни к ораторской, ни к политической деятельности, он стал памфлетистом. Он обращался с пространными речами к афинскому народу, к таким монархам, как Филипп, или к грекам, собравшимся на общеэллинские игры; вместо того чтобы произносить эти речи с трибуны, он их публиковал, тем самым непроизвольно открыв литературный жанр эссе. Сохранилось двадцать девять его сочинений, относящихся к числу наиболее любопытных памятников греческой древности. В своем первом выступлении — «Панегирике»[1760] — он затронул тему своего старого учителя Горгия, всего более его занимавшую: он призывал греческие города забыть о своих мелких суверенитетах и сплотиться в одно государство. Исократ гордился Афинами: «Наш город настолько далеко превзошел остальное человечество, что его ученики стали учителями всего мира». Но еще больше он гордился Грецией; для него, как и для эллинистической эпохи, сущность эллинства состояла не в принадлежности к расе, но в причастности к культуре, прекраснейшей из когда-либо созданных людьми[1761]. Но эта культура повсюду была окружена «варварами»: в Италии, на Сицилии, в Африке, в Азии, в регионе, который мы сегодня называем Балканами. Он с печалью взирал на усиление варваров, на упрочение персидского владычества над Ионией, в то время как греческие государства истощали свою мощь в братоубийственной войне.

«Род человеческий осаждает множество бед, и к тем бедам, на которые нас обрекла природа, мы изобрели еще больше новых, породив междоусобные войны и распри… Никто еще не возвысил свой голос против них, и народы не стыдятся оплакивать несчастья, выдуманные поэтами, самодовольно взирая при этом на настоящие страдания — море ужасных страданий, вызванных состоянием войны; и они так далеки от чувства сострадания, что горю других радуются больше, чем собственному благополучию»[1762].

Если греки должны воевать, то кто их подлинный враг? Почему не загнать персов обратно на плоскогорье, откуда они пришли? Он предрекал, что небольшой отряд греков победит полчища персов[1763]. Эта священная война может в конечном счете способствовать единению Греции; предстоит выбирать между греческим единством и триумфом варварства.

Через два года после обнародования этого воззвания (378), претворяя теорию в практику, Исократ объехал Эгеиду вместе со своим бывшим учеником Тимофеем и помог сформулировать устав второго Афинского союза. Появление и угасание этой новой надежды на единство стало еще одним разочарованием его долгой жизни. В смелом и энергичном памфлете «О мире» он порицал Афины за то, что они снова превратили союз в империю, и призывал свой город заключить мирный договор, который оградил бы все греческие государства от афинских притязаний. «То, что мы называем империей, в действительности является бедствием, ибо по самой своей природе империя развращает всех имеющих с нею дело»[1764]. Империализм, утверждал он, сокрушил демократию, научив афинян жить за счет дани с других государств; лишившись дани, они желают теперь жить за счет государственных подачек и возводят на высшие должности лиц, дающих им самые щедрые обещания.

«Всякий раз, когда вы размышляете о делах государства, вы упрямо не доверяете самым рассудительным, превознося вместо них самых испорченных из выступающих перед вами ораторов; трезвым вы предпочитаете пьяных, мудрецам — невежд, лицам, исполняющим общественные повинности за свой счет, — тех, кто разбазаривает деньги государства[1765].

В своей следующей речи — «Ареопагитике» — он отзывался о демократии более мягко. «Сидя в своих лавках, мы порицаем настоящий порядок, — гласит нестареющий отрывок, — но сознаем, что даже дурно устроенные демократии повинны в меньших бедах, чем олигархии»[1766]. Разве Спарта не выказала себя еще худшей хозяйкой Греции, чем были Афины? «Разве после безумств Тридцати все мы не стали еще большими поборниками демократии, чем те, кто занял Филу?»[1767][1768]. Но Афины погубили себя, доведя принципы свободы и равенства до абсурда, «воспитав граждан на такой лад, что демократией те сочли дерзость, свободой — беззаконие, равенством — бесстыдство речи, блаженством — безнаказанное утоление всех своих желаний»[1769]. Люди не равны и не могут иметь равного доступа к должностям. Исократ сознавал, что процедура жеребьевки катастрофически понизила качество афинской политики. Куда лучшей, чем это «правление толпы», была «тимократия» Солона и Клисфена, при которых любезное невежество и красноречивая продажность имели меньше шансов подняться на высшие посты в государстве; люди даровитые беспрепятственно достигали вершины, и ареопаг, принимавший их в свои ряды по истечении срока их службы, автоматически становился зрелым разумом государства.

В 346 году, когда Афины пришли к соглашению с Филиппом, девяностолетний Исократ обратился с открытым письмом к царю Македонии. Он предвидел, что Филипп встанет во главе Греции, и молил его воспользоваться своей властью, как подобает не тирану, но объединителю независимых греческих государств в войне за освобождение Греции от Царского мира, а Ионии от персидского господства. Партия войны сочла это письмо капитуляцией перед деспотизмом, и в течение семи лет Исократ ничего не писал. Он высказался еще раз в 339 году, обратившись со своим памфлетом к грекам, съехавшимся на Панафинейские игры. «Панафинейская речь» — слабое и многословное повторение «Панегирика»; стиль дрожит в руках старца, и все же это поразительное свершение для человека, которому оставалось три года до ста лет. Затем, в 338 году, состоялось сражение при Херонее; Афины потерпели поражение, но мечта Исократа о сплоченной Греции должна была вот-вот осуществиться. Поздняя греческая традиция гласит, что, узнав о разгроме, он забыл и о единстве, и о Филиппе и думал только об унижении родного города и о закате его славы; и вот в возрасте девяноста восьми лет, прожив достаточно долго, он уморйл себя голодом[1770]. Мы не знаем, правда это или вымысел, но Аристотель Сообщает, что Исократ умер через пять дней после Херонеи.

III. Ксенофонт

Воздействие «красноречивого старца»[1771] на государственных мужей его времени можно подвергнуть сомнению, но его влияние на словесность было незамедлительным и прочным[1772]. Первыми его ощутили историки. Ксенофонт и другие подражали его портрету Евагора[1773], и биография стала популярным жанром греческой литературы, кульминацией которого явились полные сплетен шедевры Плутарха. Одному из своих учеников — Эфору из Кум — Исократ поручил написать всеобщую историю Греции, посвященную событиям не одного какого-нибудь государства, но всего эллинства. Эфор исполнил эту задачу настолько хорошо, что современники ценили его «Всеобщую историю» не меньше труда Геродота. Другому своему ученику — Феопомпу Хиосскому — Исократ поручил запечатлеть события недавнего прошлого; Феопомп поведал о них в «Истории Эллады» (Нellenica) и «Истории Филиппа» (Philippica) — ярких риторических сочинениях, высоко оцененных его современниками. Около 340 года Дикеарх из Мессаны написал историю греческой культуры под заглавием Bios Hellados — «Жизнь Греции», — столь старо наше начинание, столь старо волей случая даже его название.

Единственный историк четвертого века, чьи сочинения сохранились, — это Ксенофонт. Диоген Лаэртский так описывает его молодость:

«Ксенофонт был юношей очень скромным и чрезвычайно миловидным. Говорят, что Сократ встретил его в узком переулке, загородил ему проход своей палкой и спросил, где продается все необходимое для жизни. А когда Ксенофонт ему ответил, он снова спросил, где делают людей хорошими и добродетельными. Так как Ксенофонт этого не знал, Сократ молвил: «Следуй за мной и учись». С этого времени Ксенофонт стал последователем Сократа»[1774].

Он был одним из самых практичных учеников Сократа. Ему нравился ловкий ум учителя, и он любил Сократа как философа-святого. Но к действию он питал не меньшую слабость, чем к мысли, и сделался солдатом удачи, тогда как другие ученые, по презрительному отзыву Аристофана, занимались «измерением воздуха»[1775]. Лет в тридцать он поступил на службу к Киру Младшему, сражался при Кунаксе и привел Десять Тысяч к спасению. В Византии он присоединился к спартанцам, воевавшим против Персии, взял в плен богатого мидийца, получил за него большой выкуп и прожил на эти деньги остаток жизни. Он стал другом и поклонником спартанского царя Агесилая и посвятил ему почтительную биографию. Вернувшись с Агесилаем в Грецию после того, как Афины объявили войну Спарте, он предпочел сохранить преданность царю, а не отечеству; за это Афины приговорили его к изгнанию и конфисковали его имущество. Он сражался на стороне лакедемонян под Коронеей и получил в награду поместье в элидском Скиллунте, находившемся тогда под властью Спарты. Здесь новоиспеченный помещик прожил двадцать лет, занимаясь земледелием, охотой, сочинительством и давая сыновьям строгую спартанскую закалку[1776].

Его изгнанию мы обязаны теми разнообразными сочинениями, которые принесли ему славу одного из виднейших авторов своего времени. Он писал обо всем, что приходило ему в голову: о натаскивании собак, разведении лошадей, наставлении жен, воспитании царевичей, сражениях с Агесилаем или повышении афинских доходов. В «Анабасисе» живым слогом очевидца и участника описываемых событий он рассказал захватывающую (но совершенно неподтвержденную) историю о долгом пути Десяти Тысяч к морю. В «Истории Эллады» (Hellenica) он подхватил рассказ о событиях в Греции там, где его оборвал Фукидид, и довел его до Мантинейской битвы, в которой пал смертью героя его сын Грилл, сразив перед этим Эпаминонда. Эта книга представляет собой сухую хронику, которая принимает историю за бесконечную вереницу сражений и следит за псевдологикой ни к чему не ведущего чередования побед и поражений. Слог живой, характеры обрисованы ярко; однако автор благоразумно подбирает факты, доказывающие превосходство спартанских обычаев. Суеверие, исчезнувшее из исторического труда Фукидида, вновь находит себе место у Ксенофонта, и для объяснения хода событий привлекаются сверхъестественные силы. Той же простотой, или двуличностью, отмечены его «Воспоминания», подающие Сократа как чудовище совершенства — поборника правоверной религии, этики и бесполой любви, лояльного во всем, кроме его презрения к демократии, которое так импонировало изгнаннику и лаконофилу Ксенофонту. Еще менее достоверен «Пир», пересказывающий беседы, которые состоялись якобы тогда, когда Ксенофонт был еще ребенком.

В «Домострое», однако, Ксенофонт дает волю такому откровенному консерватизму, который чарует нас помимо нашей воли. У Сократа спросили наставлений в том, что касается сельского хозяйства; скромно признавшись в собственном незнании, Сократ припоминает советы и пример богатого землевладельца Исхомаха. В словах последнего звучит презрение знатного Ксенофонта ко всем другим занятиям, кроме земледелия и войны. Он не только открывает секреты успешной пахоты, но и преподает искусство управления хозяйством и женой. На страницах, внезапно вступающих в состязание с изящным слогом Платона, Исхомах рассказывает о том, как он обучал свою невесту, которая была вдвое его младше, заботиться о доме, содержать все вещи в порядке, управлять слугами по-доброму, но без панибратства и составить себе доброе имя с помощью не искусственной красоты, но преданного исполнения обязанностей жены, матери и друга. На взгляд Исхомаха-Ксенофонта, брак — общение не только физическое, но и экономическое; он приходит в упадок, когда всю работу безропотно выполняет один из супругов.

Возможно, готовность, с какой юная невеста усваивает всю эту науку, — это лишь искреннее желание полководца, не стяжавшего побед на домашнем поле ооя; однако в его рассказе веришь почти всему, кроме того, что Исхомах одним-единственным доводом убедил жену отказаться от пудры и румян[1777].

Поведав об искусстве брака, в «Киропедии» (т. е. в «Воспитании Кира») Ксенофонт излагает свои идеалы воспитания и рисует портрет идеального правителя, как бы отвечая «Государству» Платона. Умело подчиняя жанр вымышленного жизнеописания философским целям, он сочиняет рассказ о воспитании, жизненном пути и правлении Юфа Великого. Ксенофонт придает повествованию личный драматизм, оживляет рассказ диалогами и украшает его древнейшей из дошедших до нас любовных новелл. Он почти полностью игнорирует гуманитарное образование и сосредоточивается на том, как из мальчика вырастает здоровый, способный и благородный муж; юноша знакомится с мужскими видами спорта, учится искусствам войны и привычке к беспрекословному повиновению и в конце концов приобретает способность эффективно и убедительно повелевать подчиненными. Идеальная форма правления — это, по мысли Ксенофонта, просвещенная монархия, поддерживаемая и ограничиваемая аристократией, занимающейся земледелием и войной. Он восхищается законами Персии о наградах за благодеяния и наказаниях за преступления[1778] и на ее примере показывает индивидуалистам-грекам возможность объединения множества городов и государств в империю, сохраняющую внутренний порядок и мир. Подобно Филиппу, Ксенофонт начинал с грез о завоевании; подобно Александру, он заканчивает как пленник народа, который он рассчитывал завоевать.

Он мастерский рассказчик, но посредственный философ. Он дилетант во всем, кроме войны; он рассматривает множество предметов, но все — с точки зрения военачальника. Он преувеличивает достоинства порядка и не находит ни слова в защиту свободы; на основании этого мы можем заключить, какой хаос царил в Афинах. Если античность ценила Ксенофонта наравне с Геродотом и Фукидидом, причиной тому его стиль — свежее обаяние аттической чистоты, гармоничное скольжение прозы, о которой Цицерон говорил, что она «слаще меда»[1779], неповторимые нотки человечности, незамутненная простота языка, позволяющая читателю ясно видеть сквозь эту прозрачную среду мысль или предмет. Ксенофонт и Платон так же относятся к Фукидиду и Сократу, как Апеллес и Пракситель — к Полигноту и Фидию; они олицетворяют кульминацию артистизма и изящества после века творческой самобытности и силы.

IV. Апеллес

Своих высочайших свершений четвертое столетие достигло не в литературе, но в философии и искусстве. В искусстве, как и в политике, индивидуум освободился от храма, государства, традиции и школы. Патриотизм уступил место частным привязанностям, архитектура утратила былой размах и становилась все более светской; великие формы хоровой музыки и пляски проложили дорогу для частных выступлений профессиональных исполнителей; живопись и искусство по-прежнему украшали общественные здания изображениями богов и величавых человеческих типов, и в то же время они поступили на службу к живым индивидуумам и занялись созданием индивидуальных портретов, что будет особенно характерно для следующего века. Если города были в состоянии покровительствовать искусству в государственном масштабе, то это происходило потому, что их — подобно Книду, Галикарнасу или Эфесу — в меньшей степени затронула война, либо потому, что они — подобно Сиракузам — быстрее преодолевали кризис благодаря природным ресурсам и отлаженному управлению.

На материке архитектура пребывала в застое. В 338 году Ликург перестроил Театр Диониса, стадион и Ликей; при нем Филон воздвиг впечатляющий арсенал в Пирее. Растущая склонность к изысканной утонченности способствовала тому, что дорический ордер постепенно выходил из моды, так как его суровая простота не находила более отзвука в душе; росла популярность ионийского стиля, служившего архитектурным аналогом изяществу Праксителя и обаянию Платона; тем временем коринфский ордер достиг скромных побед при возведении Башни ветров и монумента хорега Лисикрата. В аркадской Тегее Скопас воздвиг храм Афины, совместив в нем все три стиля: одна колоннада была дорической, другая — ионийской, третья — коринфской[1780]; он украсил тегейское святилище статуями, вышедшими из-под его мужественной руки.

Куда более массивным и знаменитым был третий храм Артемиды в Эфесе. Второй храм сгорел дотла в день, когда родился Александр (356), и об этом совпадении Гегесий из Магнесии отпустил остроту, которая, по словам обыкновенно добродушного Плутарха, была достаточно холодна, чтобы «остудить пламя пожара»[1781]. Вскоре было начато строительство нового здания, завершенное к концу столетия. Александр предложил взять на себя все строительные расходы, если на храме будет написано имя жертвователя, но гордые греки Эфеса ответили ему отказом, воспользовавшись тем обезоруживающим (или, быть может, язвительным) доводом, что «не подобает одному богу строить храм для другого»[1782]. Тем не менее любимый архитектор Александра Динократ спроектировал храм таким образом, что тот стал самым большим святилищем в Элладе. Тридцать шесть его колонн были украшены барельефами, над которыми потрудились разные скульпторы, в том числе и вездесущий Скопас. Один барабан скульптурной колонны хранится в Британском музее, словно бы доказывая одной своей драпировкой, что греческая скульптура все еще находилась поблизости от вершины своего расцвета. Головы фигур — это не застывшие и идеализованные типы, но индивидуальные лица, оживляемые чувством и характером, предвестие эллинистического реализма.

На противоположном краю измерительной шкалы помещается другое достижение четвертого века — терракотовые статуэтки. Беотийская Танагра стала синонимом маленьких фигурок из обожженной и не покрытой лаком глины; сначала из нее вылепливались обобщенные типы, которые затем отделывались и расписывались вручную, чтобы обернуться тысячами индивидуальных форм, расцвеченных красками и разнообразием повседневной жизни. Как и раньше, живопись приходила на помощь другим искусствам, но теперь она приобрела независимый статус и достоинство, а живописцы получали заказы со всего греческого мира. Учитель Апеллеса Памфил из Амфиполя отказывался принимать учеников меньше, чем на двенадцать лет, и запрашивал 6 000 долларов за курс обучения. Диктатор локрийской Элатеи Мнасон заплатил по десять мин за каждую из ста фигур на батальном полотне Аристида Фиванского, так что одна картина обошлась ему в 100 000 долларов; тот же энтузиаст отдал Асклепиодору 360 000 долларов за полотно с изображением двенадцати главных олимпийцев. Лукулл заплатил 12 000 долларов за копию портрета, написанного Павсием Сикионским с любовницы Менандра Гликеры[1783]. Один рисунок Апеллеса, говорит Плиний, продавали за сумму, равную богатствам целых городов[1784].

«Апеллес Косский, — свидетельствует тот же восторженный дилетант, — превзошел всех других художников, живших до или после него. В одиночку он сделал для живописи больше, чем все остальные, вместе взятые»[1785]. Должно быть, Апеллес не знал себе равных среди современников, так как он мог позволить себе редкую роскошь хвалить товарищей по цеху. Узнав, что величайший из его соперников — Протоген — живет в бедности, Апеллес приплыл на Родос его навестить. Не предупрежденный о его приезде, Протоген отлучился из своей мастерской как раз тогда, когда в нее зашел Апеллес. Старая служанка спросила, как представить посетителя хозяину, когда тот вернется. Апеллес ответил лишь тем, что взял кисть и одним взмахом руки провел на картине линию тоньше волоса. Когда Протоген пришел назад, старуха с сожалением сказала, что не знает имени удалившегося посетителя, но, увидев контур и оценив его изящество, Протоген вскричал: «Такую линию мог нарисовать только Апеллес!» Затем он провел еще более тонкую линию внутри линии Апеллеса и просил старуху показать ее незнакомцу, если тот придет вновь. Апеллес вернулся, подивился мастерству отсутствующего Протогена, но провел между двумя линиями третью — столь филигранную и изящную, что, увидев ее, Протоген признал свое поражение и бросился в гавань задержать и поприветствовать Апеллеса. Эта картина как драгоценный шедевр передавалась из поколения в поколение, пока не была куплена Юлием Цезарем и не погибла в пожаре, уничтожившем дворец императора на Палатинском холме. Стремясь привлечь внимание греческого мира к таланту Протогена, Апеллес спросил у него, сколько тот хотел бы получить за некоторые свои картины; Протоген назвал скромную сумму, но Апеллес предложил ему вместо нее пятьдесят талантов (300 000 долларов), а затем пустил слух, что намеревается продать эти картины под своим именем. Родосцы, которым представился шанс лучше оценить своего художника, заплатили Протогену больше, чем давал ему Апеллес, и хранили картины среди городских сокровищ[1786].

Между тем Апеллес снискал аплодисменты греческого мира своей Афродитой Анидиоменой — Афродитой, выходящей из моря. За ним послал Александр, позировавший ему для многих портретов. Молодой завоеватель не был удовлетворен изображением своего Буцефала на одном из этих рисунков и подвел коня ближе к картине для сравнения.

Увидев картину, Буцефал заржал, на что Апеллес заметил: «Похоже, ваше величество, что конь понимает в живописи больше вашего»[1787]. В другом случае, когда царь держал речь об искусстве в мастерской Апеллеса, художник попросил его говорить о чем-нибудь другом, чтобы не рассмешить мальчишек, растирающих краски. Александр принимал все это добродушно, и когда он поручил мастеру написать его любимую наложницу, а Апеллес в нее влюбился, царь послал ее ему в подарок[1788]. Поверх законченных картин Апеллес клал густой слой лака, который сохранял цвета, приглушал их блеск и при этом делал их более живыми, чем прежде. Он трудился до самого конца, и смерть пришла к Апеллесу тогда, когда он добавлял новые штрихи к портрету вечной Афродиты.

V. Пракситель

Скульптурным шедевром данного периода явился великий Мавзолей, посвященный царю Мавсолу из Галикарнаса. Будучи номинально персидским сатрапом, Мавсол распространил свою личную власть над Карией, некоторыми областями Ионии и Ликии и использовал собственные внушительные доходы для постройки флота и украшения своей столицы. Когда он умер (353), его преданная сестра и супруга Артемисия провела в его честь знаменитый турнир ораторов и созвала лучших художников Греции участвовать в постройке гробницы, приличествующей гению ее мужа. Она была царицей не только по браку, но и по природе; когда родосцы воспользовались смертью царя и вторглись в Карию, она разгромила агрессоров с помощью грамотной стратегии, захватила их флот и столицу и вскоре вынудила богатых купцов пойти на ее условия[1789]. Но скорбь о смерти Мавсола точила ее, и она умерла через два года после него, так и не увидев законченного монумента, которому было суждено войти новым словом во все западноевропейские языки. Со временем Скопас, Леохар, Бриаксид и Тимофей воздвигли прямоугольную гробницу из белых мраморных плит на кирпичной основе, покрыли ее пирамидальной крышей и украсили тридцатью шестью колоннами и множеством статуй и рельефов. Безмятежная и исполненная силы статуя Мавсола[1790] в 1857 году была найдена англичанами среди развалин Галикарнаса. Еще большим совершенством отличается фриз[1791], вновь показывающий сражение греков с амазонками. Эти мужчины, женщины и кони принадлежат к шедеврам мирового барельефа. Амазонки здесь не мужеподобные воительницы, выстроившиеся в боевом порядке; это чувственные красавицы, которые, должно быть, соблазняли греков на нечто более сладостное, чем битва. Вместе с третьим храмом в Эфесе Мавзолей занял место среди Семи чудес света.

Во многих отношениях скульптура достигла теперь своего апогея. Она более не черпала вдохновения в религии и не дотягивала до величия и силы фронтонов Парфенона; зато она нашла новый источник озарения в женской красоте и постигла очарование, которому не было равных ни прежде, ни потом. Пятый век ваял обнаженных мужчин и одетых женщин; четвертый предпочитал обнаженных женщин и одетых мужчин. Пятый век работал над идеализованными типами и отливал или высекал из смуты человеческой жизни бесстрастный покой; четвертый пытался запечатлеть в камне индивидуальность и чувство. В мужских статуях большее значение приобрели голова и лицо, меньшее — тело; изучение характера пришло на смену поклонению мускулам; среди состоятельных греков возникла мода на скульптурные портреты. Тело утратило напряженность и прямизну и покойно оперлось на посох или ствол дерева; поверхность статуи отделывалась таким образом, чтобы донести до зрителя игру света и тени. Стремясь к реализму, Лисистрат Сикионский — видимо, первым среди греков — стал снимать с лица модели гипсовую маску и делать предварительный слепок.

Изображение чувственной красоты и изящества достигло совершенства в работах Праксителя. Все знают о том, как он ухаживал за Фриной и увековечил ее прелесть, но никто не знает, ни где он родился, ни когда умер. Будучи сыном и отцом скульпторов, носивших имя Кефисодот, он представляется нам вершиной семейной традиции терпеливого искусства и мастерства. Он работал с мрамором и с бронзой и приобрел такую славу, что за его услуги состязалась добрая дюжина городов. Около 360 года Кос заказал ему высечь из камня Афродиту, с помощью Фрины он выполнил заказ, но косцы с возмущением обнаружили, что богиня изображена совершенно обнаженной. Пракситель смягчил их гнев, создав другую, одетую, Афродиту, тогда как Книд купил предыдущую работу. Царь Вифинии Никомед предложил выплатить огромный городской долг в обмен на Праксителеву Афродиту, но Книд предпочел бессмертие. Посмотреть на творение Праксителя стекались туристы изо всех уголков Средиземноморья; критики называли Книдскую Афродиту прекраснейшей статуей из когда-либо созданных греками, и шла молва о том, что при виде нее мужчины впадали в любовное безумие[1792].

Если Книд прославился благодаря Афродите, то маленький беотийский городок Феспии — родина Фрины — привлекал путешественников потому, что Фрина поместила сюда мраморного Эрота работы Праксителя. Однажды она попросила у скульптора в доказательство его любви подарить ей прекраснейшую статую из его мастерской. Он хотел предоставить выбор ей, но Фрина, в надежде узнать его собственное мнение, однажды вбежала к нему с вестью о пожаре в его студии; Пракситель вскричал: «Я пропал, если мои Сатир и Эрот сгорели»[1793]. Фрина выбрала Эрота и подарила статую родному городу[1794]. Эрот, бывший некогда богом-творцом у Гесиода, у Праксителя превратился в изящного и мечтательного юношу — символ могущественной, покоряющей душу любви; ему было еще далеко до озорного и распущенного Купидона эллинистического и римского искусства.

Может статься, что Сатир в римском Капитолийском музее, известный в Америке как Мраморный Фавн Готорна, представляет собой копию статуи, которую Пракситель ценил выше, чем своего Эрота. Некоторые думали, что торс в Лувре — это фрагмент самого оригинала[1795]. Сатир представлен в образе хорошо сложенного и счастливого отрока, и единственное, что свидетельствует о его животной природе, — это длинные и заостренные уши. Он лениво опирается о ствол дерева, заведя ногу за ногу. Мрамору редко удавалось передать ощущение безмятежного покоя с такой полнотой; в этих расслабленных членах, на этом доверчивом лице — вся очаровательная беззаботность отрочества. Возможно, его члены чересчур округлы и нежны; Пракситель взирал на Фрину слишком долго, чтобы ваять настоящих мужчин. Аполлон Савроктон — Аполлон Ящероубийца — столь женствен, что мы склоняемся к тому, чтобы поставить его в один ряд с гермафродитами, в таком изобилии встречающимися среди статуй эллинистического периода.

С достойной сожаления краткостью Павсаний замечает, что среди статуй Герайона в Олимпии был «каменный Гермес с младенцем Дионисом на руках, работы Праксителя»[1796]. Немецкие археологи, работавшие на этом месте в 1877 году, увенчали свои труды находкой этой фигуры, погребенной под столетними отложениями мусора и глины. Описания, фотографии и слепки не способны передать всю красоту этого произведения; нужно встать перед ним в маленьком музее в Олимпии и украдкой коснуться пальцами его поверхности, чтобы ощутить гладкость и живую ткань этой мраморной плоти. Богу-вестнику поручено спасти младенца Диониса от ревности Геры и доставить его к нимфам, которые тайно его воспитают. По дороге Гермес сделал остановку, прислонился к дереву и поднес к ребенку виноградную гроздь. Фигура младенца сделана грубо, словно все вдохновение художника было истрачено на старшего бога. Правая рука Гермеса отбита, а над ногами кое-где пришлось потрудиться реставраторам; все остальное, очевидно, сохранилось в том же виде, в каком вышло из мастерской скульптора. Крепкие члены и широкая грудь свидетельствуют о здоровом физическом развитии; шедевром является уже одна голова с ее аристократичной соразмерностью, точеными чертами лица и вьющимися локонами; правая нога совершенна именно там, где совершенство в скульптуре такая редкость. Античность не придавала этой работе первостепенного значения, что свидетельствует о неисчислимых художественных сокровищах той эпохи.

В другом месте Павсаний[1797] описывает мраморную группу, установленную Праксителем в Мантинее. При раскопках был найден только пьедестал, на котором не мастером, а скорее его учениками вырезаны фигуры трех муз. Если в дошедших до нас греческих текстах собрать все ссылки на статуи Праксителя, мы обнаружим около сорока его крупных работ[1798]; вне всяких сомнений, это, лишь часть его обильной продукции. В наследии Праксителя нам недостает Фидиевой мощи, достоинства и благоговения; боги расступились перед Фриной, и великие вопросы национальной жизни были отброшены ради чувственной любви. Но до сих пор ни одному скульптору не удавалось превзойти уверенное мастерство Праксителя, почти чудодейственную его способность вдохнуть в застывший камень покой, грацию и самое нежное чувство, сладострастную негу и безудержное веселье. Фидий был дорийцем, Пракситель — ионийцем; в нем мы видим еще одного предвестника культурного поражения Европы, которое последует за победами Александра.

VI. Скопас и Лисипп

После Фидия — Мильтона и Праксителя — Китса Скопас выступил в роли Байрона. О его жизни нам неизвестно ничего, кроме его работ, которые суть подлинная биография любого человека, но даже о его работах мы не имеем достоверных сведений. Приземистые и неприветливые головы приписываемых ему статуй или копий, возводимых к его оригиналам, выдают в нем человека страстной самобытности и силы. В Тегее, как мы уже видели, он одновременно выступил в роли архитектора и скульптора, проявив многосторонность и мощь, непревзойденные после Фидия и до Микеланджело. При раскопках были обнаружены лишь некоторые фрагменты фронтона, две сильно поврежденные головы, отмеченные брахицефалической округлостью и угрюмым, устремленным вдаль взглядом, которые свойственны всем работам Скопаса, вместе с разбитой статуей мужеподобной Аталанты. Странным образом напоминает эти фрагменты голова Мелеагра на Вилле Медичи в Риме; здесь перед нами те же полные щеки, чувственные губы, задумчивые глаза, слегка нависающая над носом кромка лба и полувзъерошенные локоны; возможно, это римская копия Мелеагра, который входил в скульптурную группу Скопаса, изображавшую Калидонскую охоту. Другая голова, в нью-йоркском Метрополитен-музее, почти наверняка выполнена Скопасом или его копиистом; грубоватая и дюжая и вместе с тем привлекательная и умная, эта голова — одно из самых характерных творений античной скульптуры.

В Элиде, по словам Павсания, Скопас воздвиг «медную статую Афродиты Всенародной, восседающей на медном козле»[1799]. В Сикионе он изваял мраморного Геракла; быть может, римская копия этого произведения хранится в Лэнсдоун-хауз (Лондон): мускулатура трактуется на старинный, Поликлетов, лад, голова, как обычно, маленькая и круглая, лицо почти столь же утонченное, как лица Праксителя. В Мегарах, Аргосе, Фивах и Афинах он пребывал достаточно долго, чтобы создать в этих городах статуи, которые Павсаний видел пять веков спустя; возможно, он приложил руку к перестройке святилища в Эпидавре. Переплыв Эгейское море, он создал Афину и Диониса для книдян и сыграл ведущую роль в скульптурной отделке Мавзолея. Отправившись на север, он изваял один из барабанов колонны для третьего эфесского храма. В Пергаме он создал колоссальную статую сидящего Ареса; в Хрисе, что в Троаде, он воздвиг Аполлона Сминфея, чтобы тот отпугивал полевых мышей. Он прибавил славы Самофракии своей Афродитой; в далеком Византии он изваял Вакханку, чьей римской копией, возможно, является Неистовая менада в дрезденском Альбертине. Эта мраморная статуэтка высотой всего в двадцать восемь сантиметров достойна великого художника: мощная фигура, величественная драпировка, неповторимая поза, оживляемая гневом и прекрасная со всех сторон. Плиний говорит о многих других статуях Скопаса, которые в его время стояли во дворцах Рима; среди них — Аполлон, копией которого, вероятно, является ватиканский Аполлон Кифаред, группа Посидон, Фетида, Ахилл и Нереиды — «восхитительный образец мастерства, — замечает Плиний, — пусть даже для его завершения потребовалась бы целая жизнь»; наконец, «нагая Афродита, которая могла бы прославить любой город»[1800].

В целом, если исходить из нескольких гипотетических свидетельств, по своему значению Скопас очень близок Праксителю. Здесь мы находим самобытность, чуждую экстравагантности, силу, свободную от брутальности, драматическое изображение порыва, эмоций и настроений, не искаженных возбужденностью и напряжением. Пракситель любил красоту, Скопаса привлекал характер; Пракситель любил раскрывать грацию и нежность женственности, бодрое здоровье и веселость юности; Скопас предпочитал изображать муки и трагизм жизни, облагораживая их искусством. Возможно, будь у нас больше его работ, выше Скопаса мы поставили бы только Фидия.

Лисипп Сикионский начинал как скромный медник. Он мечтал быть художником, но у него не было денег на учителя; он, однако, набрался смелости, когда услышал речи живописца Евпомпа, заявлявшего, что лучше всего подражать не художникам, а природе[1801]. После этого Лисипп обратился к изучению живых существ и установил новый канон скульптурных пропорций, который пришел на смену строгому уставу Поликлета; он удлинил ноги и уменьшил голову, вытянул члены в третье измерение и придал фигуре больше жизненности и легкости. Его Апоксиомен — это блудный сын Диадумена, атлет Поликлета повязывал голову лентой, атлет Лисиппа счищает масло и грязь с руки бронзовым скребком и отличается большей стройностью и грацией. Более прелестным и живым, если судить по мраморной копии в Дельфийском музее, был его портрет Агия — знатного фиванского юноши. Обретя раскованность, Лисипп совершил прорыв в новые области, расставшись с типом ради индивидуума, с условностью ради импрессионизма[1802], едва не став основоположником греческой портретной скульптуры. Филипп прерывал войны и романы, чтобы позировать Лисиппу; Александру так нравились бюсты его работы, что он назначил Лисиппа своим придворным скульптором, как он прежде предоставил эксклюзивное право писать свои портреты Апеллесу и вырезать их на геммах Пирготелю.

Некоторые из прекраснейших статуй четвертого века принадлежат неизвестным скульпторам: таковы бронзовая статуя юноши, найденная в море неподалеку от Марафона, античная копия Гермеса Андросского (четвертый век) и скромная, меланхоличная, изящная Гигиея, найденная в Тегее[1803], — все три хранятся в Афинском музее; в Бостонском музее находится потрясающей красоты Голова девушки с Хиоса. Насколько можно предположить, к этому же периоду относятся фигуры Ниобид, при Августе перевезенные из Малой Азии в Рим и рассеянные ныне по европейским музеям. Возможно, этим же веком следует датировать оригиналы трех Афродит, выполненных в традиции Праксителя: нерешительная Венера Капуанская из Неаполитанского музея, ватиканская Присевшая Венера и скромная Венера Арльская из Лувра. Зрелой красотой и тихой глубиной чувства превосходит эти работы сидящая Деметра, найденная в Книде в 1858 году и являющаяся ныне одной из самых благородных фигур Британского музея. Сюжет ее неизвестен; возможно, это просто прекраснейшая из надгробных статуй, дошедших до нас от античности; возможно, она изображает богиню зерна в образе скорбящей матери (mater dolorosa), безмолвно оплакивающей похищение Персефоны. Ее эмоции трактуются с классической сдержанностью; вся нежность и немая отрешенность материнства отразились у нее на лице и в глазах. Она и Праксителев Гермес, а не те обворожительные Афродиты, являются живыми скульптурными шедеврами Греции четвертого века.

Глава 21

Апогей философии

I. Ученые

В сравнении с дерзкими успехами пятого столетия и революционными свершениями третьего четвертый век оказался для науки веком топтания на месте, довольствуясь по большей части регистрацией ее былых достижений. Ксенократ написал историю геометрии, Феофраст — историю натурфилософии, Менон — историю медицины, Евдем — истории арифметики, геометрии и астрономии[1804]. Религиозные, нравственные и политические проблемы оказались более насущными, чем проблемы естественнонаучные, и вслед за Сократом люди обратились от объективного изучения материального мира к исследованию души и государства.

Платон любил математику, теснейшим образом связал с нею свою философию, посвятил Академию ее разработке и в Сиракузах едва не отдал за нее полцарства. Но для него арифметика была полумистической теорией числа, геометрия — не наукой землемерия, но дисциплиной чистого разума, порталом, открывающим доступ в ум Бога. Плутарх рассказывает, что Платон «негодовал» на Евдокса и Архита за проведение механических экспериментов, «извращавших и уничтожавших единственное благо геометрии, так как они отвернулись от бестелесных объектов чистого разума, чтобы обратиться к ощущениям и искать помощи у материи». С тех пор, продолжает Плутарх, «механика отделилась от геометрии и, опровергаемая или не замечаемая философами, сделалась разновидностью воинского искусства»[1805]. И все же, на свой абстрактный лад, Платон сослужил математике превосходную службу. Он дал определение точки как начала прямой[1806], сформулировал правило для нахождения квадратных чисел, представляющих собой сумму двух квадратов[1807], и изобрел или разработал математический анализ[1808] — т. е. доказательство или опровержение теоремы путем рассмотрения результатов, вытекающих из принятия ее предпосылок; одной из форм этого метода является reductio ad absurdum (сведение к нелепости). Акцент на математическом знании, делавшийся в программе Академии, помог науке хотя бы уже тем, что способствовал подготовке таких одаренных учеников, как Евдокс Книдский и Гераклид Понтийский.

Друг Платона Архит, семь раз избиравшийся стратегом Таранта и написавший несколько трактатов по пифагорейской философии, разрабатывал математические проблемы музыки, произвел удвоение куба и написал первый известный труд по механике. Античность приписывала ему три эпохальных изобретения — шкив, винт и погремушку; первые два открытия заложили фундамент машинной промышленности, третье, по словам степенного Аристотеля, «дало детям какое-то развлечение, чтобы они не ломали ничего из домашних вещей»[1809]. В этом же веке Динострат «вычислил площадь круга», использовав квадратрису. Его брат Менехм, ученик Платона, основал геометрию конических сечений[1810], удвоил куб, сформулировал теорию построения пяти правильных геометрических тел[1811], продвинул теорию иррациональных чисел и подарил миру знаменитую фразу. «О царь, — сказал он Александру, — для путешествия по стране существуют царские дороги и дороги для простых людей, но в геометрии есть только один путь на всех»[1812][1813].

В науке четвертого века прославилось имя Евдокса, который помог Праксителю отвоевать для Книда нишу в истории. Родившийся здесь около 408 года, двадцати трех лет он покинул родину, чтобы изучать медицину у Филистиона в Локрах, геометрию — у Архита в Таранте, философию — у Платона в Афинах. Он был беден, жил на скромную ногу в Пирее, откуда ходил в Академию каждый учебный день. После остановки в Книде он отправился в Египет и шестнадцать месяцев изучал астрономию с гелиопольскими жрецами. Впоследствии мы застаем его в пропонтийском Кизике, где он читал лекции по математике. В сорок лет он перебрался вместе с учениками в Афины, открыл здесь научную и философскую школу и некоторое время соперничал с Платоном. Наконец он вернулся в Книд, организовал обсерваторию и удостоился чести дать городу новое законодательство[1814].

Он внес основополагающий вклад в геометрию. Он открыл теорию пропорции[1815] и большинство теорем, дошедших до нас в составе пятой книги Евклида; он разработал метод «исчерпания», с помощью которого удалось рассчитать площадь круга и объем сферы, пирамиды и конуса; без этой предварительной работы не было бы Архимеда. Мы ощущаем пафос подлинного ученого в его замечании, что он охотно бы сгорел, подобно Фаэтону, если таким путем ему удалось бы открыть природу, величину и форму солнца[1816]. Слово астрология подразумевало в то время и науку, которую мы называем астрономией, но Евдокс советовал ученикам не придавать значения халдейской теории, притязавшей на то, что она способна предсказать судьбу человека по расположению звезд в час его рождения. Он стремился свести все движения небесных тел к определенным законам и в своих «Явлениях» (Phainomena) — античность считала этот труд лучшей книгой по астрономии — заложил основы научного предсказания погоды.

Самая известная из его теорий оказалась блестящей ошибкой. Он предположил, что вселенная состоит из двадцати семи прозрачных и потому невидимых сфер, вращающихся в противоположных направлениях и на разной скорости вокруг центра Земли, и что небесные тела прикреплены к периферии, или оболочке, этих концентрических сфер. Сегодня его система кажется фантастической, но это была одна из первых попыток дать научное объяснение небесных явлений. В согласии с ней Евдокс довольно точно вычислил (если мы вправе принимать за черновой критерий наше современное «знание» этих вопросов) синодический и сидерический периоды планет[1817]. Для стимулирования астрономических исследований эта теория сделала больше, чем любая другая теория античности.

Около 390 года Экфант Сиракузский писал: «Земля движется вокруг собственного центра в восточном направлении»[1818]. Один из великих эрудитов античности Геракл ид Понтийский — автор громких работ по грамматике, музыке, поэзии, риторике, истории, геометрии, логике и этике — подхватил мысль Экфанта или развил ее самостоятельно, доказывая, что Вселенной вовсе не обязательно вращаться вокруг Земли, а наблюдаемые явления вполне объясняются ежедневным вращением Земли вокруг своей оси[1819]. Венера и Меркурий, утверждал Гераклид, вращаются вокруг Солнца. Возможно, в один прекрасный день Гераклид предвосхитил Аристарха и Коперника, потому что во фрагментах Гемина (около 70 г. до н. э.) мы читаем: «Гераклид Понтийский утверждал, что даже при допущении движения Земли по некоторому пути и некоторой неподвижности Солнца можно спасти видимую нерегулярность в отношении Солнца»[1820]. Мы, вероятно, так никогда и не узнаем, что же имел в виду Гераклид.

Между тем науки мало-помалу прогрессировали. В географии Дикеарх Мессанский — биограф Греции — измерил высоту гор, определил длину земной окружности (около сорока восьми тысяч километров) и отметил влияние Солнца на приливы. В 325 году один из полководцев Александра Неарх проплыл от устья Инда вдоль южного побережья Азии и достиг Евфрата; его вахтенный журнал, частично сохранившийся в Indica Арриана[1821], стал классикой античной географии! Геодезия — измерение земных поверхностей, возвышений, углублений, положений и объемов — уже отделилась от геометрии и получила свое имя (geodaisia)[1822]. В начале столетия Филистион из Локров Италийских занимался вскрытием животных и назвал сердце главным регулятором жизни, местопребыванием пневмы, или души. Около 370 года Диокл из евбейского Кариста препарировал матку животных, дал описание человеческих эмбрионов в возрасте от двадцати семи до сорока дней, продвинул анатомию, эмбриологию, гинекологию и акушерство и положил конец излюбленному заблуждению греков, объявив, что в образовании эмбриона участвует «семя» обоих полов[1823]. В Афинах четвертого века новая Аспасия прославилась лечением женских болезней, хирургическими операциями и работой в других отраслях медицины[1824]. А чтобы медицинская наука не сокращала смертность слишком быстро, когда средства к существованию увеличиваются гораздо медленнее, около 360 года (весьма своевременно для Филиппа и Александра) аркадянин Эней Тактик обнародовал первое в Греции классическое произведение об искусстве войны.

II. Сократические школы

1. Аристипп

Не добившийся больших успехов в науке четвертый век стал временем расцвета философии. Ранние мыслители выдвигали туманные космологии; софисты подвергали сомнению все, кроме риторики; Сократ поднял тысячи вопросов и не дал ни одного ответа; теперь все семена, посеянные за два столетия, проросли великими системами метафизического, этического и политического умозрения. В Афинах, слишком бедных, чтобы содержать государственную медицину, тем не менее открылись частные университеты, превратившие город, по слову Исократа, в «школу Эллады», интеллектуальную столицу и арбитра Греции. Ослабив древнюю религию, философы в природе и разуме силились отыскать ей некоторую замену, способную поддержать нравственность и стать руководством к жизни.

Поначалу они исследовали пути, проложенные Сократом. В то время как софисты вернулись по большей части к преподаванию риторики и исчезли как класс, ученики Сократа стали центрами противоборствующих философских циклонов. Евклид Мегарский, часто бывавший в Афинах, чтобы послушать Сократа, всколыхнул родной город, как выразился Тимон Афинский[1825], «неистовством словопрений» и преобразовал диалектику Зенона и Сократа в эристику, или искусство спора, которое ставило под вопрос любые выводы и привело в следующем веке к скептицизму Пиррона и Карнеада. По смерти Евклида его блестящий ученик Стильпон все больше и больше переводил мегарскую школу на киническую точку зрения: так как любая философия может быть опровергнута, мудрость состоит не — в спекулятивной метафизике, но в такой простой жизни, благодаря которой индивидуум не будет более зависеть от внешних обстоятельств для своего благополучия. Когда после разграбления Мегар Деметрий Полиоркет спросил у Стильпона, сколько тот потерял, мудрец ответил, что никогда не обладал ничем, кроме знания, а знания у него никто не отнял[1826]. Впоследствии одним из его учеников был основоположник стоической философии, и поэтому можно сказать, что начало мегарской школе положил один Зенон, а конец — другой.

Щеголь Аристипп после смерти Сократа разъезжал по разным городам, провел некоторое время с Ксенофонтом в Скиллунте, но еще дольше оставался с Лайдой в Коринфе[1827], а затем поселился в своей родной Кирене на побережье Африки, где основал философскую школу. Его привычки сформировались под влиянием богатства и роскоши высших классов этого наполовину восточного города, и ближе всего ему была та часть учения Сократа, которая высшим благом провозглашала счастье. Отличавшийся статным телосложением, утонченными манерами, бойкий на язык, Аристипп всюду умел проложить себе дорогу. Оказавшись после кораблекрушения без гроша в кармане на Родосе, он отправился в гимнасий, выступил с речью и так увлек местных жителей, что они разместили Аристиппа и его товарищей с полным комфортом; на это он заметил, что родителям следует снабжать своих детей таким богатством, которое и после кораблекрушения сможет выбраться на сушу вместе со своим обладателем[1828].

Его философия была проста и откровенна. Все наши поступки, говорит Аристипп, совершаются либо в надежде на удовольствие, либо из страха перед болью — даже когда мы растрачиваем свое имущество ради друзей или жертвуем жизнью за своих полководцев. Следовательно, все согласны с тем, что удовольствие — это конечное благо, и обо всем прочем, включая добродетель и философию, следует судить исходя из того, способны ли они доставить нам удовольствие. Наше знание о вещах недостоверно; все, что мы знаем непосредственно и прочно, — это наши чувства; таким образом, мудрость состоит в преследовании не абстрактной истины, а приятных ощущений. Самыми сильными являются не умственные и не нравственные, а физические или чувственные удовольствия. Аристипп также не желает поступаться имеющимся благом ради предполагаемого будущего блага; существует только настоящее, и настоящее, вероятно, ничуть не хуже будущего, если не лучше; искусство жить заключается в срывании преходящих удовольствий и наилучшего использования момента[1829]. Польза от философии та, что она не уводит нас от удовольствий, но позволяет сделать наилучший выбор между ними и наилучшим образом их использовать. Повелителем удовольствия является не воздерживающийся от него аскет, но скорее человек, который наслаждается удовольствиями, не становясь их рабом, и умеет осуществить выбор между опасными и безопасными для него радостями; поэтому мудрец по-своему уважает общественное мнение и законы, но, по возможности, старается «не быть никому ни хозяином, ни рабом»[1830].

Если человеку следует поставить в заслугу осуществление того, что он проповедует, то Аристипп заслуживает известного уважения. Он с одинаковым изяществом переносил бедность и богатство, но не делал вид, что ему они одинаково безразличны. Он требовал платы за свои уроки и не — колеблясь льстил тиранам, чтобы добиться своих целей. Когда в него плюнул Дионисий Старший, он стоически усмехнулся. «Рыбак, — молвил он, — должен мириться с еще большей сыростью, лишь бы вытащить рыбешку куда меньшую»[1831]. Когда один друг упрекнул его за то, что он преклонил колени перед Дионисием, Аристипп отвечал: «Не моя вина, что у царя уши в пятках»; а когда Дионисий спросил его, почему философы обивают пороги богачей, тогда как те не часто появляются среди философов, Аристипп парировал: «Потому, что первые знают, чего хотят, а вторые — нет»[1832]. И тем не менее он презирал людей, гоняющихся за богатством ради самого богатства. Когда фригиец Сим хвастался перед ним своим роскошным домом, который был вымощен мрамором, Аристипп плюнул ему в лицо и заметил в свое оправдание, что посреди всего этого великолепия не «нашел более подходящего места, куда плюнуть»[1833]. Разжившись деньгами, он щедро их тратил на хорошую пищу, хорошую одежду, хорошее жилье и (как он считал) хороших женщин. Когда философа упрекнули в том, что он живет с гетерой, он отвечал, что не брезгует жить в доме или плыть на корабле, которыми ранее пользовались другие[1834]. Любовница сказала ему: «У меня будет от тебя ребенок». Аристипп возразил: «Ты знаешь об этом не больше, чем если бы ты прошла через заросли и могла указать, какая колючка тебя уколола»[1835].

Аристиппа любили, несмотря на его прямодушие, так как он был человеком приятного обхождения, утонченной культуры (при всем нашем уважении к Симу) и большой доброты. Вне всякого сомнения, его грубоватый гедонизм отчасти предназначался для того, чтобы шокировать уважаемых грешников города. Он выдавал себя тем, что чтил Сократа, любил философию[1836] и признавался, что в жизни наибольшее впечатление на него произвел праведник, упорно следующий своим путем в окружении порочного люда[1837]. Перед смертью (356) он заметил, что самым большим наследством, которое он оставляет дочери Арете, является то, что он научил ее «не дорожить ничем, без чего она способна обойтись»[1838] — странная капитуляция перед Диогеном. Арета сменила его во главе киренской школы, написала сорок книг, воспитала многих выдающихся учеников и удостоилась от города почетной эпитафии: «Светоч Эллады»[1839].

2. Диоген

Антисфен соглашался с выводом, но не с доводами этой философии и вынес из общения с тем же Сократом аскетическую теорию жизни. Основоположник кинической школы был сыном афинского гражданина и рабыни-фракиянки. В 426 году он храбро сражался под Танагрой. Некоторое время он учился у Горгия и Продика, а затем основал собственную школу; однако, услышав речи Сократа, он вместе со своими воспитанниками перешел учиться мудрости к пожилому философу. Как и Евдокс, он жил в Пирее и ходил в Афины почти каждый день, преодолевая по шесть-восемь километров в один конец. Возможно, он присутствовал при обсуждении Сократом (или Платоном) и его уступчивым собеседником проблемы удовольствия.

«Сократ. Как ты думаешь, станет философ заботиться об удовольствиях от еды и питья?

Симмий. Конечно, нет.

Сократ. А что ты скажешь о любовных наслаждениях — будет ему дело до этого?

Симмий. Ни в коем случае.

Сократ. А разве он будет думать о других способах угождения телу, например, о приобретении дорогой одежды или сандалий или других украшений тела? Разве вместо того, чтобы беспокоиться обо всем этом, он не будет презирать все то, что превосходит природные потребности?

Симмий. Должен сказать, что настоящий философ будет все это презирать»[1840].

В этих словах выражена суть кинической философии: свести потребности тела до самого необходимого, чтобы душа могла пользоваться наибольшей свободой. Антисфен принял это учение буквально и стал греческим францисканцем без теологии. Лозунг Аристиппа гласил: «Я владею, но мной ничто не владеет»; лозунг Антисфена был: «Я не владею, чтобы не владели мной». Он не имел собственности[1841] и одевался в такой потрепанный плащ, что Сократ поддразнивал его: «Мне видно твое тщеславие, Антисфен, сквозь прорехи в твоем плаще»[1842]. Помимо этого, единственной его слабостью было сочинительство; он оставил десять книг, одну из которых посвятил истории философии. По смерти Сократа Антисфен вернулся к преподаванию. Местом своих занятий он выбрал гимнасий Киносарг, который был отведен для людей низкого, чужеземного и незаконного происхождения; кинической школа была названа скорее по своему местонахождению, чем из-за проповеди цинизма[1843]. Антисфен одевался как рабочий, не брал платы за свои уроки и предпочитал учить бедняков; всякого, кто не желал переносить бедность и трудности, прогоняли язык или дубина Антисфена.

Сперва он отказывался брать в ученики Диогена; Диоген не отступал, терпеливо сносил обиды, был принят и прославил учение своего наставника по всей Элладе, полностью претворив его в жизнь. Антисфен был по происхождению наполовину рабом; Диоген был разорившимся синопским банкиром. Диоген просил милостыню, потому что по-настоящему нуждался, и с радостью узнал, что это — часть добродетели и мудрости. Он взял на вооружение платье, суму и посох нищего и какое-то время обитал в бочке, стоявшей во дворе афинского храма Кибелы[1844]. Он завидовал простоте животной жизни и пытался ей подражать: спал на земле, ел что придется, публично справлял природную нужду и занимался любовью у всех на виду[1845]. Увидя мальчика, пившего из ладоней, он выбросил свою чашу[1846]. Иногда он носил с собой светильник или фонарь, говоря, что ищет человека[1847]. Он никому не причинял вреда, но отказывался признавать законы и задолго до стоиков провозгласил себя космополитом, или гражданином мира. Он привольно путешествовал, и нам известно, что некоторое время он жил в Сиракузах. Во время одного из путешествий Диоген был взят в плен пиратами, которые продали его в рабство Ксениаду из Коринфа. На вопрос хозяина, что он умеет делать, Диоген ответил: «Править людьми». Ксениад сделал его учителем своих сыновей и домоправителем; в этом качестве Диоген проявил себя так хорошо, что господин называл его своим «добрым гением» и постоянно пользовался его советами. Диоген продолжал жить простой жизнью с таким постоянством, что стал самым знаменитым человеком Греции после Александра.

В нем было что-то позерское, и он явно купался в лучах своей славы. Он был прирожденным полемистом, и его тезка сообщает, что он ни разу не уступил в споре[1848]. Свободу слова он называл величайшим из общественных благ и много ею пользовался с грубым юмором и неизменным остроумием. Он упрекнул женщину, которая склонилась до земли перед священным изваянием: «А ты не боишься стоять в такой непристойной позе? Вдруг позади тебя окажется какой-нибудь бог, ведь все полно богами?»[1849]. Увидев, что сын гетеры бросается камнями в толпу, Диоген предостерег: «Осторожней, ты можешь попасть в своего отца!»[1850] Он не любил женщин и презирал женоподобных мужчин; когда разодетый и надушенный коринфский юноша задал ему какой-то вопрос, Диоген заявил: «Я не стану тебе отвечать, пока ты не скажешь, юноша ты или девушка»[1851]. Все знают историю о том, как в Коринфе Александр подошел к Диогену, греющемуся на солнышке. «Я великий царь Александр», — сказал властелин. «А я Диоген — собака», — молвил философ. «Проси меня о какой хочешь милости», — продолжал царь. «Не загораживай мне солнце», — ответил Диоген. «Не будь я Александром, — сказал молодой воин, — я хотел бы быть Диогеном»[1852]; но мы ничего не знаем о том, чтобы философ вернул ему комплимент. Уверяют, что оба они умерли в один и тот же день (323): тридцатитрехлетний Александр скончался в Вавилоне, Диоген, которому пошел девятый десяток, — в Коринфе[1853]. На его могиле коринфяне установили мраморного пса; изгнавшая Диогена Синопа воздвигла памятник в его честь.

Нет ничего более ясного, чем киническая философия. Киники возились с логикой только затем, чтобы показать вздорность теории идей, которой Платон искушал афинских интеллектуалов. Метафизика тоже представлялась киникам пустой забавой; следует изучать природу не для того, чтобы объяснять мир — что невозможно, но чтобы познать мудрость природы, руководящей нашей жизнью. Единственная подлинная философия — это этика. Цель жизни — счастье; но его следует искать не в погоне за удовольствиями, но в простой и согласной с природой жизни, по возможности, независимой от всякой внешней поддержки. Удовольствие, если оно является итогом собственных трудов и усилий и не влечет за собой угрызения совести[1854], вполне законно; но все же оно так часто от нас ускользает или — будучи достигнутым — разочаровывает, что разумнее его называть злом, а не благом. Скромная и добродетельная жизнь — единственный путь к прочному удовлетворению; богатство лишает покоя, а завистливое желание, как ржавчина, разъедает душу. Рабство несправедливо, но не стоит того, чтобы им тяготиться; мудрец с равной легкостью будет счастлив как в неволе, так и на свободе; в расчет принимается только внутренняя свобода. Боги, говорил Диоген, подарили человеку легкую жизнь, но человек сам создал себе трудности, возжелав роскоши. Киники не особенно верили и в богов. Когда один жрец объяснял Антисфену, какими благами будет наслаждаться праведник после смерти, философ спросил: «Почему же ты не умираешь?»[1855] Диоген потешался над мистериями и заметил при виде приношений, оставленных на Самофракии теми, кто пережил кораблекрушение: «Эти приношения были бы куда более обильными, если бы их оставили не спасенные, а погибшие»[1856]. Всякая религия, не стремящаяся к осуществлению добродетели, казалась киникам суеверием. Добродетель следует принимать ради нее самой, и она не должна зависеть от существования или справедливости богов. Добродетель состоит в том, чтобы есть, иметь и желать как можно меньше, пить только воду и не причинять никому вреда. На вопрос, как человеку защищаться от врага, Диоген отвечал: «Быть благородным и справедливым»[1857]. Киники считали приемлемым только половое желание. Они избегали супружества как внешней обузы, но покровительствовали проституткам. Диоген ратовал за свободу любви и общность жен[1858], а Антисфен, искавший независимости во всем, сетовал, что не может утолять голод в таком же уединении, в каком привык удовлетворять похоть[1859]. Признав половое влечение столь же нормальным и естественным, как голод, киники недоумевали, почему, в отличие от второй потребности, люди стыдятся удовлетворять первую у всех на виду[1860]. Человек должен оставаться независимым даже в смерти, выбирая для нее подходящее место и время; самоубийство оправданно. Говорят, что Диоген покончил с собой, задержав дыхание[1861].

Философия киников была частью движения «назад к природе», которое возникло в Афинах пятого века как реакция на плохую приспособленность к утомительно сложной цивилизации. По природе люди не цивилизованны и терпят путы упорядоченной жизни только потому, что боятся наказания или одиночества. Диоген примерно так же относится к Сократу, как Руссо — к Вольтеру: он думал, что цивилизация — ошибка и что Прометей, принеся ее людям, заслужил свою казнь[1862]. Подобно стоикам и Руссо, киники идеализировали «детей природы»[1863]; Диоген пробовал есть сырое мясо, потому что готовка не свойственна природе[1864]. Лучшее общество, думал он, — то, где нет неискренности и законов.

Греки смеялись над киниками и терпели их, как средневековое общество терпело своих святых. После Диогена киники превратились в безрелигиозный монашествующий орден; они взяли бедность за правило, жили на подаяние, компенсировали безбрачие распутством и открывали философские школы. Они не имели домов, но учили и спали на улицах или в портиках храмов. Через учеников Диогена — Стильпона и Кратета — киническое учение перешло в эллинистическую эпоху и легло в основание стоицизма. К концу третьего века школа утратила свою целостность, но ее влияние на греческую традицию оставалось значительным и, возможно, обусловило возникновение иудейского ессейства и раннехристианского египетского монашества. Наука не может сказать, в какой мере эти движения повлияли (или восприняли влияние) на схожие секты в Индии. Современные приверженцы лозунга «назад к природе» — это духовные потомки восточной и греческой древности, уставшие от неестественных и стесняющих запретов, верящие в то, что могут существовать среди животных. Жизнь была бы неполной без этой примеси городского чудачества.

III. Платон

1. Учитель

Даже Платон не остался безучастен к киническому идеалу. Во второй книге «Государства»[1865] он с увлечением и сочувствием описывает коммунистическую и натуралистическую утопию. Он отказывается от нее и переходит к изображению «второго наилучшего» государства, но когда Платон рисует портрет философов-царей, мы обнаруживаем, что мечта киников — люди, живущие без собственности и жен, преданные житейской простоте и высокой философии, — овладела самым ярким воображением в греческой истории. Мысль Платона о коммунистической аристократии была блестящей попыткой богатого консерватора примирить свое презрение к демократии с радикальным идеализмом эпохи.

Он происходил из семьи столь древней, что со стороны матери его родословная восходила к Солону, а со стороны отца — к ранним афинским царям и самому богу моря Посидону[1866]. Его мать была сестрой Хармида и племянницей Крития, так что неприязнь к демократии была у него почти в крови. Названный Аристоклом — «лучшим и прославленным» — юноша отличился почти во всех областях: он добился превосходных успехов в изучении музыки, математики, риторики и поэзии; своей внешностью он пленял женщин и, вне всяких сомнений, мужчин; он боролся на Истмийских играх, и за крепость телосложения был прозван Платоном, или «широким»; он сражался в трех битвах и заслужил награду за храбрость[1867]. Он писал эпиграммы и любовные стихи, сочинил трагическую тетралогию и выбирал между политической и поэтической карьерой, когда двадцати лет попал под обаяние. Сократа. Юноша наверняка знал его и прежде, потому что великий задира был давним другом его дяди Хармида; но теперь он был в состоянии понять учение Сократа и наслаждаться зрелищем старика, который жонглировал, словно акробат, идеями и накалывал их на острые зубцы своих вопросов. Платон сжег свои стихи, забыл об Еврипиде, атлетике и женщинах и, точно загипнотизированный, последовал за учителем. Не исключено, что он вел ежедневные записи, понимая чутьем художника драматические возможности этого гротескного и милого Силена.

Затем, когда Платону исполнилось двадцать три, грянул консервативный переворот 404 года, во главе которого стояли его родственники; бурные дни олигархического террора и отважное неповиновение Сократа приказам Тридцати, смерть Крития и Хармида, восстановление демократии, процесс и смерть Сократа, — казалось, вокруг беззаботного юноши рушится мир, и он бежал из Афин, как из города призраков. Он был хорошо принят в Мегарах у Евклида, а затем в Кирене, где он, видимо, жил у Аристиппа; отсюда он, вероятно, отправился в Египет, где изучал математическую и историческую мудрость жрецов[1868]. Около 395 года он вернулся в Афины, а год спустя сражался за родину под Коринфом. Около 387 года он вновь пустился в путешествие, изучал пифагорейскую философию у Архита в Таранте и у Тимея в Локрах, переправился на Сицилию, чтобы осмотреть Этну, завязал дружбу с Дионом Сиракузским, был представлен Дионисию Старшему, продан в рабство и в 386 году целым и невредимым вернулся в Афины. За три тысячи драхм, собранных, чтобы возместить расходы его спасителя, и не принятых Анникеридом, друзья купили ему пригородную рощу, названную по имени местного бога Академа[1869]; здесь Платон основал университет, которому было суждено на девять веков стать интеллектуальным центром Греции[1870].

С юридической точки зрения, Академия представляла собой религиозное братство, или фиас, посвященный культу муз. Студенты не вносили платы за обучение, но, так как по большей части они происходили из высших классов, от их родителей можно было ожидать существенных пожертвований в пользу учебного заведения; Суда говорит, что люди состоятельные «время от времени отказывали членам школы в своих завещаниях средства на то, чтобы жить в философском досуге»[1871]. Сообщали, что Дионисий Младший подарил Платрну восемьдесят талантов (480 000 долларов)[1872] — это неплохо объясняет терпение, проявленное философом в общении с царем. Комедиографы того времени высмеивали студентов Академии за их чопорность и чересчур изысканное платье — изящные береты и трости, короткие плащи и академические балахоны[1873]; столь стары манеры Итона и профессорские мантии. В состав учащихся принимались и женщины, так как Платон оставался радикалом постольку, поскольку был заядлым феминистом. Главными предметами являлись математика и философия. Над входом висела предупреждающая надпись: medeis ageometretos eisito — «Да не войдет сюда никто, не сведущий в геометрии»; возможно, для поступления в Академию требовалось обладать серьезными познаниями в математике. Большинство математических достижений четвертого века принадлежит воспитанникам Академии. Курс математики включал в себя арифметику (теорию числа), продвинутую геометрию, «сферику» (астрономию), «музыку» (вероятно, сюда же относились литература и история), право и философию[1874]. Нравственная и политическая философия изучались в последнюю очередь, если Платон следовал совету — до известной степени оправдывающему Анита и Мелета, — который он вкладывает в уста Сократа.

«Сократ. Относительно того, что справедливо и хорошо, у нас с детских лет имеются взгляды, в которых мы воспитаны под воздействием наших родителей, — мы подчиняемся им и их почитаем.

Главком. Да, это так.

Сократ. Но им противоположны другие навыки, сопряженные с удовольствиями, они ласкают нам душу своей привлекательностью. Правда, люди, хоть сколько-нибудь умеренные, не поддаются им, послушно почитая заветы отцов.

Главком. Это все так…

Сократ. Далее. Когда перед человеком, находящимся в таком положении, встанет вопрос-, вопрошая: «Что такое прекрасное?» — человек ответит так, как привычно усвоил от законодателя, однако дальнейшее рассуждение это опровергнет. После частых и всевозможных опровержений человек этот падет так низко, что будет придерживаться мнения, будто прекрасное ничуть не более прекрасно, чем безобразно. Так же случится и со справедливостью, с благом и со всем тем, что он особенно почитал. После этого что, по-твоему, станется с его почтительностью и послушанием?

Главком. У него неизбежно уже не будет такого почтения и послушания.

Сократ. Если же он перестанет считать все это ценным и дорогим, как бывало, а истину будет найти не в силах, то, спрашивается, к какому же иному образу жизни ему естественно обратиться, как не к тому, который ему будет лестен?

Главком. Все другое исключено.

Сократ. Так окажется, что он стал нарушителем законов, хотя раньше соблюдал их предписания.

Главком. Да, это неизбежно…

Сократ. Значит, чтобы люди тридцатилетнего возраста не вызывали у тебя подобного рода сожаления, надо со всевозможными предосторожностями приступать к рассуждениям… Разве не будет одной из постоянных мер предосторожности не допускать, чтобы вкус к рассуждениям появлялся смолоду? Я думаю, от тебя не укрылось, что подростки, едва вкусив от таких рассуждений, злоупотребляют ими ради забавы, увлекаясь противоречиями и подражая тем, кто их опровергает, да и сами берутся опровергать других, испытывая удовольствие от того, что своими доводами они, словно щенки, тащат и рвут на части всех, кто им подвернется.

Главком. Да, в этом они не знают удержу.

Сократ. После того как они сами опровергнут многих и многие опровегнут их, они вскоре склоняются к полному отрицанию прежних своих утверждений, а это опорочивает в глазах других людей и их самих, да заодно и весь предмет философии.

Главком. Совершенно верно.

Сократ. Ну а кто постарше, тот не захочет принимать участия в подобном бесчинстве; скорее он будет подражать человеку, желающему в беседе дойти до истины, чем тому, кто противоречит ради забавы, в Шутку. Он и сам будет сдержан, и занятие свое сделает почетным, а не презренным»[1875].

Методы обучения включали в себя лекции, диалоги и постановку перед студентами проблем, например, «открыть такие единообразные и упорядоченные движения, при допущении которых можно будет объяснить видимое движение планет»[1876]; возможно, Евдокс и Гераклид были в известной мере вдохновлены именно такими заданиями. Лекции носили специальный характер и порой разочаровывали тех, кто надеялся на практическую выгоду, но на таких учеников, кдк Аристотель, Демосфен, Ликург, Гиперид и Ксенократ, они производили глубокое впечатление, и те во многих случаях публиковали свои заметки. Антифан шутил, что как в одном далеком северном городе слова замерзают на лету и могут быть расслышаны только летом, когда растают, так и слова, произносимые Платоном, его юные ученики начинают понимать только в старости[1877].

2. Художник

Платон сам признавал, что никогда не писал специальных трактатов[1878], а Аристотель ссылается на деятельность Платона внутри Академии как на «неписаное учение»[1879]. Насколько оно отличается от учения диалогов, мы не знаем[1880]. Вероятно, изначально диалоги писались ради развлечения и в полушутливом духе[1881]. По иронии истории, философские сочинения, более всего почитаемые и изучаемые сегодня в европейских и американских университетах, создавались для того, чтобы сделать философию доступной непосвященным, связав ее с человеческой личностью. Философские диалоги писались и прежде; этим методом до Платона пользовались Зенон Элейский и некоторые другие[1882], а афинский кожевник Симон опубликовал в диалогической форме отчет о беседах, которые Сократ вел в его мастерской[1883]. Для Платона диалог был литературным, а не историческим жанром; он не притязал на точность при воспроизведении бесед, состоявшихся тридцать или пятьдесят лет назад, или на согласованность своих ссылок. Как и Сократ, Горгий был поражен, узнав, какие речи вложил ему в уста молодой философ-драматург[1884]. Диалоги писались независимо один от другого и, возможно, через значительные промежутки времени; нас не должны поражать ошибки памяти, а тем более — перемена взглядов. Не существует единого замысла, способного объединить целое, различимы только постоянные поиски мыслителя, развивающегося, взыскующего истины, которой он никогда не находит[1885].

Диалоги отличаются умелой, но небогатой композицией. Они оживляют драму идей и создают непротиворечивый и привлекательный образ Сократа; но они редко достигают единства или последовательности, часто перескакивают с пятого на десятое или облекаются в неуклюжую, непрямую форму и подаются как пересказ чужой беседы. Сократ жалуется на «плохую память»[1886], а затем дословно и на одном дыхании излагает другу сорок четыре страницы спора, который он вел в молодости с Протагором. Большинству диалогов вредит отсутствие придирчивых собеседников, способных сказать Сократу что-нибудь, кроме выражения своего согласия. Но эти недостатки затмеваются ясностью и блеском языка, юмором ситуации, выражения и идей, живым миром разнообразных, по-человечески понятных персонажей и частыми откровениями глубокого и благородного ума. Мы можем судить о значении, какое античность неосознанно придавала этим диалогам, когда отдаем себе отчет в том, что это — наиболее полное собрание сочинений из всех, что дошли до нас от греческих авторов. Формальное совершенство позволяет им занять столь же высокое место в анналах литературы, какое их содержание доставило им в истории мысли.

Диалоги раннего периода являются превосходными образчиками юношеской «эристики», порицаемой в отрывке из «Государства», который мы привели выше, но этот недостаток искупают очаровательные картинки из жизни афинской молодежи. «Пир» — это шедевр своего жанра и лучшее введение в мир Платона; его драматическая мизансцена («Вообразите, — говорит Агафон своим слугам, — что вы хозяева, а я и мои товарищи — ваши гости»[1887]), живой портрет «икающего от переедания» Аристофана, веселый эпизод с пьяным забиякой Алкивиадом, наконец, и в первую очередь, тонкое сочетание безжалостного реализма при изображении Соната и самого возвышенного идеализма в сократовской концепции любви — эти качества поднимают «Пир» на одну из вершин истории прозы. «Федон» менее ярок и более прекрасен; при всей слабости аргументации главная его линия честна и предоставляет равные шансы оппонентам Сократа; слог более гладко скользит поверх сцены, благородная кротость которой приглушает заложенный в ней трагизм, и смерть приходит к Сократу совсем безмятежно — так скрывается из глаз река, пропадая за поворотом. Часть диалога «Федр» разыгрывается на берегах Илисса, в прохладные воды которого окунули свои разгоряченные ноги Сократ и его ученик. Величайший из диалогов — это, конечно, «Государство», являющееся самым полным изложением платоновской философии, а в своей ранней части — драматичным столкновением личностей и идей. «Парменид» — самый скверный образчик пустого словопрения во всей литературе и самый мужественный в истории философии пример того, как мыслитель неопровержимо опровергает самую излюбленную свою доктрину — теорию идей. Затем, в поздних диалогах, художественный дар Платона иссякает, Сократ исчезает со сцены, метафизика расстается с поэзией, политика — со своими юношескими идеалами; наконец в «Законах» усталый наследник многосторонней афинской культуры капитулирует перед спартанским соблазном, отрекаясь и от свободы, и от поэзии, и от искусства, и от самой философии.

5. Метафизик

Мы не найдем у Платона системы, и если в нашем изложении его идеи порядка ради обобщаются под классическими рубриками логики, метафизики, этики, эстетики и политики, то следует помнить, что Платон был слишком глубоким поэтом, чтобы сковывать свою мысль определенными рамками. Как поэту труднее всего ему дается логика; он блуждает в поисках определений и теряется среди опасных аналогий: «…подобно заблудившимся в лабиринте, мы подумали было, что мы уже у самого выхода; и вдруг, оглянувшись назад, мы оказались как бы снова в самом начале, заново испытав нужду в том, с чего начались наши искания»[1888]. Он заключает: «Я не уверен, существует ли вообще такая наука наук», как логика[1889]. Тем не менее он кладет ей начало. Он исследует природу языка и выводит ее из подражания с помощью звуков[1890]. Он рассматривает анализ и синтез, аналогии и логические ошибки, признает индукцию, но предпочитает дедукцию[1891], он создает — даже в этих популярных диалогах — такие специальные термины, как сущность, сила, действие, претерпевание, возникновение, которые окажутся полезными для позднейшей философии, наконец, он перечисляет пять из десяти «категорий», которым отчасти обязан своей славой Аристотель. Он отвергает воззрение софистов, по которому чувства — лучший критерий истины, и взгляд на человека как на «меру всех вещей»; будь это так, доказывает он, тогда свидетельства о мире любого спящего, любого безумца, любого болвана ничем не уступали бы свидетельствам мудреца[1892].

Все, что способен нам дать «рой ощущений», — это Гераклитов поток перемен; если бы у нас не было ничего, кроме ощущений, то у нас не было бы никакого знания и никакой истины. Знание возможно благодаря идеям — обобщенным образам и формам, которые вносят порядок мысли в хаос ощущений[1893]. Если бы в нашем сознании присутствовало только единичное, мышление было бы невозможно. Мы учимся мыслить, группируя вещи по классам сообразно их подобию и выражая класс как целое с помощью нарицательного существительного; слово человек позволяет нам мыслить обо всех людях, стол — обо всех столах, свет — о любом свете, когда-либо сиявшем на земле или на море. Эти идеи (ideai, eide) не являются объектом ощущений, но реальны для мышления, так как пребывают неизменными даже тогда, когда все чувственные предметы, которым они соответствовали, уже уничтожились. Люди рождаются и умирают, но человек остается. Каждый единичный треугольник — всего лишь несовершенный треугольник; рано или поздно он прекращает существовать и поэтому относительно нереален; но треугольник как форма и закон всех треугольников — совершенен и вечен[1894]. Все математические формы суть идеи, вечные и самодостаточные[1895]; все, что геометрия говорит о треугольниках, кругах, квадратах, кубах, сферах, не утратит своей истинности, а стало быть, и «реальности» даже в том случае, если бы эти фигуры никогда не существовали в физическом мире. В этом смысле реальность присуща и абстракциям; отдельные проявления добродетели недолговечны, но добродетель остается неизменной реальностью и инструментом мысли; то же относится к красоте, величине, сходству и так далее; они столь же реальны для ума, как прекрасные, большие и схожие вещи реальны для восприятия[1896]. Единичные действия или вещи суть то, что они суть, благодаря причастности к этим совершенным формам или идеям и большему или меньшему их осуществлению. Мир науки состоит не из единичных вещей, но из идей[1897][1898]; история — в отличие от биографии — это рассказ о человеке; биология — это наука не об отдельных организмах, но о жизни; математика изучает не конкретные вещи, но число, отношение и форму, независимые от вещей и все же имеющие силу относительно всех вещей. Философия — это наука об идеях.

Вся платоновская метафизика вращается вокруг теории идей. Бог, неподвижный перводвигатель, или душа мира[1899], приводит в движение и направляет все вещи в согласии с вечными законами и формами, совершенными и неизменными идеями, которые образуют, как сказали бы неоплатоники, Логос, или божественную мудрость, или Разум Бога. Высшая из идей — идея блага. Иногда Платон отождествляет ее с самим Богом[1900]; чаще она предстает как важнейшее орудие творения, высшая форма, к которой влекутся все вещи. Постичь идею блага, узреть оформляющий идеал процесса творения — такова высочайшая цель познания[1901]. Движение и творение осуществляются не механически; в мире, как и в нас самих, им необходима душа, или жизненное начало, как порождающая их сила[1902].

Реально лишь то, что обладает силой[1903]; поэтому материя является не фундаментальной реальностью (to mе on), но просто принципом инерции, потенцией, нуждающейся в Боге или в душе, которые придают ей специфическую форму, и соответствующей какой-нибудь идее. Душа — это самодвижущая сила в человеке и часть самодвижущей души всех вещей[1904] которая представляет собой чистую жизненность, бестелесную и бессмертную. Она существовала прежде тела и из прежних своих воплощений приносит с собой множество воспоминаний, которые, пробужденные новой жизнью, ошибочно принимаются за новые знания. Таким образом, являются врожденными, например, все математические истины; учение просто способствует припоминанию вещей, известных душе за много жизней до этого[1905]. После смерти душа, или принцип жизни, переходит в другие организмы — низшие или высшие, в соответствии с заслугами, добытыми ею в прежних аватарах. Возможно, грешная душа попадает в чистилище или в ад, а душа праведника отправляется на Острова Блаженных[1906]. Если после различных существований душа очистится от всех проступков, она освобождается от новых перевоплощений и наслаждается вечным блаженством в раю[1907][1908].

4. Моралист

Платон знает, что среди его читателей найдется немало скептиков, и некоторое время силится отыскать естественную этику, которая обратит души к справедливости без оглядки на небеса, чистилище и преисподнюю[1909]. Диалоги среднего периода все меньше уделяют внимания метафизике, все больше вращаются вокруг морали и политики. «Величайший и прекраснейший род мудрости — тот, который касается устроения государств и семей»[1910]. Проблема этики кроется в очевидном конфликте между удовольствием индивидуума и благом общества. Платон не преуменьшает трудности этой проблемы и вкладывает в уста Калликла такие доводы в пользу эгоизма, каким мог бы позавидовать любой имморалист[1911]. Он признает, что многие удовольствия являются благом; отличать благие удовольствия от пагубных должен разум, а из опасения, что разум может проснуться слишком поздно, молодежи следует прививать умеренность, чувство золотой середины[1912].

Душа, или жизненный принцип, состоит из трех уровней или частей: вожделения, воли и мышления; каждая часть имеет собственную добродетель — соответственно выдержку, смелость и мудрость, к которым следует добавить справедливость и благочестие — исполнение человеком своего долга по отношению к родителям и богам. Справедливость можно определить как взаимодействие частей в целом, составных элементов в характере, людей в государстве, когда каждая часть надлежащим образом выполняет свойственную ей функцию[1913]. Благо не является ни только разумом, ни только удовольствием, но их пропорциональным и соразмерным смешением, которое производит Жизнь Разума[1914]. Высшее благо заключается в чистом познании вечных форм и законов. С нравственной точки зрения, «высшее благо — это некая сила или способность, помогающая душе любить истину и совершать все поступки ради нее»[1915]. Тот, кто любит истину, не станет воздавать злом за зло[1916]; такой человек предпочтет претерпеть несправедливость, нежели ее совершить; «на земле и на море он будет искать безупречных людей, знакомство с которыми бесценно… Истинные почитатели философии воздерживаются от всех плотских вожделений, а когда философия предлагает им очищение и избавление от зла, они чувствуют, что не должны противиться ее воздействию; они предрасположены к ней и следуют за ней, куда она ни поведет»[1917].

Платон сжег свои поэмы и утратил религиозные убеждения. Но он оставался поэтом и верующим; его концепция Блага пронизана эстетическим чувством и аскетическим благочестием; у Платона сливаются в одно философия и религия, тесно переплетаются этика и эстетика. С возрастом он стал невосприимчив к любой красоте, кроме красоты добра и истины. В своем идеальном государстве он намеревался подвергать цензуре любые произведения искусства и поэзии, имеющие, по представлениям правительства, безнравственную или антипатриотическую направленность; любая риторика и любая нерелигиозная драма окажутся под запретом; даже соблазнитель Гомер — этот живописатель безнравственной теологии — вынужден будет уйти. Можно допустить дорийскую и фригийскую гармонии, но не должно быть ни сложных инструментов, ни виртуозов, поднимающих «чудовищный шум» на своих концертах[1918], ни радикальных новшеств.

«Надо остерегаться вводить новый вид мусического искусства — здесь рискуют всем: ведь нигде не бывает перемены приемов мусического искусства без изменений в самых важных государственных установлениях… нарушение законов [в области мусического искусства. Прим, пер.] причиняет именно тот вред, что, мало-помалу внедрясь, потихоньку проникает в нравы и навыки, а оттуда, уже в более крупных размерах, распространяется на деловые взаимоотношения граждан и посягает даже на сами законы и государственное устройство, притом с величайшей распущенностью, в конце концов переворачивая все вверх дном как в частной, так и в общественной жизни»[1919].

Красота, как и добродетель, заключается в пригодности, соразмерности и устроенности. Произведение искусства должно быть живым существом с головой, туловищем и членами, одухотворяемыми и сплачиваемыми одной идеей[1920]. Истинная красота, полагает наш страстный пуританин, является скорее духовной, чем телесной; геометрические фигуры «вечно и абсолютно прекрасны», а законы, по которым устроено небо, краше звезд[1921]. Любовь — это стремление к красоте, которое подразделяется на три стадии, в зависимости от того, является ли ее объектом тело, душа или истина. Телесная любовь, любовь между мужчиной и женщиной, оправданна как средство деторождения, которое в известном смысле и есть бессмертие[1922]; и все-таки это всего лишь зачаточная форма любви, недостойная философа. Плотская любовь между мужчинами или между женщинами противоестественна и должна подавляться как препятствующая продолжению рода[1923]. Такая любовь может приобрести возвышенный характер на второй, или спиритуальной, стадии любви, когда старший любит младшего, чья красота символизирует и напоминает чистую и вечную красоту, а младший любит старшего за мудрость, которая открывает ему путь к разумению и чести. Но высшая любовь — это «любовь к непреходящему обладанию Благом», любовь, которая ищет абсолютной красоты среди вечных идей или форм[1924]. Именно она, а не целомудренная привязанность друг к другу мужчины и женщины является «платонической любовью» — здесь поэтическая и философская ипостаси Платона сливаются в страстном порыве к пониманию, в почти мистическом стремлении к блаженному узрению закона, структуры, жизни и цели мироздания.

«Между тем, Адимант, тому, кто действительно направил свою мысль на бытие, уже недосуг смотреть вниз, на человеческую суету, и, борясь с людьми, преисполняться недоброжелательства и зависти. Видя и созерцая нечто стройное и вечно тождественное, не творящее несправедливости и от нее не страдающее, полное порядка и смысла, он этому подражает и как можно более ему уподобляется»[1925].

5. Утопист

И тем не менее Платона интересуют дела человеческие. Его посещают и социальные видения, мечты об обществе, где не будет ни коррупции, ни бедности, ни тирании, ни войны. Его приводит в ужас ожесточение политической борьбы в Афинах, «постоянно возобновляющиеся вражда, и раздоры, и ненависть, и подозрительность»[1926]. В его жилах течет голубая кровь, и он презирает плутократическую олигархию, «дельцов, которые не замечают тех, кого они разорили, но всаживают свое жало — деньги — в тех, кто их не остерегается, и взимают проценты, многократно превосходящие первоначальный долг; таким-то путем и появляется в государстве тьма трутней и бедняков»[1927]. «А затем возникает демократия; бедняки побеждают своих противников, одних убивают, других отправляют в изгнание, наделяя остальных равной долей свободы и власти»[1928]. Демократы оказываются ничем не лучше плутократов: они пользуются своим численным превосходством, чтобы выделять подачки народу и занимать государственные должности; они льстят и потакают толпе, пока свобода не обернется анархией, моральные и социальные нормы не деградируют под влиянием вездесущей пошлости, а манеры не огрубеют из-за необузданной наглости и злоупотреблений. Если безоглядная погоня за богатством уничтожает олигархию, то крайности свободы уничтожают демократию.

«Сократ. Разве в таком государстве свобода не распространится неизбежно на все? Она проникает, мой друг, и в частные дома, а в конце концов неповиновение привьется даже животным… отец привыкает уподобляться ребенку и страшиться своих сыновей, а сын — вести себя наподобие отца; там не станут почитать и бояться родителе… при таком порядке вещей учитель боится школьников и заискивает перед ними, а школьники ни во что не ставят учителей и наставников. Вообще молодые начинают подражать взрослым и состязаться с ними в рассуждениях и делах, а старшие приспособляются к молодым. Да, мы едва не забыли сказать, какое равноправие и свобода существуют там у женщин по отношению к мужчинам и у мужчин по отношению к женщинам… лошади и ослы привыкли здесь выступать важно и с полной свободой, напирая на встречных, если те не уступят им дороги! Так-то вот и все остальное преисполняется свободой…

Адимант. Что же, однако, дальше?

Сократ. Все чрезмерное обычно вызывает резкое изменение в противоположную сторону… Ведь чрезвычайная свобода, по-видимому, и для отдельного человека, и для государства оборачивается не чем иным, как чрезвычайным рабством… из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство»[1929].

Когда свобода становится вседозволенностью, диктатура — на пороге. Богатые, страшащиеся вымогательств демократии, устраивают против нее заговор[1930]; или же какой-нибудь предприимчивый индивидуум присваивает власть, обещает беднякам золотые горы, окружает себя личной гвардией, казнит сначала врагов, а потом и друзей, «пока не опустошит государство» и не установит диктатуру[1931]. В этом противоборстве крайних начал философ, проповедующий умеренность и взаимопонимание, подобен «человеку, очутившемуся среди диких зверей»; если он мудр, то «укроется под защитой стены, пока не улягутся буря и ветер»[1932].

В пору таких кризисов некоторые ученые ищут убежища в прошлом и пишут историю; Платон находит убежище в будущем и создает утопию. Для начала, мечтает он, нужно найти доброго царя, который позволит экспериментировать со своим народом. Затем мы должны выслать всех взрослых, кроме тех, кто необходим для поддержания порядка и воспитания молодежи, потому что нравы старших испортят молодежь, и все пойдет, как и прежде. Все молодые люди — вне зависимости от пола и класса — пройдут двенадцатилетний курс обучения. Оно будет включать в себя мифы — не безнравственные мифы древней веры, но новые мифы, способные привести душу к повиновению родителям и государству[1933]. В двадцатилетием возрасте все они будут подвергнуты физическим, умственным и нравственным испытаниям. Из неудачников будут сформированы экономические слои нашего государства — сословия дельцов, рабочих, крестьян; они будут владеть частной собственностью и различными степенями богатства (не превышающего установленные пределы) в соответствии с их способностями; но рабов среди них не будет. Выдержавшие первое испытание будут получать образование и подготовку в течение еще десяти лет. В тридцатилетием возрасте проверка повторится. Не прошедшие испытания станут воинами; у них не будет частной собственности, они не смогут заниматься предпринимательством, но будут жить по законам военного коммунизма. Лица, выдержавшие проверку, займутся теперь (и не раньше) изучением «божественной философии»[1934] и всех ее отраслей от математики и логики до политики и права. Те из них, кто доживет до тридцати пяти лет, будут вброшены в реальный мир, чтобы зарабатывать себе на жизнь и утверждаться в нем с помощью своих теоретических познаний. Те из них, кто доживет до пятидесяти, автоматически станут членами правящего класса стражей.

У них будет вся полнота власти, но никакой собственности. Не будет законов; все дела и вопросы будут решаться философами-царями в соответствии с мудростью, не скованной прецедентами. Во избежание злоупотреблений с их стороны, у них не будет ни имущества, ни денег, ни семей, ни постоянных жен; народ будет подчиняться власти денег, воины — власти меча. Коммунизм не демократичен, но аристократичен; заурядная душа к нему не способна; переносить его в силах одни воины и философы. Что касается брака, то, будучи евгеническим таинством, он должен строго и неукоснительно регулироваться стражами: «лучшие мужчины должны большей частью соединяться с лучшими женщинами, а худшие, напротив, с самыми худшими, и потомство лучших мужчин и женщин следует воспитывать, а потомство худших — нет, раз наше стадо должно быть самым отборным»[1935]. Все дети должны воспитываться государством и иметь равные образовательные возможности; классовая принадлежность не будет наследственной. Девочки будут иметь те же возможности, что и мальчики, и ни один государственный пост не будет закрыт для женщин только потому, что они женщины. Платон думает, что, сочетая таким образом индивидуализм, коммунизм, евгенику, феминизм и аристократизм, можно произвести на свет общество, которое придется по нраву философу. И он заключает: «Пока философы не станут царями или цари и властители сего мира не проникнутся духом и силой философии… ни города, ни весь род человеческий вовек не избавятся от зол»[1936].

6. Законодатель

Платон думал, что нашел такого властителя в Дионисии Младшем. Подобно Вольтеру, он сознавал, что монархия имеет перед демократией уже то преимущество, что в монархическом государстве реформатору требуется убедить только одного человека[1937]. Чтобы улучшить государство, «нужно взять повелителя молодого, воздержанного, смышленого, обладающего хорошей памятью, отважного, благородного и удачливого; удачей для него будет, если в одно время с ним живет великий законодатель и если какой-нибудь счастливый случай сведет их вместе»[1938]. Как мы уже знаем, случай оказался несчастливым.

В преклонном возрасте, по-прежнему желая законодательствовать, Платон предлагает модель третьего лучшего государства. Наряду с тем, что «Законы» — это первый классический труд европейской юриспруденции, они являются поучительным образцом старческого заката свойственного юности романтизма. Новый город, говорит Платон, должен быть размещен в глубине суши, дабы чужеземные идеи не подорвали его веры, заморская торговля — его покоя, а заморские предметы — роскоши самодостаточной простоты[1939]. Количество свободных граждан должно быть ограничено удобно делимым числом 5040; кроме них в городе будут жить их семьи и рабы. Граждане изберут 360 стражей, которые разделятся на группы по тридцать человек, и каждая группа будет в течение месяца управлять государством. 360 стражей выберут Ночной Совет из двадцати шести членов, которые будут собираться ночью и принимать законы о всех насущных делах[1940]. Члены Совета распределят равные, неделимые и неотчуждаемые земельные участки среди семей граждан. Стражи «позаботятся о том, чтобы дожди не причиняли земле вреда вместо блага, и не допустят этого, устроив насыпи и рвы… с помощью оросительных каналов они в изобилии обеспечат водой даже засушливые участки»[1941]. Чтобы предотвратить рост экономического неравенства, торговля будет сведена к минимуму; у народа не будет ни золота, ни серебра, не будет и ссуд под проценты[1942]; не следует поощрять обогащения за счет денежных вложений, но всем гражданам полагается вести деятельную крестьянскую жизнь на земле. Каждый, кто владеет собственностью, стоимость которой вчетверо превышает стоимость одного земельного надела, должен вернуть излишек государству; вводятся строгие ограничения на право завещания[1943]. Женщины и мужчины имеют равные образовательные и политические возможности[1944]. Мужчины обязаны жениться между тридцатью и тридцатью пятью годами, а в противном случае ежегодно выплачивать крупные штрафы[1945]; зачинать детей они могут только в течение десяти лет. Потребление вина и другие общественные развлечения подлежат регулированию, чтобы сохранить нравственность народа[1946].

Чтобы достичь всего этого, мирным путем, надлежит установить полный государственный контроль над образованием, изданием сочинений и другими способами формирования общественного мнения и личного характера. Высшим чиновником государства является министр образования. В области образования на смену свободе придет авторитет, так как детское разумение слишком неразвито, чтобы мы могли предоставить его самому себе. Литература, наука и искусства подлежат цензурированию; им будет запрещено выражать взгляды, которые члены Совета сочтут вредоносными для общественной морали и благочестия. Поскольку повиновение родителям и государству может быть обеспечено только с помощью религиозных санкций и обоснований, государство определяет круг почитаемых божеств, время и способ богопочитания. Любой гражданин, усомнившийся в государственной религии, подвергается тюремному заключению; упорствующим в неверии уготована смертная казнь[1947].

Долгая жизнь не всегда благо; возможно, Платону следовало умереть прежде, чем написать это обвинение Сократа, эти пролегомены ко всем будущим инквизициям. В свое оправдание он мог бы заметить, что любил справедливость больше истины, стремился покончить с бедностью и войной, что сделать это можно только с помощью строгой государственной опеки над индивидуумом, для чего необходимо либо насилие, либо религия. Выродившаяся ионийская распущенность афинской морали и политики, полагал он, может быть исцелена только с помощью дорийской дисциплины нравственного кодекса Спарты. Все размышления Платона проникнуты страхом перед злоупотреблением свободой и пониманием философии как надзирательницы над народом и законодательницы искусств. «Законы» представляют собой капитуляцию сполна поживших Афин перед мертвой со времен Ликурга Спартой. Если самый славный из афинских философов мог сказать о свободе так мало хорошего, значит, Греция уже созрела для монархии.

Оглядываясь на это здание мысли, с изумлением замечаешь, с какой полнотой Платон предвосхитил философию, богословие и организацию средневекового христианства и с какой точностью — современное фашистское государство. Теория идей обернулась «реализмом» схоластиков — признанием объективного существования «универсалий». Платон не только предсуществующий христианин (praexistent Christlich), как называл его Ницше, но и дохристианский пуританин. Он не доверяет человеческой природе, считая ее порочной, и мыслит ее первородным грехом, пятнающим душу. Он разрывает на порочное тело и божественный дух[1948] то единство тела и души, которое составляло идеал образованных греков шестого и пятого столетий; словно христианский аскет, он называет тело гробницей души. Он перенимает у Пифагора и орфиков восточную веру в переселение душ, понятия кармы, гpexa, очищения и «избавления»; в своих последних сочинениях он усваивает потусторонние интонации обратившегося и раскаивающегося Августина. Мы даже сказали бы, что Платон не был греком, если бы не его превосходная проза.

Он остается самым привлекательным греческим мыслителем потому, что унаследовал все обворожительные недостатки своего народа. Он был столь чуток, что, подобно Данте, прозревал совершенную и вечную красоту за несовершенной и преходящей формой; он был аскетом потому, что ему постоянно приходилось обуздывать свой богатый и порывистый темперамент[1949]. Он был поэт, которым повелевало воображение, которого притягивала любая причуда мысли, увлекали трагедия и комедия идей, воспламеняло интеллектуальное возбуждение свободной умственной жизни Афин. Но ему было предначертано быть не только поэтом, но и логиком, самым блестящим диалектиком античности — более тонким, чем Зенон и Аристотель. Ему было предначертано дорожить философией больше, чем он дорожил любой женщиной или любым мужчиной, и в самом конце, подобно Великому Инквизитору Достоевского, прийти к подавлению всякого свободного рассуждения, к убеждению, что во имя жизни философия должна быть уничтожена. Первой жертвой своей утопии стал бы он сам.

IV. Аристотель

1. Годы странствий

Когда умер Платон, Аристотель построил ему алтарь и воздал почти божественные почести; при всем своем с ним несогласии он не мог не любить умершего учителя. В Афины он приехал из родного Стагира, небольшой греческой колонии во Фракии. Отец его был придворным врачом отца Филиппа Аминты II, и (если не ошибается Гален) именно он преподал сыну основы анатомии, прежде чем направить его к Платону[1950]. Встреча двух философов явилась встречей и началом войны двух враждебных друг другу направлений в истории мысли — мистического и медицинского. Возможно, из Аристотеля вырос бы чистый ученый, не будь он так долго (по утверждениям некоторых, двенадцать лет) слушателем Платона; сын врача боролся в нем с учеником пуританина, и схватка завершилась вничью; Аристотель так и не пришел к однозначным выводам. Он собрал научные наблюдения, которых достало бы на энциклопедию, а затем попытался втиснуть их в платоническую матрицу, по которой был скроен его схоластический ум. Он опровергал Платона на каждом шагу, потому что заимствовал у него на каждой странице.

Он был добросовестным учеником и скоро привлек к себе внимание наставника. Когда Платон читал в Академии свой трактат о душе, единственным, кто досидел до конца, тогда как остальные встали и ушли, был, по словам Диогена Лаэртского, Аристотель[1951]. По смерти Платона (347) Аристотель отправился ко двору Гермия, который учился вместе с ним в Академии и поднялся из рабского состояния до положения диктатора Атарнея и Ассоса в верхней части Малой Азии. Аристотель женился на дочери Гермия Пифиаде (344) и собирался осесть в Ассосе, когда Гермий был убит персами, которые заподозрили его в содействии планируемому Филиппом вторжению в Азию[1952]. Аристотель бежал с Пифиадой на лежавший неподалеку Лесбос и провел некоторое время за изучением естественной истории острова[1953]. Пифиада умерла, подарив ему дочь. Впоследствии Аристотель взял замуж или в наложницы гетеру Герпиллиду[1954], но до самого конца хранил нежную преданность памяти Пифиады и перед смертью просил, чтобы его прах похоронили рядом с ней; он отнюдь не был тем книжным червем, каким может вообразить Аристотеля читатель его произведений. В 343 году Филипп, который, вероятно, знал его еще юношей при дворе Аминты, предложил философу взять на себя воспитание царевича Александра, бывшего в то время диковатым отроком тринадцати лет. Аристотель приехал в Пеллу и четыре года был наставником будущего царя. В 340 году Филипп поручил ему возглавить восстановление и заселение разоренного во время Олинфской войны Стагира, а также составить для города свод законов, что и было им исполнено к удовлетворению горожан, которые отмечали вторичное основание города ежегодным праздником[1955].

В 334 году он возвратился в Афины и — вероятно, на средства Александра — открыл школу риторики и философии. Ее местопребыванием он выбрал самый изящный из афинских гимнасиев, группу зданий, посвященных Аполлону. Ликию (богу пастухов), окруженных тенистыми рощами и крытыми галереями. По утрам он читал специальные лекции для постоянных слушателей, в поддень обращался к менее подготовленной аудитории, по-видимому, с лекциями по риторике, поэзии, этике и политике. Он собрал здесь богатую библиотеку, зоологический сад и музей естественной истории. Школа получила название Ликея, а ее члены и философия были наречены перипатетическими ввиду того, что во время бесед Аристотель любил прохаживаться со своими учениками по крытым галереям (peripatoi)[1956]. Между Ликеем, посещавшимся главным образом представителями среднего класса, Академией, члены которой происходили большей частью из аристократии, и школой Исократа, где учились в основном выходцы из колониальной Греции, развернулась острая конкуренция. Со временем конкуренция ослабла ввиду того, что Исократ сосредоточил главное внимание на риторике, Академия — на математике, метафизике и политике, а Ликей — на естествознании. Аристотель поручал своим ученикам собирать и систематизировать знания обо всем: об обычаях варваров, государственном устройстве греческих городов, победителях на Пифийских играх и афинских Дионисиях, органах и повадках животных, особенностях и ареале растений, наконец, об истории науки и философии. Эти исследования стали кладезем данных, на которые он опирался — иногда с излишним доверием — при написании своих бесчисленных разнообразных трактатов.

Для широкого круга читателей он написал около двадцати семи популярных диалогов, которые, по мнению Цицерона и Квинтилиана, не уступали диалогам Платона; в античности своей славой Аристотель был обязан преимущественно им[1957]. Эти диалоги стали одной из жертв завоевания Рима варварами. До нас дошло большое количество специальных, в высшей степени абстрактных, неподражаемо скучных писаний, на которые редко ссылались античные ученые и которые были, по всей видимости, составлены из заметок Аристотеля для своих лекций или из записей, делавшихся на этих лекциях его учениками. Эти специальные компендиумы не были известны за пределами Ликея, пока в первом веке до нашей эры их не опубликовал Андроник Родосский[1958]. Сорок из них сохранилось, но Диоген Лаэртский упоминает 360 других, вероятно, имея в виду короткие· монографии. Среди этих обломков учености мы должны отыскать живую некогда мысль, за которую позднейшие века прозвали Аристотеля философом. Приступая к ним, мы не должны ожидать от них ни блеска Платона, ни остроумия Диогена; мы найдем здесь только богатую кладовую знаний и консервативную мудрость, приличествующую другу и пенсионеру царей[1959].

2. Ученый

Традиционно Аристотеля по преимуществу рассматривают как философа. Возможно, это ошибка. Давайте — пусть только свежего взгляда ради — увидим в нем прежде всего ученого.

Его любознательный ум более всего интересуется процессом и техникой рассуждения, которые Аристотель анализирует с такой проницательностью, что его «Органон», или «Орудие», — название, данное потомками его логическим трактатам, — стал учебником логики на два тысячелетия. Он стремится мыслить ясно, хотя в дошедших до нас трудах это редко ему удается; он тратит половину своего времени на определение терминов, после чего полагает, что решил проблему. Само определение, по Аристотелю, — это спецификация предмета или идеи посредством указания на род или класс, к которому принадлежит определяемое (человек — это живое существо), и видовое отличие, которое свойственно только этому объекту данного класса (человек — это разумное живое существо). Его метод хорошо характеризуется тем фактом, что основные аспекты, с помощью которых может быть рассмотрена любая вещь, он разделил на десять «категорий»: субстанция, количество, качество, отношение, место, время, положение, обладание, деятельность, претерпевание, — некоторые авторы нашли эту классификацию весьма полезной для развития своей слабосильной мысли.

Единственным источником познания он признает ощущения. Универсалии суть обобщенные идеи, не являющиеся врожденными, но сформированные благодаря многим восприятиям сходных объектов; они суть понятия, не вещи[1960]. Аксиомой для всей логики он решительно устанавливает закон противоречия: «Одному свойству невозможно одновременно принадлежать и не принадлежать одной и той же вещи в одном и том же отношении»[1961]. Аристотель разоблачает логические ошибки, в которые впадают или заманивают нас софисты, и критикует своих предшественников за то, что они создают чисто умозрительные теории вселенной вместо того, чтобы посвящать себя терпеливым наблюдениям и экспериментам[1962]. Его идеалом дедуктивного рассуждения является силлогизм — трио суждений, третье из которых с неизбежностью вытекает из двух предыдущих; он, однако, признает, что во избежание голословности силлогизм нуждается в широкой индукции, которая сделала бы его большую посылку вероятной. Хотя в своих философских трактатах Аристотель слишком часто распыляется на дедуктивные рассуждения, он хвалит индукцию, собирает в своих научных трудах массу отдельных наблюдений и при случае сообщает о своих или чужих экспериментах[1963]. Со всеми своими ошибками, он — отец научного метода и первый известный человек, организовавший сотрудничество в области научных исследований.

Аристотель подхватывает науку там, где оставил ее Демокрит, и осмеливается проникнуть во все ее отрасли. Хуже всего даются ему математика и физика, в которых он ограничивается изучением первоначал. В «Физике» он ищет не новых открытий, но ясных определений используемых терминов, таких, как материя, движение, пространство, время, непрерывность, бесконечность, изменение, конец. Движение и время непрерывны; они не состоят, как предполагал Зенон, из маленьких неделимых моментов, или частей; бесконечное существует в возможности, но не в действительности[1964]. Он видит проблемы (хотя ничего не предпринимает для их разрешения), которые будут волновать Ньютона: проблемы инерции, тяготения, движения, скорости; он имеет некоторое представление о параллелограмме сил и формулирует закон рычага: «Движущий вес будет двигать [объект] тем легче, чем дальше он отстоит от точки приложения силы»[1965].

Он доказывает, что небесные тела — и уж, конечно, Земля — сферичны, потому что только сферичность Земли могла бы объяснить форму Луны во время лунного затмения, когда между ней и Солнцем находится Земля[1966]. Ему было свойственно поразительное чувство геологического времени; периодически, но неуследимо, говорит он, земля вытесняет море, а море — землю[1967]; бесчисленные народы и цивилизации появлялись и исчезали с лица земли в результате катастрофы или неторопливого действия времени: «Вероятно, всякое искусство и философия из раза в раз достигали вершины своего развития и погибали вновь»[1968]. Тепло — главная действующая сила геологических и метеорологических изменений. Аристотель отваживается объяснять облака, туман, росу, иней, дождь, снег, град, ветер, хром, молнию, радугу и метеоры. Его теории зачастую причудливы; однако эпохальное значение его небольшого трактата по метеорологии заключается в том, что он не призывает на помощь сверхъестественные силы, но пытается объяснить мнимые капризы погоды с помощью естественных причин, действующих с определенной последовательностью и закономерностью. Естествознание не могло пойти дальше этого до тех пор, пока изобретательство не предоставило ему более точные и масштабные орудия наблюдения и измерения.

Ближе всего Аристотелю биология: именно здесь его наблюдения наиболее широки и обильны, и именно здесь он допускает больше всего ошибок. Его высшим достижением является слияние предыдущих открытий и окончательное оформление науки о жизни. С помощью своих учеников он свел воедино данные о фауне и флоре стран Эгейского бассейна и собрал первые научные коллекции животных и растений. Если следовать Плинию[1969], Александр отдал приказ своим охотникам, егерям, рыбакам и другим своим подчиненным предоставлять Аристотелю любые образцы и информацию, которые тот затребует. Философ так оправдывает свой интерес к низменным вещам: «Во всех естественных объектах содержится нечто удивительное, и если кто-то презирает созерцание низших животных, он должен презирать самого себя»[1970].

Он делит животное царство на области enaima и anaima — кровное и бескровное, — которые приблизительно соответствуют нашим «позвоночным» и «беспозвоночным». Бескровных животных он подразделяет на панцирных, ракообразных, моллюсков и насекомых, а животных с кровью — на рыб, земноводных, птиц и млекопитающих. Он охватывает впечатляюще обширные и разнообразные сферы: органы пищеварения, выделения, ощущения, движения, размножения и защиты; типы и повадки рыб, птиц, рептилий, обезьян и сотен других групп; их брачные сезоны и способы произведения на свет и выкармливания потомства; феномены полового созревания, менструации, беременности, недоношенности, рождения близнецов; ареалы и миграции животных, их паразиты и заболевания, образ их сна и зимовки… Ему принадлежит превосходное описание жизни пчел[1971]. Труды Аристотеля полны подозрительных случайных наблюдений: кровь быков якобы свертывается быстрее, чем кровь большинства других животных; некоторые самцы, особенно козлы, дают молоко· «среди всех живых существ лошади самые похотливые после человека»[1972][1973].

Более всего ею интересуют органы и повадки животных, связанные с размножением, и он особенно поражается разнообразием способов, посредством которых природа достигает непрерывности вида, «сохраняя тип, когда она не способна сохранить отдельное существо»[1974]; в этой области его труды не знали себе равных вплоть до последнего столетия. Жизнь животных вращается вокруг двух фокусов — пищи и воспроизведения[1975]; «Самка имеет орган, который следует рассматривать как яичник, так как в нем содержится то, что поначалу является недифференцированным яйцом и посредством дифференциации становится множеством яиц»[1976][1977]. Женский элемент привносит в эмбрион вещество и питание, мужской — силу и движение; женский элемент пассивен, мужской — движущая сила[1978]. Аристотель отвергает мнения Эмпедокла и Демокрита о том, что пол эмбриона предопределяется температурой матки или преобладанием одного воспроизводительного элемента над другим, а затем переформулирует их теории как свою собственную:

«Всякий раз, когда формирующий (мужской) принцип не сможет получить перевеса и по недостатку тепла окажется неспособен надлежащим образом подготовить вещество и тем самым оформить его по своему подобию, тогда это вещество приобретет противоположный пол»[1979]. «Порой, — добавляет он, — женщины рожают по три или четыре ребенка, особенно в некоторых странах. Самое большое число когда-либо рожденных сразу детей — пять, и такое явление было засвидетельствовано неоднократно. Жила некогда женщина, у которой было двенадцать детей после четырех родов, и большинство из них выжили»[1980].

Аристотель предвосхищает многие биологические теории девятнадцатого века, полагая, например, что органы и свойства эмбриона формируются из крохотных частичек (ср. «пангены» Дарвина), которые передаются от каждой части взрослого организма его воспроизводительным элементам[1981]. Подобно фон Беру, он учит, что первыми в эмбрионе проявляются черты, присущие роду, вторыми — присущие виду, последними — присущие индивиду[1982]. Он устанавливает принцип, составлявший предмет гордости Герберта Спенсера: в целом плодовитость организмов обратно пропорциональна сложности их развития[1983]. Описание зародыша цыпленка показывает Аристотеля с самой лучшей стороны:

«Если угодно, можно попробовать такой эксперимент. Возьмем дюжину или больше яиц, и пусть их высиживают две или более куриц. Начиная со второго дня и вплоть до вылупления будем ежедневно брать яйцо, разбивать его и исследовать содержимое… В случае с обычной курицей зародыш впервые становится видимым спустя три дня… Сердце выглядит как капелька крови, которая бьется и движется, словно наделенная жизнью; от него отходят две извилистые вены, наполненные кровью, и мембрана, отводящая кровяные волокна из вен, теперь окутывает желток… Когда яйцу исполнится десять дней, отчетливо видны цыпленок и все его части»[1984].

Аристотель полагает, что человеческий эмбрион развивается подобно цыпленку: «Таким же образом внутри чрева матери лежит младенец… ибо природа птицы может быть уподоблена природе человека»[1985]. Теория функционального подобия органов позволяет ему видеть единство животного мира: «Ноготь подобен когтю, кисть руки — клешне краба, перо — рыбьей чешуе»[1986]. Иногда он близко подходит к учению об эволюции:

«Мало-помалу природа переходит от неживых вещей к живым организмам таким образом, что невозможно определить, где начинается одно и кончается другое… Так, на следующей, более высокой, чем неживая природа, ступени находится род растений, относительно безжизненный в сравнении с животными, но живой в сравнении с [чисто] телесными предметами. Растения располагаются на непрерывной лестнице восхождения к живым существам. В море существуют некоторые организмы, о которых затруднительно сказать, животные это или растения.

Губка во всех отношениях напоминает растение… Некоторые животные имеют корни и погибают, если их отделить… В том, что касается восприимчивости, то в од» их животных нет и следа ее, в других она проявляется весьма смутно… Так и во всем животном царстве наблюдается последовательная дифференциация»[1987].

Аристотель считает обезьяну промежуточной ступенью между человеком и другими живородящими животными[1988]. Он отвергает концепцию Эмпедокла о естественном отборе путем произвольных мутаций. В эволюции не бывает случайностей; линии развития детерминированы внутренним стремленйем каждой формы, вида и рода наиболее полным образом осуществить свою природу. Промысел существует, но он представляет собой не столько внешнее руководство, сколько внутренний порыв, или «энтелехию»[1989], благодаря которой каждая вещь устремляется к реализации собственной природы во всей ее полноте.

С этими блестящими догадками переплетены (ничего другою и не следует ожидать, если судить задним числом, спустя двадцать три столетия) многочисленные, а порой и весьма грубые ошибки, заставляющие нас подозревать, что зоологические труды Аристотеля помимо его собственных заметок содержат еще и заметки его учеников[1990]. «История животных» — это кладезь ошибок. Из этой книги мы узнаем, что мышь умирает, если напьется летом, что слоны страдают всего двумя недугами — катаром и вспучиванием, что после укуса бешеной собаки водобоязнью заболевают все животные, кроме человека, что угри зарождаются самопроизвольно, что сильное сердцебиение бывает только у людей, что желток нескольких яиц, взбиваемых вместе, собирается в центре, что яйца не тонут в крутом рассоле[1991]. Внутренние органы животных Аристотелю известны лучше, чем органы человека, так как, по-видимому, ни он, ни. Гиппократ не переступили через религиозные табу и не практиковали анатомирование человека[1992]. Он считает, что у человека всего восемь ребер, что у женщин зубов меньше, чем у мужчин[1993], что сердце расположено над легкими, что центром ощущений является не мозг, а сердце[1994][1995], что функция мозга сводится (буквально) к охлаждению крови[1996]. Наконец, он (или какой-нибудь его высокопарный заместитель) проводит теорию о божественном промысле настолько последовательно, что человек разумный не может не улыбнуться. «Очевидно, что растения созданы ради животных, а животные — ради человека». «Природа сотворила ягодицы для отдыха, потому что четвероногие, стоя, не чувствуют усталости, но человеку потребно сидение»[1997]. И все-таки даже последний отрывок выдает в Аристотеле ученого: автор считает само собой разумеющимся, что человек — это животное, и ищет естественного объяснения анатомических различий между зверями и человеком. В целом «История животных» — самая выдающаяся из работ Аристотеля и величайшее произведение греческой науки четвертого века. Равных ей не было в биологии на протяжении двадцати столетий.

3. Философ

То ли из искреннего благочестия, то ли из осмотрительного уважения к мнениям человечества Аристотель все меньше остается ученым и все больше становится метафизиком, обращаясь к изучению человека. Он определяет душу, или жизненный принцип, как «первую энтелехию организма», т. е. имманентную и предопределенную его форму, движущую силу и направление его роста. Душа не является чем-то присоединенным к телу или пребывающим в нем — она имеет такую же протяженность во времени и в пространстве, как и тело; она — само тело в таких его проявлениях, как «способность к питанию, росту и упадку, имеющая основание в нем самом»; душа — это сумма функций организма; для тела она является тем же, чем для глаза зрение[1998]. Как бы то ни было, этот функциональный аспект — основной, ведь именно функции создают структуры, именно желания создают органы, именно душа формирует тело. «Все естественные тела являются органами души»[1999][2000].

Душа имеет три уровня: растительный, ощущающий, мыслящий. Растения вместе с животными и людьми обладают растительной душой — способностью к самостоятельному питанию и внутреннему росту; животные и люди имеют вдобавок к ней ощущающую душу — способность к ощущению; высшие животные наряду с людьми имеют «пассивную мыслящую» душу — способность к простейшим формам разумения; только человек имеет «активную рациональную» душу — способность обобщать и творить. Последняя способность является частью или эманацией творческой и умственной силы вселенной, которая и есть Бог; будучи таковой, она бессмертна[2001]. Однако это бессмертие безлично; все, что остается, — это сила, а не личность; индивидуум — это неповторимое и смертное сочетание растительной, ощущающей и мыслительной способностей; он достигает лишь относительного бессмертия путем продолжения рода и только безличного — после смерти[2002].

Точно так же, как душа — это «форма» тела, Бог — это «форма» или «энтелехия» мира — его имманентная природа, функции и цели[2003]. Все причины[2004] в конечном итоге восходят к Первой Беспричинной Причине, все движения — к Неподвижному Перводвигателю; мы должны предположить некое происхождение или начало движения и силы в мире, и этот источник — Бог. Являясь суммой и источником всякого движения, Бог является суммой и целью всех стремлений в природе; Бог не только первая, но и конечная причина. Повсюду мы наблюдаем, как вещи движутся к специфическим целям; передние зубы становятся острыми, чтобы разрезать пищу, коренные — чтобы перемалывать ее; веко моргает, чтобы защитить глаз, зрачок расширяется в темноте, чтобы дать доступ дополнительному свету; дерево устремляет свои корни в землю, а ветви — к солнцу[2005]. Как дерево по присущей ему природе, силе и цели тянется к свету, так и мир управляется присущей ему природой, силой и целью, которые суть Бог. Бог не является творцом материального мира, он — питающая его энергией форма; он движет его не извне, но как внутреннее направление или цель, как любимое движет любящего[2006]. В конце концов, говорит Аристотель, Бог есть чистая мысль, рациональная часть души, созерцающая самое себя в вечных формах, которые одновременно составляют сущность мира и Бога.

Назначение искусства, как и назначение метафизики, — ухватить сущностную форму вещей. Оно является подражанием или воспроизведением жизни[2007], но не механической ее копией; то, чему она подражает, — это душа, а не тело и не материя; благодаря этой интуиции и отражению сущности даже воспроизведение безобразного объекта может бьггь прекрасным. Красота — это единство, сотрудничество и соразмерность частей целого. В драме это единство заключается прежде всего в единстве действия; сюжет должен затрагивать всего одно главное действие и может допускать другие действия только для развития или прояснения центрального сказания. Если произведение претендует на высокие достоинства, действие должно быть благородным или героическим. «Трагедия, — гласит знаменитое определение Аристотеля, — есть воспроизведение героического и завершенного действия, имеющего определенный объем, с помощью языка, обогащенного всевозможными украшениями она воспроизводит людей в действии и не пользуется повествованием· посредством сострадания и страха она очищает эти и сходные аффекты»[2008]. Тревожа глубочайшие наши чувства, а затем умиротворяя их успокаивающей развязкой, трагическая драма предлагает нам безвредное и вместе с тем углубляющее душу выражение эмоций, накопление которых в ином случае могло бы привести к неврозу или насилию; она показывает нам муки и горести, куда более ужасные, чем наши, и, покидая театр, мы испытываем разрядку и очищение. Говоря вообще, удовольствие доставляет созерцание любого произведения настоящего искусства, а предложить душе произведения, достойные такого созерцания, — задача цивилизации. Ведь «природа требует не только того, чтобы мы были заняты надлежащим делом, но и того, чтобы мы могли наслаждаться своим досугом благородным образом»[2009].

Какова же тогда хорошая жизнь? Аристотель с откровенной простотой отвечает: хороша счастливая жизнь, и в своих «Этиках»[2010], в отличие от Платона, предлагает рассмотреть не как сделать людей добродетельными, а как сделать их счастливыми. Ко всему, что отлично от счастья, думает он, люди стремятся, имея в виду некую другую цель; лишь к счастью стремятся только ради него самого[2011]. Некоторые вещи необходимы для устойчивого счастья: хорошее происхождение, доброе здоровье, привлекательная внешность, удача, добрая слава, надежные друзья, наличие денег и добродетель[2012]. «Не может быть счастлив человек совершенно безобразный»[2013]. «Что же до тех, кто утверждает, будто распинаемый на колесе или тот, на кого свалились величайшие несчастья, блажен, лишь бы он был добродетелен, то они говорят бессмыслицу»[2014]. С чистосердечием, столь редким среди философов, Аристотель вспоминает об ответе Симонида жене Гиерона, спросившей, что лучше: быть мудрым или богатым. «Богатым, — сказал поэт, — ибо мудрецы обивают пороги богачей»[2015]. Но богатство — это всего лишь средство; само по себе оно не удовлетворяет никого, кроме скряги, а будучи относительным, оно редко удовлетворяет человека надолго. Секрет счастья — действие, применение энергии сообразно с природой и обстоятельствами человека. Добродетель — это практическая мудрость, благоразумная оценка собственного блага[2016]. Обычно она является золотой серединой между двумя крайностями; для нахождения середины нужен ум, а для следования ей — самообладание (enkrateia, внутренняя сила). Типично аристотелевская сентенция гласит: «…кого гнев охватывает из-за того, из-за чего следует, из-за тех, из-за кого следует, а кроме того, так, как следует, в должное время и на должный срок, тот заслуживает похвалы…»[2017]. Добродетель не действие, но привычка поступать правильно. Поначалу ее приходится внедрять дисциплиной, так как молодежь не способна мудро судить об этих вопросах; со временем то, что проистекало из принуждения, превращается в привычку, «вторую натуру», почти столь же приятную, как и желание.

Аристотель приходит к выводу, который совершенно противоположен тому, с чего он начал: счастье заключается в жизни не деятельной, но созерцательной. Ведь мысль — это знак особого отличия человека, и «назначение его — деятельность души, сообразованная с разумом»[2018]. «Счастливейший из людей тот, кто обладает известным достатком, сочетая его с ученостью, исследованиями и созерцанием; жизнь такого человека ближе всего к жизни богов»[2019]. «Те, что ищут независимого удовольствия, должны искать его в философии, потому что все другие удовольствия нуждаются в чужой помощи»[2020].

4. Политик

Как этика представляет собой науку о счастье индивидуума, так политика — это наука о счастье коллектива. Назначение государства — организовать общество таким образом, чтобы наибольшим счастьем пользовалось наибольшее число людей. «Государство есть совокупность граждан, самодостаточная для осуществления всех жизненных целей»[2021]. Оно является произведением природы, так как «по природе человек — общественное животное»[2022], т. е. инстинкты побуждают его к объединению с другими людьми. «По природе государство предшествует семье и индивидууму»: человек, каким мы его знаем, рождается в уже организованном обществе, которое формирует ею по своему образу и подобию.

Собрав и изучив вместе со своими учениками описания конституций 158 греческих государств[2023], Аристотель разделил их на три типа: монархию, аристократию и тимократию, власть в которых принадлежит соответственно праву силы, праву рождения и праву превосходства. Любая из этих форм может быть благом в соответствии с временем, местом и обстоятельствами. «Хотя одна форма правления может быть лучше остальных, — гласит изречение, которое должен запомнить каждый американец, — однако ничто не препятствует тому, чтобы другая форма не оказалась предпочтительнее при особом стечении обстоятельств»[2024]. Каждая форма правления хороша, когда правящая сила устремится к общему благу, а не к собственной выгоде; в противном случае каждая из них дурна. Таким образом, каждому типу государства соответствует его извращенный двойник, когда оно превращается в правление ради правителей, а не управляемых: тогда монархия соскальзывает в деспотизм, аристократия — в олигархию, тимократия — в демократию, или правление человека толпы[2025]. Если единовластный правитель хорош и даровит, монархия — наилучшая форма правления; если он является себялюбивым самодержцем, тогда мы имеем дело с тиранией, наихудшей из форм правления. Аристократическое государство может быть благом некоторое время, но аристократия имеет склонность к вырождению. «Сегодня редко найдешь благородный характер среди людей знатных, большинство из которых никуда не годятся… Высоко одаренные семьи часто вырождаются в безумцев: таковы, например, потомки Алкивиада и Дионисия Старшего; семьи, отличающиеся постоянством, зачастую вырождаются в дураков и тупиц, подобных потомкам Кимона, Перикла и Сократа»[2026]. Когда аристократия приходит в упадок, ее обычно сменяет плутократическая олигархия, или правление богатства. Олигархия предпочтительнее деспотизма царя или толпы, но она отдает власть тем, чьи души искривлены мелочными торговыми расчетами или подлым лихоимством[2027], и нередко выливается в бессовестную эксплуатацию бедняков[2028].

Демократия, под которой Аристотель разумеет правление демоса, или простых граждан, столь же опасна, как и олигархия, так как она основывается на преходящей победе в борьбе за власть бедных над богатыми и ведет к самоубийственной смуте. Лучший вид демократии тот, в котором доминируют зажиточные крестьяне; хуже всего, когда ею заправляет городской сброд ремесленников и торговцев[2029]. Это правда, что «массы судят о многих вещах лучше, чем один человек, и благодаря своей численности они менее подвержены порче, подобно большому количеству воды»[2030]. Но участие в правлении требует особых способностей и знаний; «тому, кто ведет жизнь ремесленника или наемного рабочего, невозможно стяжать совершенство»[2031], т. е. добрый характер, воспитание и рассудительность. Все люди созданы неравными; «равенство справедливо, но только между равными»[2032]; когда осуществлено неестественное равенство, высшие классы будут охвачены такой же готовностью к мятежу, с какой восстают низшие классы, когда неравенство доведено до противоестественной крайности[2033][2034]. Когда в демократии доминируют низшие классы, богачи облагаются налогами в пользу бедноты. «Бедняки получают эти средства и хотят получить еще, тогда как дающие подобны тем, кто льет воду в решето»[2035]. Но мудрый консерватор не даст народу умереть с голоду. «Истинный друг народа должен следить за тем, чтобы народные массы не были в слишком бедственном имущественном положении… нужно изыскивать какие-то средства к тому, чтобы благосостояние граждан было прочным… всю сумму, образующуюся от избытка собираемых доходов, следует распределять между неимущими, особенно если есть возможность собрать столько, чтобы всякий мог приобрести в собственность небольшой участок земли»[2036].

Возвратив таким образом назад почти все им отнятое, Аристотель предлагает несколько скромных рекомендаций не для осуществления утопии, но для умеренного усовершенствования общества.

«Как может быть наилучшим образом устроена жизнь для большей части государств и для большинства людей безотносительно к добродетели, превышающей добродетель обыкновенного человека, безотносительно к воспитанию, для которого потребны природные дарования и счастливое стечение обстоятельств, безотносительно к самому желательному строю, но применительно лишь к той житейской обстановке, которая доступна большинству, и к такому государственному устройству, которое оказывается приемлемым для большей части государств…[2037] Не должно при этом упускать из виду, а, напротив, следует обращать внимание на то, что в течение столь большого времени, столь длинного ряда лет не остался бы неизвестным такой порядок, если бы он был прекрасным. Ведь чуть ли не все уже давным-давно придумано…[2038] К тому, что составляет предмет владения очень большого числа людей, прилагается наименьшая забота. Всего более люди заботятся о том, что принадлежит лично им…[2039] Сначала следует установить общее правило для всех видов государственных устройств вообще: сторонники того или иного строя в государстве должны быть сильнее его противников…[2040] Таким образом, ясно, что лучше всего устроены те государства, в которых средний класс составляет большую и влиятельнейшую часть, нежели богатые или бедные… Когда число граждан среднего состояния слишком незначительно, тогда те, на чьей стороне численное превосходство, неважно, богатые или бедные, всегда их пересиливают и берут управление государственными делами в свои руки… Свободного государства не получается ни тогда, когда богатые одерживают верх над бедными, ни когда бедные одолевают богатых»[2041].

Чтобы предотвратить возникновение враждебной свободе диктатуры сверху или снизу, Аристотель предлагает «среднее государственное устройство», или «тимократию», сочетающую аристократические и демократические начала; в таком государстве избирательным правом будут обладать только землевладельцы, и мощный средний класс будет поддерживать колесо и ось власти в равновесии. «Землю следует разделить на две части: одна будет принадлежать всему государству, другая — отдельным гражданам»[2042]. Все граждане будут владеть землей; они «должны разделять общие трапезы в определенных сообществах»; только они будут голосовать или носить оружие. Они будут составлять незначительное меньшинство — в лучшем случае, десять тысяч — всего населения. «Ни одному из них непозволительно заниматься ремеслом или жить за счет торговли, так как эти виды деятельности постыдны и вредят доблести»[2043]. Но они «не должны заниматься также и возделыванием земли; земледельцы должны быть отдельным слоем общества», состоящим в основном из рабов. Граждане будут избирать должностных лиц государства и призывать каждого к отчету по истечении срока их пребывания у власти. «По возможности, исход всех судебных разбирательств должны определять надлежащим образом введенные в действие законы, оставляя как можно меньше вопросов на усмотрение судей…»[2044]«Лучше, чтобы правил закон, а не отдельный человек… Тот, кто доверяет высшую власть любому человеку, отдает ее дикому животному, каким порой делают правителя его вожделения; на тех, кто стоит во главе государства, влияют страсти, и это относится даже к лучшим из людей, тогда как закон — это разум, неподвластный желанию»[2045]. Устроенное таким образом государство будет регулировать собственность, промышленность, брак, семью, воспитание, нравственность, музыку, литературу и искусство. «Еще более необходимо заботиться о том, чтобы рост населения не превысил определенного числа, пренебречь этим — значит навлечь на граждан верную бедность»[2046]. «Ни одного калеку выращивать не следует»[2047]. На этих прочных основаниях вырастут цветы цивилизации и безмятежности. «Так как разумение есть высшая добродетель, важнейшей задачей государства является воспитание в гражданах не воинской доблести, но умения правильно пользоваться миром»[2048].

Нет необходимости строю судить сочинения Аристотеля. Никогда прежде, насколько мы знаем, не возводилось столь впечатляющее здание мысли. Когда исследователь охватывает огромную область, ошибки простительны, если в результате улучшается наше понимание жизни. Ошибки Аристотеля — или ошибки сочинений, которые мы, быть может, неправомерно принимаем за взвешенные плоды его писательского труда, — слишком очевидны, чтобы нуждаться в исправлении. Он логик, но его аргументы зачастую небезупречны; он устанавливает законы риторики и поэзии, но его книги — это непроходимая чаща, и ни одно дуновение фантазии не овевает их пыльные листы. И все же, если мы проникнем сквозь его многословие, то обнаружим здесь немалую мудрость и умственное трудолюбие, проложившие много новых дорог в стране разума. Он не был в полном смысле слова основателем биологии, конституционной истории, литературной критики — начал не существует, — но он сделал для них больше, чем любой из древних, которых мы знаем. Наука и философия обязаны ему множеством терминов, которые в своей латинской форме способствовали ученому общению и развитию мысли: таковы принцип, максима, способность, середина, категория, энергия, мотив, нрав, цель… Он был, по выражению Патера, «первым схоластом»[2049], и продолжительность его всеобъемлющего влияния на философский метод и умозрение подтверждает плодотворность его идей и глубину его прозрений. Влияние и слава его трактатов по этике и политике не имеют себе равных. За всеми вычетами он по-прежнему остается «наставником тех, кто знает», окрыляющим свидетельством гибкости умственного кругозора, утешителем и вдохновителем тех, кто трудится, чтобы заключить разрозненные человеческие знания в единую перспективу и понимание.

Глава 22

Александр

I. Душа завоевателя

После того как Аристотель покинул своего царственного ученика, его интеллектуальная карьера развивалась параллельно военной карьере Александра; обе жизни были выражением завоевания и синтеза. Возможно, именно Аристотель вселил в душу юноши ту жажду единства, которая придала некое величие победам Александра; вероятнее, эта решимость была унаследована им от честолюбивого отца, а материнская кровь переплавила ее в одержимость. Если мы хотим понять Александра, то обязаны помнить о том, что в жилах его текла хмельная отвага Филиппа и варварская неукротимость Олимпиады. Но это еще не все. Олимпиада вела свое происхождение от Ахилла. Поэтому «Илиада» была особенно притягательна для Александра; переправившись через Геллеспонт, он считал, что идет по следам Ахилла; покоряя Ближний Восток, он завершал труды, начатые под Троей его предком. Во всех своих походах он возил с собой список «Илиады» с пометками Аристотеля; ночами он часто клал поэму под подушку рядом с кинжалом, словно то были символы орудия и цели.

Суровый молосец Леонид закалял тело мальчика, Лисимах учил его грамоте, Аристотель пытался сформировать его ум. Филиппу хотелось, чтобы Александр изучал философию. «Благодаря ей, — говорил он, — ты сможешь избежать великого множества ошибок, которые я совершил и о которых теперь жалею»[2050]. В какой-то мере Аристотель сделал юношу эллином; всю свою жизнь Александр восхищался греческой литературой и завидовал греческой культуре. Двум грекам, сидевшим с ним на буйном пиру, на котором он убил Клита, царь сказал: «Разве вы не чувствуете себя полубогами среди дикарей, сидя в обществе этих македонцев?»[2051]

Физическое развитие Александра было идеальным. Он был хорош во всех видах спорта — быстрый бегун, лихой наездник, блестящий фехтовальщик, меткий лучник, бесстрашный охотник. Друзья хотели, чтобы он участвовал в состязаниях бегунов в Олимпии; Александр ответил, что не имел бы ничего против, будь его соперники царями. Никому не удавалось объездить огромного коня Буцефала; Александр смог это сделать. Плутарх рассказывает, что, увидев это, Филипп обратился к нему с пророческими словами: «Македония слишком мала для тебя, сынок; ищи большей державы, более тебя достойной»[2052]. Даже на марше его неукротимая энергия искала себе выхода: он упражнялся в стрельбе из лука или выпрыгивал из своей колесницы и заскакивал в нее на полном ходу. Если во время похода случалась передышка, он любил отправиться на охоту и без посторонней помощи, спешившись, сразиться один на один с любым зверем; однажды, после схватки со львом, он с удовольствием услышал разговоры о том, что он бился так, словно то был поединок, на котором решалось, кому из двоих быть царем[2053]. Ему нравились тяжелые труды и опасные предприятия, и он не переносил отдыха. Он потешался над некоторыми из своих военачальников, окруживших себя таким количеством слуг, что им самим было попросту нечего делать. «Дивлюсь я вам, — говорил Александр. — Такие умудренные, а не знаете, что работающие спят слаще, чем те, за кого работают другие. Разве вы еще не поняли, что для нас, победителей, нет ничего важнее, чем избежать слабостей и пороков тех, кого мы покорили?»[2054] Он ворчал, что ему приходится тратить время на сон, и говорил, что «сон и совокупление — две вещи, из-за которых я чувствую себя смертным»[2055]. Александр был умерен в еде и — до последних лет своей жизни — в питье, хотя и любил посидеть с друзьями за чашей вина. Он презирал роскошные яства и отказался от услуг знаменитых поваров, заметив, что ночной переход возбуждает в нем отличный аппетит для завтрака, а легкий завтрак — для обеда[2056]. Возможно, благодаря этим привычкам лицо его было чистым, а тело и дыхание, по словам Плутарха, «источали такой аромат, что благоухала одежда, которую он носил»[2057]. Не принимая во внимание льстецов, которые писали, ваяли или гравировали его изображения, мы знаем от его современников, что Александр был поразительно хорош собой, с выразительными чертами лица, мягкими голубыми глазами и пышными рыжеватыми волосами. С его помощью в Европе вошло в обыкновение брить бороду, так как за нее было особенно удобно хвататься неприятелю[2058]. Быть может, это скромное достижение и стало самым крупным его вкладом в историю.

Он увлеченно учился, но был облечен ответственностью слишком рано, так что ум его не успел созреть. Подобно многим людям действия, он сетовал на то, что не может в то же время быть и мыслителем. «У него, — говорит Плутарх, — была горячая страсть и жажда учения, которые со временем только усиливались… Он любил читать и дорожил всевозможными знаниями»; днем он совершал переходы или сражался и полночи наслаждался беседами с философами и учеными. «Что касается меня, — писал он Аристотелю, — .то я предпочел бы превзойти других в знании того, что прекрасно, нежели расширить свою власть и державу»[2059]. Возможно, вняв предложению Аристотеля, он направил исследовательскую экспедицию к истокам Нила и щедро субсидировал разнообразные научные изыскания. Трудно сказать, достиг бы он со временем ясности ума Цезаря или тонкой рассудительности Наполеона. Царская власть досталась ему в двадцать лет, и с тех пор он полностью ушел в заботы войны и управления; вследствие этого он до самого конца оставался недоучкой. Александр был блестящим оратором, но совершал сотни ошибок, стоило ему отвлечься от политики и войны. По-видимому, после всех своих походов он так и не· приобрел тех географических знаний, какие могла ему предоставить наука его времени. Нередко он возвышался над узким догматизмом, но навсегда остался рабом суеверия. Царь полностью доверял прорицателям и астрологам, толпившимся при его дворе; ночь перед битвой при Арбелах он провел, верша магические обряды с магом Аристандром и принося жертвы божеству Страха; он, который с неистовой отвагой мог сразиться с любым человеком или зверем, «легко пугался предзнаменований и чудес», даже менял из-за них важные планы[2060]. Он умел стоять во главе тысяч воинов, умел побеждать и править миллионами, но не умел владеть собственным темпераментом. Александр так и не научился признавать свои ошибки или ограниченность, но не возражал, чтобы его мнения тонули в громе хвалы. Его жизнь была объята горячкой возбуждения и славы, и он так любил войну, что ум его не знал ни минуты покоя.

Нравственный характер Александра колебался между схожими противоречиями. В глубине души он был сентиментален и эмоционален; говорят, у него были «чувствительные глаза»; поэзия и музыка порой приводили его в исступление; в ранней юности он с большим чувством играл на арфе. Упрекаемый за это Филиппом, он отложил свой инструмент в сторону и впоследствии, словно бы превозмогая себя, слушал только военные напевы[2061]. В половой жизни он был почти Праведником — не столько по убеждению, сколько из-за занятости. Неослабевающая активность, беспрестанные марши и частые битвы, сложные замыслы и бремя правления поглощали все его силы и делали его не слишком охочим до любви. Он имел много жен, но то была жертва на алтарь политики; он был галантным кавалером, но предпочитал общество своих военачальников. Когда поздно ночью помощники Александра привели к нему в шатер прекрасную женщину, он спросил у нее: «Почему в такой час?» — «Мне пришлось дожидаться, — ответила она, — пока уснет муж». Александр отпустил ее и отругал слуг, ведь по их милости он едва не сделался прелюбодеем[2062]. Он обладал гомосексуальными наклоностями и до безумия любил Гефестиона; но когда Феодор из Таранта предложил ему купить двух мальчиков замечательной красоты, он велел отослать тарантинца с его товаром обратно и спросил друзей, в чем проявил он низменность своей души, раз к нему решаются обращаться с таким предложением[2063]. Нежность и заботу, какие большинство людей вкладывают в любовь, он отдавал дружбе. Ни один из известных нам государственных деятелей и уж, конечно, ни один полководец не превзошел его в прямой доверчивости и душевной теплоте, в открытой искренности привязанности и намерения иДи в щедрости не только к друзьям, но и к просто знакомым и даже врагам[2064]. Плутарх замечает, что «по самым незначительным поводам он был готов писать письма, дабы оказать услугу друзьям». Солдаты любили Александра за его доброту; он рисковал их жизнями, но не безоглядно, и казалось, он чувствовал все их раны на себе. Как Цезарь простил Брута и Цицерона, а Наполеон Фуше и Талейрана, так Александр простил казначея Гарпала, который скрылся с вверенными ему средствами, а затем вернулся молить о прощении; ко всеобщему изумлению, молодой завоеватель вновь назначил его казначеем и, видимо, не прогадал[2065]. В 333 году, находясь в Тарсе, Александр заболел, и его врач Филипп подал ему слабительное. В этот момент царю принесли письмо от Пармениона, который предупреждал о том, что Филипп подкуплен Дарием, чтобы его отравить. Александр отдал письмо Филиппу и, пока тот читал, выпил снадобье, не причинившее ему ни малейшего вреда. Слава о его великодушии помогала ему на войне; многие враги позволяли взять себя в плен, а города, не страшась разорения, открывали ворота при его приближении. И все же в нем жила молосская тигрица, и злой судьбой ему было предначертано впадать порой в пароксизмы свирепости. Захватив после осады и штурма Газу, разъяренный ее долгим сопротивлением Александр приказал просверлить ноги Батису, героическому коменданту города, и продеть в них медные кольца; затем, опьяняясь воспоминанием об Ахилле, он веревками привязал мертвого перса к царской колеснице и на полном скаку протащил его вокруг города[2066]. Чтобы успокоить нервы, с возрастом он все бодьше прибегал к вину, что в последние его годы все чаще и чаще приводило к вспышкам слепой ярости, за которыми следовали мучительные приступы исступленного раскаяния.

Одно качество довлело в нем над всеми остальным — честолюбие. В юности его тревожили победы Филиппа: «Мой отец, — жаловался он друзьям, — совершит все прежде, чем мы подрастем, и не оставит нам ни малейшего шанса совершить что-нибудь великое и значительное»[2067]. Страсть к подвигам заставляла его браться за любую задачу и подвергать себя любому риску. При Херонее он первым вступил в бой со Священным отрядом фиванцев; при Гранике он вовсю потакал своей слабости, которую называл «влечением к встрече с опасностью»[2068]. Эта его страсть тоже со временем вышла из-под контроля; звуки и вид битвы пьянили его; тогда он забывал о долге военачальника и врывался в самую гущу боя; вновь и вновь воинам, страшившимся его потерять, приходилось умолять Александра отойти в тыл. Он был не выдающимся полководцем, но отважным воином, чья упрямая настойчивость и мальчишеская беспечность привели к невиданным победам. Он был вдохновителем; об организации, подготовке, тактике и стратегии заботились, вероятно, его талантливые военачальники. Александр вел войска вперед своим блестящим воображением, пламенем самобытного красноречия, готовностью и искренностью, с которыми он разделял труды и горести воинов. Несомненно, он был хорошим администратором: благожелательно и твердо он правил необъятной страной, которую завоевала его армия; он был верен соглашениям, которые заключал с полководцами и городами, и не терпел угнетения подданных своими подчиненными. Посреди возбуждения и хаоса всех его походов в центре замыслов Александра отчетливо проступала одна великая цель, которую не уничтожит даже его смерть: объединить все восточное Средиземноморье в одно культурное целое, сплачиваемое и возвышаемое растущей цивилизацией Греции.

II. Пути славы

Вступив на престол, Александр обнаружил себя во главе шатающейся империи. Восстали северные племена во Фракии и Иллирии; Этолия, Акарнания, Фокцца, Элида, Арголида провозгласили независимость от Македонии, амбракиоты изгнали македонский гарнизон; Артаксеркс III похвалялся, что убийство Филиппа подстроил именно он и что Персии отныне не придется опасаться незрелого юнца, взошедшего на трон. Когда радостная весть о гибели Филиппа достигла Афин, Демосфен облачился в праздничное платье, увенчал чело и предложил народному собранию присудить почетный венок убийце царя Павсанию[2069]. В самой Македонии дюжина партий злоумышляли против жизни молодого монарха.

Александр овладел ситуацией решительно и энергично, покончил с внутренней оппозицией и задал темп всей своей жизни. Схватив и обезглавив главарей македонских заговорщиков, он двинулся на юг в Грецию (336) и через несколько дней оказался под Фивами. Греческие государства поспешили заявить о возобновлении своей лояльности; Афины направили ему пространную апологию, присудили ему два венка и удостоили божеских почестей. Смягчившийся Александр объявил, что отныне в Греции упраздняются все тирании, и постановил, что каждый город должен пользоваться свободой и жить по своим законам. Совет амфиктионов подтвердил передачу Александру всех прав и почестей, которыми он ранее наделил Филиппа, а собравшийся в Коринфе конгресс всех эллинских государств, кроме Спарты, провозгласил его общегреческим главнокомандующим и пообещал предоставить воинов и снаряжение для похода в Азию. Александр возвратился в Пеллу, привел столицу в порядок, а затем выступил на север подавить восстание варварских племен (335). С наполеоновской стремительностью он довел свои войска до того места, где сегодня находится Бухарест, и водрузил свои знамена на северном берегу Дуная. Затем, узнав о наступлении на Македонию иллирийцев, он прошел три с лишним тысячи километров по территории современной Сербии, неожиданно ударил по захватчикам с тыла, разгромил их и загнал остатки вражеских отрядов обратно в горы.

Между тем в Афинах царило возбуждение: в городе прошел слух, будто Александр погиб в битве на Дунае. Демосфен призывал к войне за независимость и с чистой совестью принимал персидское золото, используя его для продвижения своих планов. По его наущению восстали Фивы, убившие македонских чиновников, оставленных здесь Александром, и осадившие македонский гарнизон в Кадмее. Афины послали помощь фиванцам и приглашали Грецию и Персию объединиться против Македонии. Разгневанный тем, что казалось ему не страстью к свободе, но отъявленной неблагодарностью и вероломством, Александр со своей измотанной армией вновь вступил в Грецию. Достигнув Фив через тринадцать дней, он разбил высланное против него войско. Решать судьбу беззащитных Фив он предоставил их древним врагам: Платеям, Орхомену, Феспиям и Фокиде; те постановили сжечь город дотла, а его жителей продать в рабство. Надеясь преподать урок другим мятежникам, Александр утвердил этот приговор, но настоял на том, чтобы победоносные войска пощадили дом Пиндара, жрецов и жриц, а также всех фиванцев, могущих доказать, что они противились восстанию. Позднее он со стыдом вспоминал об этом беспощадном возмездии и «без долгих уговоров непременно давал любому фиванцу все, что тот ни попросит»[2070]. Свою жестокость он отчасти искупил мягким обхождением с Афинами; он простил им попрание взятых год назад обязательств и не особенно настаивал на выполнении ими требования о выдаче Демосфена и других антимакедонских лидеров. До конца жизни он питал к Афинам уважение и привязанность; он посвящал на Акрополь разнообразные трофеи после своих побед в Азии, вернул в Афины увезенную Ксерксом статую Тираноубийц, а однажды, после трудного похода, заметил: «Афиняне, поверите ли вы, каким опасностям я подвергаюсь, лишь бы удостоиться вашей похвалы?»[2071]

Вновь заручившись лояльностью всех греческих городов, кроме Спарты, Александр воротился в Македонию готовить вторжение в Азию. Он нашел государственную казну почти пустой, с дефицитом в пятьсот талантов (3 000 000 долларов), доставшимся ему в наследство от царствования Филиппа[2072]. Взяв в долг восемьсот талантов, царь выступил в поход, желая одолеть не мир, но свои долги. Он рассчитывал сражаться с Персией в качестве заступника всей Эллады, зная при этом, что половина Греции молит богов о его скорейшей гибели. Сообщали, что персы могут выставить миллион бойцов; экспедиционное войско Александра составляли всего тридцать тысяч пехотинцев и пять тысяч всадников. Несмотря на это новый Ахилл оставил двенадцать тысяч воинов Антипатру охранять Македонию и следить за Грецией и в 334 году выступил в самый дерзкий и романтический из царских походов. Он проживет еще одиннадцать лет, но никогда более не увидит ни родины, ни Европы. Пока его армия переправлялась из Сеста в Абидос, он решил высадиться у мыса Сигея и пройти путем, каким, думал он, некогда шел к Трое Агамемнон. На каждом шагу Александр цитировал товарищам строки из «Илиады», которую он знал почти наизусть. Он совершил возлияние на предполагаемой могиле Ахилла, украсил ее венками и по древнему обычаю обежал вокруг нее нагишом. «Блаженный Ахилл! — воскликнул он. — При жизни у тебя был преданный друг, а после смерти тебя восславил великий поэт»[2073]. На этом месте он принес обет довести до счастливого конца ту затянувшуюся борьбу между Европой и Азией, которая началась под Троей.

Вряд ли требуется вновь пересказывать историю его побед. Первую персидскую армию он встретил и разгромил у реки Граник. Здесь его жизнь спас Клит, отрубивший руку персу, готовому вот-вот поразить Александра в спину; благодаря подобным событиям какой-нибудь эксцентричный исследователь может толковать историю как цепь случайностей. Дав своим людям передышку, он вступил в Ионию и предложил греческим городам демократическое самоуправление под его протекторатом. Большинство из них без сопротивления открыли перед ним ворота. При Иссе он сразился с главным войском персов, состоявшим из 600 000 человек, которым командовал Дарий III. Снова использовав конницу для атаки, а пехоту для обороны, он одержал еще одну победу. Дарий бежал, бросив казну и семью; первой Александр воспользуется с благодарностью, со второй обойдется по-рыцарски. Взяв без боя Дамаск и Сидон, Александр осадил Тир — гавань крупной финикийской эскадры, находившейся на содержании у персов. Древний город сопротивлялся так долго, что после его захвата Александр потерял голову и позволил своим воинам перебить восемь тысяч тирийцев, а тридцать тысяч обратить в рабство. Иерусалим мирно капитулировал, и с ним обошлись хорошо; Газа сражалась до тех пор, пока не погибли все ее мужчины и не были изнасилованы все ее женщины.

Македонцы продолжили свой триумфальный поход и вышли через Синайскую пустыню в Египет, где Александр проявил тактичное уважение к местным богам, за что его приветствовали как ниспосланного богами освободителя от персидской неволи. Зная, что религия сильней политики, он пересек еще одну пустыню и достиг оазиса Сива, выказав уважение к богу Аммону — его подлинному отцу, если верить Олимпиаде. По древним обрядам сговорчивые жрецы возвели его в сан фараона, облегчив тем самым воцарение династии Птолемеев. Вернувшись в Дельту, Александр высказал или одобрил идею о построении новой столицы в одном из многих устьев Нила; возможно, на эту мысль его навели греческие купцы из соседнего Навкратиса: новый город должен был стать более удобным центром греческой торговли между Египтом и Грецией, роста которой следовало теперь ожидать. Он очертил окружность стен Александрии, наметил контуры главных улиц и отвел место храмам египетских и греческих богов; разработать дальнейшие детали он поручил своему архитектору Динократу[2074].

Вернувшись в Азию, царь встретился с разноязычными полчищами Дария у Гавгамел, рядом с Арбелами, и был встревожен их многочисленностью; он знал, что единственное поражение перечеркнет все его победы. Его утешили воины: «Не беспокойся, повелитель; не бойся множества врагов, ведь они не вынесут одного запаха козлятины, приставшего к нам»[2075]. Он провел ночь за рекогносцировкой местности, на которой намеревался дать бой, и жертвоприношениями богам. Его победа оказалась решающей. Беспорядочные орды Дария не смогли пробиться сквозь фаланги и защититься от молниеносных и внезапных вылазок македонской кавалерии; они пришли в расстройство и бежали, и не последним среди бегущих был Дарий. Полководцы Дария убили своего царя как труса, а в это время Александр принял изъявление покорности от Вавилона, овладел частью его богатств, одарил их толикой своих воинов и очаровал горожан, выразив свое почтение городским богам и приказав восстановить их святилища. К концу года (331) он достиг Суз, чье население, все еще помнившее о древнем величии Элама, приветствовало его как избавителя. Он спас город от грабежа, но утешил солдат, разделив между ними пятьдесят тысяч талантов (300 000 000 долларов), которые были найдены в сокровищницах Дария. Народу Платей он направил внушительную сумму за то, что платейцы так мужественно сражались с персами в 480 году, а греческим городам Азии он, по всей видимости, возвратил «пожертвования», которые те были вынуждены внести в начале его похода[2076]. Он с гордостью объявил грекам всего мира, что теперь они полностью свободны от власти Персии.

Ненадолго задержавшись на отдых в Сузах, посреди зимы он совершил бросок через горы, чтобы овладеть Персеполем; его продвижение было столь стремительным, что он оказался во дворце Дария прежде, чем персы успели спрятать царскую казну. Здесь ему вновь отказало здравомыслие, и он сжег великий город дотла. Его воины грабили дома, насиловали женщин и убивали. мужчин. Быть может, их вывело из себя зрелище, которое они наблюдали, приближаясь к городу: перед ними предстали восемьсот греков, которые по разным причинам были изувечены персами; у одних были отрублены ноги, у других руки, у третьих уши, некоторым были выколоты глаза. Александр, при виде их тронутый до слез, пожаловал им земли и рабов.

Не насытившись этой победой, Александр замыслил предприятие, которое не смог завершить Кир Великий: он решил покорить племена, нависшие над восточной границей Персии. Возможно, по свойственной ему географической наивности, он надеялся найти за этим мистическим Востоком океан, который стал бы естественным пределом завоеванного им царства. Вступив в Согдиану, он наткнулся на поселение, где обитали потомки тех самых Бранхидов, которые в 480 году выдали Ксерксу сокровища своего храма, расположенного близ Милета. Разгоряченный мыслью, что он мстит за поругание бога, Александр приказал перебить всех жителей, в том числе женщин и детей, воздав за грехи отцов их потомкам в пятом колене. Его поход через Согдиану, Ариану и Бактриану оказался кровопролитным и бесполезным; он одержал несколько побед, нашел немного золота и всюду оставлял позади себя врагов. Рядом с Бухарой его люди пленили Бесса, заколовшего Дария. Неожиданно став мстителем за Дария, Александр приказал бичевать Бесса до полусмерти, отрезать ему нос и уши, а затем отослал его на казнь в Экбатаны: руки и ноги Бесса были привязаны к верхушкам двух деревьев, которые палачи пригнули к земле с помощью канатов; затем канаты были перерублены, и деревья разорвали преступника на клочки[2077]. Чем дальше Александр отходил от Греции, тем меньше и меньше он оставался царем греков, чем больше становился владыкой варваров.

Год 327-й застал его в Гималаях, на марше в Индию. В такую даль завели его тщеславие и любопытство; военачальники, как могли, отговаривали Александра, войска нехотя ему повиновались. Переправившись через Инд, он победил царя Пора и объявил, что дойдет до Ганга. Но солдаты отказались идти дальше. Он умолял их и, как и подобает отпрыску Ахилла, три дня дулся в своем шатре; но с них было довольно. Опечаленный, царь повернул назад, не в силах смотреть на запад без отвращения; прокладывая путь среди враждебных племен, он выказал такую личную отвагу, что воины сокрушались о своей неспособности воплотить все его мечты. Он первым взошел на стену крепости маллов; после того как он и еще двое воинов спрыгнули в город, лестницы обломились, и они остались одни среди врагов. Александр сражался до тех пор, пока не обессилел от ран. Тем временем его войско пробилось в город, и один солдат за другим жертвовали жизнью, защищая упавшего царя. Когда закончился бой, Александра отнесли в шатер, а по дороге ветераны целовали одежду царя. Три месяца ушло на выздоровление, после чего поход вдоль Инда возобновился и армия Александра наконец достигла Индийского океана. Отсюда царь отправил часть своего войска морем под командованием Неарха, который с честью совершил долгое плавание по незнакомым водам. Сам Александр повел остаток армии на северо-запад вдоль побережья Индии и через Гедросийскую пустыню (Белуджистан); его воины страдали здесь не меньше, чем наполеоновская армия, отступавшая от Москвы. Тысячи воинов гибли от жары, еще больше истребила жажда. Солдаты нашли немного воды и принесли ее Александру, но он нарочно вылил ее в песок[2078]. Прежде чем его отряд достиг Суз, около десяти тысяч воинов погибли, а сам Александр едва не сошел с ума.

III. Смерть бога

Он провел в Азии девять лет; лик континента меньше изменили победы македонца, чем самого Александра — азиатские нравы. Аристотель наставлял его обращаться с греками как со свободными, а с «варварами» как с рабами. Но он с изумлением открыл в среде персидских аристократов утонченность и хорошие манеры, какие не часто можно было увидеть в бурных демократиях Греции; он восхищался тем, как организована империя Великого царя, и сомневался, что его грубые соотечественники способны заменить персидских наместников. Александр заключил, что завоевания его будут долговечными лишь в том случае, если он примирит со своим господством персидскую знать и использует на административных должностях ее представителей. Все более подпадая под очарование своих новых подданных, он отказался от мысли править ими в качестве македонца и видел себя греко-персидским владыкой, который царит над державой, где пользуются равенством персы и греки, мирно смешивающие свои культуры и кровь. Затянувшаяся распря Европы и Азии должна была завершиться свадебным пиром.

К тому времени тысячи его воинов женились или жили с местными женщинами; возможно, и ему следовало поступить подобным образом — жениться на дочери Дария и примирить народы, породив царя, в жилах которого объединятся обе династии? Царь уже был женат на бактрийской царевне Роксане, но это препятствие казалось легко устранимым. Он поделился замыслом со своими офицерами и предложил им тоже жениться на персиянках. Друзья посмеялись над его надеждой объединить два народа, но они так давно не были дома, а персидские дамы были так прекрасны. И вот, на великой свадьбе в Сузах (324) Александр женился на дочери Дария III Статире и дочери Артаксеркса III Парисатиде, породнившись тем самым с обеими ветвями персидского царского дома; вместе с Александром персидских жен взяли себе восемьдесят его офицеров. Вскоре тысячи таких же свадеб сыграют его воины. Александр наделил каждого офицера внушительным приданым и выплатил долги женившихся солдат, сумма которых (если верить Арриану) достигала двенадцати тысяч талантов (120 000 000 долларов)[2079]. Чтобы упрочить союз народов, он открыл земли в Месопотамии и Персии для греческих колонистов, уменьшив тем самым перенаселенность некоторых греческих городов и смягчив классовую войну; так вырастали те эллинизированные азиатские города, которым предстояло влиться в империю Селевкидов. В то же время он призвал на воинскую службу тридцать тысяч персидских юношей, дал им греческое образование и познакомил их с греческой наукой войны.

Возможно, на скорое усвоение Александром восточных обычаев в какой-то мере повлияли его жены; возможно, ему отказала скромность либо то была часть его замысла. «В Персии, — говорит Плутарх, — он первым облачился в варварское [т. е. чужеземное] платье; быть может, этим он хотел облегчить труды по воспитанию персов, ибо ничто не привлекает людей так сильно, как послушание их обычаям… При этом он выбрал не мидийский покрой, но нечто среднее между модами персидской и македонской: он продумал свой наряд таким образом, что тот был менее роскошен, чем одежда персов, и вместе с тем более величествен и пышен, чем одежда македонцев»[2080]. Его воины увидели в этой перемене капитуляцию Александра перед Востоком; они понимали, что потеряли его, и, опечаленные, не находили знаков озабоченности и любви, которую он некогда расточал на них. Персы во всем ему потворствовали и льстили до услады его сердца; македонцы, сами размягченные восточной роскошью, были недовольны его поручениями, забыли о его благодеяниях, роптали на его измену и даже злоумышляли против его жизни. Александр все более предпочитал общество персидских вельмож.

Кульминацией его отступничества (или дипломатии) стало провозглашение собственной божественности. В 324 году он оповестил все греческие государства, за исключением Македонии (здесь оскорбление Филиппа могло возбудить недовольство), о том, что с этого времени он желает, чтобы ему всенародно поклонялись как сыну Зевса-Аммона. Большинство государств удовлетворили его просьбу, видя в ней пустую формальность; с Александром согласились даже упрямые спартанцы, сказав: «Если ему хочется, пусть будет богом». Чтобы стать богом в греческом значении этого термина, человеку не требовалось сверхъестественных усилий; пропасть между человеческой и божественной природами еще не была такой широкой, какой она станет в современной теологии; до Александра ее уже преодолевали некоторые греки — Гипподамия, Эдип, Ахилл, Ифигения и Елена. Египтяне всегда мыслили своих фараонов богами; не поставь Александр себя в один ряд с ними, египтяне были бы ошеломлены дерзким нарушением прецедента. Жрецы Сивы, Дидим и Вавилона, которые, как считалось, обладают особыми источниками информации в данной сфере, единогласно уверяли Александра в его божественном происхождении. Маловероятно, чтобы сам царь (как думал Гроут[2081]) действительно считал себя богом в буквальном смысле этого слова. Это правда, что после самообожествления он становился все более раздражительным и надменным: он восседал на золотом троне, носил священные одежды и иногда украшал свою голову рогами Аммона[2082]. Но когда он прекращал разыгрывать из себя бога, когда на кону не стоял весь мир, он посмеивался над воздаваемыми ему почестями. Раненный стрелой, он заметил некоторым товарищам: «Видите, это кровь, а не тот ихор, который вытекает из ран бессмертных»[2083]. Александр не принимал всерьез рассказы матери о перуне. Это явствует из того, что он не на шутку рассердился, слушая инсинуации Аттала о его рождении, и из его замечания о том, что потребность в сне отличает человека от богов. Даже Олимпиада рассмеялась, узнав, что Александр сделал ее легенду официальной. «Когда же, — спросила она, — Александр прекратит клеветать на меня перед Герой?»[2084] Несмотря на свою божественность Александр продолжал приносить жертвы богам — поведение, не приставшее бессмертным. Плутарх и Арриан, способные посмотреть на этот вопрос с греческой точки зрения, считали само собой разумеющимся, что Александр обожествил себя затем, чтобы легче управлять суеверным и разношерстным населением[2085]. Он, несомненно, понимал, что объединить два враждебных мира будет легче благодаря поклонению, которое воздаст ему простонародье, если его притязания на божественность будут признаны высшими классами. Быть может, он и впрямь рассчитывал преодолеть в своей империи разрушительную разноголосицу верований, обеспечив в собственном лице начало священного Мифа и общего, объединяющего вероисповедания[2086].

Македонские офицеры не понимали политики Александра. Они прониклись греческим духом достаточно, чтобы обрести независимость мышления, не научившись философской терпимости; они считали унизительным класть земные поклоны (новое требование царя) при его приближении. Один из храбрейших офицеров Александра — Филота, сын способнейшего и самого любимого из его военачальников, Пармениона, вступил в заговор с целью убить новоиспеченного бога. Александр прознал об этом, велел схватить Филоту и пыткой вырвал у него признание, бросающее тень на Пармениона. Филоту заставили повторить признание перед воинами, которые, сообразно древнему обычаю, забросали его камнями; посланник казнил Пармениона как вероятного заговорщика и несомненного врага. С этого момента и до конца отношения между Александром и войском становились все более напряженными — воины роптали, царь делался все более подозрительным, суровым и одиноким.

Одиночество и все возрастающая тревога побуждали его искать забвения в вине. На пиру в Самарканде Клит, спасший ему жизнь при Гранике, напился и прямо заявил Александру о том, что его победы одержаны не им, а его воинами, и что Филипп совершил куда более великие подвиги. Столь же пьяный Александр приподнялся, чтобы ударить наглеца, но Птолемей Лаг (будущий владыка Египта) поспешил увести Клита. Однако Клит еще не все рассказал; он ускользнул от Птолемея и вернулся, чтобы закончить свою тираду. Александр метнул в Клита копье и убил его. Охваченный раскаянием царь уединился на три дня, отказался принимать пищу, впал в истерику и пытался покончить с собой. Вскоре после этого Гермолай, паж, который был несправедливо наказан Александром, составил новый заговор против царя. Мальчик был задержан и признался под пыткой, что в заговоре замешан племянник Аристотеля Каллисфен. Последний сопровождал экспедицию на правах официального историка; он успел оскорбить царя тем, что отказался падать перед ним ниц, открыто критиковал его восточные замашки и хвастал, что потомки будут знать Александра только благодаря ему, историку Каллисфену. Александр заточил ученого в темницу, где семь месяцев спустя он скончался[2087]. Этот инцидент положил конец дружбе Александра с Аристотелем, который многие годы рисковал жизнью, защищая дело Александра в Афинах.

В конце концов недовольство армии перешло в открытый мятеж. Когда царь объявил об отправке в Македонию старейших солдат, каждого из которых щедро наградят за службу[2088], он с раздражением услышал тысячеустый ропот: лучше бы он отпустил их всех, ведь, будучи богом, он не нуждается в людях для достижения своих целей. Александр приказал казнить зачинщиков бунта, а затем обратился к армии с прочувствованной (но, вероятно, апокрифической) речью[2089], в которой напомнил воинам обо всем, что сделали они для него, а он для них, и спрашивал, кто из них может показать больше ран, чем он сам, на чьем теле оставили свои отметины все виды оружия. Наконец он распустил их всех по домам: «Возвращайтесь и расскажите, как вы оставили своего царя, поручив защищать его покоренным иноземцам». Затем он удалился в свои покои и отказывался кого-либо видеть. Раскаявшиеся солдаты пришли и легли перед его дворцом, говоря, что не разойдутся до тех пор, пока он не простит их и не примет обратно в свою армию. Когда он наконец появился, они разрыдались и просили позволения его поцеловать. После примирения с царем они вернулись в лагерь, распевая благодарственную песнь.

Обманутый этой показной любовью Александр мечтал о новых походах и победах; он замышлял покорить дальние области Аравии, направил экспедицию в прикаспийские районы и думал о завоевании Европы до самых Геракловых Столпов. Но его крепкое тело было ослаблено трудами и вином, а дух — заговорами офицеров и бунтами воинов. Пока армия Александра стояла в Экбатанах, заболел и умер самый дорогой его друг — Гефестион. Александр любил его так сильно, что когда супруга Дария, войдя в шатер победителя, поклонилась сначала Гефестиону, приняв его за Александра, молодой царь любезно заметил: «Гефестион тоже Александр»[2090], как бы говоря, что он и Гефестион — одно. Они часто делили один шатер и пили из одного кубка; в бою они сражались плечом к плечу. Чувствуя, что от него оторвали половину его существа, царь впал в безутешную скорбь. Он часами лежал на трупе и плакал; он обрезал волосы в знак траура и несколько дней отказывался от пищи. Он приговорил к смерти врача, разрешившего больному юноше присутствовать на публичных играх. В память о Гефестионе он приказал соорудить гигантский погребальный курган, стоимость которого, говорят, составила десять тысяч талантов (60 000 000 долларов), и вопрошал оракул Аммона, позволительно ли почитать Гефестиона как бога. В следующем походе по его приказу было уничтожено целое племя, принесенное в жертву тени Гефестиона. Мысль о том, что Ахилл не намного пережил Патрокла, терзала его как смертный приговор.

По возвращении в Вавилон он пил все больше и больше. Однажды ночью, бражничая со своими офицерами, он предложил награду тому, кто выпьет больше всех. Промах осушил двенадцать кварт вина и заработал талант; три дня спустя он умер. Вскоре после этого, на другом пиру, Александр залпом выпил кубок, в котором было шесть кварт вина. На следующую ночь он снова напился; внезапно похолодало, он подхватил лихорадку и слег. Лихорадка свирепствовала десять дней, и все это время Александр продолжал руководить армией и флотом. На одиннадцатый день он скончался; ему шел тридцать третий год (323). Когда военачальники спросили Александра, кому он оставляет свою империю, царь ответил: «Сильнейшему»[2091].

Подобно большинству великих людей, он не смог подыскать себе достойного преемника, и неоконченная работа выпала из его рук. Но несмотря на это его свершения были не только огромны, но куда более долговечны, чем обычно предполагают. Действуя как агент исторической необходимости, он покончил с эрой городов-государств и, принеся в жертву значительную толику местной свободы, создал крупнейшую систему стабильности и порядка, какую только знала Европа. Его представление о власти как об абсолютизме, использующем религию для умиротворения различных народов, господствовало в Европе до подъема национализма и демократии в Новое время. Александр сломал перегородки между греками и «варварами» и подготовил космополитизм эллинистической эпохи; он открыл внутреннюю Азию для греческой колонизации и основал греческие поселения даже в далекой Бактрии; он охватил восточное Средиземноморье грандиозной коммерческой сетью, освобождая и поощряя торговлю. Он принес в Азию греческую литературу, философию и искусство и умер, не успев понять, что проложил путь для религиозной победы Востока над Западом. Заимствуя восточную моду и обычаи, он открывался перед ответным ударом покоренной Азии.

Пожалуй, Александру повезло, что он умер в расцвете лет; проживи он дольше, его почти наверняка постигло бы разочарование. Возможно, поражения и страдания сделали бы его глубже и, может статься, научили бы его — а он начинал учиться — любить политику больше, чем войну. Но он взял на себя слишком много; усилия по сплочению разбухшего царства и охране всех его частей, вероятно, приводили его блестящий ум в замешательство. Энергия — только половина гения; другая его половина — узда; энергия же Александра была неукротима. Нам не хватает в нем (хотя какое мы имеем право на это рассчитывать?) зрелой безмятежности Цезаря или мудрой проницательности Августа. Мы восхищаемся им так же, как восхищаемся Наполеоном, потому что он в одиночку противостоял половине мира, потому что он вдохновляет нас на мысль о невероятной силе, заложенной в отдельной душе. И мы чувствуем к нему естественную приязнь, несмотря на его суеверия и жестокость, так как знаем, что, по крайней мере, он был великодушным и нежным, бесподобно одаренным и храбрым юношей, что он боролся с безумящим наследием варварства в собственной крови, что сквозь все битвы, сквозь все кровопролития перед его взором стояла мечта — принести свет Афин остальному миру.

IV. Конец эпохи

Когда весть о смерти Александра достигла Греции, повсюду разразились восстания против македонской власти. Фиванские изгнанники в Афинах собрали отряд патриотов и осадили македонский гарнизон в Кадмее. В самих Афинах, где многие молились о погибели Александра, члены антимакедонской партии решили, что их молитвы услышаны, украсились венками и праздновали смерть человека, которого афиняне обхаживали как бога; Плутарх говорит, что они распевали «ликующие победные песни, словно одолели Александра собственной доблестью»[2092].

Какое-то время Демосфен купался в лучах славы. Пока Александр был в походах, дела его обстояли не блестяще; он был осужден за принятие крупной взятки от Гарпала и брошен в тюрьму; ему позволили бежать, он провел девять мучительных месяцев изгнанником в Трезене. Теперь его призвали назад и направили послом на Пелопоннес, чтобы поднимать союзников Афин на войну за независимость. Объединенное греческое войско выступило на север, встретило Антипатра у Кран нона и было разгромлено. Старый вояка, который был лишен Александровой чуткости к афинской культуре, предъявил городу чрезвычайно тягостные условия, потребовав оплатить стоимость войны, разместить у себя македонский гарнизон, отказаться от демократической конституции и судов, лишить избирательных прав и выселить в колонии всех граждан (12 000 из 21 000), чье имущество стоит менее двух тысяч драхм, и выдать Демосфена, Гиперида и двух других антимакедонских ораторов. Демосфен бежал в Калаврию и укрылся в святилище: Окруженный македонскими преследователями, он выпил фиал с ядом и умер прежде, чем успел выползти со священного двора.

В том же трагическом году скончался Аристотель. Он давно не пользовался в Афинах популярностью: Академия и школа Исократа не любили в нем критика и конкурента, а патриоты видели в философе вождя промакедонской партии. Смертью Александра воспользовались как удобной возможностью обвинить Аристотеля в нечестии; в качестве доказательства приводились еретические отрывки из его сочинений; ему инкриминировали воздаяние божественных почестей диктатору Гермию, который, будучи рабом, не мог стать богом. Аристотель покинул город без лишнего шума, сказав, что не позволит Афинам согрешить против философии вторично[2093]. Он уехал на родину своей матери, в Халкиду, поручив Ликей заботам Феофраста. Афиняне приговорили его к смертной казни, но приводить приговор в исполнение у них не было ни возможности, ни необходимости. То ли из-за болезни, обострившейся вследствие бегства, то ли, как утверждают некоторые[2094], приняв яд, через несколько месяцев после отъезда из Афин на шестьдесят третьем году жизни Аристотель умер. Завещание философа было образцом доброты и внимания к его второй жене, семье и рабам.

Смерть греческой демократии была в одно и то же время насильственной и естественной, ее фатальными причинами явились органические пороки системы; меч Македонии только довершил падение. Полис оказался неспособен решить проблему власти: он не смог сохранить внутренний порядок и защититься от внешних врагов; несмотря на призывы Горгия, Исократа и Платона укротить ионийскую свободу дорийской дисциплиной, полису не удалось примирить местное самоуправление с общенациональной стабильностью и властью, а любовь к свободе редко служила препятствием его страсти к империализму. Классовая война ожесточилась до предела и вышла из-под контроля, превратив демократию в конкурс узаконенного грабежа. Народное собрание — в лучшие свои дни благородный государственный орган — выродилось в собрание толпы, ненавидящей всякое превосходство, отбросившей всякие стеснения, беспощадной к слабости, но пресмыкающейся перед силой, голосующей за всевозможные поблажки для себя, задушившей всякую инициативу, трудолюбие и бережливость налогами на собственность. Не Филипп, Александр и Антипатр уничтожили греческую свободу; она уничтожила себя сама; выкованный ими порядок сохранил на несколько столетий и распространил в Египте и на Востоке цивилизацию, которая в ином случае была бы раздавлена собственной тиранической анархией.

Но разве олигархия или монархия были бы лучше? За несколько месяцев своего правления Тридцать тиранов совершили больше преступлений против личности и собственности, чем демократия за предыдущие сто лет[2095]. И в то время, как демократия порождала хаос в Афинах, монархия делала то же самое в Македонии: дюжина войн за престолонаследие, сотни политических убийств и тысячи покушений на свободу, которые не искупались блеском литературы, науки, философии или искусства. Слабость и малые размеры греческого государства были благом для индивидуума — пусть не для его тела, но уж наверняка для души; эта свобода — при всех ее издержках — произвела на свет свершения греческого разума. В конечном счете индивидуализм разрушает коллектив, но прежде он вдохновляет личность, интеллектуальную пытливость и художественное творчество. Греческая демократия — коррумпированная и неумелая — была обречена на гибель. Но когда она умерла, люди осознали, как прекрасен был ее расцвет; все последующие поколения античности взирали на столетия Перикла и Платона как на апогей греческой и всемирной истории.

Книга V

Эллинистическое рассеянее

322–146 гг. до н. э

Хронологическая таблица

348—339: Спевсипп во главе Академии

339–314: Ксенократ во главе Академии

322–285: Птолемей I (Сотер) основывает династию Птолемеев в Египте

323: Иудея становится сатрапией Сирии

322–288: Феофраст во главе Ликея

321: Распад империи Александра; первая пьеса Менандра

320: Птолемей I захватывает Иерусалим; философы Пиррон Элидский и Кратет Фиванский

319: Филемон и Новая Комедия

318: Музыковед Аристоксен Тарентский

317–307: Деметрий Фалерский у власти в Афинах

316: Кассандр, царь Македонии

315–301: Антигон I, царь Македонии

314: Антигон I провозглашает свободу Греции; Зенон прибывает в Афины

314–270: Полемон во главе Академии

312–198: Иудея под властью Птолемеев

312–280: Селевк I (Никатор) создает державу Селевкидов

311: Гамилькар вторгается на Сицилию

310: Агафокл, диктатор Сиракуз, вторгается в Африку

307: Закон против философов

307–287: Деметрий Полиоркет, царь Македонии

306: Эпикур открывает свою школу в Афинах

306—302: Война между Кассандром и Деметрием Полиоркетом за господство в Греции

305: Тимей из Тавромения, историк

301: Зенон открывает свою школу в Стое; Селевк I основывает Антиохию; Лисимах побеждает Антигона I при Ипсе

300: Математик Евклид Александрийский; рационалист Евгемер

295–272: Пирр, царь молоссцев

290: Родосская школа скульптуры

288–270: Стратон во главе Ликея

285–246: Птолемей II (Филадельф); Александрийский музей и Библиотека

285: Зенодот — глава Библиотеки; Герофил из Халкедона, анатом

283–239: Антигон II (Гонат), царь Македонии

280: Астроном Аристарх Самосский; учреждение Ахейского союза; Пирр помогает Таранту против Рима

280–262: Антиох I (Сотер), Селевкидский монарх

280—279: Галльское вторжение в Грецию и Македонию

279: Пирр вторгается на Сицилию

278: Колосс Родосский

277: Галлы вторгаются в Малую Азию

275: Арат из Сол, поэт

271: Тимон Флиунтский, поэт

270: Поэты Каллимах Александрийский и Феокрит Косский; Берос из Вавилона, историк

270—269: Кратет Афинский во главе Академии

270—216: Гиерон II, диктатор Сиракуз

269–241: Аркесилай во главе Средней Академии

266–261: Хремонидова война

261: Антигон II захватывает Афины

261–247: Антиох II (Теос), Селевкидский монарх

261–232: Клеаиф во главе Стой

260: Геронд Косский, поэт

258: Эрасистрат Кеосский, физиолог

257–180: Аристофан Византийский, филолог

251: Арат Сикионский избавляет родной город от тирании

250: Аршак основывает Парфянское царство; Лаокоощ Манефон, египетский историк; Ликофрон Халкидский, поэт

247: Архимед из Сиракуз, ученый

247–226: Селевк II (Каллиник)

246–221: Птолемей II (Эвергет I)

243: Арат поднимает Ахейский союз на борьбу с Македонией

242: Агис IV пытается провести реформы в Спарте

240: Поэт Аполлоний Родосский

239–229: Деметрий II, царь Македонии

235–197: Аттал I основывает Пергамское царство

235–195: Эратосфен, библиотекарь в Александрии

232–207: Хрисипп во главе Стой

229: Арат освобождает Афины

229–221: Антигон III (Досон), царь Македонии

226—224: Реформы Клеомена III в Спарте

226–223: Селевк III (Сотер)

225: Землетрясение разрушает Родос

223–187: Антиох III (Великий), Селевкидский монарх

221: Антигон III побеждает Клеомена III при Селласии

221—179: Филипп V, царь Македонии

221–203: Птолемей IV (Филопатор)

220: Аполлоний Пергский, математик

217: Птолемей IV побеждает Антиоха III при Рафии

215: Союз Филиппа V с Ганнибалом

214–205: Первая Македонская война с Римом

212: Марцелл захватывает Сиракузы; гибель Архимеда

210: Сицилия становится римской провинцией

208: Зенон из Тарса, философ

207: Переворот Набиса в Спарте

205: Египет — римский протекторат

203–181: Птолемей V (Эпифан)

200—197: Вторая Македонская война

200: Диоген из Селевкии, философ

197: Битва при Киноскефалах

197–160: Расцвет Пергама при Евмене II

196: Фламинин провозглашает свободу Греции; учреждение Пергамской библиотеки

195—180: Аристофан Византийский — библиотекарь в Александрии

190: Бык Фарнезе

189: Римляне побеждают Антиоха III при Магнесии

188: Филопемен упраздняет Ликургову конституцию в Спарте

187–175: Селевк IV (Филопатор)

181—145: Птолемей VI (Филометор)

180: Пергамский алтарь; Аристарх Самофракийский — библиотекарь в Александрии

179—168: Персей, царь Македонии

175–163: Антиох IV (Эпифан), Селевкидский монарх

175—138: Митридат I, царь Парфии

174: Антиох IV перестраивает Олимпейон

173: Карнеад во главе Новой Академии

171—168: Третья Македонская война

168: Эмилий Павел побеждает Персея при Пидне; Антиох IV разоряет иерусалимский храм

167: Депортация ахейцев, в том числе историка Полибия

166: Первое восстание Маккавеев; Книга пророка Даниила

165: Иуда Маккавей возобновляет служение в храме

163—162: Антиох V (Евпатор), Селевкидский монарх

162—150: Деметрий I (Сотер), Селевкидский монарх

161: Иуда Маккавей заключает договор с Римом

160: Поражение и гибель Иуды Маккавея

160—139: Атгал II, царь Пергама

157: Иудея становится независимым теократическим государством

155: Карнеад в Риме

150—145: Александр Балас, Селекидский монарх

150: Астрономы Гиппарх из Никеи и Селевк из Селевкии; Мосх Смирнский, поэт

146: Муммий грабит Коринф; Греция и Македония становятся римской провинцией

Глава 23

Греция и Македония

I. Борьба за власть

Историки подразделяют прошлое на эпохи, годы и события, как мысль делит мир на группы, индивидуумов и вещи, но история, как и природа, знает только непрерывность среди перемен: historia non facit saltum — история скачков не совершает. Эллинистическая Греция не почувствовала в смерти Александра «конца эпохи»; она видела в нем начало «нового» времени, скорее символ исполненной сил молодости, чем движущую силу упадка; она была уверена в том, что достигла пика своей зрелости и что ее вожди столь же величественны, как любые вожди прошлого, не считая самого молодого царя,[2096] сравнения с которым не выдержал бы никто. Во многих смыслах она была права. Греческая цивилизация не умерла вместе с греческой свободой; напротив, она завоевала новые страны и распространилась в трех направлениях после того, как образование огромных империй устранило политические преграды на пути колонизации и торговли. По-прежнему предприимчивые и проворные греки сотнями тысяч двинулись в Азию и Египет, Эпир и Македонию; вновь расцвела Иония, и к тому же эллинская кровь, язык и культура проникли в глубину Малой Азии, в Финикию и Палестину, затопили Сирию и Вавилонию, пересекли Евфрат и Тигр и достигли Бактрии и Индии. Никогда еще греческий дух не проявлял такого пыла и отваги; никогда еще греческая словесность и искусство не одерживали такой внушительной победы.

Возможно, именно поэтому историки любят оканчивать свои истории Греции смертью Александра; после него размах и сложность греческого мира делают затруднительной любую цельную картину или последовательное повествование. В этом мире были не только три крупные монархии — Македония, держава Селевкидов и Египет; в нем существовали сотни греческих городов-государств, пользовавшихся самой разной степенью независимости, создавались всевозможные объединения и союзы, полугреческие государства пустили корни в Эпире, Иудее, Пергаме, Византии, Вифинии, Каппадокии, Галатии, Бактрии, а на западе лежали греческая Италия и Сицилия, раздираемые на части стареющим Карфагеном и юным Римом. Язык, коммуникация, обычаи и вера связывали неустойчивую державу Александра слишком слабо, чтобы его пережить. После себя он оставил не одну, но несколько сильных личностей, и никто из них не довольствовался меньшим, чем верховная власть. Размеры и многообразие нового царства делали невозможной всякую мысль о демократии; в понимании греков, самоуправление предполагало существование города-государства, чьи граждане могут периодически собираться на общую сходку; а кроме того, разве философы демократических Афин не поносили демократию как торжество невежества, зависти и хаоса? Преемники Александра — которых греки назвали диадохами — были македонскими полководцами, издавна привыкшими к власти меча; если не считать того, что время от времени они советовались со своими помощниками, мысль о демократии никогда не приходила им в голову. После нескольких второстепенных вооруженных столкновений, в которых отсеялись слабейшие претенденты, они поделили империю на пять частей (321): Антипатр взял Македонию и Грецию, Лисимах — Фракию, Антигон — Малую Азию, Селевк — Вавилонию, а Птолемей — Египет. Они не затруднили себя созывом съезда греческих государств для утверждения раздела. С этого момента — если не считать нескольких судорожных интерлюдий в Греции и аристократической республики в Риме — вплоть до Французской революции Европой правила монархия.

Фундаментальный принцип демократии — свобода, которая чревата хаосом; фундаментальный принцип монархии — сила, которая чревата тиранией, революцией и войной. От Филиппа до Персея, от Херонеи до Пидны (338–168) внешние и гражданские войны городов-государств дополнялись внешними и внутренними войнами царств, ибо искушение властью вовлекало сотни полководцев в борьбу за престолы. В эллинистической Греции насилие было столь же популярно, а кондотьеры столь же многочисленны и блестящи, как в ренессансной Италии. Когда умер Антипатр, Афины восстали вновь, казнив престарелого Фокиона, который правил со всей возможной справедливостью от имени Антипатра. Сын Антипатра Кассандр вернул город Македонии (318), распространил избирательное право на обладателей тысячи драхм и назначил афинским правителем философа, ученого и дилетанта Деметрия Фалерского, который подарил городу десятилетие преуспеяния и мира. Между тем Антигон I (Одноглазый) возмечтал поставить всю Александрову империю под присмотр своего единственного глаза; при Ипсе (301) он потерпел поражение от коалиции своих противников и уступил Малую Азию Селевку I. Его сын Деметрий Полиоркет (Покоритель Городов) освободил Грецию из-под власти Македонии, подарил еще двенадцать лет афинской демократии, благодарным городом был гостеприимно размещен в Парфеноне, поселился там с гетерами, своими любовными ухаживаниями довел до отчаяния нескольких молодых людей[2097][2098], одержал блестящую морскую победу над Птолемеем I у Кипра (308), с помощью новых осадных орудий шесть лет осаждал Родос, но — безуспешно, сделался царем Македонии, покончил с афинской свободой, направив в город свой гарнизон, без конца воевал, был поражен и пленен Селевком и умер, напившись.

Четыре года спустя (279), воспользовавшись смутой, вызванной борьбой за власть в восточном Средиземноморье, орда кельтов, или галлов, под предводительством Бренна[2099] спустилась через Македонию в Грецию. Бренн, говорит Павсаний, «обратил внимание на ослабленность Греции, несметные богатства ее городов, обетные приношения в храмах, груды серебра и золота»[2100]. Одновременно с этим в Македонии разразилось восстание, во главе которого стоял Аполлодор; к нему примкнула часть войска, которая помогала разгневанной бедноте периодически потрошить богатых. Галлам, которых, вне всяких сомнений, вел грек, тайными проходами удалось обойти Фермопилы, после чего они принялись грабить и убивать без разбора и подступили к богатому храму в Дельфах. Отброшенный оттуда греческим отрядом и бурей, которая в глазах греков была ниспослана Аполлоном для спасения своего святилища, Бренн отступил и от стыда покончил с собой. Уцелевшие галлы переправились в Малую Азию. «Они вырезали всех мужчин, — пишет Павсаний, — …избивая и стариков, и младенцев у груди их матерей; у тех из них, которые, питаясь материнским молоком, были жирнее и нежнее, галаты, убив, пили кровь и поедали их мясо. Женщины и взрослые девушки, оказавшиеся предусмотрительными, как только город был взят, успели сами себя убить; тех же, которые еще уцелели, кельты подвергли всевозможным надругательствам со страшными насилиями… Те женщины, которым удавалось овладеть мечом галатов, сами на себя накладывали руки; другим же в скором времени суждено было погибнуть от голода и отсутствия сна, так как варвары тут же открыто, передавая друг Другу, насиловали их и употребляли только что испустивших дух и даже ставших холодными трупами»[2101][2102].

Пережив годы такого опустошения, азиатские греки откупились от захватчиков и уговорили их удалиться в Северную Фригию (область, заселенная кельтами, стала называться Галатией), Фракию и на Балканы. При жизни двух поколений галлы взимали налог на страх с Селевка I и греческих городов азиатского и причерноморского побережья; один Византий выплачивал им 240 000 долларов в год[2103][2104]. Как в третьем веке нашей эры императорам и военачальникам Рима приходилось отражать беспрестанные набеги варваров, так в третьем веке до нашей эры цари и военачальники Пергама, державы Селевкидов и Македонии затрачивали немало средств и усилий, чтобы отразить накатывающиеся одна за одной волны кельтского нашествия. Всю свою историю античная цивилизация была узким островком в море варварства, то и дело угрожавшего ее затопить. В прежние времена стоическое мужество поддерживающих постоянную боеготовность граждан предотвращало эту опасность, но стоицизм умирал в Греции в ту самую эпоху, которая разработала его классическую формулировку и подарила ему имя.

Сын Деметрия Полиоркета Антигон II, по неизвестной нам причине прозванный Гонатом, изгнал галлов из Македонии, подавил мятеж Аполлодора и в течение тридцати восьми лет (277–239) правил Македонией умеренно и умело. Он щедро поддерживал литературу, науку и философию, привлекал к своему двору таких поэтов, как Арат из Сол, и всю свою жизнь дружил со стоиком Зеноном; он был первым в той прерывистой череде философов-царей, которую замыкает Марк Аврелий. И все же именно при нем Афины предприняли последнюю попытку вернуть себе свободу. В 267 году к власти пришла националистическая партия во главе с учеником Зенона Хремонидом. Он заручился поддержкой Египта, изгнал македонское войско и провозгласил освобождение Афин. Антигон застал его врасплох и вернул город под свою власть (262), но обошелся с Афинами как и подобало человеку, питавшему уважение к философии и дряхлости. Он разместил гарнизоны в Пирее, на Саламине и у Суния и запретил Афинам участвовать в союзах или в войнах; в остальном он предоставил городу полную свободу.

Другие греческие государства решали проблему примирения свободы с порядком иными способами. Около 279 года маленькая Этолия, населенная, как и Македония, полуварварскими и неукротимыми горцами, приступила к объединению государств Северной Греции — преимущественно членов Дельфийской амфиктионии — в Этолийский союз; примерно в то же время Ахейский союз, состоявший из Патр, Дидим, Пеллены и других городов, привлек в свои ряды многие города Пелопоннеса. Входившие в оба союза городские общины сохранили местное самоуправление, но вверили свои вооруженные силы и внешнюю политику федеральному совету и стратегу, которого избирали те граждане, что посещали ежегодное собрание в ахейском Эгионе или в этолийском Ферме. На своей территории каждый союз поддерживал мир и устанавливал общность мер, весов и монетной системы — эти успехи в сфере сотрудничества позволяют говорить о том, что в некоторых аспектах политики третий век превзошел эпоху Перикла.

Ахейский союз был преобразован в перворазрядную державу Аратом Сикионским. В двадцать лет этот новый Фемистокл освободил Сикион от диктатуры, напав на город ночью с горсточкой людей. С помощью красноречия и тонкой дипломатии он убедил весь Пелопоннес, за исключением Спарты и Элиды, присоединиться к союзу, который в течение десяти лет неизменно избирал его стратегом (245–235). С несколькими сотнями бойцов он тайно проник в Коринф, взобрался на почти неприступный Акрокоринф, обратил в бегство македонское войско и вернул городу свободу. Подступив к Пирею, Арат взяткой побудил македонский гарнизон к сдаче и объявил об освобождении Афин. С этого времени и до римского завоевания Афины пользовались своеобразной автономией: неприкосновенность города, в военном смысле совершенно бессильного, соблюдалась всеми эллинистическими государствами, потому что афинские университеты сделали его интеллектуальной столицей греческого мира. Афины обратились к философии и, довольные, исчезли из политической истории.

Достигнув вершины могущества, оба союза начали ослаблять себя войнами друг с другом и внутренними классовыми распрями. В 220 году Этолийский союз вместе со Спартой и Элидой развязал ожесточенную «гражданскую» войну против Ахейского союза и Македонии. Поборник свободы Арат был защитником богатых; во всех городах его союз поддерживал партию имущих. Беднейшие граждане жаловались на то, что не могут позволить себе посещать отдаленные собрания союза и тем самым фактически лишены избирательных прав; они скептически относились к свободе, которая предоставляла ловким и сильным все привилегии по эксплуатации людей простых и слабых; они все больше благоволили демагогам, которые призывали к переделу земли. Как и богачи столетием раньше, беднота начинала поддерживать Македонию против собственных правительств.

Македонию, однако, погубила порядочность Антигона III. Он пришел к власти как регент при своем приемном сыне Филиппе и обещал отдать трон, когда Филипп достигнет совершеннолетия. Циники того времени прозвали его Досоном (Обещателем), очевидно считая само собой разумеющимся, что он лжет. Но Антигон сдержал свое слово, и в 221 году семнадцатилетний Филипп начал свое долгое правление, полное интриг и войн. Он был человеком храбрым и даровитым, но беззастенчиво коварным. Он соблазнил жену Аратова сына, отравил Арата, убил собственного сына по подозрению в заговоре и на своих пирах поил отравленным вином тех, кто стоял на пути его замыслов[2105]. Он расширил и украсил Македонию, а после него ее население было многочисленнее и богаче, чем полтора столетия до него. Но в 215 году, опасаясь роста римской державы, он совершил историческую ошибку, объединившись с Ганнибалом и Карфагеном. Год спустя Рим объявил войну Македонии и приступил к покорению Греции.

II. Борьба за богатство

Афиней, которому можно доверять не меньше, чем любому сплетнику, сообщает, что около 310 года Деметрий Фалерский провел в Афинах перепись населения, благодаря которой было установлено, что в городе насчитывается 21 000 граждан, 10 000 метеков, или иноземцев, и 400 000 рабов[2106]. Последняя цифра неправдоподобна, но нам неизвестно ничего, что бы ей противоречило. Вполне вероятно, что возросла численность сельских рабов; в расширившихся поместьях все больше использовался труд невольников, за которыми следил раб-надсмотрщик, управлявший делами в отсутствие землевладельца[2107]. При такой системе сельское хозяйство во все большей мере опирается на науку; Варрон знал пятьдесят греческих руководств по этому искусству. Однако многие земли были к тому времени выведены из сельскохозяйственного оборота из-за эрозии и обезлесения. Уже в четвертом столетии Платон выражал мнение, что с течением времени дожди и наводнения унесли немалую часть пригодной для обработки аттической почвы; сохранившиеся холмы он уподобил скелету, с которого смыта плоть[2108]. В третьем веке многие районы Аттики остались практически без пахотного слоя, и хозяева покинули свои древние усадьбы. Греческие леса находились на грани уничтожения, и древесину, как и пищу, приходилось ввозить из-за границы[2109]. Лаврионские рудники были выработаны и почти заброшены; дешевле было ввозить серебро из Испании, а золотые рудники Фракии, некогда обогатившие Афины, работали теперь на казну и украшали монеты Македонии.

Тогда как в деревне пересыхал источник мужественного и независимого сословия граждан, в городах прогрессировали промышленность и классовая война. В Афинах росло число небольших фабрик и трудившихся на них рабов; то же происходило во всех крупных городах эллинистического мира. Работорговцы шли вслед за армиями, приобретая невыкупленных пленников и продавая их по три-четыре мины (150–200 долларов) за голову на невольничьих рынках Делоса или Родоса. Это древнее установление начинало вызывать некоторую нравственную и экономическую озабоченность. В качестве побочного продукта философии возникла филантропическая чувствительность. Космополитический дух эпохи не обращал внимания на расовые различия, и труд наемных поденщиков, которых можно было предоставить заботам общества после того, как они переставали приносить прибыль, был во многих случаях более выгоден, чем труд рабов, которых приходилось содержать постоянно[2110]. К концу данного периода существенно увеличилось число отпущений на волю.

Коммерция замирала в старых городах, но процветала в новых. Греческие порты Азии и Египта росли в ущерб Пирею, а на самом материке вздымающиеся потоки эллинистической Торговли были перехвачены Халкидой и Коринфом. Через эти стратегически расположенные и хорошо оборудованные центры, как и через Антиохию, Селевкию, Родос, Александрию и Сиракузы, пролегали маршруты предприимчивых купцов, распространявших космополитическое и скептическое мировоззрение. Умножилось число банкиров, которые ссужали деньгами не только торговцев и собственников, но также города и правительства[2111]. Некоторые города, подобно Делосу и Византию, имели общественные или национальные банки, которые хранили государственные средства и управлялись государственными чиновниками[2112]. В 324 году Антимен Родосский организовал первую известную страховую компанию, которая за премию в восемь процентов гарантировала хозяев от потерь в случае бегства рабов[2113]. Высвобождение персидских накоплений и ускорившееся обращение капитала понизили процентную ставку до десяти процентов в третьем веке и до семи процентов во втором. Широкое распространение получила стихийная спекуляция. Иные махинаторы пытались взвинтить цены, сокращая производство; некоторые ратовали за ограничение сельскохозяйственного производства ради поддержания покупательной способности крестьянской общины[2114]. В общем, цены выросли, причиной чему были все те же сокровища Ахеменидов, которые Александр ввел в мировой денежный оборот; но в то же время и отчасти по той же причине торговля и производство получили новый толчок, и цены постепенно вернулись в нормальное русло. Богатство богатых достигло беспрецедентного в греческой истории уровня. Дома стали дворцами, утварь и экипажи — более пышными, слуги — более многочисленными; обеды превратились в оргии, а жены — в витрины преуспеяния мужей[2115].

Заработная плата отставала от роста цен и стремительно следовала за их падением. На нее можно было существовать только в одиночку, следствием чего явились безбрачие, нищета, депопуляция; экономическая дистанция между свободным тружеником и рабом постоянно сокращалась. Заработки были нерегулярными, и тысячи людей покидали материковые города, чтобы служить в наемных армиях или скрывать свою бедность в деревенской глуши[2116]. Афинское правительство облегчало участь обездоленных раздачами зерна; имущие развлекали их бесплатными билетами на торжества и игры. Богачи скупились на заработки, но были щедры на благотворительность; зачастую они предоставляли своим городам беспроцентные кредиты, спасали их от банкротства крупными дарами, проводили общественные работы за собственные средства, жертвовали на храмы или университеты и прилично оплачивали статуи и поэмы, увековечивавшие их внешность или щедроты. Беднота организовывала союзы взаимопомощи, но ничего не могла поделать с властью и ловкостью богатых, консерватизмом крестьян и расторопностью, с какой враждебные в остальном правительства и союзы предоставляли друг другу военную помощь для подавления бунтов[2117]. Свобода неравных возможностей — возможности накапливать богатство и возможности умереть с голоду — снова, как и в дни Солона, привела к крайней концентрации богатства. Бедняки все охотнее прислушивались к социалистическим евангелиям; выразители их интересов призывали к кассации долгов, перераспределению земли и конфискации крупных состояний; самые дерзкие призывали порой к освобождению рабов[2118].

Упадок религиозной веры способствовал компенсирующему росту утопий: стоик Зенон нарисовал идеальный коммунизм в своем «Государстве» (около 300 года), а его последователь Ямбул (около 250 года) вдохновлял греческих повстанцев романом, в котором описывал Остров Блаженных в Индийском океане (возможно, Цейлон); там, рассказывал он, все люди равны не только правами, но и способностями и умом; все одинаково трудятся и имеют равную долю в плодах своего труда; все принимают по очереди одинаковое участие в управлении государством; там нет ни богатства, ни бедности, ни классовой войны; природа сама собою приносит щедрые плоды, и люди живут в гармонии и всеобщей любви[2119].

Отдельные правительства национализировали некоторые отрасли промышленности: Приена взяла под свой контроль солеварни, Родос и Книд — гончарные мастерские, но правительства платили так же мало, как и частные работодатели, и извлекали всю возможную прибыль из труда государственных рабов. Пропасть между богатством и бедностью расширялась[2120]; классовая война принимала более ожесточенный характер. Каждый город — молодой или старый — был объят взаимной ненавистью классов, мятежами, убийствами, репрессиями, изгнаниями, попранием прав собственности и личности. Одержав победу, одна партия изгоняла другую и конфисковывала ее добро; вернувшиеся к власти изгнанники отвечали гонителям тем же и избивали своих врагов; вообразите себе стабильность экономической системы, подверженной подобным встряскам и беспорядкам. Иные древнегреческие города были доведены классовой враждой до такого оскудения, что из них бежали жители, гибла промышленность, на улицах росла трава и пасся скот[2121]. Живший около 150 г. до н. э. Полибий описывает отдельные непреходящие стадии этой войны с точки зрения богатого консерватора:

«После того как они [радикальные вожди] привьют населению охоту и жадность до взяток, достоинство демократии уничтожается, и она превращается в правление насилия и сильной руки.

Ведь стоит толпе, привыкшей кормиться за чужой счет и надеющейся поживиться имуществом соседей, найти достаточно честолюбивого и дерзновенного вожака, как воцаряется насилие. Затем наступает время буйных сходок, убийств, изгнаний, переделов земли»[2122].

Именно внешние и классовые войны ослабили материковую Грецию настолько, что она без труда была завоевана Римом. Озлобленная безжалостность победителей — уничтожение посевов, вырубка виноградников и плодовых садов, разрушение крестьянских усадеб, продажа пленников в рабство — обрушивалась на одну общину за другой, оставляя последнему врагу лишь полую оболочку. Земля, опустошенная враждой, эрозией, обезлесением и небрежностью обнищавших арендаторов или рабов, не могла конкурировать с аллювиальными долинами Оронта, Евфрата, Тигра и Нила. Северные города находились теперь в стороне от больших торговых путей; они потеряли военный флот и не могли держать под контролем те источники и маршруты хлебного импорта, над которыми господствовали имперские Афины и Спарта. Центры власти, литературного и художественного творчества вновь сместились в Азию и Египет, у которых Греция смиренно училась словесности и искусствам тысячелетие назад.

III. Нравы упадка

Кризис города-государства ускорил упадок ортодоксальной религии; боги города не смогли его защитить и поплатились за свое бессилие верой. Население общалось с иноземными купцами, непричастными к светской или религиозной жизни города, перенимая их веселый скептицизм. Мифология древних местных богов сохранялась среди крестьянства, городского простонародья и в государственных обрядах; люди образованные использовали ее в поэзии и искусстве, вольнодумцы обрушивались на нее с жестокими нападками, высшие классы поддерживали ее как опору порядка и порицали открытый атеизм как проявление дурного вкуса. Возникновение крупных государств способствовало религиозному синкретизму и смутному монотеизму, тогда как философы стремились сформулировать основы пантеизма для образованных таким образом, чтобы не впасть в слишком очевидное противоречие с ортодоксальной верой. Около 300 года до н. э. сицилиец Евгемер из Мессаны обнародовал книгу под названием Hiera Anagrapha (буквально «Священное писание», или «Летопись»), в которой доказывал, что боги являются либо олицетворенными силами природы, либо — что случается чаще — выдающимися людьми, которых обожествило благодарное народное воображение за их благодеяния человечеству; по Евгемеру, мифы представляют собой аллегории, а религиозные обряды были изначально посвящены поминовению мертвых. Так, Зевс был завоевателем, умершим на Крите, Афродита — основательницей и покровительницей проституции, а сказание о Кроне, пожирающем собственных детей, — всего лишь смутное воспоминание о времени, когда на земле существовал каннибализм. Книга Евгемера обусловила резкий рост атеистических настроений в Греции третьего века[2123][2124].

Скептицизм, однако, неутешителен: он оставляет пустоту в воображении и сердце простого человека, а вакуум вскоре втягивает в себя новую, ободряющую веру. Победы философии и Александра расчистили дорогу для новых религий. В третьем веке Афины были настолько взбудоражены экзотическими культами, которые почти все обещали небеса и угрожали адом, что Эпикур, как и Лукреций в Риме первого века, чувствовал себя призванным провозгласить, что религия враждебна миру разума и радостям жизни. Новые храмы, даже в Афинах, посвящались теперь обычно Исиде, Серапису, Бендцде, Адонису или какому-нибудь иному чужеземному божеству. Процветали Элевсинские таинства, которым подражали Египет, Италия, Сицилия и Крит; Дионис Элевтерий — Освободитель — пользовался популярностью до тех пор, пока не слился с Христом; орфизм приобрел новых приверженцев, возобновив контакты с восточными верованиями, из которых он когда-то возник. Древняя религия была аристократической и не допускала к богопочитанию иностранцев и рабов; новые восточные культы были открыты для всех мужчин и женщин, будь они чужаками, зависимыми или свободными, и привлекали все классы обещанием вечной жизни.

Суеверие распространялось как раз в то время, когда высшего развития достигла наука. Феофрастов портрет «Суеверного» показывает, сколь тонка была пленка культуры даже в столице просвещения и философии. Число семь почиталось несказанно священным: насчитывалось семь планет, семь дней недели, семь чудес света, семь возрастов, семь небес, семь врат в Аиде. Торговые сношения с Вавилонией оживили астрологию; народ считал само собой разумеющимся, что звезды — это боги, которые целиком и полностью управляют судьбами людей и государств; характер, даже сама мысль предопределены звездой или планетой, под которой родился человек, а стало быть, могут находиться под знаком Юпитера (веселье), Меркурия (непостоянство) или Сатурна (угрюмость); даже евреи — наименее суеверный из всех народов — выражали добрые пожелания словами Mazzol-tov — «Да будет твоя планета к тебе благосклонной»[2125]. Астрономия сражалась с астрологией не на жизнь, а на смерть, но во втором веке нашей эры вынуждена была уступить. И повсюду в эллинистическом мире почиталась Тихе — великая богиня Удача.

Только настойчивое воображение или талант наблюдателя позволяют понять, что значит для нации смерть ее традиционной религии. Классическая греческая цивилизация была построена на патриотической приверженности городу-государству, а мораль классического периода, хотя и коренилась скорее в народной традиции, а не в религии, многократно усиливалась верой в сверхъестественное. Но теперь в образованном греке не было ни веры, ни патриотизма; империи стерли привычные государственные границы, а рост знания обеспечил секуляризацию морали, брака, родительских обязанностей и права. На время Периклово Просвещение способствовало улучшению нравственности, как то было и в Европе Нового времени; развилось гуманистическое мироощущение и возникли — без всяких, впрочем, последствий — сильные антивоенные настроения; все чаще споры между городами и людьми решались третейским судом. Манеры стали более изысканными, дискуссии — более любезными; как и в средние века, правила учтивости просачивались из дворцов царей, где они были вопросом личной безопасности и монаршего престижа, в более широкие слои населения; когда придут римляне, греки будут поражены их дурными манерами и грубыми нравами. Жизнь становилась более утонченной; женщины вращались в ней свободнее, чем прежде, поощряя мужчин на непривычную элегантность. Мужчины теперь брили бороды, особенно в Византии и на Родосе, где этот обычай был запрещен законом как изнеженность[2126]. Но взрослые представители высших классов были поглощены погоней за удовольствиями. Старинная задача этики и морали — примирить прирожденный эпикуреизм индивидуума с необходимым стоицизмом государства — не находила решения в религии, политике или философии.

Распространялось образование, но слой, на который оно опиралось, был тонок; как и во все интеллектуальные эпохи, оно придавало большее значение знанию, чем характеру, и производило массы полуобразованного народа, который, будучи оторван от работы и от земли, вечно недовольный и неприкаянный, болтался, подобно непривязанному грузу на корабле государства. Некоторые города, такие, как Милет и Родос, основали общественные, т. е. поддерживаемые государством, школы; на Теосе и Хиосе девочки и мальчики воспитывались вместе, с той непредубежденностью, которую прежде выказывала одна Спарта[2127]. Гимнасий развился в высшую школу, или колледж, с комнатами для занятий, лекционным залом и библиотекой. Палестра процветала и приобрела популярность на Востоке, но общественные игры выродились в соревнования профессионалов, главным образом кулачных бойцов, где сила ценилась выше ловкости; греки, бывшие когда-то нацией атлетов, стали нацией зрителей, довольствующихся не действием, но созерцанием.

Половая нравственность была распущенной даже в сравнении с весьма вольными стандартами Перикловой эпохи. Гомосексуализм по-прежнему пользовался популярностью; юный Дельфис «влюблен, — говорит Симайфа у Феокрита, — но не знаю, в женщину или в отрока»[2128]. Как и встарь, царила гетера: Деметрий Полиоркет взыскал с афинян подать в двести пятьдесят талантов (750 000 долларов), а затем отдал эти деньги своей любовнице Ламии на том основании, что они нужны ей на мыло; разгневанные афиняне не преминули огрызнуться: неужто она такая грязнуля?[2129] Пляски обнаженных женщин были в порядке вещей и исполнялись в присутствии македонского царя[2130]. Афинская жизнь изображалась в пьесах Менандра как круговорот пошлости, обольщения и прелюбодейства.

Гречанки принимали активное участие в культурных занятиях эпохи и внесли свой вклад в литературу, науку, философию и искусство. Аристодама из Смирны декламировала свои стихи по всей Греции и удостоилась множества почестей. Некоторые философы, подобно Эпикуру, не колеблясь допускали женщин в свои школы. Литература выдвигала теперь на передний план не достоинство и обаяние матери, но физическую прелесть женщины; вместе с поэзией и беллетристикой романтической любви в эту эпоху создавался литературный культ женской красоты. Частичная эмансипация женщины сопровождалась мятежом против многодетности, и ограничение рождаемости стало одним из наиболее заметных социальных феноменов эпохи. Прерывание беременности было наказуемо лишь в том случае, если оно осуществлялось против воли мужа или по наущению обольстителя. Новорожденный зачастую становился подкидышем. В старых греческих городах всего одна семья из ста воспитывала более одной дочери. «Даже богатый, — сообщает Посидипп, — всегда подбрасывает девочку». Сестры были редкостью. Семьи без детей или с единственным ребенком были весьма многочисленны. Надписи позволяют нам установить плодовитость семидесяти девяти милетских семей около 200 года до нашей эры: в тридцати двух семьях был один ребенок, в тридцати одной — два; все вместе они имели сто восемнадцать сыновей и двадцать девять дочерей[2131]. В Эретрии только каждая двенадцатая семья имела двоих сыновей, и почти не было семей с двумя дочерями. Философы оправдывали детоубийство как лекарство от перенаселенности, но когда этой практикой вовсю занялись низшие классы, смертность превысила рождаемость. Религия, некогда (Пугавшая тем, что души бездетных останутся без подобающего ухода, была слишком слаба, чтобы пересилить соображения удобства и экономии. В колониях на место старых семей приходили иммигранты; иммиграция в Аттику и на Пелопоннес сократилась до ничтожных размеров, и население вымирало. В Македонии Филипп V запретил ограничение рождаемости и за тридцать лет увеличил людские ресурсы страны на пятьдесят процентов[2132], на основании этого можно судить о том, какое распространение получила данная практика даже в полупервобытной Македонии. «В наше время, — писал Полибий около 150 года до нашей эры, — …вся Греция страдает от низкой рождаемости и всеобщей убыли населения, из-за чего города приходят в запустение, и земля перестает плодоносить… Ведь люди впали в такую изнеженность, корыстолюбие и праздность, что не желали жениться, или, женившись, растить родившихся у них детей либо — в лучшем случае — соглашались воспитывать только одного-двух, чтобы спасти их от бедности и вырастить наследниками своего состояния; от этого-то зло росло неощутимо, но стремительно. Ведь когда единственного ребенка или одного из двоих детей уносит война, а второго болезнь, очевидно, что дом останется пуст… и мало-помалу города становились беспомощными и слабели»[2133].

IV. Революция в Спарте

Между тем концентрация богатства, повсюду в Греции разжигавшая вечный конфликт классов, привела в Спарте к тому, что здесь были предприняты две попытки революционной реформы. Изолированная своими горными границами Спарта сохранила независимость, отразила наступление македонцев и мужественно разгромила несметное войско Пирра (272). Но корыстолюбие власть имущих привело к внутреннему кризису, который враждебные силы не смогли вызвать извне. Ликурговы законы против отчуждения семейной земли посредством ее продажи или раздела по завещанию были отменены[2134], и состояния, нажитые спартиатами с помощью империи или войны, были направлены на скупку земли[2135]. К 244 году 700 000 акров лаконской земли принадлежали сотне семей[2136], а гражданские права сохранило всего семьсот человек. Даже они не устраивали более совместных трапез; бедняки не могли делать необходимые взносы, а богачи предпочитали обедать дома. Подавляющее большинство семей, некогда пользовавшихся избирательными правами, погрузились в бедность и призывали к кассации долгов и переделу земли.

К чести монархии, попытка исправить положение исходила от спартанских царей. В 242 году на двойной спартанский престол взошли Агис IV и Леонид. Убежденный, что Ликург предполагал разделить землю поровну между всеми свободными людьми, Агис выступил с предложением о земельном переделе, отмене долгов и восстановлении частичного Ликургова коммунизма. Землевладельцы, чья собственность была заложена, поддержали законопроект о кассации долгов, но когда закон об этом был принят, решительно воспротивились прочим элементам реформ Агиса. По наущению Леонида Агис был убит вместе с матерью и бабкой; обе женщины добровольно отказались от своих крупных поместий в пользу народа. В этой царственной драме самыми благородными персонажами были женщины. Хилонида, дочь Леонида, была замужем за Клеомбротом, который поддерживал Агиса. Когда Леонид был отправлен в изгнание и Клеомброт захватил его трон, Хилонида покинула победителя-мужа, чтобы разделить ссылку с отцом; когда Леонид вернул себе власть и изгнал Клеомброта, Хилонида выбрала изгнание вместе с мужем[2137].

Чтобы заполучить богатства вдовы Агиса для своей семьи, Леонид заставил ее выйти замуж за своего сына Клеомена. Но Клеомен полюбил жену и через нее проникся замыслами погибшего царя. Вступив на трон как Клеомен III, он решил осуществить реформы Агиса. Добившись поддержки армии личным мужеством на войне, а поддержки народа простотой жизни, он упразднил олигархический эфорат на том основании, что данный институт не был утвержден Ликургом; он казнил четырнадцать своих противников, еще восемьдесят изгнал, отменил все долги, поделил землю между свободным населением и возродил Ликургову дисциплину. Не довольствуясь этим, он вознамерился охватить революцией весь Пелопоннес. Пролетариат всюду приветствовал его как освободителя, и многие города с радостью открыли перед ним свои ворота; он захватил Аргос, Пеллену, Флиунт, Эпидавр, Гермиону, Трезен и даже богатый Коринф. Брожение, вызванное его программой, перекинулось на другие области: в Беотии прекратилась выплата долгов, и государство присвоило чужие средства, чтобы задобрить бедноту; в Мегалополе философ Керкид увещевал богатых помочь нуждающимся прежде, чем революция уничтожит всякое богатство[2138]. Когда Клеомен вторгся в Ахайю и победил Арата, страх за свое имущество охватил все высшие классы Греции. Арат обратился за помощью к Македонии. Антигон Досон немедленно выступил против Клеомена, разбил его при Селласии (221) и восстановил олигархический режим в Лакедемоне. Клеомен бежал в Египет, безуспешно пытался заручиться поддержкой Птолемея III, безуспешно пытался поднять жителей Александрии на восстание, после чего покончил с собой[2139].

Классовая война продолжалась. Через поколение после Клеомена народ Спарты сверг правительство и установил революционную диктатуру. Филопемен, сменивший Арата во главе Ахейского союза, вторгся в Лаконию и вернул власть собственникам. Стоило Филопемену уйти, как народ восстал опять и установил диктатуру Набиса (207). Набис был семитом из Сирии, плененным на войне и проданным в рабство в Мегалополе; мучаясь невостребованностью своих дарований, он отплатил поработителям тем, что организовал восстание илотов. Став диктатором, он предоставил спартанское гражданство всем свободным и одним декретом освободил всех илотов. Богачи пробовали сопротивляться — Набис конфисковал их имущество и отрубил им головы. Вести о его деяниях распространились за пределами Спарты, и с помощью низших классов Набис легко покорил Аргос, Мессению, Элиду и часть Аркадии. Повсюду он национализировал крупные поместья, проводил передел земли, кассировал долги[2140]. Не в силах с ним справиться, Ахейский союз обратился за помощью к Риму. Явился Фламинин, но Набис оказал ему такое решительное сопротивление, что римлянин принял условия перемирия, по которым Набис выпускал на свободу задержанных богачей, но сохранял свою власть. В этот критический момент Набис был убит агентом Этолийского союза (192)[2141]. Четыре года спустя Филопемен снова вошел в Лаконию, поддержал олигархов, упразднил Ликургову конституцию и продал в рабство три тысячи сторонников Набиса. С революцией было покончено, но это означало конец и для Спарты; она продолжала существовать, но перестала играть какую-либо роль в греческой истории.

V. Гегемония Родоса

Устрашенные буйством раздоров и влекомые вслед за людскими потоками торговля и капитал ушли с материка и искали в Эгеиде новых небес. Делос, некогда богатевший благодаря Аполлону, во втором столетии процветал в качестве свободного порта под покровительством Рима и управлением Афин. Островок был затоплен заморскими купцами, загроможден деловыми представительствами, дворцами, лачугами и разнообразными храмами экзотических религий.

Родос достиг своего зенита в третьем веке, став, по общему согласию, самым цивилизованным и красивым городом Эллады. Страбон писал, что «гавани, дороги, стены и удобства этого великого порта настолько превосходят все остальные, что я не могу назвать ни одного города, который был бы равен или даже почти равен ему»[2142]. Расположившись на одном из средиземноморских перекрестков, используя преимущества растущей — благодаря завоеваниям Александра — торговли между Европой, Египтом и Азией, просторные гавани Родоса заменили Тир и Пирей в качестве перевалочного пункта для товаров и расчетного центра для организации и финансирования коммерции в восточной части моря. В мире коварства и перемен родосские купцы прославились выгодной честностью, а родосские банки и правительство — устойчивостью; укомплектованный гражданами могучий родосский флот очистил Эгейское море от пиратов, поддерживал равную безопасность для купеческих судов всех стран и утвердил кодекс морского права, разработанный столь умело и признанный столь широко, что он правил средиземноморской торговлей в течение долгих веков и был усвоен морским правом Рима, Константинополя и Венеции.

Освободившись от македонского господства в результате героического сопротивления Деметрию Полиоркету (305), Родос успешно выходил из политических бурь эпохи, сохраняя мудрый нейтралитет, вступая в войну лишь для упреждения экспансии государства-агрессора, либо для поддержания свободы мореплавания. Он объединил многие эгейские города в «Островной союз» и пользовался своим председательством с такой справедливостью, что никто не оспаривал его право на руководство. Его правительство — покоящаяся на демократическом фундаменте аристократия, как в Риме, — руководило слитыми в одну общину городами Линдом, Камиром, Иалисом и Родосом умело и относительно справедливо, предоставляло проживающим на территории острова права, какие и не снились афинским метекам, защищало многочисленных рабов острова так хорошо, что в минуту опасности не боялось вручать им оружие, и возлагало на зажиточных людей города обязанность заботиться о бедноте[2143]. Государство покрывало свои расходы за счет двухпроцентного налога на ввоз и вывоз. Оно щедро ссужало деньгами, иногда без процентов, стесненные в средствах города.

Когда землетрясение почти стерло Родос с лица земли (225), весь греческий мир пришел ему на помощь, так как каждый понимал, что его исчезновение приведет к коммерческому и финансовому хаосу в Эгеиде. Гиерон II послал сто талантов золота (300 000 долларов) и воздвиг в восстановленном городе скульптурную группу, которая показывала народ Родоса, увенчиваемый народом Сиракуз. Птолемей III послал триста талантов[2144] серебра, Антигон III — три тысячи талантов вместе с огромным количеством строевого леса и смолы; его супруга Хрисеида подарила три тысячи талантов свинца и 150 000 бушелей зерна. Селевк III послал 300 000 бушелей зерна и десять полностью оборудованных квинкверем. «Что же до городов, которые вносили кто сколько мог, — говорит Полибий, — то нелегко перечислить их все»[2145]. То была яркая интерлюдия в мрачных анналах политической истории, один из редких случаев, когда весь греческий мир мыслил и действовал как одно целое.

Глава 24

Эллинизм и Восток

I. Держава Селевкидов

Двигаясь из материковой Греции через Эгеиду к греческим поселениям в Азии и Египте, мы с изумлением замечаем свежесть и расцвет тамошней жизни и начинаем понимать, что эллинистическая эпоха была свидетелем не столько упадка, сколько распространения греческой культуры. С конца Пелопоннесской войны поток греческих воинов и переселенцев устремился в Азию. Завоевания Александра расширили этот поток, открыв для эллинской предприимчивости новые возможности и средства.

Селевк, по прозванию Никатор (Победитель), выделялся среди военачальников Александра отвагой, воображением и неразборчивой в средствах щедростью. Как нельзя лучше его характеризует тот факт, что он отдал свою вторую жену, прекрасную Стратонику, сыну Деметрию, узнав, что юноша изнывает от любви к ней. Антигон I, оспаривая выделение Вавилонии Селевку, вознамерился захватить Ближний Восток; Селевк и Птолемей I разбили его в 312 году при Газе·. В тот день дом Селевка положил начало державе Селевкидов и новому летосчислению, продержавшемуся в Западной Азии до Мохаммада. Селевк объединил под своим скипетром древние царства и культуры Элама, Шумера, Персии, Вавилонии, Ассирии, Сирии, Финикии и — на некоторое время — Малой Азии и Палестины. В Селевкии и Антиохии он построил более богатые и многолюдные столицы, чем когда-либо знала материковая Греция. Для Селевкии он избрал место неподалеку от дряхлого Вавилона и будущего Багдада, у самого слияния Тигра и Евфрата; удобное местоположение привлекало сюда торговцев, наладивших сообщение между Месопотамией, Персидским заливом и дальними странами; за полвека ее население выросло до 600 000 человек — пестрая масса азиатов с доминирующим греческим меньшинством[2146]. Антиохия занимала схожее местоположение на Оронте — не так далеко от устья, чтобы принимать морские суда, и на достаточной глубине, чтобы чувствовать себя в безопасности от нападения с моря, эксплуатировать плодородные поля речной долины и привлекать средиземноморскую торговлю Северной Месопотамии и Сирии. Позднейшие Селевкиды разместят в Антиохии свою резиденцию, а при Антиохе IV она станет богатейшим городом Селевкидской Азии, украшенным храмами, портиками, театрами, гимнасиями, палестрами, цветочными садами, декоративными проспектами и восхитительными парками. Так, сад Дафна славился по всей Греции своими лаврами и кипарисами, фонтанами и потоками.

Любимец народа Селевк I был убит в 281 году после тридцати пяти лет милостивого царствования. С его смертью началась дезинтеграция его державы, разрываемой географическими и этническими различиями, ожесточенными войнами за престолонаследие и варварскими набегами со всех сторон. Антиох I Сотер (Спаситель) доблестно сражался с галлами. Антиох II Теос (Бог) жил в постоянном опьянении, словно бы иллюстрируя шаткость наследственной монархии; его жена Лаодика положила начало той цепи интриг, которая разобщила и в конечном итоге погубила царский дом. Антиох III Великий был человеком одаренным и образованным; бюст Антиоха в Лувре показывает греко-македонца, сочетающего македонскую храбрость с греческим интеллектом. В ходе бесконечных войн он вернул большую часть территорий, утраченных державой после Селевка I. Он учредил Антиохийскую библиотеку и поощрял литературное движение, достигшее своей кульминации в лице Мелеагра из Газы (конец второго века). Он соблюдал греческий принцип муниципального самоуправления, известив города о том, что «в случае, если его приказ противоречит законам, не следует обращать на него внимания, но должно считать, что он действовал по неведению»[2147]. Его погубили честолюбие, воображение и любострастие. В 217 году он был разбит Птолемеем IV при Рафии и потерял Финикию, Сирию и Палестину; он утешился победоносным походом в Бактрию и Индию, во время которого в точности повторил подвиги Александра.

Поддавшись уговорам Ганнибала и оказав ему помощь против Рима, он высадился со своим войском на Евбее, полюбил в свои пятьдесят прекрасную деву из Халкиды, честно за ней ухаживал, устроил изысканную свадьбу, позабыл о войне и провел зиму, наслаждаясь своим счастьем[2148]. Римляне победили его при Фермопилах, оттеснили в Малую Азию и разбили при Магнесии. Неугомонный, он затеял новый поход на Восток, где и умер (187) после тридцатишестилетнего царствования.

Его сын Селевк IV любил мир, правил империей рачительно и мудро и был убит в 175 году. В то время младший его брат служил архонтом в Афинах, куда он отправился изучать философию. Прослышав о гибели Селевка, он собрал войско, подступил к Антиохии, низложил убийцу и овладел престолом. Антиох IV был самым интересным и самым эксцентричным представителем Селевкидской династии, сочетая в себе редкую смесь ума, невменяемости и обаяния. Несмотря на тысячи несправедливостей и нелепостей, своим царством он правил хорошо. Он смотрел сквозь пальцы на злоупотребления своих представителей и назначил любовницу правительницей трех городов. Он был опрометчиво щедр и жесток, часто миловал и казнил под влиянием минуты, дивил простой народ дорогими подарками и в детской исступленности разбрасывал деньги среди уличных толп. Он любил вино, женщин и искусство; напившись, он вскакивал на пиру с царского трона, чтобы плясать нагишом с актерами или бражничать со всяким сбродом[2149]; это был человек богемы, чья мечта о власти сбылась. Он презирал придворную торжественность и мишуру, разыгрывал своих сановников и выряжался так, чтобы насладиться роскошью безымянности; ему нравилось смешиваться с народом и подслушивать, что тот говорит о царе. Он любил бродить среди ремесленных мастерских, наблюдая и изучая работу гравировальщиков и ювелиров, обсуждая с ними технические вопросы их ремесла. Он испытывал искренний восторг перед греческим искусством, литературой и мыслью. На целое столетие он превратил Антиохию в художественный центр греческого мира; он щедро платил художникам, которые воздвигали статуи и храмы в других городах Эллады, обновил декор святилища Аполлона Делосского, построил театр для Тегеи и финансировал завершение Олимпейона в Афинах. Проведя в самом восприимчивом возрасте четырнадцать лет в Риме, он впитал склонность к республиканским установлениям; словно предвосхищая Августа, остроумный Антиох любил облекать свою монархическую власть в формы республиканской свободы. Главным итогом его страсти ко всему римскому было введение в столице Селевкидов — Антиохии гладиаторских боев. Народ возмущался этой свирепой потехой, но Антиох завоевал благосклонность подданных расточительными и эффектными зрелищами; когда же антиохийцы привыкли к бойне, он счел их вырождение своей личной победой. Характерно, что он начинал как пламенный последователь стоиков, а закончил неофитом эпикурейства. Он так остро восторгался своими достоинствами, что подписывал свои монеты Antiochos Theos Epiphanes — Антиох Явленный Бог. Как и подобало человеку с таким воображением, в конце концов он перестарался, попытавшись в 169 году завоевать Египет. Антиох был близок к успеху, когда Рим, сам претендовавший на египетское наследство, приказал ему уйти с африканской земли. Антиох просил времени на раздумье, но римский легат Попилий нарисовал на песке круг и велел царю решать прежде, чем он переступит за обведенную вокруг него черту. Разъяренный Антиох уступил, разорил иерусалимский храм, чтобы пополнить казну, как и его отец, искал славы в походе против восточных племен и, находясь в Персии, умер от эпилепсии, помешательства или лихорадки[2150].

II. Цивилизация Селевкидов

Исторической задачей державы Селевкидов было предоставить Ближнему Востоку экономическую защиту и порядок, которые до Александра обеспечивала Персия и которые после Цезаря восстановит Рим. Несмотря на обычные в делах человеческих войны, восстания, грабежи и коррупцию, эту задачу она выполнила. Македонское завоевание снесло тысячи административных и языковых барьеров и пригласило Восток и Запад приступить к более оживленному экономическому обмену. Итогом стало блестящее возрождение греческой Азии. Пока распри и вражда, оскудение почвы и перемещение торговых путей разоряли материковую Элладу, относительное единство и мир, поддерживаемые Селевкцдами, поощряли земледелие, коммерцию и промышленность. Греческие города Азии утратили свободу совершать революции или проводить эксперименты; цари насаждали Гомоною — (Homonoia — согласие), которую народ почитал как богиню[2151]. Такие древние города, как Милет, Эфес и Смирна, переживали второй расцвет.

Тогдашнее плодородие долин Тигра, Евфрата, Иордана, Оронта, Меандра, Галиса и Окса просто недоступно современному воображению, пресыщенному зрелищем пустынь и голых скал, которые покрывают большую часть Ближнего Востока после двух тысячелетий эрозии, обезлесения и небрежности арендаторов[2152]. Орошение почвы производилось с помощью системы каналов, содержавшихся под надзором государства. Земля принадлежала царю, или его знати, или городам, или храмам, или частным лицам; во всех этих случаях работа производилась крепостными, которые переходили из рук в руки вместе с землей по завещанию или в результате продажи. Правительство считало национальным достоянием все богатства, содержащиеся в земле[2153], но мало что делало для их разработки. Существовала высокая степень разделения труда между профессиями и даже городами. Милет был оживленным центром текстильной промышленности; Антиохия импортировала сырье и превращала его в готовые товары. Отдельные крупные фабрики, укомплектованные рабами, достигли скромного уровня массового производства для общего рынка[2154]. Однако внутреннее потребление не поспевало за производством; народ был столь беден, что ни один внутренний рынок не поощрял полномасштабного производства.

Коммерция была душой эллинистической экономики. Она создавала крупные состояния, строила большие города и давала работу все большей части растущего населения. Денежные сделки почти полностью вытеснили бартер, на четыре столетия переживший выпуск монеты Крезом. Египет, Родос, Селевкия, Пергам и другие государства выпускали деньги достаточно устойчивые и схожие друг с другом, чтобы облегчить международную торговлю. Банкиры предоставляли общественные и частные кредиты. Укрупненные корабли делали четыре — шесть узлов в час и сокращали продолжительность путешествия, пересекая открытое море. На суше Селевкиды развивали и удлиняли большие дороги, завещанные Персией Востоку. Караванные пути из внутренней Азии сходились в Селевкии, откуда открывалась дорога на Дамаск, Берит (Бейрут) и Антиохию. Богатея на торговле и, в свою очередь, создавая богатства, густонаселенные центры возникли здесь и в Вавилоне, Тире, Тарсе, Ксанфе, Родосе, Галикарнасе, Милете, Эфесе, Смирне, Пергаме, Византии, Кизике, Апамее, Гераклее, Амисе, Синопе, Пантикапее, Ольвии, Лисимахии, Абидосе, Фессалониках (Салоники), Халкиде, Делосе, Коринфе, Амбракии, Эпидамне (Дураццо), Таранте, Неаполе, Риме, Массалии, Эмпории, Панорме (Палермо), Сиракузах, Утике, Карфагене, Кирене и Александрии. Оживленная торговая сеть связывала Испанию Карфагена и Рима, Карфаген Гамилькара, Сиракузы Гиерона II, Рим Сципионов, Македонию Антигонидов, Грецию Ахейского и Этолийского союзов, Египет Птолемеев, Ближний Восток Селевкидов, Индию Маурьев и ханьский Китай. Маршруты из Китая пролегали через Туркестан, Бактрию и Персию либо через Аральское, Каспийское и Черное моря. Дороги из Индии вели через Афганистан и Персию в Селевкию, или через Аравию и Петру в Иерусалим и Дамаск, или через Индийский океан в Адану (Аден), затем по Красному морю в Арсиною (Суэц), а оттуда в Александрию. Именно за контроль над последними двумя маршрутами династии Селевкидов и Птолемеев вели Сирийские войны, в конце концов ослабившие обоих противников настолько, что они подпали под власть Рима.

Наследница: азиатской традиции, монархия Селевкидов была абсолютной; власть царя не ограничивал никакой представительный орган. Двор был устроен в восточном стиле, с гофмейстерами и позументами, евнухами и форменной одеждой, фимиамом и музыкой; только язык и нижняя одежда оставались греческими. Знать состояла не из полунезависимых князей, как в Македонии или в средневековой Европе, но из административных или военных назначенцев царя. Именно эта монархическая структура была передана Персией через Селевкцдов и Сасанидов Риму Диоклетиана и Византии Константина. Сознавая, что в чужой стране опорой их власти является греческое население, Селевкиды стремились восстанавливать древние греческие города и основывать новые. Селевк I основал девять Селевкий, шесть Антиохий, пять Лаодикей, три Аламеи, одну Стратонику, а его преемники подражали ему по мере своих менее выдающихся способностей. Города росли и множились, как в Америке девятнадцатого века.

Через эти города осуществлялась стремительная и поверхностная эллинизация Западной Азии. Процесс этот был, разумеется, не нов; он начался в эпоху великой колонизации, и эллинистическое рассеяние стало отчасти возрождением Ионии, возвращением греческой цивилизации в свою древнюю азиатскую отчизну. Еще до Александра греки занимали высокие посты в Персидской державе, а греческие торговцы доминировали на ближневосточных торговых маршрутах. Открывшиеся теперь политические, коммерческие и творческие возможности привлекли из старой Греции, Великой Греции и Сицилии эмиграцию авантюристов, колонистов, писцов, воинов, торговцев, врачей, ученых и куртизанок. Греческие скульпторы и гравировщики делали статуи и монеты для финикийских, ликийских, карийских, киликийских, бактрийских царей. Азиатские порты помешались на греческих танцовщицах[2155]. Половая распущенность приоделась в греческое изящество, а греческие палестры и гимнасии пробудили в некоторых представителях Востока необычайное пристрастие к атлетике и баням. В городах строили новые водопроводы и системы канализации; улицы вымащивались и убирались. Школы, библиотеки и театры поощряли чтение и литературу; студенты колледжей (epheboi) и университетов слонялись по улицам, выбирая жертвами своих извечных розыгрышей друг друга или обывателей. Образованными считали лишь тех, кто знал греческий и мог наслаждаться пьесами Менандра и Еврипида. Покорение греческой цивилизацией Ближнего Востока представляет собой одно из поразительных явлений древней истории: никогда еще Азии не доводилось видеть таких быстрых и далеко идущих перемен. Нам почти не известны их подробности и результаты. Мы плохо осведомлены о литературе, философии и науке селевкидской Азии; находя в ней не слишком много фигур первой величины — стоика Зенона, астронома Селевка и, в римский период, поэта Мелеагра и эрудита Посидиппа, — мы не можем поручиться, что таких имен не было гораздо больше. То была процветающая культура, полная многообразия, утонченности и силы, не менее плодовитая в искусстве, чем любая предшествовавшая ей эпоха. Никогда прежде, насколько простираются наши знания, цивилизация не достигала такого широкого распространения и такого сложного единства в таком разнородном окружении. В течение века Западная Азия принадлежала Европе. Так был проложен путь для Римского мира (Pax Romano) и всеохватывающего синтеза христианства.

Но Восток не был побежден. Слишком глубоки и древни были его корни, чтобы он утратил свою душу. Народные массы по-прежнему говорили на своих родных языках, следовали исконным обычаям, почитали отеческих богов. Вдали от средиземноморского побережья греческая прослойка истончалась, и такие эллинистические центры, как Селевкия на Тигре, были греческими островками посреди восточного моря. Не произошло слияния рас и культур, о котором грезил Александр; наверху были греки и греческая цивилизация, а внизу — смесь азиатских народов и культур. Разум Востока не воспринял характерных особенностей греческого интеллекта; энергичность и любовь к новизне, преданность земным заботам и страсть к совершенству, экспрессивность и индивидуализм греков не оказали ни малейшего влияния на восточный характер. Напротив, с течением времени восточный стиль мышления и чувствования проник из низов в правящую греческую верхушку, а через нее хлынул на Запад, чтобы преобразить «языческий» мир. В Вавилоне терпеливый семитский купец и храмовый банкир вернули себе превосходство над ветреным эллином, сохранили клинопись и в делопроизводстве оттеснили греческий язык на вторые роли. Астрология и алхимия искажали греческую астрономию и физику; восточная монархия оказалась сильнее греческой демократии и в конце концов наложила свой отпечаток на Запад; греческие цари и римские императоры стали на восточный лад богами, и азиатская теория о божественном праве царей перешла через Рим и Константинополь в новую Европу. Через Зенона Восток внедрил в греческую философию свой квиетизм и фатализм; по тысячам каналов он изливал свой мистицизм и благочестие в пустоту, оставленную упадком ортодоксальной греческой веры. Грек легко принимал богов Востока, отождествляя их со своими богами; но так как грек по-настоящему в богов не верил, а азиат верил, восточный бог уцелел, а греческий — умер. Артемида Эфесская вновь стала восточной богиней материнства с дюжиной грудей. Вавилонские, финикийские и сирийские культы пленили огромные массы эллинских захватчиков. Греки предлагали Востоку философию, Восток предлагал Греции религию; религия одержала верх потому, что философия — это роскошь для немногих, а религия — утешение для большинства. В ритмичном историческом чередовании веры и безверия, мистицизма и натурализма, религии и науки религия вернула себе власть потому, что она понимала тайную беспомощность и одиночество человека и дарила ему вдохновение и поэзию; разочарованный, эксплуатируемый, уставший от войн мир был рад верить и надеяться вновь. Самым неожиданным и наиболее глубоким следствием побед Александра стала капитуляция европейской души перед Востоком.

III. Пергам

Мало-помалу Азия ассимилировала греков, ослабляя державу Селевкидов и порождая независимые царства на окраинах эллинистического мира. Еще в 280 году Армения, Каппадокия, Понт и Вифиния обзавелись собственными монархами, и вскоре греческие города Черного моря подпали под власть Азии. Бактрия и Согдиана отделились около 250 года. В 247 году Аршак, вождь кочевого иранского племени парнов, убил селевкидского наместника Персии и основал Парфянское царство, которому суждено было стать извечным бичом Рима. В 282 году Филатер, которому Лисимах доверил девять тысяч талантов и крепость Пергама в Малой Азии, присвоил царские деньги и провозгласил свою независимость. Его племянник Евмен I аннексировал Питану и Атарней и превратил Пергам в суверенную монархию (262). Аттал I заслужил благодарность греческой Азии, обратив в бегство галлов, которые подошли к стенам самого Пергама (230); его старший сын Евмен II продолжил успешную политику отца, но неприятно поразил всю Грецию, призвав римлян в союзники против Антиоха III. После разгрома Антиоха при Магнесии римляне отдали Евмену почти всю Малую Азию. Его брат и преемник Аттал II, сомневаясь в способности сыновей сохранить свободу Пергама, перед смертью (139) завещал свое царство Риму.

Это небольшое государство изо всех сил стремилось искупить коварство, лежавшее в основе его происхождения и роста, став соперником Александрии в качестве научного и художественного центра. Богатства, доставляемые рудниками, виноградниками и нивами, производством шерстяных изделий, пергамента и благовоний, изготовлением кирпича и черепицы, контролем над торговлей в Северной Эгеиде, расходовались не только на содержание мощной армии и флота, но и на поощрение литературы и искусства. Пергамские цари полагали, что государственный и частный бизнес способны плодотворно конкурировать, взаимно препятствуя неэффективности и алчности. Используя труд рабов, цари возделывали крупные участки земли и управляли — не будучи монополистами — многими фабриками, карьерами и рудниками. При этой необычной системе богатство росло и приумножалось. Пергам превратился в нарядную столицу, славившуюся алтарем Зевса, роскошными дворцами, библиотекой и театром, палестрами и банями; источником пергамской гордости были даже общественные уборные[2156]. Числом книг и славой своих сотрудников Пергамская библиотека уступала только Александрийской, а в пинакотеке на всеобщее обозрение было выставлено обширное собрание картин. В течение полувека Пергам был благоуханнейшим цветком эллинской цивилизации.

Меж тем дом Селевка клонился к упадку. Возникновение независимых царств практически ограничило его владения Месопотамией и Сирией. Парфия, Пергам, Египет и Рим терпеливо ослабляли династию, поддерживая претендентов на престол при каждой смене власти и разжигая раздоры и гражданскую войну. В 153 году, когда Деметрий I возрождал мощь селевкидского государства, Рим собрал наемников со всего света, чтобы поддержать претендовавшего на престол самозванца из Смирны. К атаке присоединились Пергам и Египет; Деметрий сражался и погиб, как герой; селевкидская держава досталась бездарному Александру Баласу, марионетке в руках своей любовницы и Рима.

IV. Эллинизм и евреи

История Иудеи в эллинистическую эпоху вращается вокруг двух конфликтов: внешней борьбы селевкидской Азии и птолемеевского Египта за Палестину и внутренней борьбы между эллинским и еврейским образом жизни. Первый конфликт — достояние истории и может быть охарактеризован в нескольких словах; второй, по словам Мэтью Арнольда, — это один из наиболее долговечных расколов в чувствовании и мысли человечества. В результате изначального раздела империи Александра Иудея (т. е. Палестина к югу от Самарии) была отдана Птолемею. Селевкиды никогда не признавали этого решения; они считали, что оно отрезало их от Средиземного моря, и жаждали богатств, которые могла принести торговля через Дамаск и Иерусалим. В последовавших войнах победу одержал Птолемей I, и более столетия Иудея пребывала под властью Птолемеев (312–198). Она выплачивала ежегодную подать в восемь тысяч талантов, но несмотря на это бремя страна процветала. За Иудеей была сохранена значительная степень самоуправления, во главе ее стояли наследственные первосвященники Иерусалима и Большое собрание. Эта герусия, или совет старейшин, основанная Ездрой и Неемией два века назад, стала одновременно сенатом и верховным судом. Она состояла из семидесяти или более членов, избиравшихся из глав наиболее видных семейств и из самых выдающихся ученых (Soferim) Иудеи. Ее постановления — Dibre Soferim — определяли модель ортодоксального иудаизма с эллинистической эпохи до наших дней.

Основой иудейства была религия: представление о зорком и помогающем божестве пронизывало собой все фазы и элементы еврейской жизни. Герусия строго и подробно регулировала нормы морали и поведения. Развлечения и игры были редкими и сдержанными. Брак с неевреями запрещался; под запретом находились также безбрачие и детоубийство. Поэтому евреи плодились во множестве и выращивали всех своих детей; несмотря на войну и голод их численность росла на протяжении всей античности, так что при Цезаре в Римской империи насчитывалось около семи миллионов евреев. В домаккавеевскую эпоху основная масса населения занималась сельским хозяйством. Евреи не были еще торговой нацией, и даже в первом веке нашей эры Иосиф писал: «Мы народ не коммерческий»[2157]; репутацию великих торговцев имели в то время финикийцы, арабы и греки. Как и всюду, в Иудее существовало рабство, но классовая борьба была относительно мягкой. Искусства были неразвиты; процветала только музыка. Флейта, барабан, кимвал, «бараний рог», или труба, лира и арфа аккомпанировали голосу, народной песне и торжественным религиозным антифонам. Иудейская религия презирала уступки греческого обряда народному воображению; она не желала иметь ничего общего с кумирами, оракулами или птичьими внутренностями; она была менее антропоморфична и суеверна, менее красочна и радостна, чем религия греков. Перед лицом наивного политеизма эллинских культов иудейские священники возглашали звучный припев, по-прежнему слышащийся в каждой еврейской синагоге: Shammai Israel, Adonis еlеёnu, Adonai echod — «Слушай, Израиль: Господь — наш Бог, единый Господь».

В эту простую и пуританскую жизнь греческие завоеватели привнесли развлечения и искушения утонченной эпикурейской цивилизации. Иудею обнимало кольцо греческих поселений и городов: ее окружали Самария, Неаполь (Шехем), Газа, Аскалон, Азот (Ащдод), Иоппа (Яффа), Аполлония, Дорида, Сикамина, Полис (Хайфа) и Аюсо (Акра). По другую сторону Иордана лежало объединенное союзом греческое десятиградье: Дамаск, Гадара, Гераса, Дион, Филадельфия, Пелла, Рафия, Гиппон, Скифополь и Канефа. Каждый из этих городов имел греческие институты и учреждения: храмы греческим богам и богиням, школы и академии, гимнасии и палестры; проводились состязания нагих отроков. Из этих городов и из Александрии, Антиохии, с Делоса и Родоса в Иерусалим приезжали греки и иудеи, принося с собой заразу эллинизма, преданного науке и философии, искусству и литературе, красоте и наслаждению, пению и танцу, выпивке и пирам, атлетике, гетерам и хорошеньким мальчикам. Они были проникнуты лукавой умудренностью, которая подвергала сомнению любую мораль, и изысканным скептицизмом, который подрывал любую веру в сверхъестественное. Как могла еврейская молодежь устоять перед этим призывом к радости, этим легким освобождением от тьмы надоедливых ограничений? Молодые остроумцы из евреев начинали посмеиваться над жрецами как над стяжателями, а над их благочестивой паствой как над дураками, которые дожили до седин, так и не изведав в жизни услад, роскоши и тонких нег. На их сторону склонялись также те иудеи, которые были достаточно богаты, чтобы поддаться соблазну. Евреи, искавшие должностей у греческих чиновников, считали благоразумным говорить на греческом языке, жить на греческий лад и даже находить теплые слова для греческих богов.

От этого мощного натиска на разум и на чувства евреев защищали три силы: гонения при Антиохе IV, покровительство Рима, власть и престиж Закона, ниспосланного, как считалось, Богом. Подобно антителам, собирающимся, чтобы атаковать вирус, самые религиозные из иудеев объединились в секту хасидов — «благочестивых». Они начинали (около 300 г. до н. э.) со скромного обета временного воздержания от вина; позднее, по неотвратимому психологическому закону войны, они впали в крайний пуританизм и порицали любое телесное удовольствие как капитуляцию перед сатаной и греками. Греки восхищались ими и ставили их в один ряд с чудаковатыми «гимнософистами», или нагими философами-аскетами, которых армия Александра повстречала в Индии. Даже простые евреи выступали против сурового благочестия хасидов и искали среднего пути. Возможно, компромисс был бы достигнут, не попытайся Антиох Эпифан навязать Иудее эллинизм убеждением меча.

В 198 году Антиох III победил Птолемея V и сделал Иудею частью селевкидской державы. Уставшие от египетского ига евреи поддержали Антиоха и приветствовали взятие Иерусалима как освобождение. Но его преемник Антиох IV видел в Иудее источник дохода; он замышлял великие походы и нуждался в средствах. Он повелел евреям отдавать в виде налога треть урожая зерновых и половину урожая плодовых деревьев[2158]. Он пренебрег обычным порядком наследования первосвященства и назначил на эту должность угодливого Иасона, представителя эллинистической партии в Иерусалиме, добивавшегося позволения учредить греческие институты в Иудее. Антиох, которого тревожили разнообразие и живучесть восточных культов в греческой Азии, выслушал Иасона с радостью, мечтая объединить свою разноязыкую державу одним законом и одной верой. Когда при исполнении этих замыслов Иасон проявил недостаточную расторопность, Антиох заменил его Менелаем, давшим ему более щедрые обещания и более крупную взятку[2159]. При Менелае Яхве был отождествлен с Зевсом, храмовые сосуды были проданы для пополнения казны, а в некоторых еврейских общинах приносились жертвы эллинским богам. В Иерусалиме был открыт гимнасий, и еврейские юноши, даже священники, обнаженными участвовали в атлетических играх; в эллинистическом угаре некоторые молодые евреи даже подвергались операции, чтобы исправить физиологический недостаток, способный открыть их этническую принадлежность[2160].

Возмущаясь таким развитием событий и понимая, что вызов брошен самому существованию их религии, большинство еврейского народа приняло сторону хасидов. Когда Антиох IV был изгнан из Египта Попилием (168), весть об этом достигла Иерусалима в виде слуха о гибели царя. Ликующие евреи низложили царских чиновников, перебили вожаков эллинистической партии и очистили храм от всех следов языческой скверны. Живой, но униженный Антиох, без денег, но с уверенностью в том, что евреи чинили препятствия его походу на Египет и замышляли вернуть Иудею Птолемеям[2161], подступил к Иерусалиму, умертвил тысячи мужчин и женщин, осквернил и разграбил храм, присвоил его золотой алтарь, сосуды и сокровища, вернул всю полноту власти Менелаю и издал указы о насильственной эллинизации всех евреев (167). Он повелел посвятить храм Зевсу, построить греческий алтарь на месте старого и заменить обычные жертвоприношения принесением в жертву свиней. Он воспретил соблюдать субботу и другие иудейские праздники, объявив обрезание уголовным преступлением. По всей Иудее была запрещена старая религия и ее обряды, а неучастие в греческом ритуале каралось смертной казнью. Любой еврей, отказывавшийся есть свинину или уличенный в хранении книг Закона, подвергался тюремному заключению или казни, а книга, где бы она ни была найдена, подлежала сожжению[2162]. Огню был предан и сам Иерусалим, его стены были разрушены, а еврейское население продано в рабство. Город был заселен чужеземными народами, на горе Сион построили новую крепость, в которой разместился воинский гарнизон, чтобы править городом от имени царя[2163]. Кажется, что порой Антиох подумывал о том, чтобы учредить и сделать обязательным почитание нового бога — самого себя[2164].

Со временем вакханалия гонений только усиливалась. В любом обществе существует меньшинство, с ликованием встречающее гонения, которые освобождают инстинкты от гнета цивилизации. Агенты Антиоха, положившие конец всем зримым проявлениям иудаизма в Иерусалиме, рассеялись по городкам и деревням. Повсюду они предоставляли народу выбирать между смертью и участием в эллинском культе, подразумевавшем употребление в пищу жертвенной свинины[2165]. Были закрыты все синагоги и еврейские школы. Отказывавшиеся работать в субботу объявлялись мятежниками и ставились вне закона. В день Вакханалий евреев заставляли покрывать себя плющом, как то делали греки, участвовать в шествиях и петь разгульные песни в честь Диониса. Многие евреи уступили этим требованиям, выжидая, пока уляжется буря. Другие бежали в пещеры или горные урочища, кормились тем, что удавалось украдкой собрать с полей, и упорно соблюдали все заповеди еврейского Закона. Их обходили хасиды, проповедовавшие мужество л стойкость. Однажды отряд царской армии набрел на пещеры, где прятались тысячи евреев — мужчин, женщин и детей, и приказал им выйти из укрытия. Евреи ответили отказом; была суббота, и поэтому они не сдвинули камни, чтобы преградить ими вход в пещеры. Воины предали их огню и мечу: часть беглецов была перебита, остальные задохнулись в дыму[2166]. Женщин, которые обрезали новорожденных сыновей, вместе с младенцами сбрасывали с городских стен[2167]. Греки были поражены крепостью древней веры; уже несколько столетий не встречали они такой преданности идее. Рассказы о мученичестве передавались из уст в уста, входили в такие книги, как Первая и Вторая книги Маккавейские, и снабдили христианство прототипами христианских мучеников и христианской мартирологии. Иудаизм, находившийся на грани ассимиляции, укрепился в религиозном и национальном сознании, спрятавшись, как в кокон, в спасительную изоляцию.

Среди евреев, бежавших в те дни из Иерусалима, был Маттафия из семьи Хасмонеев, из рода Аарона, и пять его сыновей: Иоанн Кадцис, Симон, Иуда, Елеазар и Ионафан. Придя в Модин, где искали убежища эти шестеро, агент Антиоха Апеллес призвал народ отвергнуть Закон и принести жертву Зевсу. Престарелый Маттафия выступил со своими сыновьями вперед и сказал: «Пусть все народы царства подчинятся приказу и оставят веру своих отцов, но и тогда я с моими сыновьями буду жить по завету наших предков». Когда один из евреев приблизился к алтарю, чтобы принести требуемую жертву, Маттафия убил его; убил он и царского эмиссара. Затем он сказал народу: «Пусть следует за мной всякий, кто ревнует о Законе и хочет поддержать завет»[2168]. Многие жители Модина удалились вместе с Маттафией и его сыновьями в Ефраимские горы; здесь к ним присоединился небольшой отряд молодых повстанцев и уцелевшие хасиды. Вскоре после этого Маттафия умер, назначив вождем своего отряда сына Иуду, по прозвищу Маккавей[2169]. Иуда был воином, чья отвага не уступала благочестию; перед каждой битвой он молился, как святой, но в час битвы «был подобен разъяренному льву». Его небольшое войско «жило в горах, питаясь травами, точно звери». При всяком удобном случае повстанцы спускались в соседние селения, казнили отступников, разрушали языческие жертвенники и «доблестно обрезали всех детей, найденных необрезанными»[2170]. Когда об этом донесли Антиоху, он послал армию сирийских греков уничтожить Маккавеево воинство. Иуда сразился с ним при Эммаусе; и хотя, в отличие от отряда Иуды, греки были до зубов вооруженными, опытными наемниками, евреи одержали полную победу (166). Антиох послал еще большее войско, начальник которого был настолько уверен в себе, что привел с собой работорговцев, которым он намеревался продать захваченных евреев, и известил города о предполагаемых ценах на пленников[2171]. Иуда разбил это войско при Мизпахе, причем победа была столь очевидной, что Иерусалим перешел в его руки без сопротивления. Он убрал из храма все языческие алтари и украшения, очистил и заново освятил его и восстановил древние службы под ликование возвратившихся ортодоксальных иудеев (164)[2172].

Когда наместник Лисий приблизился во главе новой армии, чтобы захватить столицу, пришло известие — на этот раз правдивое — о смерти Антиоха (163). Стремясь развязать себе руки для других театров военных действий, Лисий предложил евреям полную религиозную свободу при условии, что они сложат оружие. Хасиды согласились, Маккавеи ответили отказом; Иуда заявил, что во избежание последующих гонений Иудея нуждается не только в религиозной, но и в политической свободе. Опьяненные властью, Маккавеи организовали новое гонение, мстительно преследуя эллинистическую партию не только в Иерусалиме, но и в приграничных городах[2173]. В 161 году Иуда разбил Никанора при Адассе и усилил свою позицию, заключив союз с Римом; но в том же году, сражаясь с превосходящими силами противника при Эласе, он был убит. Его брат Ионафан храбро продолжил войну, но и сам погиб при Акко (143). Единственный уцелевший из братьев — Симон — был поддержан Римом и в 142 году силой вынудил Деметрия II признать независимость Иудеи. Постановлением народа Симон был назначен первосвященником и военачальником; так как эти должности стали в его семье наследственными, он явился основателем Хасмонейской династии. От первого года его правления велся отсчет новой эры, а выпуск монеты во всеуслышание объявил о героическом возрождении еврейского государства.

Глава 25

Египет и Запад

I. Список царей

Наименьшая, но и богатейшая крупица Александрова наследия досталась самому способному и мудрому из его полководцев. С характерной для него преданностью, возможно, ради зримого освящения своей власти Птолемей, сын Лага, доставил тело умершего царя в Мемфис и упокоил его в золотом саркофаге[2174]. Он привез с собой также одну из случайных любовниц Александра — Фаиду, женился на ней и имел от нее двух сыновей. То был простой, прямодушный воин, способный благородно чувствовать и реалистично мыслить. Тогда как другие наследники Александрова царства полжизни провели в войнах и мечтали о безраздельном господстве, Птолемей занялся упрочением своего положения в чужой стране и развитием египетского земледелия, коммерции и промышленности. Он построил большой флот и так же надежно обезопасил Египет с моря, как природа обезопасила его с суши. Он помог Родосу и городским союзам сохранить независимость от Македонии и тем самым удостоился титула Сотер. Только после восемнадцати лет трудов, прочно организовав политическую и экономическую жизнь своего нового государства, он провозгласил себя царем (305). Благодаря ему и его преемнику греческий Египет утвердил свою власть над Киреной, Критом, Кикладами, Кипром, Сирией, Палестиной, Финикией, Самосом, Лесбосом, Самофракией и Геллеспонтом. В старости он нашел время на то, чтобы написать поразительно правдивые воспоминания о своих походах и учредить (около 290 года) Музей и Библиотеку, которые создадут славу Александрии. В 285 году, чувствуя бремя восьмидесяти двух прожитых лет, он возвел на трон своего второго сына Птолемея Филадельфа, уступил ему власть и занял место среди подданных при дворе молодого царя. Два года спустя он умер.

К тому времени плодородная долина и дельта Нила наполнила царскую казну несметными богатствами. Чтобы угостить друзей обедом, Птолемей I вынужден был одалживать у них серебряную посуду и ковры; Птолемей II истратил 2 500 000 долларов на пир по случаю своей коронации[2175]. Новый фараон был неофитом философии киренаиков и твердо решился наслаждаться каждым минутным удовольствием — monochronos hedone. Он довел себя до ожирения, перепробовал множество любовниц, дал отставку жене и в конце концов женился на родной сестре Арсиное[2176]. Новая царица правила державой и вела войны, пока Птолемей II повелевал придворными поварами и учеными. Следуя примеру отца, он зазывал к себе в Александрию знаменитых поэтов, эрудитов, критиков, естествоиспытателей, философов и художников и украсил свою столицу греческой архитектурой. В годы его долгого правления Александрия стала научной столицей Средиземноморья, а александрийская литература переживала непревзойденный расцвет. Все же Филадельф был в старости несчастлив; с ростом богатства и власти его подагра и тревоги только усиливались. Выглянув однажды из окон дворца, он увидел нищего, беззаботно загоравшего в гавани на дюнах, и, завидуя ему, произнес: «Ах, отчего я не родился одним из них!»[2177] Преследуемый страхом смерти, он искал в свитках египетских жрецов магический эликсир вечной жизни[2178].

Он настолько расширил и столь щедро финансировал Музей и Библиотеку, что позднейшая история называла Птолемея II их основателем. Изгнанный из Афин, Деметрий Фалерский в 307 году укрылся в Египте. Десять лет спустя мы застаем его при дворе Птолемея I. По-видимому, именно он подсказал Птолемею Сотеру, что тот прославит свою столицу и династию, основав Музей — т. е. Дом муз, или наук и искусств, — который смог бы соперничать с университетами Афин. Вдохновляемый, вероятно, Аристотелем, с таким усердием собиравшим и классифицировавшим книги, знания, животных, растения и государственные устройства, Деметрий, очевидно, посоветовал возвести группу зданий, где не только бы хранилось большое книжное собрание, но и нашли бы приют ученые, посвятившие свою жизнь исследованиям. Первым двум Птолемеям план пришелся по душе; монархи предоставили необходимые средства, и рядом с царскими дворцами постепенно вырос новый университет. Здесь был зал для общих трапез, в котором, видимо, обедали ученые, имелись экседра, или лекционный зал, двор, крытая аркада, сад, астрономическая обсерватория и великая Библиотека. Юридически главой всего учреждения был жрец, так как формально его покровительницами были богини-музы. В Музее обитали четыре группы ученых: астрономы, писатели, математики и врачи. Все они были греками, и все получали жалованье из царской казны. Их задачей было не преподавание, но проведение исследований, изысканий и экспериментов. В последующие десятилетия, когда Музей привлекал к себе все возрастающее число студентов, его члены начали читать лекции, но до самого конца Музей оставался скорее научно-исследовательским институтом, нежели высшим учебным заведением. Насколько нам известно, то было первое учреждение, когда-либо основанное государством для поощрения литературы и науки. Музей, стал отличительным вкладом Птолемеев и Александрии в историю цивилизации.

Птолемей Филадельф умер в 246 году после долгого и в целом благотворного царствования. Птолемей III Эвергет (Благодетель) был новым Тутмосом III, замыслившим покорить Ближний Восток; он захватил Сарды и Вавилон, дошел до самой Индии и внес в державу Селевкидов такой разлад, что она разрушилась от одного прикосновения Рима. Мы не станем пересказывать летопись его побед — хотя подробности борьбы исполнены драматизма, ее причины и результаты скучны и неизменны; такая история лакейски пресмыкается перед превратностями власти, чьи поражения и победы перечеркивают друг друга. Молодая жена Эвергета Береника отблагодарила за его успехи богов, посвятив им прядь своих волос; ее поступок воспели поэты, а астрономы прославили царицу до небес, назвав одно из созвездий Соmа Berenices — Волосы Береники (Вероники).

Птолемей IV Филопатор так любил отца, что подражал его войнам и триумфам. Но его победа над Антиохом III при Рафии (217) была одержана с помощью египетских войск, впервые использованных кем-либо из Птолемеев, и с этого времени вооруженные и осознавшие собственную силу египтяне начали расшатывать господство греков на Ниле. Филопатор предавался усладам, много времени проводил на своем просторном прогулочном корабле, ввел в Египте Вакханалии и почти убедил себя в том, что происходит от Диониса. В 205 году жена Птолемея была убита его любовницей, а вскоре скончался и сам царь. В последовавшем хаосе Филипп V Македонский и Селевкид Антиох III уже приготовились расчленить и поглотить Египет, когда Рим, с которым второй Птолемей заключил договор о дружбе, разгромил Филиппа, отослал Антиоха восвояси и сделал Египет римским протекторатом (205).

II. Социализм при Птолемеях

Самой интересной особенностью птолемеевского Египта явился широкий эксперимент по внедрению государственного социализма. Собственность царей на землю издавна была в Египте священным обычаем; будучи царем и богом, фараон безраздельно владел землей и всем, что она производит. Феллах не был рабом, но не мог покинуть своего места без разрешения правительства и был обязан отдавать большую часть своего урожая государству[2179]. Птолемеи усвоили и расширили эту систему, конфисковав большие участки земли, которые при предшествующих династиях принадлежали египетской знати и жрецам. Разветвленная бюрократия правительственных надсмотрщиков, опирающаяся на вооруженную стражу, управляла всем Египтом как огромным государственным хозяйством[2180]. Почти каждому египетскому крестьянину чиновники указывали, какую землю возделывать и что на ней выращивать; в любой момент правительство могло реквизировать его труд и домашних животных для проведения горных работ, строительства, охоты, прокладки каналов и дорог; его урожай подсчитывался государственными учетчиками, регистрировался писцами, обмолачивался на царском току и доставлялся живой цепочкой феллахов в зернохранилища царя[2181]. В системе имелись и исключения: Птолемеи позволяли крестьянину владеть своим домом и садом, а в городах доминировала частная собственность; воинам, чьи заслуги были вознаграждены землей, предоставлялось право аренды. Однако это право обычно распространялось только на участки, которые владелец соглашался отдать под виноградники, плодовые деревья или оливковые рощи; аренда исключала право завещания и в любое время могла быть отменена царем. После того как греческие энергия и искусство улучшили эти клерухские (паевые) наделы, возникло движение за право их передачи от отца к сыну. Во втором веке такие завещания допускались обычаем, но не законом; в первом веке до нашей эры они были узаконены правом[2182], и обычная эволюция собственности из общественной в частную была завершена.

Вне всяких сомнений, эта социалистическая система привилась здесь потому, что условия египетского земледелия требовали большей кооперации, большего единства действий в пространстве и времени, чем можно было ожидать от индивидуального собственника. Количество и характер засеваемых культур зависели от размаха ежегодных наводнений, а также от действенности оросительной и дренажной систем; все это вызывало необходимость государственного контроля. Греческие инженеры на государственной службе усовершенствовали древние технологии и применяли в Египте более научное и интенсивное земледелие. Древний шадуф был вытеснен норией — большим колесом, достигавшим иногда тринадцати метров в диаметре, снабженным ведрами, которые свободно висели на внутреннем его ободе; достигнув верхней точки вращения, ведро натыкалось на заградительный брусок, наклонялось, и его содержимое выливалось в оросительный резервуар; мало того, «винт Архимеда» и насос Ктесибия[2183] качали воду со скоростью, невиданной до Птолемеев[2184]. Централизация экономического управления в руках правительства и институт принудительного труда позволили провести обширные общественные работы по сдерживанию наводнений, прокладке дорог, орошению и строительству, подготавливая путь для инженерных достижений Рима. Птолемей II осушил озеро Мериду и превратил его дно в крупный участок плодородной земли, который был поделен между воинами. В 285 году он начал восстановление канала, соединявшего Нил близ Гелиополя с Красным морем близ Суэца[2185]; он строился и перестраивался при фараоне Нехо и Дарии I соответственно, но дважды его засыпали пески, которые в следующем столетии не пощадят и канал Птолемея.

В схожих условиях функционировала промышленность. Правительство не только владело рудниками, но и руководило горнодобывающими работами или присваивало руду[2186]. Птолемеи открыли ценные залежи золота в Нубии и чеканили устойчивую золотую монету. Они контролировали залежи меди на Кипре и Синае и имели монополию на горючее масло, извлекаемое не из-под земли, как нефть, но добываемое из льняного семени, кротона и кунжута. Ежегодно правительство определяло, какое количество земли будет засеяно этими культурами; оно принимало всю продукцию по назначенной им цене и выжимало масло в государственных мастерских, где использовались тяжелые прессы, обслуживаемые крепостными; масло продавалось лавочникам по правительственной цене, а иностранная конкуренция отсекалась с помощью высоких пошлин; доходы правительства составляли от семидесяти до трехсот процентов[2187]. Очевидно, аналогичные правительственные субсидии имели место при производстве соли, окиси натрия (природная кристаллическая сода, использовавшаяся в качестве мыла), ладана, папируса и тканей; существовало также известное количество частных текстильных мастерских, обязанных, однако, продавать все свои изделия государству[2188]. Второстепенные отрасли промышленности находились в частных руках; государство ограничивалось их лицензированием и контролем над ними, покупая значительную долю продукции по фиксированным ценам и с помощью налогов переводя добрую часть доходов в царскую казну. Ремесла оставались в ведении древних цехов, члены которых были по традиции прикреплены к профессии, поселку, даже к местожительству[2189]. Промышленность была высоко развита; колесницы, мебель, терракота, ковры, косметика производились в изобилии; Александрия специализировалась на выдувке стекла и изготовлении льняного полотна. Птолемеевский Египет достиг в изобретательстве больших успехов, чем любая другая цивилизация, предшествовавшая римской; здесь использовались винтовая, колесная, искривленная, храповая, шкивная цепи, винтовой пресс[2190], а химия красителей продвинулась настолько, что ткани обрабатывались различными реактивами, приобретая в итоге разнообразную нелиняющую расцветку[2191]. Как правило, александрийские мастерские использовали рабский труд, дешевизна которого позволила Птолемеям продавать свои товары на внешнем рынке по ценам более низким, чем установленные ремесленниками материковой Греции[2192].

Коммерция полностью контролировалась и регулировалась правительством; розничные торговцы обычно являлись государственными агентами, распределяющими государственные товары[2193], бее караванные маршруты и водные пути принадлежали государству. Птолемей II завел в Египте верблюдов, с помощью которых на юг доставлялась почта; она содержала только правительственную корреспонденцию, но последняя включала в себя почти всю деловую переписку. По Нилу оживленно сновали пассажирские и грузовые суда, которые, по-видимому, управлялись частными лицами, подпадавшими под государственное регулирование[2194]. Для торговли в Средиземном море Птолемеи построили крупнейший коммерческий флот того времени, с кораблями, грузоподъемность которых достигала трехсот тонн[2195]. Александрийские товарные склады привлекали торговцев со всего мира; двойная гавань была предметом зависти других городов, а маяк — одним из Семи чудес света[2196]. Поля, фабрики и мастерские Египта создавали большие излишки, которые находили весьма отдаленные рынки сбыта: на востоке — в Китае, на юге — в Центральной Африке, на севере — в Скифии и на Британских островах. Египетские путешественники побывали на Занзибаре и в Сомали и поведали миру о троглодитах, которые жили на восточном побережье Африки, питаясь морской пищей, устрицами, морковью и кореньями[2197]. Чтобы подорвать монополию арабов на торговлю Индии с Ближним Востоком, египетские корабли плыли напрямую из Нила в Индию. При мудром покровительстве Птолемеев Александрия стала главным перевалочным пунктом для восточных товаров, поставлявшихся на рынки Средиземноморья.

Расцвет коммерции и промышленности был ускорен благодаря превосходной банковской инфраструктуре. Хотя натуральный обмен, завещанный древним Египтом, до известной степени сохранился, а зерно из царских кладовых использовалось в качестве банковских резервов, зато вложение, изъятие и переводы зерна могли осуществляться не в действительности, а на бумаге[2198]. Рядом с этим видоизмененным бартером выросла сложная денежная экономика. Банковское дело являлось правительственной монополией, но банковские операции иногда доверялись частным фирмам[2199]. Счета оплачивались чеками на банки; банки выдавали ссуды под проценты и оплачивали расходы царской казны. Центральный банк, находившийся в Александрии, имел свои филиалы во всех крупных городах страны. Никогда прежде развитие сельского хозяйства, промышленности, торговли и финансов не было столь богатым, столь единообразным и столь жестоким.

Эта система принадлежала и приносила выгоду свободному греческому населению столицы. Во главе ее стоял царь-бог фараон. С точки зрения греков, Птолемей действительно был Сотером, или Спасителем, Эвергетом, или Благодетелем; он предоставил им сотни тысяч мест в бюрократическом аппарате, неограниченные экономические возможности, беспрецедентные средства для развития искусства и науки, а его богатый двор был источником и центром пышной общественной жизни. Египетская традиция объединилась с греческим правом, чтобы построить законодательную систему, заимствовавшую и усовершенствовавшую законы Афин во всех отношениях, за исключением свободы. Царские указы имели полную юридическую силу, но города пользовались значительной автономией; египтяне, греки и иудеи жили по своим законам, избирали собственных магистратов и были подотчетны своим судам[2200]. Туринский папирус содержит отчет о судебном процессе в Александрии: точно сформулирован предмет спора, аккуратно изложены показания, прецеденты обобщены, а окончательный приговор вынесен с показательной беспристрастностью. На других папирусах сохранились александрийские завещания, обнаруживающие древность юридических формул: «Таково завещание ликийца Писия, сына такого-то, находящегося в здравом уме и тщательно взвесившего свои намерения»[2201].

Правительство Птолемеев было самым эффективным правительством эллинистического мира. Оно заимствовало национальную форму у Египта и Персии, а муниципальное устройство — у Греции и завещало их императорскому Риму. Страна была поделена на номы, или провинции, каждая из которых управлялась царскими чиновниками. Почти все должностные лица были греками. Идея Александра о том, что греки и азиаты или египтяне должны пользоваться равными правами, вступая в смешанные браки, была отброшена как неприбыльная; долина Нила была без обиняков признана завоеванной землей. Победители-греки принесли в Египет высокоразвитые технологии и стиль управления, многократно приумножив национальное богатство, но и присвоив себе весь излишек. Государство назначало высокие цены на контролируемые им товары и отсекало конкуренцию с помощью тарифной стены; поэтому оливковое масло, стоившее двадцать одну драхму на Делосе, в Александрии стоило пятьдесят две. Правительство со всею взимало арендную плату, налоги, пошлины и подати, иногда присваивая себе труд и саму жизнь. Крестьянин платил государству за право владения скотом, за фураж и за привилегию пасти стадо на общем пастбище. Частные собственники, которым принадлежали сады и виноградники, отдавали государству шестую часть, а при Птолемее II — половину урожая[2202]. Кроме воинов, жрецов и правительственных чиновников, все население платило подушный налог. Существовали налоги на соль, на юридические акты и завещания, пятипроцентный налог на аренду, десятипроцентный налог с продаж, двадцатипроцентный налог на всю рыбу, выловленную в египетских водах, пошлина за перевоз товаров из деревни в город или транспортировку их по Нилу; во всех египетских портах были установлены высокие пошлины на ввоз и вывоз; были введены особые налоги на содержание флота и маяка, муниципальных врачей и полиции, на покупку золотого венца для нового царя[2203]; не упускалось ни одной возможности пополнить мошну государства. Для учета всех налогооблагаемых товаров, доходов и сделок правительство содержало тьму писцов и организовало всеохватывающую систему регистрации населения и имущества; сбор налогов оно отдавало на откуп профессионалам, контролировало их действия и удерживало их имущество в качестве залога до тех пор, пока налоги не выплачивались сполна. Общий денежный и товарный доход Птолемеев был, вероятно, наибольшим доходом, собиравшимся каким-либо правительством между падением Персии и господством Рима.

III. Александрия

Большая часть этого богатства стекалась в Александрию. Столицы номов и некоторые другие города тоже процветали: улицы были вымощены и освещены, за общественным порядком следила стража, поддерживалось хорошее водоснабжение, но Александрия оставалась самой «модерновой» столицей своего времени. В первом веке нашей эры Страбон сообщал, что ее длина превышает четыре с половиной, а ширина — полтора километра; Плиний подсчитал, что длина городской стены равна 24 километрам[2204]. Динократ Родосский и Сострат Книдский построили город по прямоугольному плану: центральная улица шириной в тридцать четыре метра простиралась с востока на запад, ее пересекала улица той же ширины, которая вела с севера на юг. Оба проспекта и, вероятно, некоторые другие улицы были ярко освещены ночью, а протянувшиеся на много километров тенистые колоннады давали дневную прохладу. Центральные улицы делили город на четыре квартала: западный квартал, Ракотис, населяли преимущественно египтяне; в северо-восточной части города образовался еврейский квартал; в юго-восточном районе, или Брухейойе, находились царский дворец, Музей, Библиотека, гробницы Птолемеев, саркофаг Александра (Hotel des Invalides своего времени), арсенал, главные греческие храмы и много просторных парков. В одном парке имелся портик длиной в двести метров; в другом размещалась царская зоологическая коллекция. В центре города располагались административные здания, правительственные склады, здание суда, главный гимнасий, тысячи лавок и базаров. За городскими воротами находился стадион, ипподром, амфитеатр и огромное кладбище, известное как Некрополь, или Город мертвых[2205]. Вдоль побережья тянулась череда купален и мест отдыха. Дамба, или мол, названный Гептастадием из-за того, что длина его равнялась семи стадиям, соединял город с островом Фаросом и делал из одной гавани две. За городом лежало озеро Мареотида, которое предоставляло порты и рынки для грузопотока, осуществлявшегося по Нилу; здесь Птолемеи держали свои прогулочные лодки и проводили свой царский досуг[2206].

Около 200 г. до н. э. население Александрии было столь же пестрым, как и население современной столицы Египта: в городе проживало от четырехсот до пятисот тысяч македонцев, греков, египтян, евреев, персов, агнатолийцев, сирийцев, арабов и негров[2207][2208]. Развитие коммерции расширило ряды низшего среднего класса и наполнило космополитическую столицу деятельной, словоохотливой, склонной к сутяжничеству толпой лавочников и торговцев, неизменно готовых к сделке и необремененных таким предрассудком, как честность. Верхушкой общества были македонцы и греки, жившие в роскоши, которая несказанно поразила римских послов, командированных к царскому двору в 273 году. Афиней перечисляет лакомства, которыми были отягощены столы и пищеварение господствующего класса[2209], а Геронд пишет: «Александрия — дом Афродиты, и чего здесь только нет: богатство, игровые площадки, большое войско, безмятежное небо, публичные представления, философы, драгоценные камни, стройные юноши, славный царский дворец, академия наук, тонкие вина, прекрасные женщины»[2210]. Александрийские поэты открыли литературную ценность невинности, а прозаики вскоре сделают ее темой и финальной жертвой многих романов; тем не менее город славился уступчивостью своих женщин и многочисленностью падчериц радости; Полибий сокрушался, что лучшие особняки Александрии принадлежат гетерам[2211]. Женщины всех классов свободно ходили по улицам, делали покупки в лавках и вращались в мужском обществе. Некоторые из них прославили свое имя в литературе и науке[2212]. Македонские царицы и придворные дамы, начиная с жены Птолемея II Арсинои и заканчивая Антониевой Клеопатрой, активно вмешивались в политику и своими преступлениями служили скорее политике, чем любви; но в них сохранялось достаточно обаяния, чтобы вдохновлять мужчин на невиданную галантность (по крайней мере, в поэзии и прозе) и привнести в александрийское общество элемент женского влияния и изящества, которого не знала классическая Греция.

Вероятно, пятую часть александрийского населения составляли евреи. Еврейские поселения в Египте существовали еще в седьмом веке; многие еврейские торговцы пришли сюда по стопам завоевателей-персов. Александр настоял на том, чтобы евреи переселились в Александрию, и, согласно Иосифу Флавию, предложил им равные с греками политические и экономические права[2213]. После захвата Иерусалима Птолемей I увел в Египет тысячи еврейских пленников, которых освободил его преемник[2214]; в то же время он пригласил состоятельных евреев переселиться и перенести свои дела в Александрию[2215]. К началу христианской эры в Египте проживало около миллиона евреев[2216]. Многие из них жили в еврейском квартале столицы, не являвшемся гетто, так как евреи были вправе селиться в любом квартале, кроме Брухейона, где могли жить только семьи должностных лиц и их слуги. Евреи избирали собственный сенат — герусию и исповедовали свою веру. В 169 году первосвященник Ония III построил в пригороде Александрии Леонтополе большой храм, а его личный друг Птолемей VI назначил на содержание святилища доходы с Гелиополя. В таких храмах не только совершались богослужения: они являлись также школами и местом собраний; поэтому грекоязычные евреи называли их синагогами (synagogai), или местом собраний. Поскольку не многие египетские евреи, жившие на земле Египта во втором и третьем поколении, знали еврейский язык, чтение Закона сопровождалось переводом на греческий. Из этих объяснений и толкований возник обычай произносить проповедь на место из писания, а из ритуальной came — первые формы католической мессы[2217].

Сочетаясь с экономической конкуренцией, религиозная и этническая обособленность в конце данного периода породила александрийский антисемитизм. И греки, и египтяне привыкли к союзу между церковью и государством и не одобряли культурную независимость евреев; кроме того, они чувствовали конкуренцию со стороны еврейского ремесленника или дельца и возмущались его предприимчивостью, упорством и сноровкой. Когда Рим начал ввозить египетское зерно, именно еврейские купцы из Александрии перевозили грузы на своих судах[2218]. Греки, понимавшие, что попытка эллинизации евреев не удалась, опасались за свое будущее в государстве, большинство жителей которого упорно держались за восточные обычаи и были столь плодовиты. Забыв о законодательстве Перикла, они жаловались на то, что еврейский закон запрещает смешанные браки и что в большинстве случаев евреи держатся особняком. Набирала обороты антисемитская литература. Египетский историк Манефон пустил в обращение рассказ о том, что столетия назад евреи были изгнаны из Египта потому, что их поразила золотуха или проказа[2219]. Взаимная неприязнь росла до тех пор, пока в первом веке христианской эры она не обернулась разрушительным насилием.

Евреи изо всех сил старались ослабить негодование, вызванное их амиксией (amixia) и успехами. Сохраняя верность своей религии, они говорили по-гречески, изучали греческую литературу, писали о ней и перевели свои священные книги и исторические сочинения на греческий. Чтобы познакомить греков с еврейским религиозным преданием и позволить не знающему родного языка еврею читать писания своей религии, группа еврейских ученых из Александрии начала, по всей видимости, при Птолемее II, переводить еврейскую Библию на греческий. Цари покровительствовали этому предприятию, надеясь, что оно сделает египетских евреев менее зависимыми от Иерусалима и уменьшит отток еврейско-египетских средств в Палестину. Предание гласит, что по совету Деметрия Фалерского около 250 года Птолемей Филадельф пригласил из Иудеи семьдесят еврейских ученых для перевода писаний их народа, что царь поселил каждого из них в отдельной келье на Фаросе и препятствовал их общению до тех пор, пока каждый из них не сделал собственного перевода Пятикнижия, что по окончании работы все семьдесят переводов совпали слово в слово, что царь наградил ученых дорогими золотыми подарками и что по этой причине греческий перевод еврейской Библии стал известен как hermeneia kata tous hebdomekonta — «Толкование Семидесяти» (лат. Interpretatio Septuaginta, sc. Seniorum), словом, как «Септуагинта»[2220][2221]. Каким бы ни был процесс перевода, представляется, что Пятикнижие появилось на греческом языке в конце третьего века, книги пророков — во втором[2222]. Этой Библией пользовались Филон и апостол Павел.

Эллинизация коренных жителей Египта потерпела неудачу столь же полную, как и эллинизация евреев. За пределами Александрии египтяне упрямо сохраняли свою веру, свою одежду или наготу, свои незапамятные обычаи. Греки считали себя завоевателями, а не согражданами; они не позаботились возвести греческие города к югу от Дельты или выучить язык народа, а их законы не признавали брак между египтянами и греками. Птолемей I пытался объединить греческую и местную веры, отождествив Сераписа с Зевсом; позднее Птолемеи поощряли собственный культ, чтобы царь-бог стал общим и подходящим объектом поклонения для разношерстного населения, но те египтяне, которые не искали государственных должностей, обращали мало внимания на эти искусственные культы. Лишившиеся богатства и власти египетские жрецы, чье существование зависело от денежных пожалований государства, терпеливо дожидались, пока схлынет греческая волна. В конце концов победу в Александрии одержал не эллинизм, но мистицизм; в это время закладывались основы неоплатонизма и той смеси утешительных культов, которые боролись за души александрийцев в века, окружавшие рождение Христа. Осирис-Серапис стал излюбленным богом поздних египтян и многих египетских греков; Исида возвратила себе былую популярность покровительницы женщин и материнства. Когда пришло христианство, ни священнослужителям, ни народу не составило труда превратить Исиду в Марию, а Сераписа в Христа.

IV. Восстание

Урок птолемеевского социализма состоит в том, что даже государство может быть эксплуататором. При первых двух Птолемеях система работала вполне хорошо: были завершены грандиозные инженерные предприятия, усовершенствовано земледелие, приведена в порядок торговля, несправедливость и пристрастность надсмотрщиков были относительно умеренными, и, хотя эксплуатация ресурсов и людей была нещадной, доходы от нее шли в основном на развитие и украшение страны и на финансирование ее культурной жизни. Три фактора положили конец этому эксперименту. Птолемеи ввязались в войны, расходуя все большую часть заработков народа на войска, военный флот и походы. Цари, правившие после Филадельфа, были один хуже другого: они ели, пили, совокуплялись, отдав управление системой негодяям, выжимавшим из бедноты все до последнего гроша. Египтяне никогда не забывали о том, что их эксплуатируют чужеземцы; тем более не забывали об этом жрецы, мечтавшие о роскоши, которой их предшественники наслаждались до персидского и греческого господства.

Птолемеевская концепция социализма была по существу концепцией интенсификации производства, а не широкого распределения. Феллах получал долю своей продукции, позволявшую ему не умереть с голоду, но недостаточную для того, чтобы поощрить его на высокопроизводительный труд или взращивание потомства. Из поколения в поколение правительственные поборы росли. Система дотошного государственного контроля сделалась невыносимой, напоминая безжалостную зоркость деспотичного родителя. Государство ссужало крестьянина семенным зерном для посева, а затем прикрепляло его к земле до тех пор, пока не был собран урожай. Ни один крестьянин не мог воспользоваться своей продукцией, не возвратив все свои долги государству. Феллах был терпелив, но даже он начинал роптать. Ко второму веку значительная часть земель была заброшена из-за того, что ее было некому обрабатывать; клерухи, или съемщики царской земли, не могли найти арендаторов, которые возделывали бы ее для них; они пытались работать на ней самостоятельно, но крестьянский труд был им не по плечу; мало-помалу на цивилизацию надвигалась пустыня. В золотых рудниках Нубии отягощенные кандалами, поощряемые плетью надсмотрщика рабы трудились обнаженными в темных и узких галереях, скрючившись в три погибели; их пища была скудной, ее не хватало даже на то, чтобы не умереть с голоду; тысячи рабов погибали от недоедания и усталости, и единственным долгожданным событием в их жизни была смерть[2223]. Обычный работник мастерских получал один обол (девять центов) в день, квалифицированный работник — два-три обола. Каждый десятый день был выходным.

Недовольство ширилось, учащались забастовки среди рудокопов, камнетесов, лодочников, крестьян, ремесленников, торговцев, даже среди надсмотрщиков и полицейских; бастующие редко требовали повышения заработной платы, так как они давно перестали на это надеяться, — просто они были слишком истощены и слишком отчаялись. «Сил у нас не осталось, — гласит папирусное сообщение о забастовке. — Мы хотим бежать», т. е. искать убежища в храме[2224]. Почти все эксплуататоры были греками, почти все эксплуатируемые — египтянами или евреями. Жрецы исподтишка взывали к религиозным чувствам коренных жителей, тогда как греков возмущала любая правительственная уступка евреям или египтянам. Население столицы было подкуплено государственными подарками и зрелищами, но оно не имело доступа в царский квартал, было лишено влияния на дела государства, и за ним бдительно следил крупный воинский отряд; в конце концов оно выродилось в безответственную, кровожадную чернь[2225]. В 216 году египтяне подняли восстание, но были усмирены; в 189 году они восстали вновь, и мятеж длился пять лет. На время Птолемеи одержали верх, задействовав армию и увеличив свои пожалования жрецам; но ситуация становилась невыносимой. Страна была выдоена до последней капли, и даже эксплуататоры понимали, что больше ничего не осталось.

Распад надвигался отовсюду. Птолемеи перешли от естественных пороков к противоестественным, променяв разум на глупость; они женились с такой поспешностью и свободой, что утратили почтение своего народа; роскошь сделала их непригодными для войны и правления, а в конце концов лишила даже способности мыслить. Беззаконие и бесчестность, некомпетентность и отчаяние, отсутствие конкуренции и импульса, который исходит от частной собственности, год за годом понижали производительность страны. Литература увядала, художественное творчество было при смерти; после третьего века вклад в них Александрии был ничтожным. Египтяне перестали уважать греков; греки — если только в это можно поверить — перестали уважать самих себя. Из года в год они забывали родной язык и говорили на безобразной смеси греческого и египетского; все чаще они женились по местному обычаю на сестрах либо вступали в брак с египтянами и ассимилировались; тысячи греков поклонялись египетским богам. Ко второму столетию греки утратили господствующее положение даже в политике; чтобы удержаться на престоле, Птолемеи переняли египетскую веру и обряды и усилили власть жрецов. Когда цари погрузились в эпикурейского негу, священство снова предъявило свои права на господство и упорно отвоевывало земли и привилегии, отнятые у него первыми Птолемеями[2226]. Розеттский камень, датируемый 196 годом до н. э., описывает коронацию Птолемея V, которая почти полностью следует египетским обрядам. При Птолемее V (203–181) и Птолемее VI (181–145) вся энергия царского дома была израсходована на династические распри, в то время как египетское земледелие и промышленность приходили в упадок. Порядок и мир не были восстановлены до тех пор, пока Цезарь мимоходом не занял почти не сопротивляющийся Египет и Август не сделал его римской провинцией (30 г. до н. э.).

V. Закат на Сицилии

Эллинистическая эпоха была обращена на восток и юг, почти полностью позабыв о западе. Кирена процветала, как и прежде, познав, что торговля лучше войны; в этот период из нее вышли поэт Каллимах, философы Эратосфен и Карнеад. Греческую Италию тревожил и ослаблял двойной вызов, который бросили ей плодовитые туземцы и усиливающийся Рим, тогда как Сицилия жила в постоянном страхе перед карфагенской державой. Через двадцать три года после прихода Тимолеонта переворот толстосумов покончил с сиракузской демократией и передал управление в руки шестисот олигархических семей (320). Среди них произошел раскол, и они были в свою очередь сметены переворотом радикалов, в ходе которого четыре тысячи человек погибло, а шесть тысяч богачей были отправлены в изгнание. Пообещав кассацию долгов и передел земли, диктатором стал Агафокл[2227]. Периодически концентрация богатства достигает крайней точки, и положение исправляют с помощью налогов или революции.

После сорока семи смутных лет, когда карфагеняне то и дело вторгались на остров, когда пришел, победил, проиграл и ушел Пирр, Сиракузам незаслуженно повезло: они перешли под власть Гиерона II, самого милостивого из многих диктаторов, которых поднимали наверх страсти и неугомонность сицилийских греков. Гиерон правил пятьдесят четыре года, причем, замечает пораженный Полибий, «не убил, не изгнал и не причинил ущерба ни одному из сограждан, и, поистине, нет ничего удивительнее этого»[2228]. Окруженный роскошью, он вел жизнь простую и умеренную и дожил до девяноста лет. Несколько раз он желал отречься от власти, но народ упросил его не делать этого[2229]. Ему хватило здравомыслия заключить с Римом союз, полстолетия державший в страхе карфагенян. Он подарил городу порядок, мир и значительную свободу; он провел грандиозные общественные работы, и, несмотря на отсутствие удушающих налогов, казна после его смерти была полна. Под его покровительством Архимед довел античную науку до кульминации, и в последний раз на чистом греческом языке Феокрит воспел красоты Сицилии и ожидаемые щедроты ее царя. При Гиероне Сиракузы стали самым густонаселенным и цветущим городом Эллады[2230].

Досуг Гиерон проводил, наблюдая за тем, как под руководством Архимеда ремесленники сооружают для своего правителя прогулочный корабль, в котором воплотились все достижения античного судостроения и науки. Его длина равнялась половине стадия (138 метров); он имел спортивную палубу с гимнасием и просторной мраморной баней, палубу с тенистым садом, где росли самые разнообразные растения; его экипаж состоял из шестисот матросов, сидевших за двенадцатью рядами весел, а кроме них он мог нести еще триста пассажиров или моряков; на корабле было шестьдесят кают, некоторые с мозаичными полами и дверьми из слоновой кости и ценных пород древесины; все его части были изящно обставлены и украшены картинами и статуями. От атаки он был защищен броней и башнями; от каждой из восьми башен отходили большие балки с отверстием на конце, откуда на вражеские суда можно было обрушивать тяжелые камни; во всю его длину Архимедом была построена громадная катапульта, способная метать камни весом в три таланта (75 килограммов) или стрелы длиной в двенадцать локтей (шесть метров). Он мог нести 3 900 тонн груза и сам весил тысячу тонн. Гиерон надеялся использовать его для регулярного сообщения между Сиракузами и Александрией; но найдя корабль слишком большим для своих доков, а его содержание чрезмерно обременительным, Гиерон наполнил его зерном и рыбой, что были рождены плодородными землями и водами Сицилии, и подарил судно вместе со всем его содержимым Египту, страдавшему тогда от неслыханного недорода[2231].

Гиерон умер в 216 году. Перед смертью он хотел утвердить демократическую конституцию, но дочери воспользовались его слепой любовью и настояли на том, чтобы он завещал свою власть внуку[2232]. Иероним оказался слабаком и негодяем; он отказался от союза с Римом, принял послов из Карфагена и позволил им стать подлинными властителями Сиракуз. Испытывавший нехватку зерна Рим готовился сражаться с Карфагеном за богатства острова, который так и не научился управлять собой сам. Весь средиземноморский мир, словно перезрелый плод, вот-вот должен был Стать добычей самого великого и беспощадного завоевателя, какого только знала история Древней Греции.

Глава 26

Книги

I. Библиотеки и ученые

Во всех сферах эллинистической жизни, за исключением драмы, мы обнаруживаем одно и то же явление: происходит не разрушение, но рассеяние греческой цивилизации. Афины умирали, и греческие колонии Запада — не считая Сиракуз — приходили в упадок, но греческие города Египта и Востока переживали материальный и культурный расцвет. Многоопытный Полибий, человек больших исторических познаний и умудренности, около 148 года говорит о «настоящем времени, когда столь стремителен прогресс искусств и наук»[2233]; в его словах слышны до боли знакомые нотки. Благодаря распространению греческого как общего языка было создано культурное единство, которое просуществует в восточном Средиземноморье почти тысячелетие. Все образованные граждане новых империй изучали греческий как язык дипломатии, литературы и науки; книга, написанная по-гречески, была понятна почти каждому образованному негреку в Египте и на Ближнем Востоке. Люди заговорили об ойкумене, или обитаемом мире, как о единой цивилизации и прониклись космополитическим мировоззрением — пусть менее окрыляющим, но, может статься, более восприимчивым, чем высокомерный полисный национализм.

К этой расширившейся аудитории обращались тысячи писателей в сотнях тысяч своих книг. Нам известны имена тысячи ста эллинистических авторов; авторов неизвестных — неисчислимое множество. Для облегчения письма был разработан курсив; уже в четвертом веке до нашей эры мы слышим о системе скорописи, с помощью которой «некоторые гласные и согласные могли отображаться в виде расположенных по-разному черточек»[2234]. Книги писались на египетском папирусе, но Птолемей VI, надеясь воспрепятствовать росту Пергамской библиотеки, запретил вывоз этого материала из Египта. Евмен II парировал удар тем, что поощрил массовое производство и обработку овечьих и телячьих кож, которые издавна использовались для письма на Востоке, и вскоре получивший свое название от Пергама «пергамент» конкурировал с бумагой в качестве средства распространения информации и литературы.

Количество книг резко возросло, и возникла потребность в библиотеках. Они существовали и прежде, будучи роскошью египетских и месопотамских властителей, но библиотека Аристотеля была, по всей видимости, первым обширным частным собранием. О величине и ценности этой коллекции свидетельствует тот факт, что часть, ее он выкупил у преемника Платона — Спевсиппа за 18 000 долларов. Аристотель завещал свои книги Феофрасту, а тот завещал (287) их Нелею, перевезшему книги в малоазийский Скепсис, где, как утверждает предание, их спрятали под землей, чтобы спасти от литературной алчности пергамских царей. После того как свитки провели в этом пагубном погребении почти столетие, они были проданы афинскому философу Апелликону с Теоса. Алелликон нашел, что многие места разъедены сыростью; он сделал новые списки, заполнив пропуски со всей изобретательностью, на какую был способен[2235]; возможно, этим объясняется то, почему Аристотель не принадлежит к числу самых увлекательных философов в истории. Захватив Афины (86), Сулла присвоил библиотеку Апелликона и перевез ее в Рим. Здесь родосский ученый Андроник упорядочил и опубликовал текст сочинений Аристотеля[2236]; влияние этого события на историю римской мысли было столь же вдохновляющим, как новое открытие Аристотеля — на пробуждение средневековой философии.

Приключения этого собрания напоминают о том, чем обязана литература Птолемеям, учредившим и содержавшим как часть Музея знаменитую Александрийскую библиотеку. Начало ей положил Птолемей I, Птолемей II довел начинание до конца и создал еще одну, меньшую библиотеку в пригородном святилище Сераписа. К концу царствования Филадельфа количество свитков достигло 532 000, составлявших, вероятно, сто тысяч книг в нашем смысле этого слова[2237]. Какое-то время приращение этой библиотеки было не меньшей страстью египетских царей, чем упоение властью. Птолемей III издал указ, гласивший, что каждая доставленная в Александрию книга должна быть помещена в Библиотеку, где с нее сделают копии, которые отдадут владельцу, а оригинал останется в Библиотеке. Тот же самодержец упросил Афины одолжить ему на время рукописи Эсхила, Софокла и Еврипида и отдал 90 000 долларов как гарантию их возврата; он присвоил оригиналы, отослал назад копии и сказал афинянам, чтобы деньги они оставили себе в виде компенсации[2238]. Стремление к обладанию старинными книгами распространилось столь широко, что появились люди, специализировавшиеся на окраске и подделке рукописей, чтобы продавать их в качестве раритетов собирателям первых изданий[2239].

Вскоре по значению и интересу Библиотека затмила собой все остальные отделения Музея. Должность библиотекаря была одной из высших придворных должностей и включала в себя обязанность воспитывать наследника престола. Различные рукописи передают имена главных библиотекарей по-разному; самый поздний список[2240] первыми библиотекарями называет Зенодота Эфесского, Аполлония Родосского, Эратосфена Киренского, Аполлония Александрийского, Аристофана Византийского и Аристарха Самофракийского; единство эллинистической культуры подтверждается тем, что все они происходят из разных мест. Ничуть не меньшим было значение поэта и ученого Каллимаха, который составил каталог из ста двенадцати свитков. Воображение рисует нам корпус переписчиков, по-видимому рабов, делающих копии с драгоценных оригиналов, и рой ученых, классифицирующих эти материалы. Некоторые из них писали истории различных литературных жанров и отраслей науки; другие осуществляли авторитетные издания шедевров, третьи составляли комментарии к этим текстам для просвещения неспециалистов и потомков. Аристофан Византийский произвел литературную революцию, синтаксически расчленив древние тексты с помощью заглавных букв и знаков пунктуации, и не кто иной, как Аристофан, изобрел ударения, которые так смущают нас при чтении греческого текста. Зенодот начал, Аристофан развил, Аристарх завершил критический пересмотр текста «Илиады» и «Одиссеи», придав поэмам тот вид, в каком они дошли до нашего времени, и прояснив их темноты в ученых схолиях. К концу третьего века Музей, Библиотека и трудившиеся в них ученые сделали Александрию интеллектуальной столицей греческого мира во всем, кроме философии.

Несомненно, библиотеки имелись и в других эллинистических городах. Австрийские археологи раскопали остатки пышной муниципальной библиотеки в Эфесе, и нам известно, что большое собрание книг погибло в огне при разрушении Карфагена Сципионом. Однако единственной библиотекой, выдерживавшей сравнение с Александрийской, была библиотека в Пер гаме. Цари этого недолговечного государства с просвещенной завистью взирали на культурные начинания Птолемеев. В 196 году Евмен II основал Пергамскую библиотеку и привлек в ее стены выдающихся греческих ученых. Книжное собрание росло очень быстро; когда Антоний подарил его Клеопатре, чтобы возместить потерю той части Александрийской библиотеки, которая сгорела во время мятежа против Цезаря в 48 году, в нем насчитывалось около 200 000 свитков. При содействии этой библиотеки и благодаря аттическому вкусу Атталидов к концу эллинистической эпохи Пергам стал центром пуристической школы в греческой прозе, считавшей нечистым любое слово, которое не имеет классической родословной. Энтузиазму пергамских классицистов мы обязаны сохранением шедевров аттической прозы.

Прежде всего то была эпоха интеллектуалов и ученых. Из призвания писательство превратилось в профессию, породив литературные клаки и группировки, чья оценка чужого таланта была обратно пропорциональна его от них удаленности. Поэты начали писать для поэтов, и их поэзия стала искусственной; ученые начали писать для ученых, и их проза стала скучной. Люди думающие чувствовали, что творческое вдохновение Греции истощается и что лучшая служба, какую они могут сослужить, — это собирать, хранить, издавать и толковать литературные свершения более дерзкого времени. Они разработали методы текстуальной и литературной критики почти во всех ее формах. Они старались выделить лучшее из массы существующих рукописей и руководить вкусом народа; они создавали списки «лучших книг», «четырех эпиков», «девяти историков», «десяти лириков», «десяти ораторов» и т. д.[2241] Они писали биографии великих писателей и ученых, собрали и сохранили фрагментарные данные — единственное, что мы знаем об этих людях сегодня. Ими создавались очерки по истории, литературе, драматургии, науке и философии[2242]; некоторые из этих «кратких введений в ученость» помогли сохранить, некоторые заменили и невольно изгладили из памяти оригинальные произведения, которые они пересказывали. Печалясь о вырождении аттического наречия в ориентализованный «суржик» своего времени, эллинистические ученые составляли словари и грамматики, а Александрийская библиотека, подобно французской Академии, издавала постановления, регламентировавшие использование древнего языка.

Не будь их терпеливого «муравьиного трудолюбия», войны, революции и катастрофы двух тысячелетий уничтожили бы даже те драгоценные крупицы, что достались нам от потерпевшей крушение Греции.

II. Книги иудеев

Через все смуты того времени евреи пронесли свою традиционную любовь к учености и внесли весомый вклад в немеркнущую литературу эллинистической эпохи. К этому периоду относятся некоторые из прекраснейших частей Библии. Ближе к концу третьего века еврейский поэт (или поэтесса?) сочинил прелестную Песнь Песней, в которой вся виртуозность греческого стиха от Сафо до Феокрита сочетается с качествами, недоступными греческим авторам того времени: напряженностью воображения, глубиной чувств и идеалистической настроенностью, приемлющей не только душу, но и тело любви и обращающей в дух саму плоть. Отчасти в Иерусалиме и других городах восточного Средиземноморья, преимущественно в Александрии, эллинизированные евреи создали на иврите, арамейском и греческом такие шедевры, как «Экклесиаст», «Книга пророка Даниила», отдельные части «Притч» и «Псалмов», большинство крупных апокрифов. Они создавали исторические произведения, как «Паралипоменон», повести, как «Книга Есфири» и «Книга Юдифи», идиллические картины семейной жизни, как «Книга Товита». Soferim преобразовали еврейское письмо из древнеассирийской клинописи, придав ему квадратную сирийскую форму, которую оно сохраняет и по сей день[2243]. Так как большинство ближневосточных евреев говорило теперь не на еврейском языке, а на арамейском, ученые разъясняли Писания в кратких арамейских таргумах, или толкованиях. Открывались школы для изучения Торы, или Закона, и для объяснения ее нравственных заповедей молодежи; такие наставления, комментарии и объяснения из поколения в поколение передавались от учителя к ученику и легли впоследствии в основу Талмуда.

К концу третьего века ученые Великого собрания завершили редакторскую работу над древними текстами и сформировали канон Ветхого Завета в его окончательном виде[2244]; по их представлениям, эпоха пророков закончилась, а боговдохновенных произведений больше не создается. В результате многие сочинения той эпохи, полные мудрости и красоты, лишились шанса на божественное соучастие и попали в злополучную категорию апокрифов[2245]. Возможно, две «Книги Ездры» обязаны своим литературным совершенством переводчикам короля Якова, но последние едва ли в ответе за трогательный рассказ о Ездре, вопрошающем ангела Уриэля, почему злодеи процветают, праведники бедствуют, а Израиль пребывает в рабстве; с помощью красочных сравнений и неприкрашенной речи ангел отвечает ему, что части не дано понять или судить целое.

Вступление к «Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова» описывает ее как завершенный в 132 году до н. э. греческий перевод поучений, написанных на еврейском языке дедом переводчика, Иисусом, сыном Сираха. Иешуа бен Сирах был не только ученым, но и деловым человеком; попутешествовав по миру, он остепенился и превратил свой дом в школу, где и выступал со своими наставлениями в житейской мудрости[2246]. Он порицает богатых евреев, отступившихся от своей веры ради преуспеяния в языческом мире; он предостерегает юношей от куртизанок, которые поджидают их повсюду, и преподносит им Закон как по-прежнему лучшего проводника среди зол и ловушек мира. Но он не пуританин. В отличие от хасидов, он находил добрые слова для безвредного удовольствия и возражал мистикам, отвергавшим медицину на том основании, что все болезни, будучи ниспосланы Богом, могут быть исцелены только Им. Его книга изобилует остроумными речениями, самое знаменитое из которых примиряет дитя и розги. «По его мнению, количество порок, — говорит Ренан, — не должно поддаваться счету»[2247]. Это благородная книга, более мудрая и добрая, чем «Экклесиаст».

В двадцать четвертой ее главе мы читаем, что «Мудрость — первое творение Бога, созданное от начала мира». Здесь и в первой главе «Притч» мы находим первые еврейские формы учения о Логосе-Премудрости как о «демиурге», или творце-посреднике, которому Бог поручил устроение мира. Э>то гипостазирование Мудрости как олицетворенного разума становится доминирующей идеей еврейской теологии в последние века дохристианской эры. Наряду с ней все большее распространение получает концепция личного бессмертия. В «Книге Еноха», написанной, по-видимому, несколькими авторами в Палестине между 170 и 66 годом до н. э., надежда на небеса становится насущной необходимостью; без этой надежды невозможно долее сносить успех порочной силы и страдания благочестивого и верного народа; без нее жизнь и история казались скорее делом рук не Бога, но Сатаны. Придет Мессия, который установит Царство Небесное на земле и наградит праведных вечным блаженством после смерти.

В «Книге Даниила» ужас эпохи Антиоха IV заявляет о себе во весь голос. Около 166 года, когда преданность вере каралась смертью, а на отряд Маккавеев наступали все более сильные враги, один из хасидов решил, по всей видимости, разжечь храбрость в народе описанием страданий и пророчеств Даниила во времена Навуходоносора в Вавилоне. Копии этой книги евреи тайно передавали из рук в руки; ее выдавали за произведение пророка, который жил триста семьдесят лет назад, претерпел горшие испытания, чем любой еврей при Антиохе, вышел из них победителем и предсказал такой же триумф своему народу. И даже если праведные и верные сталкиваются с равнодушием судьбы в этом мире, их ждет награда на Последнем Суде, когда Господь призовет их на небеса нескончаемого блаженства и на веки вечные низвергнет их гонителей в преисподнюю.

В целом еврейские сочинения этого периода можно классифицировать как мистическую или художественную литературу, которая поучала, назидала и утешала. Для евреев прежних веков было достаточно самой жизни, и религия была не бегством от мира, но драматизацией нравственности с помощью поэзии веры; всемогущий и всевидящий Бог воздавал добродетели и карал порок в этом, земном существовании. Пленение поколебало эту веру, а восстановление храма способствовало ее возрождению; конец ей положила дубина Антиоха. Перед пессимизмом открылись широкие горизонты; в греческой литературе евреи обнаружили ярчайшие описания несправедливостей и трагедий жизни. В то же время ознакомление евреев с персидскими представлениями о небесах и преисподней, о борьбе добра со злом и о конечной победе добра уберегло их от философии отчаяния, и может статься, что идеи бессмертия, переданные Александрии Египтом, одушевлявшие таинства Греции, вдохнули в евреев греческого и римского периодов ту утешительную надежду, которая поддерживала их вопреки всем невзгодам иудейского храма и их государства. От евреев, как и от египтян, персов и греков, идея вечного воздаяния и вечной кары вольется в состав новой, более сильной веры и поможет ей одержать победу над расколотым миром.

III. Менандр

Как и другие искусства, драма переживала в эту эпоху величайший количественный расцвет. Каждый город, почти каждое третьеразрядное поселение имели свой театр. Актеры, организованные лучше, чем когда-либо прежде, пользовались немалым спросом, получали высокие тонорары и смотрели на мораль своего времени с характерным для их сословия высокомерием. Драматурги продолжали сочинять трагедии, но то ли случайно, то ли благодаря хорошему вкусу традиция оросила их бальзамом забвения. Эллинистическим Афинам, как и нашим современникам, больше были по вкусу беспечные, легкомысленные, сентиментальные, счастливо оканчивающиеся истории Новой Комедии. От нее тоже сохранились только фрагменты, но некоторые ее обескураживающие образчики мы имеем в заемных драмах Плавта и Теренция, которые представляли собой перевод и обработку эллинистических комедий. Высокие интересы души и государства, которые волновали Аристофана, отставлены Новой Комедией в сторону как слишком опасные для шеи литератора; ее темой является обычно домашняя или частная жизнь и те окольные пути, которые ведут женщин к податливости, а мужчин — несмотря ни на что — к браку. Любовь начинает свою триумфальную карьеру госпожи подмостков; заламывая руки, сцену пересекают бессчетные девушки, добивающиеся в финале чести и супружества. Старинные фаллические костюмы и сальности забыты, но фабула неизменно вращается вокруг девственности главной героини, а добродетель играет здесь роль столь же незначительную, как и в современных газетах. Поскольку актеры выступали в масках, число которых было ограничено, комедиографы сплетали свои сюжеты интриги и ошибок вокруг нескольких стандартных персонажей, узнавание которых доставляло публике неизменную радость: жестокий отец, доброжелательный старик, блудный сын, наследница, по ошибке принимаемая за беднячку, хвастливый воин, сметливый раб, льстец, нахлебник, врач, жрец, философ, повар, гетера, сводня и сводник.

Законодателями комедии нравов в Афинах третьего века были Филемон и Менандр. От Филемона не сохранилось почти ничего, кроме отзвука его славы. Афиняне любили его больше, чем Менандра, и чаще его награждали; но Филемон довел до высокого совершенства искусство организации клаки. Потомки, задобрить которых ему не удалось, рассудили иначе и наградили победным венком прах Менандра. Этот афинский Конгрив был племянником плодовитого драматурга Алекс ид а из Фурий — ученика Феофраста и друга Эпикура; от него он узнал секреты драматургии, философии и спокойствия. Менандр почти осуществил идеал Аристотеля: он был статен и богат, созерцал жизнь безмятежным умом и относился к наслаждению, как подобает джентльмену. Любовником он был непостоянным и отплатил за преданность Гликере лишь тем, что обессмертил ее имя. Когда Птолемей I пригласил его в Александрию, он послал вместо себя Филемона, сказав: «У Филемона нет Гликеры»; Гликера, которой пришлось много выстрадать, возликовала, узнав, что ее предпочли царю[2248]. Нас уверяют, что после этого Менандр был ей верен до самой смерти: в возрасте пятидесяти двух лет он купался в Пирее и утонул, обессиленный судорогой (292)[2249].

Его первая пьеса, словно провозглашая наступление новой эпохи, появилась через год после смерти Александра. Затем он написал сто четыре комедии, восемь из которых удостоились первого приза. До нас дошло четыря тысячи строк: за исключением найденного (1905) в Египте папируса, все они представляют собой короткие фрагменты; папирус сохранил половину «Третейского суда» (Epitrepontes) и серьезно подмочил репутацию Менандра. Мы впустую потратим наше время, если станем уличать темы этих пьес в том однообразии, какое господствует в греческой скульптуре, архитектуре и вазописи; следует помнить о том, что греки судили о произведении не по сюжету (это — детский критерий), но по тому, как он рассказан. У Менандра греческому духу были особенно близки гладкость и отделка стиля, остроумие, в котором сконцентрировалась его философия, и столь реалистичное изображение обьщенных сцен, что Аристофан Византийский воскликнул: «О Менандр и жизнь, кто из вас кому подражал?»[2250] В мире, присвоенном солдатами, на взгляд Менандра, оставалось одно: быть снисходительным, но незаинтересованным созерцателем человеческих дел. От него не укрывается тщеславие и нерешительность женщин, но он допускает, что обыкновенная жена — это благо. Действие «Третейского суда» отчасти вращается вокруг отказа от двойного стандарта[2251]; по меньшей мере одна пьеса посвящена добродетельной гетере, которая, подобно «Даме с камелиями» Дюма, отказывается от любимого, чтобы он заключил добропорядочный выгодный брак[2252]. Среди фрагментов имеются строчки, ставшие пословицами: «Дурные знакомства портят добрые нравы» (эти слова цитирует святой Павел[2253]) и «Совесть делает трусами даже храбрецов»[2254]; некоторые приписывают Менандру оригинал знаменитой строчки Теренция Homo sum, humani nil a me alienum puto — «Я человек, и считаю, что ничто человеческое мне не чуждо». Иногда мы наталкиваемся на жемчужины проницательности: «Все гибнущее гибнет из-за собственной порчи; все вредоносное таится внутри»[2255], а ранняя смерть Менандра предсказана в таких типичных для него стихах:

Я, Парменон, держусь такого мнения:

Счастливейший — кто быстро возвращается,

Откуда он пришел, кто без страдания

Увидел все, что есть великолепного:

Свет солнца, воду, звезды, облака, огонь.

Мы видим их всегда — живи хоть год, хоть век, —

Величественней не предстанет зрелища.

Считай, что время нашей жизни — празднество:

Толпа, базар, играют в кости, кражи, крик;

Пораньше уберешься — унесешь с собой

Припасы и врагов не наживешь себе.

А задержался — все спустил и сделался

Ты нищим стариком, бредешь, скитаешься,

Находишь лишь врагов, всем ненавистен ты,

И страшной будет смерть твоя не вовремя[2256].

IV. Феокрит

Когда Филемон умер (262), греческая комедия, а по большому счету и афинская литература умерли вместе с ним. Театр процветал, но не создал шедевров, которые были бы пощажены учеными или временем; повторение старых комедий, написанных преимущественно Менандром и Филемоном, все больше вытесняло постановку оригинальных произведений. К концу третьего века дух беспечного света, породивший Новую Комедию, выветрился и был вытеснен в Афинах серьезностью философских школ. Другие города, в частности Александрия, пробовали пересадить драматическое искусство на новую почву, но тщетно.

Тон александрийской литературе задавали великая Библиотека и ученые, трудившиеся в ее стенах. Книги должны были отвечать вкусам образованной и критически настроенной публики, познавшей искус науки и истории. Ученой стала даже поэзия, пытавшаяся прикрыть бедность фантазии заумными аллюзиями и искусными поворотами фразы. Каллимах был автором мертвых гимнов мертвым богам, блестящих эпиграмм-однодневок, рассудочных хвалебных песен, подобных «Локону Вереники», и дидактической поэмы «Причины» (Аitiа), которая содержала множество традиционных сведений по географии, мифологии, истории и одну из первых любовных новелл в мировой литературе. Герой этого сказания Аконтий невообразимо хорош собой, а Кидиппа — мучительно прекрасна; они влюбляются друг в друга с первого взгляда, встречают противодействие со стороны корыстолюбивых родителей, угрожают покончить с собой, их наполовину разбитые сердца вот-вот разорвутся, но все заканчивается счастливым браком; с тех пор этот сюжет миллион раз пересказывали поэты и новеллисты, и миллион раз его перескажут вновь. Следует, однако, добавить, что в одной из своих эпиграмм Каллимах возвращается к более ортодоксальным греческим вкусам:

Пей и люби, Демократ, сегодня, ведь не вечно

Будут у нас юноши и вино[2257].

Единственным соперником Каллимаха в третьем веке был его ученик Аполлоний Родосский. Когда ученик присвоил стихи наставника и стал оспаривать у него благосклонность Птолемеев, поэты рассорились и в жизни, и в литературе, и Аполлоний возвратился на Родос. Он доказал свою храбрость, написав вполне сносный эпос, «Аргонавтику», в эпоху, которая предпочитала краткость. Каллимах отозвался уничтожающей эпиграммой — «Большая книга — большое зло»; за подтверждением этой истины читателю нет нужды ходить далеко. В конце концов Аполлоний был вознагражден; он получил долгожданное назначение на пост библиотекаря и даже убедил некоторых современников прочесть его эпопею. Она сохранилась и содержит блестящее психологическое описание влюбленной Медеи, но современная культура способна без нее обойтись[2258].

Взлет пасторальной поэзии с едва ли не статистической достоверностью свидетельствует о росте урбанистической цивилизации. Грекам прошлых веков было почти нечего сказать о деревне, потому что большинство из них когда-то жили в крестьянских усадьбах или поблизости от них и не понаслышке знали как одиночество и тоску, так и тихую красоту сельской жизни. Александрия Птолемеев была, несомненно, такой же горячей и пыльной, как Александрия наших дней, и жившие в ней греки вспоминали идеализированные холмы и поля своего прежнего отечества; большой город был подходящим местом для культивирования буколической поэзии. Около 276 года сюда явился самоуверенный молодой человек, носивший звонкое имя Феокрит. Жизнь его началась на Сицилии, а продолжилась на Косе; он вернулся в Сиракузы искать покровительства Гиерона II и потерпел неудачу, но так и не смог забыть красоту Сицилии, ее горы и цветы, берега и заливы. Он переехал в Александрию, сочинил панегирик Птолемею II и снискал мимолетную благосклонность двора. Несколько лет он, по-видимому, жил в окружении лиц царской крови и ученых, так как его мелодичные зарисовки сельской жизни доставили ему популярность среди столичных ценителей. Его Праксиноя описывает кошмарную давку на александрийских улицах:

Ужас! Дай руку, Горго. Ты, Эвноя, возьми Эвтихиду,

За руку крепче держи. Берегись, не отбейся! Все вместе

Мы протеснимся. Держись покрепче за нас ты, Эвноя.

Ах злополучная! Мое летнее надвое платье Разорвалось[2259].

Мог ли человек с душой поэта и памятью о Сицилии быть счастлив в таком месте? Ради хлеба насущного он славил царя, но дух его питали грезы о родном острове и, быть может, Косе; он завидовал простой жизни пастуха, блуждающего со своими кроткими животными по травянистым холмам над залитой солнцем гладью моря. Пребывая в таком расположении духа, он довел до совершенства идиллию — eidyllion, или «картинку», и дал этому слову то значение, какое оно сохраняет и сегодня, — «сельская миниатюра» или «поэтический рассказ». Только десять из тридцати двух дошедших от Феокрита стихотворений относятся к жанру пастушеской поэзии, однако они оставили полудеревенский отпечаток на термине, охватывающем их все. Здесь природа наконец проникает в греческую литературу, но не как одна из богинь, а как живые и милые сердцу черты земного лика. Никогда прежде греческая литература не передавала с такой прочувствованностью тайное ощущение родства, которое переполняет душу благодарностью и любовью к скалам и потокам, морю, земле и небу.

Но особенно глубоко в сердце Феокрита проникла другая тема — романтическая любовь. Он остается греком, пишет два стихотворения (XII и XXIX), посвященные гомосексуальной дружбе, и с живым сочувствием рассказывает историю Геракла и Гиласа (XIII): «Отпрыск Амфитриона, чье сердце из кованой меди, // Дикого льва одолевший, к прелестному Гиласу тоже, // К мальчику в длинных кудрях, был жаркою страстью охвачен. // Сам он его обучал, как родитель любимого сына, // Чтоб, научившись, он мог за доблесть прославиться в песнях» [пер. Μ. Е. Грабарь-Пассек]. Более знаменитая идиллия (I) по-новому передает сказание Стесихора о сицилийском пастухе Дафнисе, который так хорошо пел и играл на свирели, что легенда называла его зачинателем буколической поэзии. Некоторое время Дафнис присматривал за стадом и завидовал любовным играм животных. Когда над его губой появился первый пушок, в пастуха влюбилась божественная нимфа, сделавшая его своим супругом. Но в уплату за свои милости она взяла с него клятву, что он никогда не полюбит другую. Дафнис изо всех сил старался соблюсти обет, и это удавалось ему до тех пор, пока дочь царя не полюбила юношу и не отдалась ему в чистом поле. Видевшая это Афродита отомстила за свою подругу, заставив Дафниса чахнуть от неразделенной любви. Умирая, он завещал свою свирель Пану в песне, которую автор снабдил запоминающимся рефреном:

«О появись, властелин! Возьми ты свирель; прилегают

Плотно к губам ее трубки, облитые воском душистым.

Эрос меня увлекает, я чувствую, в бездну Аида».

Песни пастушьей запев допевайте вы, милые музы!

«Пусть же аканф и колючий терновник рождает фиалку.

Пусть в можжевеловых ветках нарциссы красуются гордо.

Будет пусть все по-иному, пусть груши на соснах родятся,

Псов пусть загонит олень, пускай с соловьями сравнится

Филин пещерный в напевах, лишь только Дафнис погибнет».

Песни пастушьей запев допевайте вы, милые музы!

Вымолвив это, он смолк; и тщетно его Афродита

К жизни пыталась вернуть; перерезали нить его Мойры.

Волны умчали его, и темная скрыла пучина

Дафниса, милого нимфам, любимого музами мужа.

Песни пастушьей запев допевайте вы, милые музы!»[2260]

Вторая идиллия продолжает любовную тему, но в более бурном ключе. Сиракузская девушка Симайфа, соблазненная и покинутая Дельфисом, пытается овладеть его любовью с помощью приворотных зелий и ворожбы; в случае неудачи она готова его отравить. Стоя под звездным небом, она рассказывает богине луны Селене, с какой ревностью смотрела она на Дельфиса, гулявшего со своим товарищем:

Я половину дороги прошла, но у дома Дикона

Дельфиса встретила я. С Эвдамиппом он шел мне навстречу.

Вился пушок их бород золотистей цветка златоцвета.

Блеском их грудь отливала; он ярче тебя был, Селена.

Шли из гимнасия оба, покончив со славной работой.

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Глянула, — дух занялся, будто в сердце мне что-то вонзилось,

Краска сбежала с лица, — я о празднестве больше не помню;

Даже не помню, когда я и как в свой дом воротилась.

Знаю одно, что меня пожирала болезнь огневая,

Десять ночей на постели и десять я дней пролежала.

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Кожу на теле как будто покрасили в желтую краску,

Падал мой волос густой, и скоро остались от тела

Кожа да кости одни. И как я в ту пору лечилась!

Скольких старух я звала, что лечили от сглаза шептаньем!

Легче не стало ничуть мне, а время все дальше летело…

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

(Перевод Μ. Е. Грабарь-Пассек)

Третья идиллия знакомит нас с нимфой Амариллис и ее неприступной прелестью, четвертая — с пастухом Коридоном, седьмая — с поэтом-козопасом Ликидом: этим именам было суждено послужить еще тысячам поэтов от Вергилия до Теннисона. Феокрит идеализирует своих селян, разговаривающих на самом изысканном греческом языке; любой из них умеет слагать гекзаметры лучше Гомера, но мы приучаемся принимать их невероятные таланты за простительную условность, вслушиваясь в печальные мелодии их песен. Феокрит искупает искусственность своих героев запахом их одежды и непристойностями, порой срывающимися у них с языка; струя здорового юмора придает остроту их чувствительности и делает их людьми. В общем, это лучшие греческие стихи, написанные после Еврипида, единственный образчик эллинистической поэзии, сохранивший на себе дыхание жизни.

V. Полибий

Эллинистическая эпоха вдохновила лишь одного великого поэта, зато она произвела на свет невиданное множество самых разнообразных прозаических сочинений. Она изобрела воображаемую беседу, эссе и энциклопедию; она продолжила традицию коротких и ярких биографий; в римский период греческая литература добавит к ним проповедь и роман. Ораторское искусство было умирающей модой, так как всецело зависело от политической игры, прений перед народными судами и демократической свободы слова. Излюбленным средством сообщения и литературы стало письмо; в это время закладываются эпистолярные формы и фразы, которые мы находим у Цицерона, и даже знаменитый зачин, памятный нашим дедам: «Надеюсь, это письмо застанет вас в таком же добром здравии, в каком пребывает пишущий эти строки»[2261].

Историография процветала. «Птолемей I, Арат Ахейский и Пирр Эпирский оставили воспоминания о своих походах, заложив традицию, кульминацией которой станет творчество Цезаря. Египетский первосвященник Манефон написал по-гречески «Египетские анналы» (Aigyptiaka), несколько субъективно распределив фараонов по династиям, остающимся основой их классификации до сего дня. Берос, первосвященник халдеев, посвятил Антиоху I историю Вавилона, опирающуюся на клинописные хроники. Около 300 года Мегасфен, посол Селевка I к Чандрагупте из династии Маурьев, изумил греческий мир книгой об Индии. «Среди брахманов, — гласит наводящий на размышления отрывок, — есть секта философов, считающих, что Бог есть Слово, под которым они разумеют не произносимую речь, но речь разума»[2262]; то было еще одно учение о Логосе, которому суждено оставить такой глубокий след в христианской теологии. Тимей из Тавромения (Таормина), изгнанный с Сицилии Агафоклом (317), много путешествовал по Испании и Галлии, а затем поселился в Афинах, чтобы написать историю Сицилии и Запада. Он был прилежным исследователем — настолько дотошным, что некоторые соперники прозвали его «старым ветошником»[2263]. Он стремился установить точную хронологию и догадался датировать события по Олимпиадам. Тимей сурово критиковал своих предшественников, и ему посчастливилось умереть прежде, чем Полибий подверг его труд безжалостному разносу[2264].

Величайший из эллинистических историков и единственный грек, достойный войти в триумвират с Геродотом и Фукидидом, родился в аркадском Мегалополе (208). Его отец Ликорт был одним из лидеров Ахейского союза, послом в Риме в 189 году и стратегом в 184-м. Мальчик воспитывался в атмосфере большой политики, получил воинскую закалку при Филопемене, воевал в римском походе против малоазийских галлов, вместе с отцом ездил послом в Египет (181) и в 169 году был назначен гиппархом, или начальником конницы, Союза[2265]. Он поплатился за свою известность: когда римляне наказали Союз за поддержку враждебного им Персея, тысяча видных ахейцев была взята заложниками в Рим, и среди них был Полибий (167). Шестнадцать лет он пребывал в изгнании и временами, по его словам, ощущал «полный упадок духа и умственный паралич»[2266]. Но с изгнанником подружился младший Сципион, который ввел его в круг образованных римлян и, когда остальных заложников начали расселять по всей Италии, убедил сенат оставить Полибия с ним в Риме. Полибий сопровождал Сципиона во многих походах, давал ему ценные военные советы и был рядом с ним при разорении Карфагена (146). В 151 году он получил свободу, а в 149 ему было поручено представлять Рим при урегулировании отношений между городами Греции и их далеким господином — римским сенатом. Надо полагать, он хорошо справился с этим неблагодарным заданием, так как некоторые города почтили его памятниками, хотя невозможно сказать, когда именно людская благодарность нашла свое воплощение. После шестидесяти лет, посвященных практической деятельности, он удалился на покой, чтобы писать «Трактат о тактике», «Жизнеописание Филопемена» и свою грандиозную «Историю». Полибий умер, как подобает джентльмену; в возрасте восьмидесяти двух лет он упал с лошади, возвращаясь с охоты.

Никогда еще история не писалась человеком, сочетавшим такую широту культурного кругозора со столь богатым опытом путешественника и политического деятеля. Полибий задумал титанический труд, намереваясь изложить историю не только Греции, но и «всего мира» (т. е. средиземноморских государств) с 221 по 146 год. «Таков мой замысел; но все зависит от того, отпустит ли мне судьба срок, достаточный для его исполнения»[2267]. Он справедливо полагал, что центр политической истории описываемого периода находится в Риме; он придал единство своей книге, поставив Рим в фокус всех событий и с любопытством дипломата изучив методы, с помощью которых Рим — по-британски нечаянно — овладел Средиземноморьем[2268]. Он страстно восхищался римлянами потому, что застал их в лучшую пору Рима и знал главным образом лучших из них в кружке Сципиона; он сознавал, что римляне обладают как раз теми качествами, которых роковым образом недостает греческому характеру и государству. Сам аристократ и друг аристократов, он не симпатизировал строю, который считал правлением толпы в чистом виде, — строю, характерному для поздних стадий греческой демократии. Политическая история представлялась ему повторяющимся круговоротом монархии (или диктатуры), аристократии, олигархии, демократии и снова монархии. Лучшим выходом из этого круговорота, думал Полибий, является «смешанное государственное устройство», подобное конституции Ликурга или Рима: обладающее правом голоса, но численно ограниченное гражданство избирает должностных лиц, но сдерживается властью постоянного и аристократического сената[2269]. С этой точки зрения он и запечатлел события своего времени.

Полибий является «историком для историков», так как метод занимает его не меньше, чем сам предмет. Он любит рассуждать о том, как будет действовать в дальнейшем, и философствует при любой возможности. Описывая самого себя, он — как это свойственно человеку — выдает свои качества за идеал. Он настаивает на том, что история должна писаться теми, кто видел описываемые события или общался с их очевидцами. Он критикует Тимея за то, что тот больше полагался на уши, чем на глаза, и с гордостью рассказывает о собственных путешествиях в поисках данных, документов и географической достоверности; он напоминает о тохм, как, возвращаясь из Испании в Италию, он переправился через Альпы по тем же проходам, что и Ганнибал, и как он спускался в самую нижнюю часть Италии, чтобы дешифровать надпись, оставленную Ганнибалом в Бруттии[2270]. Его цель — сделать свою историю настолько точной, насколько позволят «размеры труда и его исчерпывающая обработка»[2271]; и это ему удается, насколько мы можем судить, лучше, чем любому другому греческому историку, кроме Фукидида. Полибий доказывает, что историк должен быть деловым человеком, который не понаслышке знаком с настоящей государственной деятельностью, политикой и войной; в противном случае ему ни за что не понять поведение государств или ход истории[2272]. Полибий — реалист и рационалист; за нравоучительными фразами дипломатов он ясно видит подлинные политические мотивы. Ему забавно наблюдать, как легко люди — в одиночку или массами — поддаются на обман, причеши из раза в раз клюют на одну и ту же удочку[2273]. «Хорошее, — говорится в скандальном отрывке, предвосхищающем Макиавелли, — крайне редко совпадает с выгодным, и мало сыщется тех, кто умел бы их соединить или приспособить друг к другу»[2274]. Он принимает стоическую теологию божественного Провидения, но народным культам своего времени самое большее сострадает и смеется над россказнями о божественном вмешательстве[2275]. Он признает роль случая в истории и то, что порой великие люди способны на многое[2276], но полон решимости обнажить фактическую и часто безличную цепь причин и следствий, чтобы история стала волшебным фонарем понимания, освещающим настоящее и будущее[2277]. «Для выверения наших действий нет лучшего орудия, чем знание прошлого»; «самым правильным воспитанием и подготовкой к активной политической жизни является изучение истории»[2278]; «именно история и только история, не вовлекая нас в действительную опасность, даст созреть нашему уму и приготовит нас к принятию правильных взглядов, каковы бы ни были угрозы или положение дел»[2279]. Лучший исторический метод, думает он, тот, который рассматривает жизнь государства как жизнь органического целого и вплетает историю каждой части в биографию целого. «Тот, кто мнит, будто, изучив отдельные истории, он приобретет верное понимание истории как целого, находится, на мой взгляд, в положении человека, который, рассмотрев отсеченные члены некогда живого и прекрасного существа, воображает, что он также видел само это существо во всех его действиях и изяществе»[2280].

Из сорока книг, на которые Полибий разделил свою «Историю», время сохранило пять, а эпитоматоры спасли значительные фрагменты остального. Как жаль, что исполнению этого грандиозного замысла вредит беспомощность языка, раздражительная критика других историков, почти полное сосредоточение на политике и войне, нелепое дробление повествования на Олимпиады, из-за чего история всех средиземноморских государств излагается по четырехлетиям, что ведет к раздражающим отступлениям и обескураживающей сбивчивости. Порой, как в рассказе о нашествии Ганнибала, Полибий возвышается до драмы и красноречия, но его неприязнь к цветистой риторике, популярной среди его непосредственных предшественников, столь сильна, что скуку он почитает достоинством[2281]. «Никто и никогда, — говорил один античный критик, — не читал его от начала и до конца»[2282]. Мир почти забыл о нем; но историки долго еще будут его изучать, потому что Полибий был одним из величайших теоретиков и практиков историографии, потому что он осмелился на широкий охват событий и написание «всемирной истории», и — прежде всего — потому, что он понимал: факты не имеют ни малейшей ценности, если им не сопутствует истолкование, а прошлое лишь тогда чего-либо стоит, когда оно хранит наши корни и служит нашему просвещению.

Глава 27

Искусство периода рассеяния

I. Смесь

Упадок греческой цивилизации позднее всего проявился в сфере искусства. В этой области эллинистическая эпоха выдерживает сравнение — не только по продуктивности, но и по самобытности — с любым другим периодом в истории. Вне сомнений, не претерпело упадка прикладное искусство. Опытные мастера по дереву, слоновой кости, серебру и золоту были рассеяны по всему расширившемуся греческому миру. Гравировка гемм и чеканка монет достигли высшего совершенства; далеко на востоке, в Бактрии, эллинизированные цари превращали свои деньги в произведения искусства, а о декадрахме Гиерона II на западе можно утверждать, что это — прекраснейшая монета в анналах нумизматики. Александрия прославилась своими кузнецами по золоту и серебру, чье мастерство не уступало безупречному слогу александрийских поэтов, прелестными камеями — драгоценными камнями или раковинами, покрытыми расцвеченным рельефом, голубым и зеленым фаянсом, искусно глазурованной керамикой, узорчатым и многоцветным стеклом. Портлендская ваза, которая, по всей видимости, сделана в Александрии, показывает это искусство с лучшей его стороны: изящные фигуры вырезаны на слое молочно-белого стекла, наложенного на корпус из голубого стекла; это, так сказать, шедевр античного Джосайи Уэджвуда[2283].

Музыка по-прежнему была популярна во всех слоях населения. Гаммы и вкусы менялись в сторону утонченности и новизны[2284]; гармонии были дополнены мимолетными диссонансами, возрастала сложность инструментов и композиций[2285]. Около 240 года в Александрии старинные «флейты Пана» были укрупнены в орган из бронзовых трубок, а примерно в 175 году Ктесибий его усовершенствовал, создав орган, приводимый в действие водой и воздухом и позволяющий музыканту повелевать огромными звуковыми волнами. Нам ничего больше не известно о его конструкции, но мы увидим, что в римский период из него стремительно разовьется орган христианского и Нового времени[2286]. Отдельные инструменты собирались в оркестры, и полусимфонические концерты чисто инструментальной музыки, иногда в пяти частях, давались в театрах Сиракуз, Афин и Александрии[2287]. Профессиональные виртуозы приобрели громкую славу и достигли социального положения, соизмеримого с их высокими гонорарами. Около 318 года ученик Аристотеля Аристоксен Тарентский написал небольшой трактат «Гармоника», ставший классическим античным текстом по теории музыки. Аристоксен был человеком весьма серьезным и, подобно большинству философов, не получал удовольствия от музыки своих современников. Афиней вкладывает в его уста слова, которые будут на слуху у многих поколений: «…и поскольку театры окончательно одичали, и поскольку музыка совершенно уничтожена и опошлена — мы, ничтожная горсточка, оставшись наедине с собой, будем вспоминать, чем была музыка прежде»[2288].

Нам трудно судить об архитектуре эллинистической эпохи, потому что неразборчивая враждебность времени стерла ее с лица земли. И все же из книг и сохранившихся развалин нам известно, что греческое строительное искусство господствовало в этот период на всем пространстве от Бакгрии до Испании. Взаимное влияние Греции и Востока привело к смешению стилей: колоннада и архитрав вторглись во внутреннюю Азию, тогда как арка, свод и купол проникли на Запад; даже такой древний эллинский центр, как Делос, устанавливал египетские и персидские капители. Эпохе, которая любила утонченность и орнамент, дорический ордер казался чересчур суровым и напряженным; город за городом сдавал он свои позиции, тогда как нарядный коринфский стиль достиг своего высочайшего совершенства. Секуляризация искусства шла нога в ногу с секуляризацией государства, права, морали, литературы и философии; стой, портики, рыночные площади, суды, залы собраний, библиотеки, театры, гимнасии и бани начали вытеснять храмы, а царские и частные дворцы обеспечили греческих архитекторов и декораторов новым рынком сбыта. Интерьеры украшались картинами, статуями и настенными рельефами. Наиболее пышные особняки были окружены частными садами. В столицах устраивались царские парки, сады, озера и павильоны, обычно открытые для общего пользования. Градостроительство развивалось как искусство, родственное архитектуре: улицы прокладывались по прямоугольной Гипподамовой схеме с проспектами шириной до десяти метров, чтобы в праздничные дни по ним могли разъезжать лошади и колесницы. Смирна гордилась мощеными проспектами[2289], однако следует думать, что эллинистические улицы представляли собой утоптанную землю, и пешеходы как нельзя лучше знали, что такое слякоть.

Прекрасные здания строились теперь с неслыханным прежде размахом. Во втором столетии в Афинах были установлены высокие коринфские колонны Олимпейона, а общий план этого продолговатого строения, самого величественного в Афинах, был составлен римским архитектором Коссутием, который странным образом перевернул обычную зависимость Рима от художников Греции. Описывая афинский храм Зевса Олимпийского, Ливий замечает, что это единственное из виденных им зданий, которое могло бы стать подходящим жилищем для бога богов[2290]. От него сохранилось шестнадцать колонн — прекраснейшие из существующих образчики коринфского стиля. Умирающее благочестие Афин и гений Филона достроили величественный храм Мистерий в Элевсине, строительство которого было начато Периклом на месте, освященном еще в микенские времена; сохранились только фрагменты, но некоторые из них показывают, что греческие архитекторы и ваятели по-прежнему в совершенстве владели своим ремеслом. На Делосе французы раскопали фундамент святилища Аполлона и открыли город, некогда плотно застроенный торговыми зданиями и храмами сотен греческих и чужеземных богов. В Сиракузах Гиерон II возвел множество впечатляющих зданий, отреставрировал и расширил городской театр; по сей день на его камнях можно различить имя Гиерона. В Египте Птолемеи украсили Александрию постройками, прославившими город, но от них не осталось и следа. В Эдфу Птолемей III построил храм — самый величавый архитектурный памятник греческой оккупации; его преемники строили и перестраивали храм Исиды в Филах. В Ионии новые жилища богов были сооружены в Милете, Приене, Магнесии и в других местах; третий храм Артемиды в Эфесе был закончен около 300 г. до н. э. Еще более грандиозное святилище было возведено для Аполлона архитекторами Пеонием и Дафнисом в Дидимах близ Милета (332 до н. э. — 41 н. э.); сохранилось несколько барабанов роскошных ионийских колонн. Пергамский царь Евмен II заставил говорить о своей столице всю Грецию, построив наряду со множеством других величественных зданий знаменитый Алтарь Зевса, раскопанный немецкими археологами в 1878 году и искусно реконструированный в берлинском Пергамон-музее. Царственный пролет ступеней, обрамленный двумя портиками, выводил на просторный, украшенный колоннами двор; сорокапятиметровый цоколь был опоясан фризом, столь же совершенным творением своего времени, каким в четвертом веке был Мавзолей, а в пятом — Парфенон. Никогда прежде не была Греция столь нарядно украшена; никогда прежде энтузиазм ее жителей и мастерство ее художников не придавали такого блеска стольким человеческим жилищам.

II. Живопись

Живопись является обычно последним великим искусством, вызревающим в недрах цивилизации; на ранних стадиях она подчинена религиозной архитектуре и скульптуре и обретает независимость лишь в тех случаях, когда частная жизнь и частное богатство привлекают ее к украшению дома или увековечению имени. Смерть демократии ослабила чувство государства, и индивидуум вновь искал домашних утешений. Богачи строили для себя роскошные особняки и щедро платили художникам, умевшим украсить фонтан или расписать стену. Одной из разновидностей настенной росписи в Александрии являлись картины на стекле; все эллинистические города использовали для этой цели переносные деревянные панели; правители и богачи предпочитали, чтобы огромные картины писались для них на съемных мраморных плитах. Павсаний описывает необыкновенное множество картин, виденных им во время путешествия по Греции, но это цветущее некогда искусство было истреблено временем, если не считать кое-каких выцветших мазков на керамике и камне. Нам остается догадываться о его совершенстве по бледным и посредственным копиям, найденным в Помпеях, Геркулануме и Риме.

Греция по-прежнему ценила своих живописцев столь же высоко, как скульпторов и архитекторов, может быть, даже выше. Она платила им по-американски щедрые комиссионные и самозабвенно рассказывала тысячи историй из их жизни. Ктесикл Эфесский, не получивший желаемого вознаграждения от царицы Стратоники, изобразил ее развлекающейся с рыбаком, выставил картину на всеобщее обозрение и, чтобы спастись, сел на корабль; Стратоника простила его и позволила ему вернуться, так как «сходство двух фигур было передано самым восхитительным образом»[2291]. Когда Арат захватил Сикион, он приказал уничтожить все изображения диктаторов прошлого; один из диктаторов — Архестрат был написан Меланфом (живописец четвертого века) рядом с колесницей, причем так мастерски, что художник Неакл умолял Арата пощадить картину; Арат согласился, но потребовал, чтобы Архестрата заменили на что-нибудь менее вызывающее[2292]. Страбон рассказывает, что Протоген нарисовал сатира с куропаткой настолько реалистично, что с ней заигрывали живые куропатки; в конце концов художник закрасил птицу, чтобы народ мог оценить совершенство сатира[2293]. По словам Плиния, тот же художник наложил четыре слоя краски на самую знаменитую свою картину «Иалис» (предполагаемый основатель одноименного города на Родосе), чтобы цвета оставались свежими и яркими даже после того, как время сотрет верхний слой. Измученный невозможностью с желаемым правдоподобием изобразить пену, стекающую из пасти пса Иалиса, Протоген потерял терпение и швырнул губку в картину, желая ее уничтожить; губка попала, разумеется, в нужное место, оставив цветовое пятно, поразительно похожее на пену задыхающейся от бега собаки. Когда Деметрий Полиоркет осаждал Родос, он не стал предавать город огню, чтобы не уничтожить картину. Во время осады Протоген продолжал работать в своей загородной мастерской, расположенной как раз на пути наступления македонцев. Деметрий послал за ним и спросил, почему он не укрылся за городскими стенами, подобно остальным крестьянам. «Потому что я знаю, — отвечал Протоген, — что ты ведешь войну с родосцами, а не с искусствами». Царь отрядил стражу для его защиты и позабыл об осаде, чтобы взглянуть на работу художника[2294].

Эллинистические живописцы знали такие приемы, как перспектива, ракурс, светотень и группировка предметов. Хотя они использовали пейзажи только в качестве фона и декорации, изображая их (если судить по помпейским копиям) безжизненными и условными, они по крайней мере осознали существование природы и перенесли ее в изобразительное искусство тогда же, когда Феокрит ввел ее в поэзию. Но их настолько занимал человек и все его творения, что у них не было времени на цветы и деревья. Их предшественники писали только богов и богачей; эллинистические художники были увлечены любой человеческой формой и открыли, что безобразный предмет может лечь в основу прекрасной картины или — в худшем случае — доставить внушительный гонорар. С пылом голландцев они обратились к обыденности и с удовольствием рисовали брадобреев, сапожников, проституток, швей, калек, обезьян и диковинных животных. К этим жанровым картинкам они добавили натюрморты, изображая пироги и яйца, фрукты и овощи, рыбу и дичь, вино и все принадлежности античного обряда винопития. Сое из Пергама позабавил своих современников, воссоздав с помощью обманчиво реалистичной мозаики вид грязного пола с разбросанными по нему остатками пира[2295]. Добропорядочные обыватели были возмущены и поносили этих «певцов обычных вещей», называя их художниками непристойности и разврата (pomographoi и rhyparographoi). В Фивах изображать уродливые предметы было запрещено законом[2296].

Отдельные крупные шедевры эпохи были спасены не от безымянности, но от забвения лавой Везувия. Найденная в Остии фреска является, по-видимому, бледной копией эллинистического оригинала; нам она известна под названием «Свадьба Альдобрандини», данным ей в честь итальянской семьи, которой она принадлежала прежде, чем попасть в Ватикан. По-рубенсовски дюжая Афродита подбадривает робкую невесту, пока не нуждающийся в увещеваниях жених нетерпеливо поджидает ее у ложа; более прелестна, чем центральные персонажи, грациозная женщина, наигрывающая какую-то свадебную мелодию на полустершейся лютне. Одна помпейская фреска, небезосновательно возводимая к греческому оригиналу третьего века, показывает Патрокла рядом с разгневанным Ахиллом, который уступает Брисеиду похоти Агамемнона. Фигуры на этих картинах кажутся нашей привычке и вкусу слишком пышными, чтобы быть прекрасными; мы приучены к более стройному телу и более длинным ногам, но следует согласиться, что античные художники знали греческих мужчин и женщин лучше, чем когда-либо узнаем их мы. Время лишило эти творения былого блеска; только акт исторического воображения способен восстановить ту яркость и свежесть, которыми когда-то, несомненно, восхищались толпы и цари.

Более впечатляющи некоторые римские мозаики, очевидно, восходящие к эллинистическим прототипам. Мозаика была древним искусством в Египте и Месопотамии; перенявшие мозаику греки довели ее до высшего совершенства. Картина делилась с помощью линий на маленькие квадраты, и мелкие мраморные кубики раскрашивались таким образом, чтобы в сочетании друг с другом воспроизводить поразительно долговечную картину; некоторые мозаики, истоптанные за многие века бесчисленным количеством ног, по-прежнему хранят свои древние цвета и свою древнюю повесть. «Битва при Иссе», найденная в помпейском Доме Фавна и на шатких основаниях связываемая с греческой картиной живописца четвертого века Филоксена[2297], составлена приблизительно из 1 500 000 камешков площадью в два-три квадратных миллиметра, а размеры самой мозаики — три на шесть метров. Она была серьезно повреждена землетрясением и извержением Везувия, однако сохранилась достаточно хорошо, чтобы подтвердить мастерство и силу ее творца. Александр, растрепанный и почерневший в пылу и суматохе боя, возглавляет атаку и гарцует на Буцефале в нескольких футах от колесницы Дария. Персидский вельможа оросился между царями и принял в свое тело копье Александра. Забыв о собственной безопасности — а следующий удар македонца предназначен ему, — Дарий склоняется из колесницы над павшим другом; лицо его исполнено тоски и горя. Персидские конники рвутся спасти своего властелина, а оружие Александра замерло в воздухе. Изображение сложных эмоций на лице Дария — выдающееся достижение художника, но самая привлекательная деталь композиции — голова коня Александра. Не существует мозаики более совершенной, чем эта.

III. Скульптура

Никогда прежде скульптура не была столь плодовитой, как в эллинистическую эпоху. Храмы и дворцы, дома и улицы, сады и парки были заставлены статуями; каждая фаза человеческой жизни и многие формы растительного и животного мира нашли в ней свое воплощение; портретные бюсты на мгновение обессмертили мертвых героев и живых знаменитостей; наконец, даже такие абстракции, как Удача, Мир, Клевета или Случай были конкретизированы в Камне. Ученик Лисиппа Евтихид Сикионский изваял для Антиохии знаменитую Тихе, или Удачу, в которой воплотились душа и надежда города. Сыновья Праксителя Тимах и Кефисодот продолжили изысканные традиции афинской скульптуры, а на Пелопоннесе Дамофон Мессенский взошел на вершину славы благодаря колоссальной скульптурной группе Деметра, Персефона и Артемида. Но большинство новых скульпторов, чтобы не умереть с голоду, творили в особняках и дворцах греко-восточных магнатов и царей.

В третьем веке на Родосе сформировалась самобытная скульптурная школа. На острове было около сотни колоссальных статуй, каждая из которых, по словам Плиния[2298], прославила бы любой город. Наиболее выдающейся из них был бронзовый колосс бога солнца Гелиоса, собранный из поставленных друг на друга блоков Харетом Линдским около 280 года. Харет, гласит простодушное предание, покончил с собой, когда действительная стоимость работ серьезно превысила первоначальную, и его творение довершил другой выходец из Линда — Лахет. Колосс стоял не над самой гаванью, но поднимался рядом с ней на высоту тридцати шести метров. Его размеры, возможно, свидетельствуют о том, что Родосу пришлись по вкусу показное великолепие и размах; но может статься, что родосцы намеревались использовать его как маяк и символ. Если верить стихотворению из «Греческой антологии»[2299], в верхней части колосса горел огонь, а сама статуя символизировала свободу, которой пользовался Родос, — любопытное предвосхищение знаменитой статуи в современном порту[2300]. Она была, конечно, причислена к Семи чудесам света. «Эта статуя, — сообщает Плиний, — …была опрокинута землетрясением через пятьдесят шесть лет после установки. Мало кто способен обхватить руками ее большой палец; пальцы ее крупнее, чем большинство статуй.

Если ее конечности разламываются на части, внутри них зияют огромные пустоты. Внутри самой статуи видны внушительные груды камней, тяжестью которых художник поддерживал ее равновесие в процессе возведения. Говорят, что на нее ушло двенадцать лет работы и было истрачено триста талантов: эту сумму выручили за военные машины, брошенные Деметрием после бесплодной осады»[2301][2302].

Не меньшую известность получило в истории другое творение родосской школы — Лаокоон. Плиний видел эту статую во дворце императора Тита; она была найдена в развалинах Терм Тита в 1506 году, и почти не остается никаких сомнений в том, что это — оригинальное произведение Агесандра, Полидора и Афинодора, изваявших ее из двух кусков мрамора во втором или первом столетии до нашей эры[2303]. Находка произвела фурор в ренессансной Италии и потрясла Микеланджело, который безуспешно пытался восстановить отбитую правую руку центральной фигуры[2304]. Лаокоон был троянским жрецом, который не советовал Трое принимать оставленного греками деревянного коня, заявляя (по словам Вергилия): Tirneo Danaos et dona ferentes — «Я страшусь греков, даже когда они приносят дары»[2305]. Чтобы покарать его осмотрительность, покровительствовавшая грекам Афина наслала на него двух змей. После того как змеи схватили двух его сыновей, Лаокоон поспешил к ним на помощь, но лишь для того, чтобы быть опутанным кольцами змей; наконец сопротивление всех троих было сломлено, и они погибли, отравленные змеиным ядом. Скульпторы воспользовались вольностью, на которую осмелился Вергилий (и в «Филокгете» — Софокл), и запечатлели жестокую муку несчастных, но их творение противоречит естественному покою камня. В литературе, как и в жизни, боль проходит; в Лаокооне предсмертный вопль замер в неестественной неизбывности, и зрителя он трогает меньше, чем немое горе Деметры[2306]. Несмотря на это, наше восхищение вызывают искусность композиции и ее техническое совершенство; мускулатура несколько преувеличенна, но члены престарелого жреца и тела его сыновей изваяны с достоинством и сдержанностью. Возможно, будь нам известен миф о Лаокооне прежде, чем мы увидели эту группу, она произвела бы на нас то же впечатление, что и на Плиния, который считал ее величайшим достижением древнего пластического искусства[2307].

Процветающие скульптурные школы существовали в эту недооцениваемую эпоху и во многих других греческих центрах. Александрия слишком часто перепахивала свою почву и переворачивала свои дома, чтобы сохранить произведения, изготовленные греческими художниками для Птолемеев. Единственное ценное исключение — безмятежный Нил в Ватикане, подпираемый шестнадцатью смешными детишками, символизирующими шестнадцать локтей, на которые поднимается река во время своего ежегодного разлива. В Сидоне греческая скульптура вырезала для неизвестных сановников группу саркофагов; лучший из них, ошибочно названный саркофагом Александра, — предмет гордости Константинопольского музея. Несмотря на меньшую масштабность, его резные изображения не уступают фризу Парфенона; стройные фигуры пропорционально сложены; действию присущи энергия и в то же время ясность, а нежные краски, не стершиеся с камня, свидетельствуют о той помощи, какую греческая живопись оказывала греческой скульптуре. В Траллах, в Карии, около 150 года до н. э. Аполлоний и Тавриск отлили для Родоса колоссальную бронзовую группу, известную ныне под названием Бык Фарнезе: два статных юноши привязывают Дирку к рогам дикого быка за то, что она дурно обращалась с их матерью Антиопой, которая взирает на сыновей с отталкивающе безмятежным удовлетворением[2308]. В Пергаме греческие скульпторы отлили из бронзы несколько батальных групп, которые Аттал поначалу посвятил своей столице в ознаменование отпора, данного им галлам. Чтобы выразить признательность, которую вся греческая культура испытывала к Афинам, и, быть может, чтобы распространить свою славу, Аттал подарил мраморные реплики этих фигур для установки их на афинском Акрополе. Сохранились их фрагментарные мраморные копии: Умирающий галл в Капитолийском музее, композиция[2309], ошибочно названная Пет и Аррия (галл, предпочитающий смерть плену, убивает сперва свою жену, а затем себя), и некоторые менее крупные экземпляры, разбросанные по Египту и Европе. Возможно, к этой же группе принадлежит Мертвая амазонка[2310], все части тела которой исполнены безупречно, за исключением неправдоподобно совершенных грудей. Эти фигуры отличает классическая сдержанность в проявлении эмоций; побежденный страдает от непереносимой боли и горя, но умирает без арий, а победители позволяют художникам запечатлеть не только поражение, но и доблесть своих врагов. Мы не замечаем ни малейших следов упадка ни в мощи замысла, ни в точности анатомических познаний, ни в терпеливом техническом мастерстве. Почти столь же совершенен грандиозный рельеф, который опоясывал цоколь Алтаря Зевса на пергамском Акрополе и вновь повествовал о войне богов и гигантов, представляя собой, по-видимому, скромную аллегорию войны Пергама с галлами. Эта работа перенасыщена фигурами и кое-где по-театральному неистова, но некоторые ее персонажи продолжают лучшие традиции греческого искусства. Обезглавленный Зевс заставляет вспомнить о мощи резца Скопаса, а богиня Геката являет собой гимн грации и красоте посреди ужасов военной бойни.

Эпоха изобиловала анонимными ныне шедеврами, которые разворачивают перед нами почти весь список главных богов. Найденная в Отриколи величественная Голова Зевса и хранящаяся в музее Терм Гера Людовизи так понравились молодому Гете, что он взял слепки с них в Германию, словно то были, так сказать, подлинные автографы Юпитера и Юноны. Считавшийся некогда идеалом Аполлон Бельведерский[2311] академически холоден и безжизнен, и все же два века тому назад он воспламенил Винкельмана[2312]. Целая пропасть отделяет этого женственного неженку от Геракла Фарнезе, копии Гликона Афинского с оригинала, приписываемого Лисиппу: его тело сплошь покрыто вздувшимися мускулами, его лицо — сама усталость, доброта и недоумение, словно сила поставила перед собой вопрос, ответа на который она не знает: какова ее цель? Эллинистические изображения Афродиты лишь немногим уступали числу ее поборниц; некоторые из этих статуй сохранились, по большей части в виде римских копий. Афродита Мелосская — Venus di Milo Лувра — является, по всей видимости, оригинальной греческой работой второго века до нашей эры. Она была открыта на острове Мелос в 1820 году рядом с обломком пьедестала, на котором уцелели буквы — sandros; возможно, эту скромную наготу изваял Агесандр из Антиохии. Лицо ее не отличается особо утонченным изяществом, зато сама фигура — это подлинная ода здоровью, естественной кульминацией которого является красота; осиная талия не совместима с этим полным телом и этими крутыми бедрами. Не так близки к совершенству, но все равно радуют глаз Венера Капитолийская и Венера Медичи[2313]. Откровенно и обезоруживающе чувственна Венера Каллипига, или Венера с прелестными ягодицами[2314], прикрывающая свои прелести, чтобы их обнажить, и обернувшаяся, чтобы насладиться их отражением в воде. Куда более, чем все эти Венеры, впечатляет Ника [или Победа] Самофракийская, найденная на острове Самофракия в 1863 году и являющаяся ныне скульптурным шедевром Лувра[2315]. Летящая богиня победы опускается на нос стремительно несущегося корабля и ведет судно в атаку; кажется, будто ее широкие крылья влекут за собой весь флот, преодолевая сопротивление ветерка, развевающего ее одежды. В этом творении вновь доминирует греческий взгляд на женщину, которая предстает не воплощением хрупкости, но выносливой матерью; перед нами не мимолетная и нежная красота юности, но женщина, неумолчно призывающая мужчину возвыситься до подвига, словно художник хотел проиллюстрировать последние строки «Фауста» Гете. Цивилизация, которая сумела замыслить и изваять такую фигуру, была, еще далеко не погибшей.

Но не боги представляли главный интерес для скульпторов, озарявших вечер греческого искусства. Они видели в Олимпе источник сюжетов и ничего больше. Когда источник оказался замутнен повторами, они обратились к земле и с наслаждением воспроизводили мудрость и прелесть, странность и нелепость человеческой жизни. Они изваяли или отлили в бронзе впечатляющие бюсты Гомера, Еврипида и Сократа. Они создали множество нежных и изящных Гермафродитов, чья двусмысленная красота приковывает взгляд в константинопольском Археологическом музее, в римской Галерее Боргезе или в Лувре. Не были обойдены вниманием и дети с их освежающе естественными позами: таков мальчик, вытаскивающий из ноги занозу, мальчик, борющийся с гусем[2316], и лучший образчик данного типа — Молящийся юноша[2317], приписываемый ученику Лисиппа Боэту. Иногда скульпторы отправлялись в чащу и изображали лесных духов, подобных Фавну Барберини в Мюнхене, или Развеселых сатиров, подобных Пьяному Силену в Неаполитанском музее. То здесь, то там, не чураясь игривых самоповторов, они изображали рядом со своими статуями розовые щечки и проказливые выходки бога любви.

IV. Комментарий

Внезапное проникновение юмора в некогда строгие святилища греческой скульптуры составляет отличительную примету эллинистического искусства. Любой музей сохранил от безвозвратно ушедшей эпохи какого-нибудь смеющегося фавна, поющего Пана, разгульного Вакха или какой-нибудь фонтан в виде несносного шалуна, поливающего все окрест дерзкой струей. Возможно, возвращение греческого искусства в Азию вновь придало ему разнообразие, чувство и теплоту, которые оно почти утратило в своем классическом служении религии и государству. Некогда природе поклонялись; ныне ею начинали наслаждаться. Нельзя сказать, что классическая умеренность сошла на нет: Юноша из Субиако в музее Терм, Спящая Ариадна в Ватикане, Сидящая девушка из Дворца Консерваторов продолжили изысканную традицию Праксителя, а в Афинах в течение всего этого периода многие скульпторы боролись с «модернистскими» тенденциями своего времени, сознательно обращаясь к стилям четвертого и пятого веков, порою даже к архаическому величию шестого. Но дух эпохи поощрял эксперимент, индивидуализм, натурализм и реализм, тогда как мощное встречное течение отдавало предпочтение воображению, идеализму, сентиментальности и драматическому эффекту. Художники шли нога в ногу с успехами анатомии и больше работали с моделями в мастерских; скульпторы высекали свои статуи таким образом, чтобы их можно было рассматривать не только спереди, но со всех сторон. Они использовали новые материалы — хрусталь, халцедон, топаз, стекло, темный базальт, черный мрамор, порфир, воспроизводя пигментацию негров или румяные лица сатиров, оживляемые вином.

Их изобретательность не уступала техническому мастерству. Им наскучили повторяющиеся типы; они предвосхитили критику Раскина[2318] и решились воспроизвести неповторимую индивидуальность изображаемых людей и предметов. Они более не ограничивали себя совершенным и прекрасным, атлетами, героями и богами; они лепили из терракоты жанровые сценки с рабочими, рыбаками, музыкантами, торговцами, наездниками, евнухами; они искали неизбитых сюжетов среди детей и крестьян, в характерных лицах, подобных лицу Сократа, в ожесточившихся стариках, подобных Демосфену, в могучих, почти животных чертах лица, как у греко-бактрийского царя Евтидема, в покинутых всеми изгоях, подобных Старой торговке из нью-йоркского Метрополитен-музея; они наслаждались открывшимися им многообразием и сложностью жизни. Художники не стеснялись собственной чувственности; они не были ни отцами, обеспокоенными целомудрием своих дочерей, ни философами, которых тревожили социальные последствия эпикурейского индивидуализма; они осознали очарование плоти и претворяли его в красоту, поправшую на миг морщины и время. Свободные от условностей классической эпохи, они снисходили до нежной чувствительности и изображали — быть может, с искренним сочувствием — пастухов, которые умирают, не успев разочароваться в своей любви, хорошенькие головки, погруженные в романтические грезы, матерей, ласково глядящих на своих детей, — все это тоже представлялось им частью той реальности, которую они хотели запечатлеть. И наконец, они не отворачивались от муки и горя, от трагических катастроф и безвременных смертей, но решились отыскать для них место в новом видении человеческой жизни.

Ни один самостоятельно мыслящий исследователь не позволит себе огульных суждений об эллинистическом упадке; выводы такого рода служат слишком легким оправданием для тех, кто обрывает повествование о греческой истории, не досказав его до конца. Мы чувствуем, что в эту эпоху творческий импульс слабеет, но нас вознаграждает щедрая плодовитость искусства, наконец полностью овладевшего своими орудиями. Молодость не может длиться вечно, и чары ее не всесильны; жизнь Греции, как и любая жизнь, не могла не пойти на убыль и миновать зрелую старость. Упадок надвигался: он разъедал религию, нравы и литературу, оставляя порой свои стигматы на отдельных творениях; но порыв гения помогал греческому искусству, как и греческой науке и философии, удерживаться у вершины до самого конца. Никогда в своей обособленной юности греческая страсть к красоте, греческая сила и терпение, без которых этой красоты не воплотить, не распространялись столь победоносно и не достигали столь богатых и вдохновляющих результатов среди дремлющих городов Востока. Здесь ее найдет Рим, который передаст ее потомкам.

Глава 28

Вершины греческой науки

I. Евклид и Аполлоний

Пятый век был свидетелем зенита греческой литературы, четвертый — расцвета философии, третий — высших достижений науки. Оказалось, что цари более терпимы к науке и охотнее помогают ей, чем демократии. Александр отправлял в греческие города азиатского побережья верблюдов, груженных вавилонскими астрономическими табличками, большая часть которых вскоре была переведена на греческий; Птолемеи построили Музей, предназначенный для научных исследований, и собирали в свою Библиотеку не только художественные, но и научные произведения со всего Средиземноморья; Аполлоний посвятил «Конические сечения» Атталу I, а Архимед чертил свои круги и исчислял песчинки под покровительством Гиерона II. Размывание границ и распространение общего языка, непрерывный обмен книгами и идеями, исчерпанность метафизики и ослабление старинной теологии, появление светски мыслящего коммерческого класса в Александрии, Антиохии, Пергаме, Сиракузах и на Родосе, рост числа школ, университетов, обсерваторий и библиотек вместе с богатством, промышленностью и царской опекой освободили науку от философии и вдохновили ее на опасный труд просвещения и обогащения мира.

Примерно в начале третьего века или, возможно, задолго до этого изобретение упрощенной нотации значительно усовершенствовало инструментарий греческих математиков. Первые девять букв алфавита использовались в качестве девяти первых цифр, десятая обозначала «десять», следующие девять — двадцать, тридцать и т. д., следующие — сто, двести, триста. Дроби и порядковые числительные выражались с помощью острого ударения позади буквы; таким образом, в зависимости от контекста iO могло обозначать «одна десятая» или «десятый», а i, подписываемая под буквой, обозначала соответствующее количество тысяч. Эта арифметическая скоропись обеспечивала удобную систему вычисления; в некоторых греческих папирусах подсчеты, варьирующиеся от дробей до миллионов, занимают меньше места, чем требуется при использовании современной числовой символики[2319].

Тем не менее своих величайших побед эллинистическая наука достигла в геометрии. В эту эпоху жил Евклид, чье имя на два тысячелетия станет синонимом геометрии. Мы знаем о его жизни лишь то, что он открыл школу в Александрии и что его ученики превзошли в своей области всех остальных, что он был равнодушен к деньгам и, когда один ученик спросил его: «А какую выгоду принесет мне изучение геометрии?» — Евклид приказал рабу дать ему обол, «раз уж он должен получать доход с того, что изучает»[2320]; известно также, что Евклид был человеком очень скромным и добрым и что, когда около 300 года он писал свои знаменитые «Начала», ему не приходило в голову называть имена первооткрывателей различных теорем, так как он не претендовал ни на что большее, чем приведение в логический порядок геометрических познаний греков[2321]. Он начинает без предисловий и оправданий с простых определений, переходит к постулатам, или необходимым допущениям, а затем — к «общим понятиям», или аксиомам. Следуя рекомендациям Платона, он ограничивается такими фигурами и доказательствами, которые не требуют других инструментов, кроме линейки и циркуля. Он принимает и развивает метод последовательного изложения и доказательства, известный уже его предшественникам: теорема, диаграмма, доказательство и заключение. Несмотря на мелкие погрешности, в результате была разработана математическая архитектура, в которой греческий дух выразился столь же полно, как и в Парфеноне. В действительности она пережила Парфенон: вплоть до нынешнего столетия Евклидовы «Начала» являлись общепринятым учебником по геометрии едва ли не в каждом европейском университете. По долговечности своего влияния с ними может соперничать только Библия.

Утерянная работа Евклида «Коника» обобщила исследования Менехма, Аристея и других ученых, изучавших геометрию конуса. Аполлоний из Перги, проучившийся много лет в школе Евклида, взял этот трактат за отправной пункт своих «Конических сечений» и исследовал в восьми «книгах» и 387 теоремах свойства кривых, образуемых путем рассечения конуса плоскостью. Трем таким кривым (четвертой является окружность) он дал неумирающие имена гиперболы, эллипса и параболы. Его открытия сделали возможной теорию метательных снарядов и значительно продвинули вперед механику, навигацию и астрономию. Изложение Аполлония тяжеловесно и многословно, но его метод полностью научен; этот труд был столь же основополагающим, как и труд Евклида, и семь сохранившихся из него книг до сего дня остаются самобытнейшим классическим произведением в геометрической литературе.

II. Архимед

Величайший из ученых античности родился около 287 года до н. э. в Сиракузах; он был сыном астронома Фидия и, по-видимому, родственником Гиерона II, самого просвещенного правителя своего времени. Подобно многим другим грекам той эпохи, которые интересовались наукой и могли позволить себе расходы, Архимед прибыл в Александрию, где занимался у преемников Евклида и впитал страсть к математике, наделившей его двумя благами: сосредоточенной жизнью и внезапной смертью. Вернувшись в Сиракузы, Архимед по-монашески посвятил всего себя различным отраслям математики. Нередко он, подобно Ньютону, забывал о еде и питье и об уходе за телом, выводя все следствия теоремы или рисуя фигуры на своем умащенном теле, в золе очага или на песке, которым греческие геометры имели обыкновение посыпать полы своих жилищ[2322]. Он был не лишен остроумия: нас уверяют, что в свою книгу, которую он считал лучшей, — «О сфере и цилиндре» — Архимед намеренно внес ложные теоремы — отчасти для того, чтобы разыграть друзей, которым послал свой труд, отчасти, чтобы поймать в ловушку плагиаторов, любящих поживиться чужими мыслями[2323]. Иногда он развлекался с головоломками, которые едва не привели его к открытию алгебры: такова «Задача о быках и коровах», так увлекшая Лессинга[2324]; иногда он собирал диковинные механизмы, чтобы исследовать принципы их работы. Но постоянным объектом его интереса и увлечения была чистая наука, осмысливаемая как ключ к пониманию вселенной, а не как орудие практического конструирования или обогащения. Он писал не для учеников, но для профессиональных ученых, сообщая им в содержательных монографиях глубокомысленные выводы своих исследований. Вся поздняя античность была очарована оригинальностью, глубиной и ясностью этих трактатов. Три века спустя Плутарх говорил: «Во всей геометрии невозможно найти более трудных и сложных задач и более простых и прозрачных объяснений. Некоторые приписывают это его природному гению; другие полагают, что эти легкие и непринужденные страницы были итогом невероятных трудов и усилий»[2325].

До нас дошли десять работ Архимеда, переживших немало приключений в Европе и арабском мире. (1) «Метод» разъясняет Эратосфену, с которым Архимед завязал дружбу в Александрии, каким образом механические эксперименты могут расширить геометрическое знание. Этот очерк покончил с циркульно-линеечным царствованием Платона и проложил дорогу экспериментальным методам; даже при этом очевидно различие в подходах античной и современной науки: первая терпела практику ради теоретического понимания, вторая терпит теорию ради возможных практических результатов. (2) «Собрание лемм» обсуждает пятнадцать «предпосылок», или альтернативных гипотез, в планиметрии. (3) «Измерение круга» доказывает, что значение р, или отношения длины окружности к ее диаметру, лежит в промежутке между 3 1/7 и 3 10/71, а также вычисляет площадь круга, с помощью метода исчерпания показывая, что она равняется площади прямоугольного треугольника, перпендикуляр к которому равен радиусу, а основание — длине окружности. (4) «Квадратура параболы» путем интегрального исчисления исследует площадь фигуры, которую хорда отсекает от параболы, и проблему нахождения площади эллипса. (5) «О спиралях». Здесь дается определение спирали как фигуры, образуемой точкой, равномерно двигающейся из заданной точки вокруг прямой, которая равномерно вращающейся на плоскости вокруг той же заданной точки; посредством приблизительного дифференциального исчисления определяется площадь фигуры, образованной спиралевидной кривой и двумя радиальными векторами. (6) «О сфере и цилиндре» ищет формулу установления объема и площади поверхности пирамиды, конуса, цилиндра и сферы. (7) «О коноидах и сфероидах» изучает трехмерные тела, образованные вращением конических сечений вокруг их оси. (8) «Исчисление песка» переходит от геометрии к арифметике, почти к логарифмике, предположив, что большие числа могут выражаться в виде кратных чисел или «порядков» 10 000; с помощью этого метода Архимед выражает число песчинок, необходимых, чтобы заполнить всю вселенную, исходя при этом, добродушно добавляет он, из допущения, что вселенная имеет обозримую величину. Он заключает (его вывод каждый может проверить самостоятельно), что мир вмещает не более шестидесяти трех «десятимиллионных единиц чисел восьмого порядка», или, как сказали бы мы, — 10^63 песчинок. Ссылки на утерянные работы Архимеда показывают, что он также открыл способ нахождения квадратного корня неквадратных чисел. (9) «О равновесиях на плоскости» применяет геометрию к механике, исследует центр тяжести различных сочетаний тел и дает древнейшую из сохранившихся формулу научной статики. (10) «О плавающих телах» закладывает основания гидростатики, определяя математические формулы равновесного положения плавающего тела. Это сочинение открывается поразительным для того времени тезисом, согласно которому поверхность любого жидкого тела в состоянии покоя и равновесия — сферична, и центр этой сферы совпадает с центром Земли.

Возможно, к изучению гидростатики Архимеда подтолкнул почти столь же знаменитый случай, как и яблоко Ньютона. Царь Гиерон выдал некоему сиракузскому Челлини золото для изготовления венца. Когда венец был готов, он весил столько же, сколько и отпущенное золото, но возникло подозрение, что художник восполнил часть веса с помощью серебра, прикарманив разницу. Гиерон поделился с Архимедом своими сомнениями и дал ему венец, по всей видимости, настояв, чтобы первые были разрешены без ущерба для второго. Неделями Архимед ломал голову над этой задачей. Однажды, находясь в публичных банях, он опустился в ванну и заметил, что вода переливается через край по мере его погружения и что вес или давление тела кажется тем меньшим, чем большая часть его оказывается под водой. Его любознательный ум, искавший объяснение и применение любому опыту, тут же сформулировал «принцип Архимеда»: плавающее тело теряет в весе столько же, сколько весит вытесняемая им вода. Догадываясь, что погруженное в воду тело вытеснит количество воды, соответствующее его объему, и понимая, что этот принцип делает возможным проверку венца, нагой Архимед (если мы вправе верить степенному Витрувию) стрелой выскочил на улицу и помчался домой с криками: «Неureka! Неureka!» — «Нашел! Нашел!» Дома он вскоре обнаружил, что, поскольку серебро имеет больший объем на единицу веса, чем золото, заданная масса серебра вытесняет больше воды, чем такая же масса золота. Он заметил также, что погруженный в воду венец вытесняет больше воды, чем если бы он был из чистого золота. Ученый заключил, что в венце имеется примесь некоего металла с меньшей плотностью, чем у золота. После нескольких опытов с обоими драгоценными металлами Архимед смог точно подсчитать, сколько серебра было использовано в венце и сколько золота было украдено.

То, что он удовлетворил любопытство царя, значило для Архимеда куда меньше, чем то, что он открыл закон плавающих тел и метод для измерения специфической силы тяжести. Он создал планетарий, где были представлены Солнце, Земля, Луна и пять известных тогда планет (Сатурн, Юпитер, Марс, Венера и Меркурий), и закрепил их таким образом, что, повернув коленчатый рычаг, можно было заставить двигаться все эти тела с различной скоростью и в различных направлениях[2326]; но возможно, он был согласен с Платоном, полагая, что законы, управляющие движениями неба, прекраснее самих звезд[2327]. В утраченном трактате, который отчасти сохранился в поздних сводках, Архимед столь точно сформулировал законы рычага и противовеса, что его результаты были улучшены только в 1586 году. «Соизмеримые величины, — гласит Шестая теорема, — уравновешивают друг друга на расстояниях, обратно пропорциональных их тяжести»[2328] — полезная истина, которая блестяще упрощает сложные отношения и трогает душу ученого так же сильно, как «Гермес» Праксителя волнует душу художника. Почти опьяненный провидением силы, которую таили в себе, на его взгляд, рычаг и шкив, Архимед объявил, что, будь у него определенная точка опоры, он мог бы сдвинуть что угодно; «Ра bo, kai tan gan kino», — говорят, провозгласил он на дорийском диалекте Сиракуз: «Покажите мне, куда встать, и я сдвину землю»[2329]. Гиерон предложил ему применить этот принцип на практике и указал на трудность, с которой столкнулись его люди, вытаскивая на берег тяжелый корабль царского флота. Архимед расставил ряд лодок и воротов таким образом, что, сидя на одном конце механизма, смог в одиночку вытащить до отказа груженное судно из воды на сушу[2330].

Обрадованный этой демонстрацией, царь просил Архимеда разработать несколько военных орудий. Их обоих как нельзя лучше характеризует тот факт, что Архимед, разработав эти орудия, забыл о них, а Гиерон, любя мир, никогда ими не пользовался. «Архимед, — пишет Плутарх, — был человеком такого возвышенного образа мыслей, такой глубины души и богатства познаний, что о вещах, доставивших ему славу ума не смертного, а божественного, не пожелал написать ничего, но, считая сооружение машин и вообще всякое искусство, сопричастное повседневным нуждам, низменным и грубым, все свое рвение обратил на такие занятия, в которых красота и совершенство пребывают не смешанными с потребностями жизни, — занятия, не сравнимые ни с какими другими, представляющие собою своего рода состязание между материей и доказательством, и в этом состязании первая являет величие и красоту, а второе — точность и невиданную силу»[2331].

Но когда умер Гиерон, Сиракузы поссорились с Римом, и доблестный Марцелл обрушился на город с суши и моря. Хотя Архимеду исполнилось (212) уже семьдесят пять, он руководил обороной на обоих фронтах. За стенами, прикрывающими гавань, он установил катапульты, способные метать тяжелые камни на значительное расстояние; град метательных снарядов был столь сокрушительным, что Марцелл отступил, надеясь вернуться ночью. Но когда корабли появились вблизи берега, моряки были отброшены атакой лучников, которые стреляли из отверстий в стене, проделанных помощниками Архимеда. Кроме того, изобретатель расположил внутри стен подъемные краны, которые — стоило римским судам оказаться в пределах их досягаемости — с помощью рычагов и шкивов приводились в действие и сбрасывали на атакующих каменные и свинцовые глыбы, потопившие много кораблей. Другие краны, снабженные огромными крюками, схватывали корабли, поднимали их в воздух, швыряли на скалы или погружали кормой вперед в море[2332][2333]. Марцелл отвел флот назад и возложил все свои надежды на наступление с суши. Но Архимед бомбардировал его войска крупными камнями, выпущенными из катапульт, и римляне бежали, говоря, что им противостоят боги; они отказывались идти на приступ снова[2334]. «Столь великим и удивительным, — замечает Полибий, — выказывает себя гений одного человека, когда он должным образом применен. Римляне, имевшие перевес и на море, и на суше, с полным правом могли бы рассчитывать захватить город одним ударом, если бы в Сиракузах не стало одного старика; пока он находился в городе, они не осмеливались идти на приступ»[2335].

Отбросив идею взять Сиракузы штурмом, Марцелл примирился с мыслью о необходимости долгой блокады. После восьмимесячной осады голодающий город капитулировал. В воспоследовавшей резне и грабеже Марцелл повелел не причинять вреда Архимеду. Один из занимавшихся грабежом римских воинов наткнулся на престарелого сиракузянина, погруженного в изучение фигур, которые он чертил на песке. Римлянин приказал ему немедленно предстать перед Марцеллом. Архимед отказался идти, пока не решит свою задачу; он «искренне просил воина, — говорит Плутарх, — немного подождать, чтобы ему не пришлось оставить работу неоконченной и несовершенной, но воин, нимало не тронутый его мольбой, убил его на месте»[2336]. Узнав об этом, Марцелл очень опечалился и сделал все, что было в его силах, чтобы утешить родственников покойного[2337]. В память о нем римский военачальник воздвиг прекрасный надгробный памятник, на котором, в согласии с пожеланием самого математика, была изображена сфера внутри цилиндра; нахождение формулы для вычисления площади и объема этих фигур являлось, на взгляд Архимеда, высшим свершением в его жизни. Он был не так уж далек от истины: пополнить геометрию одной важной теоремой куда более ценно для человечества, чем осаждать или оборонять города. Мы должны поставить Архимеда в один ряд с Ньютоном и приписать ему «совокупность математических открытий, не превзойденную ни одним человеком в мировой истории»[2338].

Если бы не изобилие и дешевизна рабов, Архимед вполне мог бы стать во главе настоящей промышленной революции. Трактат «Вопросы механики», ошибочно приписанный Аристотелю, и «Трактат о весе», ошибочно приписанный Евклиду, заложили некоторые элементарные принципы статики и динамики за век до Архимеда. Стратон из Лампсака, сменивший Феофраста во главе Ликея, на основе своего детерминистического материализма развивал физику и (около 280 г.) сформулировал учение о том, что «природа не терпит пустоты»[2339]. Добавляя, что «пустота может быть создана искусственными средствами», он проложил путь для тысяч изобретений. Ктесибий из Александрии (ок. 200) занимался физикой сифонов (использовавшихся в Египте еще в 1500 г. до н. э.) и разработал нагнетательный насос, гидравлический орган и гидравлические часы. Вероятно, Архимед усовершенствовал — и невольно наградил своим именем — древнеегипетский водяной винт, который заставлял воду течь вверх[2340]. Филон из Византия около 150 года изобрел пневматические механизмы и различные орудия войны[2341]. Паровая машина Герона Александрийского, разработанная после завоевания Греции Римом, стала вершиной и завершением этого периода развития механики. Философская традиция была слишком сильна; греческая мысль вновь углубилась в теорию, а греческая промышленность довольствовалась рабами. Греки были знакомы с магнитом и с электрическими свойствами янтаря, но не понимали, какие промышленные возможности таятся в этих любопытных явлениях. Сама того не сознавая, античность решила, что прогресс не стоит ее усилий.

III. Аристарх, Гиппарх, Эратосфен

Греческая математика была обязана своим эллинистическим импульсом и расцветом Египту, греческая астрономия — Вавилону. Открытие Александром Востока привело к возобновлению и расширению того взаимного обмена идеями, который тремя веками ранее способствовал зарождению греческой науки в Ионии. Возможно, новые контакты с Египтом и Ближним Востоком объясняют тот парадокс, что наука Греции достигла своих вершин в эллинистическую эпоху, когда литература и искусство, наоборот, клонились к закату.

С именем Аристарха Самосского связано яркое междуцарствие, во время которого геоцентрическая гипотеза утратила власть над греческой астрономией. Он пылал таким энтузиазмом, что изучил почти все ее отрасли и во многих из них добился выдающихся результатов[2342]. В его единственном дошедшем до нас трактате «О размерах и удаленности[2343] Солнца и Луны» нет и намека на гелиоцентризм; напротив, здесь предполагается, что Солнце и Луна движутся вокруг Земли. Но Архимедово «Исчисление песка» недвусмысленно приписывает Аристарху «гипотезу, согласно которой неподвижные звезды и Солнце остаются на месте; Земля вращается вокруг Солнца по окружности, причем Солнце лежит в центре орбиты»[2344], а стоик Клеанф, по словам Плутарха, считал, что, «приведя в движение Очаг Вселенной» (т. е. Землю), Аристарх заслуживает того, чтобы предстать перед судом[2345]. Селевк из Селевкии защищал гелиоцентрическую точку зрения, но мнение греческого научного мира было настроено против нее. По-видимому, от своей гипотезы отказался и сам Аристарх, когда ему не удалось примирить ее с предположительно круговыми движениями небесных тел, так как все греческие астрономы считали само собой разумеющимся, что эти орбиты — круговые. Возможно, нелюбовь к цикуте побудила Аристарха стать не только Коперником, но и Галилеем античности.

К несчастью для эллинистической науки, величайший из греческих астрономов обрушился на гелиоцентрическую гипотезу во всеоружии доводов, до Коперника казавшихся неопровержимыми. Несмотря на свою эпохальную, на наш взгляд, ошибку, Гиппарх из Никеи (в Вифинии) был ученым высшего класса — бесконечно любознательным, самозабвенно терпеливым в исследованиях, настолько дотошным и точным в наблюдениях и регистрации данных, что античность нарекла его «любителем истины»[2346]. Он затронул и украсил почти все области астрономии, сформулировав ее выводы на семнадцать столетий. Сохранилась лишь одна из многих его работ — комментарии к «Явлениям» Евдокса и Арата из Сол; но мы знаем о нем из «Альмагеста» Клавдия Птолемея (ок. 140 г. н. э.), опирающегося на его исследования и вычисления; «Птолемееву астрономию» следовало бы называть Гиппарховой. Он усовершенствовал, вероятно, по вавилонским образцам, астролябии и квадранты — основные астрономические инструменты того времени. Он изобрел метод определения места по широте и долготе и пытался объединить астрономов Средиземноморья для наблюдений и измерений, благодаря которым удалось бы установить положение всех важных городов на новой сетке координат; политические неурядицы мешали осуществлению этого замысла до наступления более упорядоченного века Птолемеев. Математические исследования астрономических отношений позволили Гиппарху составить таблицу синусов и тем самым создать науку тригонометрию. Не без помощи клинописных отчетов, привезенных им из Вавилонии, Гиппарх с приблизительной точностью определил продолжительность солнечного, лунного и сидерического годов. Он подсчитал, что солнечный год равен 365,25 дням минус 4 минуты 48 секунд, — согласно современным вычислениям, он ошибся на шесть минут. По его расчетам, лунный месяц равен 29 дням, 12 часам, 44 минутам и 2,5 секундам, что всего на секунду расходится с принятыми сегодня данными[2347]. С впечатляющим приближением к современным расчетам он вычислил синодические периоды планет, наклонение эклиптики и лунной орбиты, апогей Солнца и горизонтальный параллакс Луны[2348]. Расстояние от Земли до Луны он определил в 400 000 километров: погрешность всего в пять процентов.

Вооружившись этими познаниями, Гиппарх заключил, что геоцентрическая концепция объясняет данные лучше, чем гипотеза Аристарха; гелиоцентрическая теория не выдерживала математического анализа без допущения эллиптической орбиты Земли, а это допущение было настолько несозвучно греческой мысли, что даже Аристарх, по всей видимости, не принимал его во внимание. Гиппарх вплотную подошел к этому допущению, выдвинув теорию «эксцентриков», которая объясняла видимую неправильность орбитальных скоростей Луны и Солнца тем, что центры солнечной и лунной орбиты не совпадают с центром Земли. Таким образом, Гиппарх проявил себя не только величайшим наблюдателем, но и величайшим теоретиком среди античных астрономов.

Каждую ночь наблюдая небо, Гиппарх однажды вечером с изумлением обнаружил появление звезды в том месте, где, как он был твердо уверен, ранее ничего не было. Для удостоверения последующих изменений около 129 года он составил небесный каталог, карту и глобус, указав положение 1080 неподвижных звезд, определенное с помощью небесной широты и долготы, — неоценимая услуга последующим исследователям неба. Сравнивая свою карту с картой, составленной Тимохаром за 166 лет до него, Гиппарх подсчитал, что звезды сместились со своей видимой позиции примерно на два градуса. На этом основании он совершил самое тонкое из своих открытий[2349] — прецессию равноденствий, представляющую собой медленное ежедневное приближение момента, когда точки равноденствия подойдут к меридиану[2350]. По его подсчетам, ежегодная прецессия равна тридцати шести секундам, по современным данным, — пятидесяти.

Мы нарушили хронологическую последовательность и пропустили жившего между Аристархом и Гиппархом ученого, чья экуменическая образованность завоевала ему прозвища Пентатл и Бета: он достиг выдающихся результатов во многих областях, уступая в каждой из них только лучшим. Традиция наделила Эратосфена Киренского исключительными наставниками, среди которых стоик Зенон, скептик Аркесилай, поэт Каллимах, грамматик Лисаний. К сорока годам он приобрел столь высокую репутацию своими познаниями, что Птолемей III назначил его главой Александрийской библиотеки. Эратосфен написал томик стихов и историю комедии. Его «Хронография» стремилась определить даты важнейших событий в средиземноморской истории. Он писал монографии по математике и разработал механический метод нахождения средних пропорций в непрерывной пропорции между двумя прямыми. Он измерил наклонение эклиптики, подсчитав, что оно составляет 23°51ʼ (ошибка в полпроцента). Величайшим его достижением было вычисление длины земной окружности; по Эратосфену, она равняется 24 662 милям[2351], по современным данным, — 24 847 милям. Заметив, что в полдень летнего солнцестояния солнце в Сиене светит прямо в глубину узкого колодца, и узнав, что в тот же момент тень обелиска в Александрии, находящейся примерно пятьюстами милями севернее, показывает, что солнце отклоняется приблизительно на 7,5° от зенита, вычисленного на меридиане долготы, соединяющем оба города, он заключил, что дуга в 7,5° на земной окружности равна пятистам милям и что общая длина земной окружности будет составлять 360:7,5x500 или 24 000 миль.

Измерив землю, Эратосфен приступил к ее описанию. Его «География» (Geographica) свела воедино отчеты разведчиков Александра, таких путешественников, как Мегасфен, таких мореплавателей, как Неарх, таких исследователей, как Пифей из Массалии, который около 320 года проплыл мимо Шотландии в Норвегию и, возможно, достиг Полярного круга[2352]. Эратосфен не просто описывал физические характеристики каждой области, но и пытался объяснить их воздействием воды, огня, землетрясений и вулканических извержений[2353]. Он призывал греков отказаться от своего провинциального деления человечества на эллинов и варваров; людей следует классифицировать не с национальной, а с индивидуальной точки зрения; многие греки, думал он, оказываются подлецами, многие персы и индусы — людьми утонченными, а римляне превзошли греков в способности к социальному порядку и компетентному правлению[2354]. Он мало знал о Северной Европе или Северной Азии, еще меньше — об Индии к югу от Ганга, ничего не знал о Южной Африке; но он был, насколько нам известно, первым геоцэафом, упоминающим китайцев. «Если бы, — гласил другой важный отрывок, — нам не препятствовала обширность Атлантического океана, мы могли бы легко переплыть из Иберии (Испания) в Индию, держась одной и той же параллели»[2355].

IV. Феофраст, Герофил, Эрасистрат

В античности зоология никогда более не поднималась на уровень, достигнутый ею в «Истории животных» Аристотеля. Вероятно, вследствие добровольного разделения труда его преемник Феофраст написал классический трактат «История растений» и более специальную работу «Причины растений». Феофраст любил садоводство и досконально знал свой предмет. Во многих отношениях он был более научен, чем его учитель, более осторожен в подборе фактов, более аккуратен при их изложении; книга, лишенная упорядоченности, говорил он, столь же ненадежна, как необузданный конь[2356]. Он разделил все растения на деревья, кустарники, купины и травы и различил в качестве главных частей растения корень, стебель, ветвь, прут, лист, цветок и плод — эта классификация будет улучшена только 1561 году[2357]. «Растение, — писал он, — обладает способностью к прорастанию во всех своих частях, так как все они наделены жизнью… Способы порождения растений суть следующие: самопроизвольный, от семени, корня, черенка, ветви, прутика, мелко нарезанной древесины, наконец, от самого ствола»[2358]. Феофраст не имел ясного представления о половом размножении растений, за исключением нескольких видов — фигового дерева или финиковой пальмы; описывая их оплодотворение и капрификацию, он следовал вавилонянам. Он рассматривал географическое распределение растений, их промышленное использование и климатические условия, наиболее благоприятные для их роста, изучал мелкие особенности полу тысячи видов, описывая их с точностью и подробностью, изумляющими в эпоху, которая не знала микроскопа. За двадцать веков до Гете он увидел в цветке видоизмененный лист[2359]. Феофраст был натуралистом не только по названию, но и по призванию, решительно отвергая распространенные в его дни сверхъестественные объяснения отдельных ботанических странностей[2360]. Он обладал всей пытливостью ученого и не считал, что умаляет достоинство философа, создавая моноцафии, посвященные камням, минералам, погоде, ветрам, усталости, геометрии, астрономии и физическим теориям досократиков[2361]. «Не будь Аристотеля, — говорит Сартон, — этот период был бы назван веком Феофраста»[2362].

Девятая «книга» Феофраста обобщила все греческие познания о медицинских свойствах растений. В одном месте содержится намек на анестезию: «душица критская — это растение, особенно полезное при родовых муках; люди говорят, что она облегчает роды или прекращает боли»[2363]. В эту эпоху медицина стремительно процессировала, возможно, потому, что ей приходилось идти вровень с множеством неведомых болезней сложной урбанистической цивилизации. Изучение греками египетской народной медицины способствовало быстрым успехам. Немилосердную помощь оказывали Птолемеи: они не только разрешили анатомирование животных и трупов, но и допускали вивисекцию некоторых осужденных преступников[2364]. Благодаря всем этим факторам анатомия человека стала наукой, а нелепости, допущенные Аристотелем, были в значительной мере устранены.

Герофил Халкедонский, работавший в Александрии около 285 года, анатомировал глаз и дал хорошее описание сетчатки и оптических нервов. Он препарировал и описал головной мозг, мозжечок и оболочки головного и спинного мозга, оставил свое имя «слиянию синусов Герофила»[2365] и вернул мозгу почетную роль органа мышления. Герофил понимал значение нервов, первым разделил их на сенсорные и моторные и отличил черепные нервы от спинных. Он различал артерии и вены, определил, что функция артерий заключается в переносе крови от сердца к различным частям тела, и фактически открыл циркуляцию крови за девятнадцать веков до Гарвея[2366]. Следуя догадке косского врача Праксагора, ученый включил в диагноз снятие пульса и использовал водяные часы для измерения его частоты. Он анатомировал и описал яичники, матку, семенные везикулы и предстательную железу; он изучал печень и поджелудочную железу и дал двенадцатиперстной кишке ее современное название (duodenum)[2367]. «Науке и искусству, — писал Герофил, — нечего показать, сила ни на что не способна, богатство бесполезно и красноречие бессильно там, где нет здоровья»[2368].

Насколько можно судить сегодня, Герофил являлся величайшим анатомом античности, как Эрасистрат был величайшим физиологом. Уроженец Кеоса Эрасистрат учился в Афинах и около 258 года был практикующим врачом в Александрии. Он провел более тщательное, чем у Герофила, различение между мозгом и мозжечком и экспериментировал на живых существах, изучая деятельность мозга. Ему принадлежит описание и объяснение функционирования надгортанника, млечных сосудов брыжейки, а также аортальных и легочных сердечных клапанов. Он имел некоторое представление об основном обмене веществ, так как им был разработан грубый респирационный калориметр[2369]. Каждый орган, по мнению Эрасистрата, соединяется с остальным организмом тремя способами — через артерию, вену и нерв. Он пытался объяснить все физиологические явления с помощью естественных причин, отбрасывая любые ссылки на мистические сущности. Теория жидкостей Гиппократа, которой придерживался Герофил, была отвергнута Эрасистратом. Искусство медицины он понимал скорее как гигиеническую профилактику, чем как терапевтическое лечение; он выступал против частого использования лекарств и кровопусканий и полагался на диету, купание и упражнения[2370].

Эти ученые сделали Александрию Веной античного медицинского мира. Но крупные медицинские школы имелись также в Траллах, Милете, Эфесе, Пергаме, Таранте и Сиракузах. Во многих городах существовала муниципальная медицинская служба; городские врачи получали умеренное жалованье, но их уважали за то, что они не делают различия между богатыми и бедными, свободными и рабами и выполняют свою работу невзирая на время и опасность. Аполлоний Милетский безвозмездно боролся с эпидемией на соседних островах; когда все косские врачи были поражены эпидемией, которую они пробовали обуздать, спасти их явились их коллеги из близлежащих городов. Эллинистические врачи удостоились множества благодарственных декретов, и хотя античные шутники безжалостно бичевали продажное шарлатанство, великая профессия сохраняла высоту этических норм, которые перешли к ней от Гиппократа и стали самым драгоценным ее наследием.

Глава 29

Капитуляция философии

Греческая философия соединяла в себе три начала: физическое, метафизическое, этическое. Физическое достигло вершины в лице Аристотеля, метафизическое — в лице Платона, этическое — в лице Зенона из Китиона. Отделив науку от философии, Архимед и Гиппарх положили конец развитию физического направления; концом метафизики был скептицизм Пиррона и поздней Академии; этика держалась до тех пор, пока эпикуреизм и стоицизм не были побеждены или поглощены христианством.

I. Натиск скептицизма

Посреди разрастающейся эллинистической культуры Афины — мать этой культуры и ее госпожа — сохраняли свое первенство в двух областях: в драматургии и философии. Мир был не настолько поглощен войнами и революциями, новыми науками и новыми религиями, любовью к красоте и погоней за золотом, чтобы вовсе не уделять внимания неразрешимым, но и неизбежным вопросам об истине и ошибке, материи и духе, свободе и необходимости, благородстве и низости, жизни и смерти. Юноши со всего Средиземноморья прокладывали себе дорогу, зачастую преодолевая множество трудностей, чтобы поучиться в залах и садах, где еще жива была память о Платоне и Аристотеле.

Продолжателем эмпирической традиции Ликея был неутомимый Феофраст с Лесбоса. Перипатетики были не столько философами, сколько учеными и естествоиспытателями; они посвящали себя профессиональным занятиям биологией, ботаникой, биографией, а также историей науки, философии, литературы и права. За тридцать четыре года своего руководства (322–288) Феофраст провел изыскания во многих областях и опубликовал четыреста томов, в которых речь шла чуть ли не обо всем — от любви до войны. Его памфлет «О браке» содержал суровые нападки на женский пол и, в свою очередь, подвергся суровым нападкам со стороны любовницы Эпикура Леонтион, написавшей ученую и сокрушительную отповедь[2371]. Тем не менее именно Феофрасту Афиней приписывает прочувствованную сентенцию о том, что «красота становится прекрасной только благодаря скромности»[2372]. Диоген Лаэртский описывает его как «человека в высшей степени благожелательного и приветливого»; был он столь красноречив, что прежнее его имя забылось, и его звали именем, присвоенным ему Аристотелем и означавшим «говорящий, как бог»; популярность Феофраста была столь высока, что на его лекциях собиралось по две тысячи студентов, а одним из самых верных его приверженцев был Менандр[2373]. Потомки с особой заботой сохранили его книгу «Характеры» — не потому, что ею было положено начало новой литературной форме, но потому, что она резко высмеивала недостатки, которые люди обыкновенно приписывают своим ближним. Здесь описан Болтливый, который «начинает славословием своей жене, пересказывает сон, виденный им прошлой ночью, блюдо за блюдом описывает то, что у него было на ужин», и заканчивает тем, что «мы уже совсем не те, какими были люди» в прежние времена. Здесь же Глупец, который «на представлении в театре засыпает и под конец остается один. Объевшись за ужином, он встает ночью с постели, чтобы выйти на двор… и возвращается искусанный соседской собакой»[2374].

Одним из немногих событий в жизни Феофраста было издание государственного декрета (307), по которому при выборе руководителей философских школ требовалось одобрение народного собрания. Примерно в то же время Агнонцд начал судебное преследование Феофраста по старинному обвинению в нечестии. Феофраст без лишнего шума покинул Афины, но за ним последовало столько учеников, что лавочники жаловались на обвальное падение спроса. В том же году декрет был отменен, обвинение снято, и Феофраст триумфально вернулся к руководству Ликеем, во главе которого пребывал до самой смерти в восемьдесят пять лет. Говорят, что «все Афины» сошлись на его похороны. Перипатетическая школа пережила его не намного: наука предпочла обедневшим Афинам преуспевающую Александрию, и Ликей, посвятивший себя исследованиям, погрузился в нужду и безвестность.

Между тем в Академии Спевсипп стал преемником Платона, а Ксенократ — Спевсиппа. Ксенократ руководил школой четверть века (339–314) и восстановил доброе имя философии благородной простотой своей жизни. Погруженный в занятия и преподавание, он покидал Академию только раз в год, чтобы посмотреть дионисийские трагедии; при его появлении, говорит Диоген Лаэртский, «мятежная и сварливая чернь расступалась, давая ему дорогу»[2375]. Он отказывался от любых гонораров и обеднел настолько, что едва не попал в тюрьму за долги, тогда Деметрий Фалерский расплатился с его кредиторами и выпустил его на свободу. Филипп Македонский говорил, что среди многих афинских посланников, бывавших у него, только Ксенократ выказал себя неподкупным. Фрине не давала покоя его прославленная праведность. Прикинувшись преследуемой, она попросила убежища у него в доме; увидев, что в доме лишь одно ложе, она спросила Ксенократа, может ли она разделить его с ним. Тот согласился, говорят — из соображений человеколюбия; но вопреки всем ее домогательствам и чарам он остался столь холоден, что она бежала из-под его крова и жаловалась друзьям, что нашла не человека, но статую[2376]. Ксенократу было довольно одной любовницы — философии.

С его смертью метафизическйе течение в греческой мысли почти иссякло в той самой роще, что некогда была его святилищем. Преемники Платона были математиками и моралистами и уделяли мало внимания отвлеченным вопросам, когда-то будоражившим Академию. Скептический вызов Зенона Элейского, субъективизм Гераклита, возведенное в метод сомнение Горгия и Протагора, метафизический агностицизм Сократа, Аристиппа и Евклида Мегарского вернули себе власть над греческой философией; эпоха Разума миновала. Все гипотезы были высказаны, взвешены и позабыты; вселенная хранила свою тайну, и люди устали от поиска, в котором потерпели крушение даже самые блестящие умы. Аристотель был согласен с Платоном только в одном: возможность открытия последней истины существует[2377]. Пиррон вслух поделился подозрениями своего времени, намекнув, что оба они ошибались прежде всего в этом вопросе.

Пиррон родился в Элиде около 360 года. Он последовал за войском Александра в Индию, где учился у «гимнософистов» и, возможно, усвоил от них известную долю скептицизма, синонимом которого сделалось его имя. По возвращении в Элиду он жил в безмятежной бедности, уча философии. Он был слишком скромен, чтобы писать книги, но его ученик Тимон Флиунтский в сборнике «Силл» (Silloi), или «Сатир», обеспечил воззрениям Пиррона всемирную известность. В их основе лежали три убеждения: достоверность недостижима; мудрец будет воздерживаться от суждения и искать не истины, но покоя; поскольку все теории, вероятно, ложны, ничто не препятствует принятию мифов и условностей своего отечества и времени. Ни чувства, ни разум не могут снабдить нас прочным знанием: воспринимая предмет, чувства его искажают, а разум — всего лишь софист, угождающий желаниям. Любой силлогизм уклоняется от сути дела, так как его большая посылка предвосхищает вывод. «На любой довод имеется соответствующий контрдовод»[2378]; одно и то же ощущение может доставить радость или причинить боль в соответствии с обстоятельствами и расположением духа; один и тот же объект кажется то малым, то большим, то уродливым, то прекрасным; одно и то же действие может быть нравственным или безнравственным в зависимости от места и времени, в котором мы живем; на взгляд различных племен человечества, одни и те же боги и существуют, и не существуют; все лишь мнение, нет ничего вполне истинного. Следовательно, бессмысленно становиться на одну из сторон в споре, искать нового местожительства или образа жизни, завидовать прошлому или будущему; всякое желание обманчиво. Даже жизнь не является несомненным благом, а смерть несомненным злом; не следует питать предубежденность ни против той, ни против другой. Лучшее — кроткое всеприятие: не переделывать мир, но терпеливо его переносить; не распаляться горячкой прогресса, но довольствоваться покоем. Пиррон искренне пытался жить в согласии с этой полу-индуистской философией. Он смиренно соблюдал обычаи и религиозные обряды Элиды, не стремился избежать опасностей или продлить себе жизнь[2379] и умер девяноста лет от роду. Он был так любезен согражданам, что в его честь они освободили философов от налогов.

По иронии судьбы атаку на метафизику продолжили последователи Платона. Аркесилай, возглавивший «Среднюю Академию» в 269 году, преобразовал недоверие Платона к чувственному знанию в скептицизм столь же всеобъемлющий, как и скептицизм Пиррона, — возможно, под влиянием последнего[2380]. «Нет ничего достоверного, — говорил Аркесилай, — не достоверно даже то, что нет ничего достоверного»[2381]. Когда ему сказали, что его учение делает жизнь невозможной, он возразил, что жизнь давно уже научилась обходиться вероятием. Столетие спустя еще более энергичный скептик пришел к руководству «Новой Академией» и вывел из учения об универсальном сомнении теорию интеллектуального и нравственного нигилизма. Карнеад из Кирены, греческим Абеляром явившийся в Афины около 193 года, огорчал Хрисиппа и других своих учителей, с раздражающей ловкостью приводя доводы против любого их учения. Когда же они пробовали сделать из него логика, он обыкновенно Говорил им (меняясь ролями с Протагором): «Если моя аргументация правильна — хорошо и замечательно; если же нет, верните мне плату за обучение»[2382]. Открыв собственную школу, одним утром он читал лекцию в защиту какого-нибудь мнения, другим — против него, всякий раз приводя столь веские доказательства, что они уничтожали Друг друга; тем временем ученики и даже биограф Карнеада тщетно силились обнаружить его Подлинные взгляды. Он задался целью опровергнуть материалистический реализм стоиков с помощью платоническо-кантианской критики ощущения и разума. Он отвергал любые выводы как ущербные с точки зрения разума и рекомендовал своим ученикам довольствоваться вероятностью и обычаями своей эпохи. Посланный афинянами в Рим в составе посольства (155), он вызвал возмущение сената, выступая один день в защиту справедливости, а на следующее утро высмеивая ее как неосуществимую мечту: если Рим ищет справедливости, тогда ему придется возвратить народам Средиземноморья все, что он отнял у них благодаря своему превосходству в силе[2383]. На третий день Катону удалось отправить посольство восвояси как угрозу общественной морали. Возможно, Полибий, бывший тогда заложником и друживший со Сципионом, слышал эти речи или их пересказ, потому что с раздражением человека практического он говорит о тех философах,

«…которые, наспорившись в Академии, выучились крайней г ловкости в речах. Ибо некоторые из них, пытаясь озадачить умы своих слушателей, прибегают к таким парадоксам и столь находчивы в изобретении вероятностей, что они задаются вопросом, можно ли, находясь в Афинах, слышать запах яиц, поджариваемых в Эфесе, и не убеждены в том, что все то время, пока они обсуждают этот вопрос в Академии, они не лежат в своих постелях дома и не составляют свои рассуждения во сне… Из-за этой чрезмерной любви к парадоксу они доставили дурную славу всей философии.:. Они заразили той же страстью умы молодежи, так что та даже и не задумывается об этических и политических вопросах, действительно приносящих пользу приверженцам философии, но проводит жизнь в пустых потугах, изобретая никчемные нелепицы»[2384].

II. Эпикурейский побег

На века запечатлев образ теоретика, проводящего свою жизнь в паутине спекулятивной философии, Полибий ошибался, когда полагал, что нравственная проблематика потеряла свою привлекательность для греческого ума. Как раз этическое начало возобладало в этот период над физикой и метафизикой, именно его голос громче других звучал в философии. Политические вопросы действительно утратили свою актуальность, потому что свободе слова препятствовали присутствие или память о царских гарнизонах, и само собой разумелось, что национальная свобода зависит от бездействия. Славные дни афинского государства остались в прошлом, и философии пришлось столкнуться с невиданным прежде Грецией разрывом между политикой и этикой. Ей предстояло найти образ жизни, одновременно не роняющий достоинство философии и совместимый с политическим бессилием. Поэтому она осознала, что ее задача состоит теперь не в построении справедливого государства, но в воспитании самодостаточного и удовлетворенного индивидуума.

Развитие этики протекало теперь в двух противоположных направлениях. Первое следовало примеру Гераклита, Сократа, Антисфена и Диогена и преобразовало кинизм в стоицизм; другое восходило к Демокриту, во многом опиралось на Аристиппа и трансформировало учение киренаиков в школу эпикуреизма. Обе философские попытки преодолеть религиозный и политический упадок брали свое начало в Азии: стоицизм был развитием семитического пантеизма, фатализма и смирения, начало эпикуреизму положили любившие негу греки азиатского побережья.

Эпикур родился на Самосе в 341 году. В двенадцать лет он влюбился в философию; в девятнадцать пришел в Афины и провел год в Академии. Подобно Фрэнсису Бэкону, Демокрита он ставил выше, чем Платона и Аристотеля, и заимствовал у него множество кирпичиков для своего здания. У Аристиппа он научился мудрости удовольствия, а у Сократа — удовольствию от мудрости; у Пиррона он заимствовал учение о безмятежности и звонкое ее обозначение — ataraxia. Должно быть, он с интересом следил за жизненными перипетиями своего современника Феодора Киренского, который проповедовал в Афинах имморалистический атеизм настолько открыто, что собрание осудило его за нечестие[2385] — урок, который Эпикур никогда не забудет. Затем он вернулся в Азию и преподавал философию в Колофоне, Митилене и Лампсаке. На жителей Лампсака ею идеи и характер произвели столь сильное впечатление, что горожане почувствовали себя эгоистами, удерживающими Эпикура в такой глуши; они собрали восемьдесят мин (4000 долларов), купили философу на окраине Афин дом и сад, чтобы они служили ему жилищем и школой. Тридцатипятилетний Эпикур поселился здесь в 306 году и принялся учить афинян философии, не имеющей ничего общего с расхожим эпикурейством. Знаком растущей свободы женщин было то, что он с радостью принимал их на своих лекциях, даже допуская их в небольшую общину, образовавшуюся вокруг него. Он не делал различий между сословиями и расами; он принимал как матрон, так и куртизанок, как свободных, так и рабов; любимым учеником Эпикура был его собственный раб Мис. Куртизанка Леонтион стала его ученицей и любовницей, найдя в Эпикуре друга столь ревнивого, словно они состояли в законном браке. Под его влиянием она родила ребенка и написала несколько книг; чистота ее слога никоим образом не была связана с ее нравственностью[2386].

Что до остального, то Эпикур жил в стоической простоте и благоразумном уединении. Его лозунг гласил: lathe biosas — «проживи незаметно». Он послушно участвовал в религиозных обрядах города, но не пачкал рук политикой, и дух его был свободен от мирской суеты. Он довольствовался водой и капелькой вина, хлебом и кусочком сыра. Его соперники и недоброжелатели утверждали, что он объедался, когда позволяло здоровье, и стал воздержным лишь тогда, когда обжорство подорвало ею пищеварение. «Но те, кто говорит все это, неправы, — уверяет нас Диоген Лаэртский и добавляет: — Имеется множество свидетелей непревзойденной доброты этого человека ко всем: это и его страна, почтившая его статуями, и его друзья, столь многочисленные, что их не смог бы вместить целый город»[2387]. Он был предан родителям, щедр к братьям и кроток со слугами, которые присоединялись к его философским занятиям[2388]. По словам Сенеки, ученики смотрели на него как на бога среди людей, а после его смерти выбрали своим лозунгом слова: «Живи так, словно на тебя направлен взор Эпикура».

Между своими уроками и влюбленностями он написал триста книг. Пепел Геркуланума сберег для нас несколько фрагментов из его главной работы «О природе»; Диоген Лаэртский, этот философский Плутарх, передал три его письма, а позднейшие открытия добавили к ним еще несколько писем. Но важнее всего то, что мысль Эпикура сохранил Лукреций в величайшей из философских поэм.

Возможно, осознав, что победы Александра натравили на Грецию сотни мистических культов Востока, Эпикур начинает с решительного утверждения о том, что цель философии — освобождение людей от страха, и в первую очередь от страха перед богами. Эпикур испытывает к религии неприязнь оттого, что, по его мнению, она процветает за счет невежества, способствует ему и омрачает жизнь ужасом перед небесными соглядатаями, беспощадными фуриями и неизбывными карами. Боги существуют, утверждает Эпикур, наслаждаясь где-то вдали, среди звезд, беспечальной и вечной жизнью; но они слишком здравомыслящи, чтобы беспокоиться о делах вида столь бесконечно малого, как человек. Они не создавали мира и не управляют им; разве могли эти божественные эпикурейцы произвести на свет столь посредственную вселенную, в которой смешаны порядок и беспорядок, красота и страдание[2389]? Если тебя это разочаровывает, добавляет Эпикур, утешайся мыслью о том, что боги слишком далеки и не могут причинить тебе ни вреда, ни пользы. Они не могут следить за тобой, судить тебя, ввергнуть тебя в преисподнюю. Что же касается злых богов, или демонов, они всего лишь неудачная выдумка наших снов.

Отвергнув религию, Эпикур приступает к ниспровержению метафизики. Мы не способны что-либо знать о сверхчувственном мире; разум должен ограничить себя рамками чувственного опыта и принимать ощущения как конечный критерий истины. Все те проблемы, о которых два тысячелетия спустя будут спорить Локк и Лейбниц, Эпикур разрешает одним предложением: если знание приходит к нам не через чувства, то откуда еще может оно взяться? И если не чувства выносят окончательное суждение о факте, то как можно искать такой критерий в разуме, содержание которого определяется чувствами?

Тем не менее чувства не дают нам верного знания о внешнем мире; они схватывают не саму объективную вещь, но только крохотные атомы, которые испускаются каждой частью ее поверхности и оставляют в наших органах чувств копии ее природы и формы. Если, таким образом, мы должны иметь теорию мира (что на самом деле вовсе не обязательно), лучше всего согласиться со взглядом Демокрита: не существует, не может быть познано и даже помыслено ничего, кроме тел и пространства, а все тела состоят из неделимых и неизменных атомов, которые не имеют цвета, температуры, звука, вкуса и запаха; эти качества порождены корпускулярным излучением объектов, направленным на наши органы чувств. Но атомы отличаются друг от друга размером, весом и формой, потому что только это допущение позволяет объяснить бесконечное разнообразие вещей. Эпикур хотел бы истолковать поведение атомов с помощью чисто механических принципов, но этика занимает его куда больше, чем космология, и он стремится сохранить свободу воли как источник нравственной ответственности и опору личности, поэтому он покидает Демокрита на полпути и предполагает, что атомам свойственна некая самопроизвольность: падая в пространстве, они немного отклоняются от перпендикулярной траектории и тем самым образуют сочетания, из которых создаются четыре элемента, а уж из них возникает все многообразие объективной картины мира[2390]. Число миров бесконечно, но разумный человек не станет интересоваться ими. Мы вправе предположить, что размеры солнца и луны примерно такие же, какими они кажутся, а затем можно посвятить все свое время изучению человека.

Человек целиком и полностью есть творение природы. Вероятно, жизнь появилась в результате самопроизвольного зарождения и эволюционировала без всякого замысла путем естественного отбора наиболее приспособленных форм[2391]. Дух — это лишь одна из разновидностей материи. Душа представляет собой тонкую материальную субстанцию, которая разлита по всему телу[2392]. Она может чувствовать или действовать только с помощью тела и умирает вместе с ним. Несмотря на все это, мы должны принять непосредственное свидетельство нашего сознания: воля свободна; в противном случае мы были бы бессмысленными марионетками на жизненной сцене. Лучше быть рабом у народных богов, чем у Судьбы философов[2393].

Однако подлинной задачей философии является не объяснение мира, ведь часть никогда не сможет объяснить целое; философия должна руководить нами в поиске счастья. «То, к чему мы стремимся, — это не набор систем и дутых мнений, но гораздо скорее жизнь, свободная от всяческого беспокойства»[2394]. Над входом в сад Эпикура была заманчивая надпись: «Гость, ты будешь здесь счастлив, потому что здесь счастье почитается высшим благом». Согласно этой философии, добродетель не является самодостаточной целью, она — необходимое средство для счастливой жизни[2395]. «Невозможно жить приятно, не живя разумно, достойно и справедливо; но нельзя жить разумно, достойно и справедливо, не живя приятно»[2396]. Наслаждение — благо, а боль — зло: только эти положения обладают философской достоверностью. Чувственные удовольствия сами по себе законны, и мудрость найдет место и для них; но поскольку они могут иметь дурные последствия, их нужно искать с той разборчивостью, какую может дать только разум.

«Поэтому когда мы говорим, что наслаждение есть конечная цель, то мы разумеем отнюдь не наслаждения распутства или чувственности — нет, мы разумеем свободу от страданий тела и от смятений души. Ибо не бесконечные попойки и праздники, не наслаждение мальчиками и женщинами или рыбным столом и прочими радостями роскошного пира делают нашу жизнь сладкою, а только трезвое рассуждение, исследующее причины всякого нашею предпочтения и избегания и изгоняющее мнения, поселяющие великую тревогу в душе»[2397].

В конечном счете, разумение — это не только высшая добродетель, это еще и высшее счастье, потому что больше любой другой нашей способности оно помогает нам избегать боли и горя. Только мудрость освобождает: освобождает от рабствования страстям, от страха богов и ужаса смерти; она учит нас переносить несчастье и извлекать глубокое и прочное наслаждение из простых жизненных благ и тихих духовных удовольствий. Смерть не так уж страшна, если посмотреть на нее разумно; сопутствующее ей страдание бывает более кратким и легким, чем те, которые мы неоднократно терпели в течение жизни; это наши ребяческие фантазии о том, что несет с собой смерть, делают ее столь ужасной. Смекни, как мало нужно для мудрого довольства: свежий воздух, самая дешевая пища, скромный кров, ложе, несколько книг и друг. «Все естественное добыть не трудно, и только бесполезное дорого»[2398]. Не стоит изнурять себя, осуществляя любое желание, какое взбредет нам в голову. «Желаниями можно пренебречь, когда неспособность претворить их в жизнь не причиняет нам боли»[2399]. Даже любовь, брак, родительские обязанности не являются необходимыми; они приносят нам прерывистые наслаждения и постоянную скорбь[2400]. Привыкнуть к простой жизни и нехитрым потребностям — значит встать на верную дорогу к здоровью[2401]. Мудрец не пылает честолюбием или жаждой славы; он не завидует благополучию своих врагов, даже своих друзей; он сторонится лихорадочного соперничества городской жизни и суматохи политической вражды; он ищет тишины на лоне природы и находит самое верное и глубокое счастье в безмятежности тела и ума. За то, что он повелевает своими страстями, живет без притязаний и чужд любым страхам, природная «сладость жизни» (hedone) награждает его высшим из благ — покоем.

Это учение привлекает своей честностью. Разве не вдохновительно найти философа, не страшащегося наслаждений, и логика, способного замолвить доброе словечко за чувства? Здесь нет ни рафинированности, ни всепоглощающей страсти к пониманию; напротив, несмотря на то, что эпикуреизм послужил передатчиком атомистической теории, он знаменует противодействие отважной любознательности, сотворившей греческую науку и философию. Коренным недостатком этой системы является ее негативность: она мыслит наслаждение как свободу от боли, а мудрость как бегство от угроз и полноты жизни; она может служить отменным руководством для холостяков, но никак не для общества. Эпикур уважал государство как необходимое зло, под защитой которого он может беспечально жить в своем саду, но, скорее всего, его мало беспокоил вопрос национальной независимости; и действительно, его школа, по-видимому, предпочитала монархию демократии за меньшую склонность первой к преследованию ереси[2402]— прелюбопытная противоположность современным взглядам. Эпикур был готов к приятию любого правительства, которое не препятствовало бы скромному стремлению к мудрости и товариществу. Он относился к дружбе с той преданностью, какую прежние поколения отводили государству. «Из всех вещей, какими мудрость снабжает нас для счастья целой жизни, наиважнейшей является дружба»[2403]. Благодаря своей верности эпикурейская дружба вошла в пословицу, а письма основоположника изобилуют выражениями сердечной привязанности[2404]. Ученики отвечали ему со свойственной грекам экспансивностью. Услышав речи Эпикура, молодой Колот упал на колени, заплакал и приветствовал его как бога[2405].

Тридцать шесть лет Эпикур учил в своем саду, предпочитая школу семье. В 270 году он слег с камнем в почках. Он стоически переносил боль и на смертном одре находил время для мыслей о друзьях.

«Я пишу вам в тот счастливый день, который будет последним в моей жизни. Закупорка мочевого пузыря и внутренние боли достигли крайней точки, но я обороняюсь от них радостными воспоминаниями о наших беседах. Позаботьтесь о детях Метродора так, как это пристало вашей неизменной преданности мне и философии»[2406]. Он завещал свое имущество школе, надеясь, «что все те, кто изучает философию, никогда не окажутся в нужде… насколько это зависит от нас»[2407].

Эпикур оставил после себя долгую череду учеников, столь верных его памяти, что на протяжении столетий они не желали изменить ни буквы в его учении. Самый знаменитый из его слушателей — Метродор Лампсакский — возмутил и позабавил Грецию, сведя эпикуреизм к формуле «все блага имеют отношение к животу»[2408], — возможно, подразумевая, что всякое удовольствие физиологично и в конечном итоге «животно». Хрисипп парировал этот тезис тем, что провозгласил «Гастрологию» Архестрата «краткой сводкой эпикурейской философии»[2409]. Превратно истолкованное расхожее эпикурейство публично отвергалось и тайно принималось широкими кругами греков. Эпикуреизм был усвоен таким множеством эллинизированных евреев, что в устах раввинов слово apikoros стало синонимом отступника[2410]. В 173 или 155 году два эпикурейца были изгнаны из Рима по обвинению в растлении молодежи[2411]. Столетие спустя Цицерон вопрошал: «Откуда столько приверженцев Эпикура?»[2412], а Лукреций создавал самое полное и знаменитое из дошедших до нас изложений эпикурейской системы. Школа имела открытых сторонников вплоть до царствования Константина; одни из них жизнью своей дискредитировали имя учителя, другие верно учили простым максимам, в которые он некогда сгустил свою философию: «Не следует бояться богов; смерть неощутима; благо доступно; все пугающее преодолимо»[2413].

III. Стоический компромисс

Поскольку все больше последователей Эпикура толковали его учение как проповедь личного наслаждения, постольку основная проблема этики — что есть хорошая жизнь — получила не решение, но только новую формулировку: как примирить естественный эпикуреизм индивида со стоицизмом, необходимым для коллектива и народа? Как вдохновить или с помощью страха побудить членов общества на самообладание и самопожертвование, без которых немыслимо выживание этого общества? Древняя религия с этой задачей уже не справлялась; древний город-государство больше не поднимал людей на вершины самопожертвования. Образованные греки обращались за ответом не к религии, но к философии; в трудную годину они спрашивали совета и утешения у философов; они искали в философии некоего мировоззрения, которое придало бы человеческому существованию непреходящее значение и ценность в системе вещей и помогло бы им без ужаса смотреть на непреложность смерти. Стоицизм — последняя попытка классической древности построить натуралистическую этику. Зенон попытался еще раз решить задачу, оказавшуюся не по силам Платону.

Зенон был уроженцем Китиона на Кипре. Отчасти город был населен финикийцами, в основном — греками; Зенона часто называли финикийцем, иногда египтянином; почти несомненно, что в его жилах текла смешанная, греко-семитическая кровь[2414]. Аполлоний Тирский писал, что Зенон был худ, высок и смугл; его голова была немного наклонена набок, а ноги были слабыми; Афродита, хотя Гефест был не лучше, предпочла уступить его Афине. Ничем не отвлекаемый, он быстро сколотил состояние торговлей; говорят, что, когда он впервые появился в Афинах, у него было больше тысячи талантов. Согласно Диогену Лаэртскому, он был выброшен кораблекрушением на аттическое побережье, потерял свое богатство и прибыл около 314 года в Афины почти нищим[2415]. Забредя в лавку книгопродавца, он начал читать «Воспоминания» Ксенофонта и вскоре был увлечен характером Сократа. «А где таких людей можно найти сегодня?» — спросил он. В этот момент мимо проходил киник Кратет. «Следуй за этим человеком», — посоветовал ему торговец. Тридцатилетний Зенон записался в школу Кратета и с ликованием открыл для себя философию: «Кораблекрушение, — говорил он, — сделало мое путешествие счастливым»[2416]. Кратет был фиванцем, который роздал свое состояние в триста талантов согражданам и зажил аскетической жизнью нищенствующего киника. Он осуждал половую распущенность своего времени и советовал лечить любовь голодом. Его ученица Гиппархия, у которой еды было вдоволь, влюбилась в него и грозила покончить с собой, если родители не выдадут ее за него. Они умоляли Кратета переубедить их дочь, что он и попытался сделать, положив у ее ног свою нищенскую суму и молвив: «Это все мое имущество; подумай же, что ты делаешь». Нимало не обескураженная, она покинула свой богатый дом, облачилась в нищенские одежды и стала жить в свободном союзе с Кратетом. Сообщают, что супружеский долг они исполняли на виду у всех, но жизнь их была образцом любви и верности[2417].

Строгая простота кинической жизни произвела на Зенона сильное впечатление. К тому времени последователи Антисфена превратились во францисканцев античности, давших обет нищеты и воздержания, ночующих под любым естественным кровом, на который им удалось набрести, и живущих на подаяние народа, слишком занятого, чтобы быть святым. Зенон перенял у киников основные положения своей этики и не скрывал этого. Поначалу влияние киников было столь сильным, что в своей первой книге — «Государство» — он выступил проповедником анархического коммунизма, при котором не будет ни денег, ни права собственности, ни брака, ни религии, ни законов[2418]. Сознавая, что эта утопия и кинический устав не предлагают осуществимой жизненной программы, Зенон покинул Кратета и некоторое время учился у академика Ксенократа и Стильпона Мегарского. Очевидно, он внимательно читал Гераклита, потому что его учение вобрало в себя несколько Гераклитовых идей: божественный Огонь как душа человека и космоса, вечность закона, периодическое творение и воспламенение мира. Сам же Зенон имел обыкновение говорить, что более всего он обязан Сократу — первоисточнику и идеалу стоической философии.

После долгих лет смиренного ученичества в 301 году Зенон наконец основал собственную школу, ведя непринужденные беседы и прохаживаясь взад-вперед под колоннадами Пестрого Портика (Stoa Poicile). Он равно привечал бедных и богатых, но не поощрял присутствие молодежи, полагая, что только зрелая мужественность способна понимать философию. Повстречав чересчур словоохотливого юношу, Зенон сообщил ему, что «два уха и один рот даны нам затем, чтобы мы меньше говорили и больше слушали»[2419]. Находясь в Афинах, Антигон II посещал классы Зенона, стал его восторженным другом, искал его советов, соблазнил его мимолетной роскошью и приглашал философа погостить у него в Пелле. Зенон извинился и послал вместо себя своего ученика Персея. Сорок лет[2420] он учил в Стое и жил в таком согласии со своими учениями, что выражение «быть умеренней Зенона» вошло в Греции в пословицу. Несмотря на его близость Антигону афинское Собрание отдало ему «ключи от города» и присудило статую и венок. Это постановление гласило:

«Поскольку Зенон Китийский, сын Мнасея, провел в этом городе много лет и, занимаясь философией, показал себя достойнейшим человеком во всех отношениях, призывал к добродетели и здравомыслию тех молодых людей, которые сходились к нему для поучения, и в собственной жизни являл для всех пример согласия с учением, которое проповедовал, постольку народ почел за благо Зенону Китийскому, сыну Мнасея, воздать хвалу и законным чином увенчать его золотым венком за добродетель и здравомыслие; а гробницу его поставить на Керамике за народный счет»[2421].

Умер Зенон предположительно на девяностом году жизни, по словам Диогена Лаэртского, следующим образом:

«Уходя с занятий, он споткнулся и сломал себе палец; тут же постучав рукой оземь, он сказал строчку из «Ниобы»:

«Иду, иду я: зачем зовешь? —

и умер на месте, задержав дыхание»[2422].

Его дело в Стое продолжили два азиатских грека: Клеанф из Ассоса, а затем Хрисипп из Сол. Клеанф был кулачным бойцом, который пришел в Афины с четырьмя драхмами за душой, был чернорабочим, отказался от общественного вспомоществования, девятнадцать лет учился у Зенона и жил в трудолюбивой и аскетичной бедности. Хрисипп был самым ученым и плодовитым представителем стоической школы; он придал доктрине стоиков историческую форму, изложив ее в 750 книгах, в которых Дионисий Галикарнасский видел образец ученого тупоумия.

После него стоицизм распространился по всей Элладе, найдя величайших своих выразителей в Азии — Панетия Родосского, Зенона из Тарса, Боэта из Сидона и Диогена из Селевкии. Из случайных фрагментов, дошедших от некогда необъятной литературы, мы должны собрать мозаичную картину самой распространенной и влиятельной философии античного мира.

Вероятно, именно Хрисипп разделил стоическую систему на логику, науку о природе и этику. Зенон и его преемники гордились своим вкладом в логическую теорию, но реки чернил, пролитые ими на этот счет, мало способствовали просвещению или практической пользе[2423]. Стоики были согласны с эпикурейцами в том, что знание возникает только из ощущений, и придавали значение конечного критерия истины таким восприятиям, которые своей живостью или устойчивостью принуждают разум согласиться с ними. Опыт, однако, не обязательно ведет к знанию, ведь между чувствами и разумом пролегают эмоции или страсти, которые способны ввести опыт в заблуждение точно так же, как они искажают желание, превращая его в порок. Разум — высшее достояние человека, крупица того Семенного Разума (Logos permaticos), который создал мир и руководит им.

Подобно человеку, и сам мир одновременно целиком материален и имманентно божествен. Все, о чем сообщают нам чувства, — материально, и только материальные вещи способны действовать и претерпевать. Качества и количества, добродетели и страсти, тело и душа, Бог и звезды суть материальные формы или процессы, различающиеся по степени совершенства, но в существе своем единые[2424]. С другой стороны, любая материя динамична, полна напряжения и сил, постоянно вовлечена в процессы распыления или сосредоточения и одушевляется внутренней и вечной энергией, теплом, или огнем. Вселенная переживает бесчисленные циклы растяжения и сокращения, развития и распада; периодически она вспыхивает великим пожаром и понемногу образуется вновь; затем ее прежняя история повторяется вплоть до мельчайших деталей[2425], ибо цепь причин и следствий — это безвыходный круг, бесконечное повторение. Все события и все акты воли предопределены; случиться чему-нибудь иначе, чем оно случается в действительности, так же невозможно, как и возникнуть из ничего; любой разрыв в цепи привел бы к распаду мира.

Бог в этой системе является началом, серединой и концом. Стоики признавали необходимость религии как основы нравственности; с благодушной терпимостью они взирали на народную веру, даже на ее демонов и гадания, и искали аллегорических толкований, чтобы преодолеть пропасть между суеверием и философией. Они признавали, что в существе своем халдейская астрология верна, и полагали, что земные дела находятся в некоей мистической и нерасторжимой связи с движением звезд[2426], — то был один из аспектов той вселенской симпатии, вследствие которой все, происходящее с одной частью, не может не затронуть и все остальное. Словно бы подготавливая не только этику, но и теологию христианства, они считали мир, закон, жизнь, душу и судьбу божественными и определяли нравственность как добровольную покорность божественной воле. Бог, как и человек, — это живая материя; мир — его тело, порядок и закон мира суть ею разум и воля; вселенная — гигантский организм, душой, животворящим дыханием, оплодотворяющим разумом, питающим огнем которого является Бог[2427]. Иногда стоики понимают своего Бога безлично; чаще они изображают его Провидением, которое своим высшим разумом упорядочивает и управляет космосом, согласуя все его части с рациональными целями и обращая все на пользу праведникам. Клеанф отождествляет его с Зевсом и слагает в его честь монотеистический гимн, достойный Эхнатона или Исайи:

Ты, из бессмертных славнейший, всесильный и многоименный,

Зевс, произведший природу и правящий всем по закону.

Зевсу привет мой! Тебя всем смертным хвалить подобает,

Мы — порожденье твое, и все твой образ мы носим…

Вот почему твою мощь восхваляю и петь буду вечно.

Все мироздание это, что землю обходит кругами,

Движется волей твоей, тебе повинуясь охотно.

Держишь в своих ты руках, никогда пораженья не знавших,

Молнии блеск огневой, ослепительный, вечно живущий…

Ты повелитель всего, над всем величайший владыка.

Нет ничего на земле, что помимо тебя бы возникло,

Нет ни в эфире небесном, ни в моря глубокой пучине,

Кроме того, что безумцы в своем безрассудстве свершают.

Ты же умеешь, однако, соделать нечетное четным,

Дать безобразному вид, у тебя и немилое мило.

Ты согласуешь в единство дурное совместно с хорошим,

Так что рождается разум, всеобщий и вечноживущий…

Дай человеку свободу от власти прискорбной незнанья;

Ты изгони из души неразумье и путь укажи нам…

Честь от тебя восприняв, и тебе будем честь воздавать мы,

Вечно твои воспевая деянья, как смертному должно[2428].

Человек во вселенной подобен микрокосму в макрокосме: он тоже представляет собой организм с материальным телом и материальной душой. Ибо все, что движет и воздействует на тело либо движимо и аффицируемо телом, должно быть телесным. Душа — это огненное дыхание, или пневма, разлитая по телу точно так же, как мировая душа разлита по миру. После смерти душа переживает тело, но только в качестве безличной энергии. В час мирового пожара душа будет поглощена, словно атман брахманом, тем океаном энергии, который и есть Бог.

Так как человек — это часть Бога, или Природы, проблема этики может быть легко разрешена: праведность — это сотрудничество с Богом, или Природой, или Мировым Законом. Это не погоня за удовольствиями или наслаждением, ибо такая погоня подчиняет разум страсти, часто вредит телу или духу и редко приносит удовлетворение в конце. Счастье можно обрести лишь в том случае, если удается разумно соразмерить наши цели и поведение с целями и законами Вселенной. Между благам индивидуума и благом космоса нет противоречия, потому что закон индивидуального благополучия тождествен закону Природы. Зло, постигшее добродетельного, — только временное и не является настоящим злом; умей мы понимать целое, мы могли бы различить благо в любом зле, проявляющемся в его частях[2429]. Мудрец будет заниматься наукой ровно столько, чтобы открыть закон Природы, а затем приведет свою жизнь в согласие с этим законом. Zen kata physin, жить в согласии с природой — такова цель и единственное оправдание науки и философии. В строках, близко напоминающих слова Ньюмана, Клеанф говорит о своей покорности Божьей воле:

Веди меня, Бог, — ты моя Судьба,

В то единственное место, которое ты мне предназначил.

Я радостно последую за тобой. Мне ли, малодушному, бороться

с тобой? По необходимости, смиренно следую за тобой[2430].

Стоик будет, следовательно, чуждаться роскоши и сложности, экономической и политической борьбы; он будет довольствоваться малым и без жалоб примет тяготы и разочарования жизни. Он будет равнодушен ко всему, кроме доблести и порока: к болезни и боли, доброй и дурной славе, свободе и неволе, жизни и смерти. Он подавит все чувства, которые препятствуют течению или вопрошанию природной мудрости: если умрет сын, он не опечалится, но примет решение судьбы как неисповедимым образом наилучшее. Он будет стремиться к столь полной апатии (apatheia), или бесстрастию, что его душевный покой не смогут поколебать никакие удары и превратности судьбы, жалости или любви[2431]. Он будет строгим учителем и суровым администратором. Детерминизм не предполагает всепрощения; мы, как и все прочие, должны нести моральную ответственность за каждый свой поступок. Когда Зенон бил своего раба за воровство, раб, нахватавшийся верхушек его учения, возопил: «Но мне было суждено украсть!», на что Зенон отвечал: «И было суждено принять побои!"[2432]Стоик видит в добродетели награду за самое себя и абсолютную обязанность, или категорический императив, вытекающий из причастности человека к божеству; и в несчастье он будет утешаться воспоминанием о том, что, следуя божественному закону, он становится воплощенным богом[2433]. Устав от жизни и имея возможность покинуть ее без ущерба для других, он не колеблясь выберет самоубийство. Дожив до семидесяти лет, Клеанф затеял продолжительный пост, а затем, говоря, что не хочет возвращаться с полдороги, выдерживал его, пока не умер[2434].

Стоик, однако, не сторонится общества: он не так гордится бедностью, как киник, и не так влюблен в одиночество, как эпикуреец. Он признает необходимость брака и семьи, хотя и не одобряет романтической любви; он мечтает об утопии, в которой все жены будут общими[2435]. Он признает государство, даже монархию; у него не сохранилось теплых воспоминаний о городе-государстве, и он считает обывателя опасным простаком и Ее Величеству Толпе предпочитает Антигонидов. По правде говоря, его мало заботят любые правительства; он желает, чтобы все люди стали философами и законы оказались не нужны; в отличие от Платона и Аристотеля, он считает, что совершенство присуще не хорошему государству, но добродетельному человеку. Порой он принимает участие в политических событиях и приветствует любой шаг, пусть даже самый скромный, на пути к человеческой свободе и достоинству, но не связывает своего счастья с каким-нибудь местом или властью. Стоик может пожертвовать жизнью за родину, но отвергает любой патриотизм, который оказывается помехой его верности всему человечеству; он — гражданин мира. Зенон, в чьих жилах, как мы уже знаем, текла кровь греческая и семитская, подобно Александру, жаждал упразднения расовых и национальных границ, и его интернационализм — зеркало недолговечного единства, установленного в восточном Средиземноморье Александром. Зенон и Хрисипп надеялись, что в конце концов на смену всем этим враждующим государствам и классам придет одно огромное общество, где не будет ни наций, ни классов, ни богатых, ни бедных, ни господ, ни рабов, где философы будут править без принуждения и все люди станут братьями — сыновьями одного Бога[2436].

Стоицизм был благородной философией и оказался более жизнеспособным, чем склонны предполагать современные циники. Он свел воедино все элементы греческой мысли и стал последней попыткой языческого духа создать систему нравственности, приемлемой для тех классов, которые отреклись от древней веры; и хотя высоте его требований отвечало лишь незначительное меньшинство, это меньшинство повсюду состояло из лучших. Как и его христианские двойники — кальвинизм и пуританство, он призвал к жизни самые могучие характеры своего времени. С теоретической точки зрения, стоицизм представляет собой монструозное учение об изолированном и беспощадном совершенстве. В действительности он создал людей отважных, святых, исполненных доброй воли — таких, как Катон Младший, Эпиктет и Марк Аврелий; он повлиял на римскую юриспруденцию при построении права народов для неримлян; наконец, он помог сплотить древнее общество до прихода новой веры. Стоики оказали моральную поддержку суеверию и отрицательно повлияли на науку, но они ясно видели коренную проблему своего времени — крушение теологического обоснования морали — и предприняли честную попытку преодолеть разрыв между религией и философией. Эпикур покорил греков, Зенон — римскую аристократию, и до конца языческой истории стоики правили эпикурейцами, как, впрочем, было и будет всегда. Когда из интеллектуального и нравственного хаоса умирающего эллинистического мира возникла новая религия, путь для нее был приготовлен философией, которая признавала необходимость веры, проповедовала аскетическое учение простоты и самоограничения и созерцала все вещи в Боге.

IV. Возвращение к религии

Конфликт между религией и философией прошел к этому времени три стадии: первой была атака на религию, предпринятая досократиками; второй — попытка Аристотеля и Эпикура заменить религию естественной этикой; третьей — возвращение к религии скептиков и стоиков, кульминацией которого явились неоплатонизм и христианство. Та же последовательность отмечалась в истории не однажды и, возможно, имеет место и в наши дни. Фалес соответствует Галилею, Демокрит — Гоббсу, софисты — энциклопедистам, Поотагор — Вольтеру, Аристотель — Спенсеру, Эпикур — Анатолю Франсу, Пиррон — Паскалю, Аркесилай — Юму, Карнеад — Канту, Зенон — Шопенгауэру, Плотин — Бергсону. Хронология не благоприятствует аналогии, но основная линия развития та же.

Эпоха великих систем уступила место сомнению в способности разума понять мир или подчинить человеческие — инстинкты порядку и цивилизации. Скептики были таковыми не в юмовском, но в кантовском смысле слова: они сомневались как в догме, так и в философии, подрывали основания материализма и рекомендовали мирное приятие античного культа; как и в случае Паскаля, скептицизм Пиррона не уводил от религии, но подводил к ней, а сам Пиррон закончил свой путь почтенным первосвященником родного города. Эпикурейский отказ от политики ради этики, бегство от государства к душе были отражением лишь одного момента в возвратном движении маятника, а сосредоточение на индивидуальном спасении вымостило путь религии, которая будет взывать не к государству, но к личности. Многие не находили в жизни тех утешений, которыми довольствовался Эпикур; нищета, несчастье, болезнь, утрата, революция или война застигали людей врасплох, и все советы мудреца не могли заполнить пустоту в их душах. Гегесий Киренский, который, как и Эпикур, развивал точку зрения киренаиков, заключал, что в жизни больше боли, чем удовольствия, больше горя, чем радости, и что единственным логическим следствием натуралистической философии является самоубийство[2437]. Словно блудная дочь, после ярких приключений и черных разочарований философия отказалась от преследования истины и поиска счастья, вернулась, покаянная, к своей матери, религии, и снова пыталась опереться на веру как на источник надежды и подательницу милосердия.

Стоицизм, стремившийся сконструировать естественную этику для образованных классов, пытался сохранить старинные сверхъестественные опоры нравственности простого человека, и с течением времени его метафизическое и этическое учение все больше принимало религиозную окраску. Зенон отрицал какое бы то ни было существование народных богов[2438], но поколение спустя Клеанф предлагал осудить Аристарха за вольнодумство. Зенон не обещал личного бессмертия, но Сенека говорил о небесном блаженстве языком, почти неотличимым от языка элевсинской и христианской религий[2439]. После Зенона стоицизм был уже не столько философией, сколько вероучением, и почти все его положения приняли теологическую форму. Большая часть системы стоицизма состояла из аргументов о существовании и природе Бога, истечении мира из Бога, реальном существовании Провидения, соответствии добродетели божественной воле, братстве людей — сыновей Бога и конечном возвращении мира к Богу. В этой философии мы сталкиваемся с чувством греха, которому предстояло сыграть столь весомую роль в первоначальном и протестантском христианстве, с возвышенной открытостью, которая, как и во всех новых религиях, приветствовала все расы и сословия, и с безбрачным аскетизмом, который восходил к киникам и нашел свое завершение в долгой череде христианских монахов. От Зенона из Тарса до Павла из Тарса оставался лишь шаг, и он будет сделан на пути в Дамаск.

Многие элементы стоического вероучения были по происхождению азиатскими, другие — специфически семитскими. В существе своем стоицизм представлял собой одну из начальных фаз торжества Востока над эллинской цивилизацией. Греция перестала быть Грецией еще до того, как была покорена Римом.

Глава 30

Приход Рима

I. Пирр

«Кто столь ленив и столь никчемен, — требует ответа Полибий, — что v не хотел бы понять, какими средствами и при каком государственном устройстве менее чем за пятьдесят три года римлянам удалось подчинить весь обитаемый мир своему правительству, — дело, неслыханное в истории? Неужели найдется человек, столь страстно преданный другим занятиям, чтобы придавать большее значение не приобретению знания об этом, а чему-нибудь иному?»[2440] Это поучительное исследование, и, быть может, мы приступим к нему позднее; но с тех пор, как писал Полибий, было уже столько завоеваний, что мы не можем тратить много времени ни на одно из них. Мы пытались показать, что главной причиной римского завоевания Греции явилось саморазрушение греческой цивилизации изнутри. Ни один великий народ не был завоеван прежде, чем уничтожил себя сам. Обезлесение и небрежное обращение с почвой, истощение залежей благородных металлов, перенос торговых маршрутов, упадок экономической жизни вследствие политических беспорядков, продажность демократий и вырождение династий, моральное разложение и угасание патриотизма, уменьшение количества и вырождение населения, вытеснение гражданских армий наемными войсками, уничтожение людских и материальных ресурсов в результате братоубийственных войн, гильотинирование всего выдающегося в ходе кровопролитных революций и контрреволюций — все эти факторы обескровливали Элладу в то самое время, когда маленькое государство на берегах Тибра, руководимое беспощадной и прозорливой аристократией, формировало закаленные легионы из граждан-землевладельцев, покоряло своих соседей и конкурентов, захватывало продовольственные ресурсы и полезные ископаемые западного Средиземноморья и год за годом надвигалось на греческие поселения в Италии. Эти древние общины, некогда гордые своим богатством, мудрецами и искусствами, были доведены до разорения войнами, опустошительными набегами Дионисия I и возвышением торгового соперника — Рима. Местные племена, которые столетия назад были порабощены греками или оттеснены ими в глубь полуострова, крепли и размножались, пока их господа спасались от докуки и забот с помощью детоубийств и абортов. Вскоре коренные народы вступили в спор за господство над Южной Италией. Греческие города обратились за помощью к Риму; они были услышаны и поглощены.

Тарант, устрашенный экспансией Рима, призвал на помощь удалого юношу — царя Эпира. В этой живописной и гористой стране, известной нам как Южная Албания, греческая культура обрела ненадежную опору с тех самых пор, когда дорийцы воздвигли святилище Зевсу в Додоне[2441]. В 295 году Пирр, который возводил свою родословную к Ахиллу, стал царем молоссов, ведущего эпирского племени. Отважный красавец, он был деспотичным, но популярным правителем. Подданные «верили, что Пирр может доставить облегчение страдающим болезнью селезенки, стоит ему только принести в жертву белого петуха и его правой лапкой несколько раз легонько надавить на живот лежащего навзничь больного. И ни один человек, даже самый бедный и незнатный, не встречал у него отказа…»[2442] В просьбе тарантинцев он увидел заманчивую возможность: он покончит с Римом — угрозой на Западе, как Александр покончил с Персией — угрозой на Востоке. В 281 году он переплыл Ионическое (Адриатическое) море с 25 000 пехотинцев, тремя тысячами всадников и двадцатью слонами; греки заимствовали у Индии не только мистицизм, но и слонов. Он сразился с римлянами при Гераклее и одержал «Пиррову победу»: его потери были столь велики, а его людские и материальные ресурсы столь скудны, что когда адъютант поздравил его с успехом, он произнес историческую фразу о том, что еще одна такая победа — и он останется без войска[2443]. Римляне послали Гая Фабриция для переговоров об обмене пленными. «Во время пира, — говорит Плутарх, — …они беседовали о разных предметах, но больше всего о Греции и ее философах, и Киней, случайно упомянув об Эпикуре, рассказал, что говорят его ученики о богах, государстве, о цели жизни: ее они видят в удовольствиях, избегают государственной деятельности, ибо она лишь нарушает и отнимает счастье, а божеству, чуждому гнева и милосердия, не заботящемуся о наших делах, они приписывают жизнь праздную и полную наслаждений. Киней еще не кончил рассказывать, как Фабриций вскричал: «О Геракл, если бы и Пирр, и самниты[2444] придерживались этого учения, пока воюют с нами!»[2445]

Восхищенный римлянами и не надеясь на достаточную помощь от италийских греков, Пирр отправил Кинея в Рим для заключения мира. Сенат уже готов был согласиться, когда слепой и полуживой Аппий Клавдий велел принести себя в здание сената и выступил против мира с чужеземным войском, находящимся на земле Италии. Разочарованный Пирр вступил в новую битву, одержал еще одну самоубийственную победу при Ас куле, а затем, не рассчитывая одолеть Рим, отплыл в Сицилию с благородной решимостью освободить ее от карфагенян. Он теснил карфагенян с бесшабашным героизмом, но то ли потому, что сицилийские греки оказались слишком пугливы, чтобы его поддержать, то ли потому, что он правил ими по-тиранически своевольно, Пирр получил здесь помощь столь незначительную, что покинул остров после трехлетней кампании, сделав пророческое замечание: «Какое прекрасное поле боя оставляю я для Карфагена и Рима!» Вернувшись с потрепанными отрядами в Италию, он был разбит под Беневентом (275), где легковооруженные и подвижные когорты впервые доказали свое превосходство над неповоротливыми фалангами и тем самым открыли новую главу в военной истории[2446]. «Так рухнули все надежды Пирра в Италии и в Сицилии, — пишет философический Плутарх, — …шесть лет потратил он на эти войны и хотя был побежден, но и в поражениях сохранил свое мужество непоколебленным и по-прежнему считался повсюду самым опытным, сильным и отважным из современных ему царей. Однако добытое подвигами он терял ради надежд на будущее и, алчущий далекого и нового, не мог удержать достигнутого, если для этого нужно было проявить упорство»[2447].

Пирр пустился в новые войны, и был убит черепицей, которую швырнула в него старуха на улице Аргоса. В том же году (275) Тарант сдался Риму.

Восемь лет спустя Рим вступил в столетнюю борьбу с Карфагеном за господство над западным Средиземноморьем. Первая война длилась в течение жизни целого поколения, и в итоге Карфаген уступил Риму Сардинию, Корсику и карфагенские земли в Сицилии. Во время Второй Пунической войны Сиракузы совершили ошибку, встав на сторону Карфагена, вслед за чем Марцелл измором вынудил их капитулировать. Победители разграбили город с такой основательностью, что он так никогда и не оправился. Марцелл «перевез в Рим, — сообщает Ливий, — убранство Сиракуз: статуи и картины, которые имелись там в изобилии… Даже если бы был взят Карфаген, добыча вряд ли оказалась бы богаче»[2448]. К 210 году Рим овладел всей Сицилией. Остров был превращен в житницу Италии, почти полностью обслуживавшуюся отчаявшимися рабами, и обречен на экономическое прозябание. Ремесла не поощрялись, торговля была ограничена, богатство стекалось в Рим, свободное население вымирало. На тысячу лет Сицилия исчезла из истории цивилизации.

II. Рим-освободитель

На каждом шагу экспансии Рима способствовали ошибки его врагов. В 230 году два римлянина были посланы в Скодру, столицу Иллирии (Северная Албания), с протестом против нападений иллирийских пиратов на римские суда. Царица Тевта, получавшая долю добычи, отвечала, что «не в обычае иллирийских правителей мешать своим подданным добывать трофеи на море»[2449]. Когда один из послов пригрозил войной, Тевта велела его казнить. Радуясь столь дешевому предлогу оккупировать побережье Далмации, Рим направил экспедицию, которая в 229 году до н. э. низвела Иллирию до положения римского протектората с той же легкостью, что и в 1939 году н. э. Керкира (Корфу), Эпидамн (Дураццо) и другие греческие колонии попали в зависимость от Рима. Поскольку иллирийские пираты чинили вред также и греческой торговле, Афины, Коринф и оба союза приветствовали Рим как избавителя, приняли его послов и допустили римлян к участию в Элевсинских таинствах и Истмийских играх.

В 216 году Ганнибал уничтожил римскую армию при Каннах и подступил к самым воротам Рима. В то время как Рим столкнулся с острейшим кризисом в истории республики, македонский царь Филипп V заключил союз с Ганнибалом и готовился вторгнуться в Италию (214). На конференции в Навпакте (213) этолийский делегат Агелай ратовал за единение всех греков в этой Первой Македонской войне против растущей державы на Западе:

«Было бы как нельзя лучше, если бы эллины никогда не воевали друг с другом, но считали бы величайшим даром и милостью богов полное единодушие и согласие между собой и, шествуя рука об руку, подобно людям, переходящим брод, отбили бы захватчиков-варваров и объединились для спасения себя и своих городов… Ибо очевидно, что когда в этой войне либо карфагеняне разобьют римлян, либо римляне карфагенян, победители вряд ли удовольствуются господством над Италией и Сицилией; нет, они наверняка придут сюда и со своим честолюбием преступят справедливость. Поэтому я умоляю вас всех обезопасить себя от этой напасти и прежде всего взываю к царю Филиппу. Ибо для вас, Ваше Величество, лучшей защитой будет не разорение эллинов, что сделает их легкой добычей для захватчика; напротив, вам следует относиться к ним как к своим детям и заботиться о безопасности каждой области Эллады, как если бы то была часть ваших владений»[2450].

Филипп вежливо его выслушал и на некоторое время стал кумиром Греции. Но в его договоре с Ганнибалом — если верить чересчур патриотичному Ливию — было оговорено, что в благодарность за нападение Филиппа на Италию Карфаген, в случае победы над Римом, поможет Филиппу подчинить Македонии всю материковую Грецию[2451]. Возможно, условия этого соглашения стали известны греческим государствам, и поэтому большая их часть, включая Этолийский союз Агелая, заключили антимакедонский пакт с Римом; это настолько встревожило Филиппа, что его вторжение в Италию было отложено на неопределенный срок. В 205 году Рим заключил мир с Филиппом, чтобы развязать себе руки для войны с Ганнибалом, и три года спустя Сципион разгромил карфагенян при Заме. Последний великий век греческой цивилизации подходил к концу: Египет, Родос и Пергам обратились к Риму за помощью против Филиппа. Рим внял призыву и развязал Вторую Македонскую войну. Имея своим врагом не только Рим, но и почти всю Грецию, Филипп сражался со свирепостью затравленного зверя. Он прибегал к любому вероломству, расхищал все, что могло послужить его цели, и обращался с пленными столь жестоко, что, когда сопротивление Филиппу оказалось невозможным, граждане Абидоса перебили своих жен и детей, а затем покончили с собой[2452]. В 197 году Тит. Квинкций Фламинин, патриций того склада, который сделал Полибия восторженным почитателем Рима, нанес Филиппу такое поражение при Киноскефалах, что внезапно вся Македония, а в действительности и вся Греция оказались во власти Рима. К недовольству своих этолийских союзников (утверждавших, что битву выиграли они), после наложения крупных контрибуций и присвоения огромной добычи Фламинин позволил ослабленному и не представляющему угрозы Филиппу сохранить свой престол на том основании, что Македония необходима как заслон против варваров с севера.

Римский полководец выучил греческий язык в Таренте (так римляне называли Тарант) и был увлечен греческой литературой, философией и искусством. По-видимому, он искренне хотел освободить греческие города-государства от македонского господства и предоставить им все возможности для свободного и мирного существования. Не без труда убедив римское руководство в мудрости своей политики, он явился на Истмийские игры в Коринф (196), на которые собрался едва ли не весь греческий мир (по словам Полибия, каждый пытался предсказать следующий шаг римлян), и провозгласил через глашатая: «Римский сенат и проконсул Тит Квинкций после победы над царем Филиппом и македонцами предоставляют свободу следующим народам, которые не будут размещать у себя чужих гарнизонов, платить кому-либо подати, но будут жить по собственным законам: коринфянам, фокидянам, локрам, евбейцам, ахейцам Фтиотиды, магнесийцам, фессалийцам и перребам» — т. е. всем тем жителям материковой Греции, которые были до сих пор несвободны. Большая часть собравшихся, не способная поверить в столь неслыханное великодушие, потребовала зачитать это объявление еще раз. Когда глашатай прочитал его снова, «раздался такой взрыв ликования, — говорит Полибий, — что те, кто слушает рассказ об этом сегодня, просто не способны себе этого вообразить»[2453]. Многие сомневались в искренности декларации и считали, что за нею кроется какая-то хитрость; но Фламинин в тот же день начал вывод римских войск из Коринфа и к 194 году вся его армия вернулась в Италию. Греция восхваляла его как спасителя и освободителя и счастливо вступала в последнюю эпоху своей свободы.

III. Рим-завоеватель

Этолийцы были недовольны этими решениями. Некоторые из городов, освобожденных Римом, когда-то находились под этолийским господством, но теперь так и не вернулись в Союз. Не успела завершиться Вторая Македонская война, как этолийцы пригласили Антиоха III спасти Грецию от Рима. Пергам и Лампсак, зажатые между неугомонными галлами на севере и растущей державой Селевкидов на юге, обратились к Риму за помощью против Антиоха. Сенат послал к ним самого одаренного своего полководца — Публия Сципиона Африканского, победителя при Заме. С несколькими легионами и войсками Евмена II римские военачальники победили Антиоха при Магнесии и, повернув на север, отбросили галлов. Римляне взяли под свое покровительство почти все средиземноморское побережье Азии, а затем вернулись в Италию. Евмен был им благодарен, но материковая Греция поносила его как предателя Эллады, натравившего римских варваров на своих братьев греков.

Непостоянная Греция уже жалела о том, что приняла милости от своего неотесанного спасителя с запада. Было замечено, что, хотя Фламинин и его преемники дали Греции свободу, на все города, поддерживавшие Филиппа, Антиоха или этолийцев, они наложили такую контрибуцию, что греки трепетали при мысли о еще одном таком освобождении. Во время триумфа Фламинина три дня перед глазами Рима тянулись повозки с трофеями из его греческого похода: в первый день то было оружие, доспехи и бесчисленные статуи из мрамора и бронзы; во второй — 7800 килограммов серебра, 1610 килограммов золота и 100 000 серебряных монет; в третий — 114 диадем[2454]. Мало того, римляне поддержали и теперь через своих представителей продолжали активно поддерживать имущие классы Греции против бедноты, наложив запрет на все проявления классовой войны. Греки не хотели мира такой ценой; они желали свободно решать собственные разногласия и дать простор территориальным претензиям своих государств; они не выносили неизменности. Вскоре возобновилась вражда между союзами, и повсюду разгорелись распри. Каждый город или группа излагали противоположные претензии перед римским сенатом; сенат направлял комиссии для рассмотрения и разрешения дела; греки осуждали это вмешательство как попрание их свободы. Путы чужеземного контроля были невидимы, но крепки; из года в год все греки, кроме богатых, чувствовали это все острее и молились о конце такой свободы. Сенат начинал прислушиваться к тем своим членам, которые настаивали на том, что в Греции не будет ни порядка, ни покоя до тех пор, пока Рим не возьмет ее полностью под свой контроль.

В 179 году Филипп V умер и на престол не без кровопролития вступил его старший сын Персей. За семнадцать лет мира македонская экономика окрепла, и выросло новое поколение молодежи, готовое сложить свои головы на полях войны. Персей заключил союз с Селевком IV и женился на его дочери; присоединившийся к союзу Родос направил большой флот для сопровождения невесты. Вся Греция ликовала, видя в Персее живую надежду на освобождение от власти Рима. Евмен II, опасавшийся за независимость Пергама, совершил поездку в Рим и убеждал сенат уничтожить Македонию ради своего же блага. Возвращаясь домой, он чудом избежал гибели в результате случайной ссоры. Риму показалось подходящим истолковать этот скандал как покушение Персея на жизнь царя; патриотический обмен взаимными дипломатическими обвинениями послужил прологом Третьей Македонской войны. Только Эпир и Иллирия осмелились поддержать Персея; греческие государства тайно посылали ему сочувственные письма, но ничего не предпринимали. В 168 году Эмилий Павел разгромил македонскую армию при Пидне, разрушил семьдесят македонских городов, сослал их высшие классы в Италию и разделил Македонию на четыре автономные, но обложенные податью республики, между, которыми были запрещены всякая торговля и любые дипломатические сношения. Персей был заключен в италийскую тюрьму, где скончался спустя два года из-за плохого обращения. Эпир был опустошен, и 100 000 эпиротов были проданы в рабство по доллару за голову[2455]. Родос, не принимавший активного участия в войне, был наказан тем, что его владения на азиатском побережье получили свободу, а на Делосе был учрежден конкурирующий свободный порт. Был захвачен секретный архив Персея, и все греки, предлагавшие ему помощь или утешение, были изгнаны или арестованы. Тысяча наиболее видных представителей Ахейского союза, в том числе и Полибий, были депортированы в Италию; они пребывали в изгнании шестнадцать лет, за это время семьсот из них умерло. Греция никогда так не восхищалась Римом-освободителем, как ненавидела теперь Рим-завоеватель.

Жестокость победителей имела нежелательные последствия. Ослабление Родоса покончило с его ролью жандарма Эгеиды и привело к возрождению губительного для торговли пиратства. Высылка такого числа аристократов из городов Ахейского союза развязала руки радикальным вожакам, и классовая война разгорелась с невиданным прежде ожесточением. Богатые искали защиты у Рима, тогда как беднота требовала одновременного низвержения богатых и римской власти. В 150 году выжившие ахейские изгнанники вернулись из Италии и присоединились к требованию о выходе Греции из-под власти Рима. Чтобы ослабить мощь ахейцев, Рим направил в Грецию комиссию, которая приказала Коринфу, Орхомену и Аргосу отпасть от Союза. Коринфянки встретили это решение тем, что окатили римских уполномоченных помоями[2456]. В 146 году Союз проголосовал за провозглашение освободительной войны, надеясь, что войны Рима в Испании и Африке отвлекут его силы и вынудят согласиться на выгодный для них мир. Города Союза охватила патриотическая горячка. Рабы получали свободу и оружие, был объявлен мораторий на взыскание долгов, бедноте обещали землю, тогда как несчастные богачи, зажатые в тиски между Римом и социализмом, поневоле жертвовали делу свободы деньги и драгоценности. Афины и Спарта остались в стороне, но Беотия, Локрида и Евбея мужественно вступили в войну. К открытому восстанию против Рима присоединились македонские республики.

Разгневанный сенат послал против повстанцев войско под командованием Муммия и флот под командованием Метелла. Их совместные действия подавили всякое сопротивление, и в 146 году Муммий захватил цитадель Союза — Коринф. Для того ли, чтобы уничтожить коммерческого конкурента на востоке в тот же год, когда Сципион уничтожал Карфаген на западе, для того ли, чтобы преподать мятежной Греции урок, подобный фиванскому уроку Александра, богатый город купцов и гетер был предан огню, все мужчины казнены, а женщины и дети проданы в рабство. Муммий забрал в Италию все ценности, какие только смог увезти, включая и произведения искусства, которыми коринфяне украшали свой город и свои дома. Полибий рассказывает о том, как римские воины использовали всемирно известные картины в качестве досок для игры в шашки или в кости[2457]. Союз был распущен, а его вожди казнены. Греция и Македония были объединены в провинцию под управлением римского наместника. Беотия, Локрида, Коринф и Евбея были обложены ежегодной податью; Афины и Спарта были пощажены и получили разрешение сохранить собственные законы. Повсюду ставка делалась на партию собственности и порядка и налагался запрет на любую попытку объявить войну, совершить переворот или изменить государственное устройство. Беспокойные города обрели наконец мир.

Эпилог

Наше греческое наследие

Греческая цивилизация не погибла — ей было отпущено еще несколько веков жизни; умирая[2458], она завещала свое неоценимое наследие народам Европы и Ближнего Востока. Каждая эллинская колония вливала эликсир греческого искусства и мышления в культурную кровь континента: так было в Испании и Галлии, в Этрурии и Риме, в Египте и Палестине, в Сирии, Малой Азии и на побережье Черного моря. Александрия была перевалочным пунктом не только для товаров, но и для идей: из Музея и Библиотеки произведения и воззрения греческих поэтов, мистиков, философов и естествоиспытателей распространялись среди ученых и исследователей всех городов средиземноморского сообщества. Рим усвоил греческое наследие в его эллинистической форме: римские драматурги перелицовывали Менандра и Филемона, римские поэты подражали модам, размерам и темам александрийской литературы, изобразительное искусство подражало греческим художникам и греческим формам, римское право вобрало в себя конституции греческих городов, а позднейшая организация Римской империи строилась по образцу греко-восточных монархий — покоривший Грецию Рим был завоеван эллинизмом как раз тогда, когда Грецию покорял Восток. Каждое завоевание римской державы распространяло фермент эллинской цивилизации. Византийская империя обвенчала греческую и азиатскую культуры и передала некоторую долю греческого наследия Ближнему Востоку и славянскому северу. Сирийские христиане подхватили факел и вручили его арабам, которые пронесли его через всю Африку до Испании. Византийские, Мусульманские и еврейские ученые передали или перевели греческие шедевры для Италии, пробудив сначала философию схоластиков, а затем бурю Ренессанса. После этого второго рождения европейского разума дух Греции столь глубоко пропитал собой культуру нового времени, что «все цивилизованные народы во всем, что касается деятельности разума, являются на сегодняшний день колониями Эллады»[2459][2460].

Если включать в наше греческое наследие не только то, что было открыто греками, но и то, что было усвоено ими от других культур и донесено до нас самыми разнообразными путями, мы обнаружим его присутствие почти во всех областях современной жизни. Наши ремесла, технология горного дела, начала инженерии, финансовые и торговые операции, организация труда, правительственное регулирование торговли и промышленности — все это принесено потоком истории через посредничество Рима из Греции. Наши демократии и наши диктатуры равным образом восходят к греческим прототипам; и хотя расширение государственных границ повлекло за собой развитие представительной системы, неизвестной Элладе, греческая история придала мощный импульс демократическим идеям о правительстве, ответственном перед подданными, о суде присяжных и о гражданских свободах мысли, слова, печати, собраний и совести. Именно эти черты отличают грека от уроженца Востока, именно они наделили его духовной независимостью и предприимчивостью, которые позволяют ему смеяться над восточным раболепством и косностью.

Наши школы и университеты, гимназии и стадионы, атлетика и Олимпийские игры берут свое начало в Греции. Евгеническая теория, концепции самодостаточности и самообладания, культ здоровья и естественного существования, языческий идеал открытого наслаждения всеми чувствами обрели свою историческую формулировку в Греции. Христианская теология и обрядность в значительной мере ведут свое начало от мистериальных религий Греции и Египта, от обрядов Элевсина, Орфея и Осириса; от греческих учений о сыне бога, умирающем за человечество и воскресающем из мертвых; от греческих религиозных шествий, церемониальных очищений, священных жертвоприношений и сакральной общей трапезы; от греческих представлений о преисподней, демонах, чистилище, индульгенциях и небесах; наконец, от стоических и неоплатонических теорий Логоса, творения мира и последнего мирового пожара. Даже наше суеверие во многом обязано греческим привидениям, ведьмам, проклятиям, знамениям и несчастливым дням. А кто способен понять английскую литературу или одну-единственную оду Китса без некоторого знакомства с греческой мифологией?

Наша литература едва ли могла бы существовать без греческой традиции. Через посредничество Кум и Рима из Греции к нам пришел алфавит; в нашем языке — россыпь греческих слов; наша наука выковала международный язык с помощью греческих терминов; наша грамматика и риторика, даже пунктуация и деление этой страницы на абзацы изобретены греками. Наши литературные жанры — лирическое стихотворение, ода, идиллия, роман, эссе, речь, биография, история и в первую очередь драма — восходят к грекам; почти все эти слова — греческие. Термины и формы новоевропейской драмы — трагедия, комедия и пантомима — греческие; и хотя Елизаветинская трагедия самобытна и неповторима, комическая драма почти не претерпела никаких изменений на пути от Менандра и Филемона к Плавту и Теренцию, Бену Джонсону и Мольбру. Греческая драма сама по себе — одна из драгоценнейших частей нашего наследия.

Ничто другое в Древней Греции не кажется нам более чуждым, чем ее музыка; и все же современная музыка (до ее возвращения к Африке и Востоку) — наследница средневековых напевов и плясок, имеющих отчасти греческое происхождение. Оратория и опера в некотором долгу перед греческой хоровой пляской и драмой, а теория музыки, насколько нам известно, впервые исследовалась и излагалась греками от Пифагора до Аристоксена. Менее всего зависит от Греции наша живопись, но в искусстве настенной росписи прослеживается прямая линия развития от Полиглота через Александрию и Помпеи, Джотто и Микеланджело вплоть до приковывающих взгляд фресок нашего времени. Формы и основные приемы современной скульптуры остаются греческими, ибо ни на одно другое искусство эллинский гений не наложил столь властного отпечатка. Мы только начинаем освобождаться от чар греческой архитектуры; в каждом городе Европы и Америки найдется какой-нибудь храм коммерции или финансов, чья форма или украшенный колоннами фасад вызывают в памяти святилища греческих богов. В греческом искусстве нам недостает внимания к характеру и изображения души, а ослепленность физической красотой и здоровьем не позволяет ему достичь зрелости мужественной скульптуры Египта или проникновенной живописи китайцев; однако уроки умеренности, чистоты и гармонии, воплощенные в скульптуре и архитектуре классической эпохи, — одно из драгоценнейших достояний человеческой расы.

Если греческая цивилизация кажется нам более близкой и «современной», чем цивилизация любого века до Вольтера, то объясняется это тем, что эллин любил смысл не меньше формы и дерзко искал объяснения природы с помощью естественных причин. Освобождение науки от теологии и независимое развитие научных исследований стали частью головокружительного приключения греческого духа. Греческие математики заложили основы тригонометрии и исчисления, они начали и довели до конца изучение конических сечений, наконец, они придали геометрии трех измерений такое относительное совершенство, что после них она не претерпела никаких изменений до Декарта и Паскаля. Своей атомистической теорией Демокрит пролил свет на все области физики и химии. На досуге от абстрактных исследований, в качестве побочного продукта, Архимед произвел на свет столько новых механизмов, что его имя заняло одну из верхних строчек в анналах изобретательства. Аристарх предвосхитил и, возможно, вдохновил Коперника[2461], а через посредничество Клавдия Птолемея Гиппарх создал астрономическую систему, которая стала одной из вех в истории культуры. Эратосфен измерил землю и начертил ее карту. Анаксагору и Эмпедоклу принадлежат наброски теории эволюции. Аристотель и Феофраст классифицировали животное и растительное царства и фактически основали метеорологию, зоологию, эмбриологию и ботанику. Гиппократ освободил медицину от мистицизма и философского теоретизирования, облагородив ее этическими заповедями; Герофил и Эрасистрат возвысили анатомию и физиологию до уровня, который — если не считать Галена — будет достигнут вновь не раньше Возрождения. В их творчестве чувствуется дуновение разума, вечно неудовлетворенного и беспокойного, но очищенного от страстей и мифов. Если бы шедевры греческой науки дошли до нас во всей полноте, мы, возможно, считали бы ее наиболее выдающимся интеллектуальным свершением человечества.

Но ценитель философии не без борьбы отдаст науке и искусству высшие места в нашем греческом наследии. Наука Эллады сама была плодом философии — того бесстрашного вызова легендам, той юношеской любви к разумению, которые на века объединили науку и философию в общем, полном приключений поиске. Никогда еще люди не изучали природу столь критически и в то же время с такой любовью: греки не умаляли достоинства мира, мысля его космосом и строем, а потому доступным пониманию. Они изобрели логику по той же причине, по какой творили совершенные статуи: гармония, единство, пропорция, форма лежали, на их взгляд, в основе искусства логики и логики искусства. Интересуясь каждым фактом и каждой теорией, они не только утвердили философию в роли самостоятельного предприятия европейского ума, но и первыми выдвинули почти все системы и все гипотезы; после них мало что может быть сказано нового о любой сколько-нибудь важной проблеме нашего существования. Реализм и номинализм, идеализм и материализм, монотеизм, пантеизм и атеизм, феминизм и коммунизм, критика Канта и отчаяние Шопенгауэра, примитивизм Руссо и имморализм Ницше, синтез Спенсера и психоанализ Фрейда — все грезы и вся мудрость философии могут быть найдены здесь — в стране своего рождения. Но в Греции люди не только рассуждали о философии, они жили ею: не воин и не святой, но мудрец был вершиной и идеалом греческой жизни. Это ободряющее философское завещание шло к нам через столетия, вдохновляя римских императоров, христианских отцов Церкви, теологов-схоластов, еретиков Возрождения, кембриджских платоников, мятежников Просвещения и современных приверженцев философии. В эту секунду тысячи ищущих умов читают Платона, быть может, во всех странах Земли.

Цивилизация не умирает, но переселяется; она меняет среду обитания и платье, но живет. Упадок одной цивилизации, подобно увяданию индивидуума, освобождает место для роста других; жизнь сбрасывает старую кожу и ошеломляет смерть юной свежестью и новизной. Греческая цивилизация жива; ею насыщена вся умственная атмосфера, которой мы дышим; ее памятники столь обширны, что ни один из нас за свою жизнь не освоит их все целиком. Нам известны ее недостатки — безумные и безжалостные войны, застойное рабство, зависимое положение женщины, отсутствие нравственных ограничений, порочный индивидуализм, трагическая неспособность соединить свободу с порядком и миром. Но те, кому дороги свобода, разум и красота, не станут задерживаться на этих изъянах. За шумом политической истории они различат голоса Солона и Сократа, Платона и Еврипида, Фидия и Праксителя, Эпикура и Архимеда; исполненные благодарности за то, что такие люди существовали, они будут искать их общества, минуя вереницу чуждых столетий. Они увидят в Греции яркую зарю западной цивилизации, которая — несмотря на все ее столь знакомые нам пороки — остается нашей кормилицей и нашей жизнью.

ТОМУ, КТО ШЕЛ СО МНОЙ ДО СИХ ПОР: БЛАГОДАРЮ ТЕБЯ ЗА НЕВИДИМУЮ, НО НЕИЗМЕННО ОЩУЩАВШУЮСЯ ПОДДЕРЖКУ.

Библиография

Литература, на которую автор ссылается в тексте и в примечаниях

Adams, В., The New Empire, Ν,Υ., 1903.

Aeschylus, The Oresteia. Tr. fif. Murray, London, 1928.

Anderson, W. J., & Spiers, R. P., The Architecture of Greece and Rome, London, 1902.

Aristophanes, The Eleven Comedies, 2v., N.Y., 1928.

Aristophanes, The Frogs and Three Other Plays. Tr. Frere, etc., Everyman Library.

Aristotle, Art of Rhetoric, Loeb Classical Library.

Aristotle, Metaphysics, 2v., Loeb Library.

Aristotle, Metaphysics, tr. M’Mahon, London, 1857.

Aristotle, Nicomachean Ethics, tr. Chase, Everyman Library.

Aristotle (?), Oeconomica and Magna Moralia, Loeb Library.

Aristotle, On the Constitution of Athens, tr. E. Poste, London, 1891.

Aristotle, Physics, 2v., Loeb Library.

Aristotle, Poetics, Loeb Library.

Aristotle, Politics, tr. Lindsay, Everyman Library.

Aristotle, Works, tr. Smith and.Ross, Oxford, 1931.

Arnold, M., Essays in Criticism, A.L. Burt, N.Y., n.d.

Arrian, Anabasis of Alexander, indica, London, 1893.

Athenaeus, The Deipn os op hists, or Banquet of the Learned, 3v., London, 1854.

Bacon, F., Philosophical Works, ed. LM. Robertson, London, 1905.

Baedeker, K., Greece, Leipzig, 1909.

Baikie, J., The Sea-Kings of Crete, London, 1926.

Bakewell, C., Source Book in Ancient Philosophy, N.Y., 1909.

Ball, W. W. R., Short Account of the History of Mathematics, London, 1888.

Baron, S. W., Social and Religious History of the Jews, 3v., N.Y., 1937.

Bebel, A., Women under Socialism, N.Y., 1923.

Becker, W. A., Charictes, tr. Metcalfe, London, 1886.

Benson, E. F., Life of Alcibiades, N.Y., 1929.

Bentwich, N., Hellenism, Phila., III, 9.

Berry, A., Short History of Astronomy, N.Y., 1909.

Be van, E. R., House of Seteucus, 2v, London, 1902.

JBevan, E. R., & Singer, C., eds., The Legacy of Israel, Oxford, 1927.

Blakeney, J. A., Smaller Classical Dictionary, Everyman Library.

Botsford, G. W., The Athenian Constitution, N.Y., 1893.

Botsford, G.W., & Sihler, E. G., Hellenic Civilization, N.Y., 1920.

Breccia, E., Alexandrea ad Aegyptum, Bergamo, 1922.

Briflault, R., The Mothers, 3v., N.Y., 1927.

Browne, H., Handbook of Homeric Study, London, 1908.

Bury, J. B., Ancient Greek Historians, N.Y., 1909.

Bury, J. B., History of Greece, London, 1931.

Calhoun, G. M., Business Life of Ancient Athens, Chicago, 1926.

Cambridge Ancient History (CAH): Vols. I–VIII, N.Y., 1924f.

Capes, W., University Life in Ancient Athens, N.Y., 1922.

Carpenter, E., Pagan and Christian Creeds, N.Y., 1920.

Carrel, A., Man the Unknown, N.Y., 1935.

Carroll, N., Greek Women, Phila., 1908.

Childe, V. G., Dawn of European Civilization, N.Y., 1925.

Cicero, De finibus, Loeb Library.

Cicero, De natura deorum, Loeb Library.

Cicero, De re publico, Loeb Library.

Cicero, Tusculan Disputations, Loeb Library.

Cook, A.B., Zeus, Cambridge Univ. Press, 1914.

Cotterill, H. B., History of Art, 2v., N.Y., 1922.

Coulanges, F., de, The Ancient City, Boston, 1901.

Curtius, E., Griechische Geschichte, 3v., Berlin, 1887f.

Day, C., History of Commerce, London, 1926.

Demosthenes, On the Crown, etc, Loeb Library.

Dewey, John, etc, Studies in the History of Ideas, N.Y., 1935.

Dickinson, G. L., The Greek View of Life, N.Y., 1928.

Diodorus Siculus, Library of History, 3v., Loeb Library.

Diodorus Siculus, Historical Library, 2v., London, 1814.

Diogenes Laertius, Lives and Opinions of the Eminent Philosophers, London, 1853.

Draper, J. W., History of the Intellectual Development of Europe, 2v., N.Y., 1876.

Dupreel, E., La legende Socratique, Bruxelles, 1922.

Dyer, T.H., Ancient Athens, London, 1873.

Ellis, H., Studies in the Psychology of Sex, 6v., Phila., 1911.

Encyplopaedia Britannica, 14th ed., N.Y., 1929.

Euripides, Electro, tr. G. Murray, Oxford, 1912.

Euripides, Iphigenia in Tauris, tr. G. Murray, Oxford, 1930.

Euripides, Medea, tr. G. Murray, Oxford, 1912.

Euripides, Text and transl. by A.S. Way, 4v., Loeb Library.

Euripides, Trojan Women, tr. G. Murray, Oxford, 1914.

Evans, Sir A., The Palace of Minos, 4v. in 6, London, 1921.

Famell, L. R., Greece and Babylon, Edinburgh, 1911.

Ferguson, W. M., Greek Imperialism, Boston, 1913.

Flickinger, R. C., The Greek Theatre, Chicago, 1918.

Frazer, Sir J. G., Adonis, Attis, Osiris, 1935.

Frazer, Sir J. G., The Dying God, N.Y., 1935.

Frazer, Sir J. G., The Magic Art, 2v., N.Y., 1935.

Frazer, Sir J. G., The Scapegoat, N.Y., 1935.

Frazer, Sir J. G., Spirits of the Com and of the Wild, 2v., N.Y., 1935.

Frazer, Sir J. G., Studies in Greek Scenery, Legend and History, London, 1931.

Freeman, E. A., The Story of Sicily, N.Y., 1892.

Gardiner, E. N., Athletics of the Ancient World, Oxford, 1930.

Gardiner, Percy, New Chapters in Greek History, N.Y., 1892.

Gardiner, Percy, Principles of Greek Art, N.Y., 1914.

Gardner, E. A., Ancient Athens, N.Yi, 1902.

Gardner, E. A., Handbook of Greek Sculpture, London, 1920.

Gardner, E. A., Six Greek Sculptors, London, 1910.

Garrison, F. H., History of Medicine, Phila., 1929.

Gibbon, E., The Decline and Fall of the Roman Empire, 6v., Everyman Library.

Glotz, G., Aegean Civilization, N.Y., 1925.

Glotz, G., Ancient Greece at Work, N.Y., 1926.

Glotz, G., The Greek City, London, 1929.

Glover, T. R., Democracy in the Ancient World, Cambridge, Eng., 1927.

Goethe, J. W., von, Poetical Works, N.Y., 1902.

Gomme, A. W., Population of Athens, Oxford, 1933.

Graetz, H., History of the Jews, 6v., Phila., 1891.

Greek Anthology, tr. Shane Leslie, N.Y., 1929.

Greek Anthology, tr. R. G. MacGregor, London, n.d.

Greek Dramas, tr. E. B. Browning, etc, N.Y., 1912.

Grote, G., Aristotle, 2v., London, 1872.

Grote, G., History of Greece, 12v., Everyman Library.

Grote, G., Plato and Other Companions of Socrates, 3v., London, 1875.

Haggard, H. W., Devils, Drugs, and Doctors, N.Y., 1929.

Haigh, A. E., The Attic Theatre, Oxford, 1907.

Hall, H. R., Civilization of Greece in the Bronze Age, N.Y., 1927.

Hall, M. P., Encyclopedic Outline of Masonic, Hermetic, Qabbalistic, and Rosicrucian Symbolical Philosophy, San Fransisco, 1928.

Harrison, J. E., Prolegomena to the Study of Greek Religion, Cambridge, Eng., 1922.

Harrison, J. E., Themis, Cambridge, Eng., 1927.

Heath, Sir T., Aristarchus of Samos, Oxford, 1913.

Heath, Sir T., History of Greek Mathematics, 2v., Oxford, 1921.

Heitland, W.E., Agricola: A Study of Agriculture and Rustic Life in the Greco-Roman World, Cambridge, Eng., 1921.

Heracleitus on the Universe, tr. W.H.S. Jones, Loeb Library.

Herodes (Herodas), Cercidas, and the Greek Choliambic Poets, Loeb Library.

Herodotus, History, tr., G. Rawlinson, 4v., London, 1862.

Hesiod, Callimachus, and Theognis, Works, London, 1856.

Himes, N. E., Medical History of Contraception, Baltimore, 1836.

Hippocrates, Works, 4v., Loeb Libraiy.

Hobhouse, L. T., Morals in Evolution, N.Y., 1916.

Hogarth, D. G., Ionia and the East, Oxford, 1909.

Homer, Iliad, tr. W. C. Bryant, Boston, 1898.

Homer, Iliad, text and translation, by A. T. Murray, 2v., Loeb Library.

Homer, Odyssey, text and translation by A. T. Murray, 2v., Loeb Library.

Isocrates, Works, 2v., Loeb Library.

Jewish Encyclopedia, N.Y., 1901.

Jones, H. S., Ancient Writers on Greek Sculpture, London, 1895.

Jones, W. H. S., Malaria and Greek History, Manchester, Eng., 1909.

Josephus, F., Works, 2v., Boston, 1811.

Journal of Hellenic Studies, London, 1882f.

Keller, A. G., Homeric Society, N.Y., 1902.

Kirstein, L., Dance: A Short History, N.Y., 1935.

Кohler, C., History of Costume, N.Y., 1928.

Lacroix, P., History of Prostitution, 2v., N.Y., 1931.

Lange, F. E., History of Materialism, N.Y., 1925.

Lessing, G. E., Laocoon, London, 1874.

Lewes, G. H., Aristotle. A Chapter in the History of Science, London, 1864.

Linforth, I. M., Solon the Athenian, Berkeley, Cal., 1919.

Lippert, J., Evolution of Culture, N.Y., 1931.

Litchfield, F., Illustrated History of Furniture, Boston, 1922.

Livingstone, R. W., The Greek Genius, Oxford, 1915.

Livingstone, R. W., ed., The Legacy of Greece, Oxford, 1924.

Livy, History of Rome, 6v., Everyman Library.

Locy, W. A., Growth of Biology, N.Y., 1925.

Longinus, On the Sublime, Loeb Library.

Lucian, Works, 4v., Oxford, 1905.

Lucretius, De rerum natura, Loeb Library.

Ludwig, E., Schliemann, Boston, 1931.

Lyra Graeca, 3v., Loeb Library.

Mahaffy, J. P., Empire of the Ptolemies, London, 1895.

Mahaffy, J. P., Greek Life and Thought, London, 1887.

Mahaffy, J. P., History of Classical Greek Literature, 4v., London, 1908.

Mahaffy, J. P., Old Greek Education, N.Y., n.d.

Mahaffy, J. P., Progress of Hellenism in Alexander’s Empire, Chicago, 1905.

Mahaffy, J. P., Social Life in Greece, London, 1925.

Mahaffy, J. P., What Have the Greeks Done for Modem Civilization N.Y., 1909.

Mason, W. A., History of the Art of Writing, N.Y., 1920.

McClees, H., Daily Life of the Greeks and Romans, N.Y., 1928.

McCrindle, J. W., Ancient India as Described by Megasthenes and Arrian, Calcutta, 1877.

Menander, Principal Fragments, Loeb Library.

Meyer, E., Geschichte des Altertums, 4v., Stuttgart, 1884f.

Mommsen, T., History of Rome, 5v., London, 1901.

Muller, К. О., The Dorians, 2v., Oxford, 1830.

Muller-Lyer, F., Evolution of Modem Marriage, N.Y., 1930.

Mriller-Lyer, F., The Family, N.Y., 1931.

Murray, A. S., History of Greek Sculpture, 2v., London, 1890.

Murray, G., Aristophanes, N.Y., 1933.

Murray, G., Euripides and His Age, N.Y., 1913.

Murray, G., Five Stages of Greek Religion, Oxford, 1930.

Murray, G., History of Ancient Greek Literature, N.Y., 1927.

Murray, G., Rise of the Greek Epic, Oxford, 1924.

Naples Museum, Guide to the Archeological Collections, Naples, 1935.

Nietzsche, F., Early Greek Philosophy, N.Y., 1911.

Nilsson, M., History of Greek Religion, Oxford, 1925.

Norwood, R., The Greek Drama, N.Y., 1920.

Olmstead, A., History of Assyria, N.Y., 1923.

Ovid, Heroides and Amores, Loeb Library.

Ovid, Metamorphoses, Loeb Library.

Owen, J., Evenings with the Sceptics, 2v., London, 1881.

Oxford Book of Greek Verse in Translation, Oxford, 1938.

Oxford History of Music: Introductory Volume, Oxford, 1929.

Oxforder Buch Deutschen Dichtung, Oxford, 1936.

Pater, W., Plato and Platonism, London, 1910.

Pausanias, Description of Greece, 2v., London, 1886.

Pfuhl, E., Masterpieces of Greek Drawing and Painting, London, 1926.

Philostratus, Lives of the Sophists, Loeb Library.

Pijoan, J., History of Art, 3v., N.Y., 1927.

Pindar, Odes, Loeb Library.

Plato, Dialogues, tr. Jowett, 4v., N.Y., n. d.

Plato, Epistles, Loeb Library.

Pliny, Natural History, 6v., London, 1855.

Plutarch, Lives, 3v., Everyman Library.

Plutarch, Moralia, vols. I–III, Loeb Library.

Pohlmann, R. von, Geschichte der Sogalen Frage und des Sozjalismus in der antiken Welt, 2v., Munchen, 1925.

Polybius, Histories, 6v., Loeb Library.

Pratt, W. S., History of Music, N.Y., 1927.

Quintilian, Institutio Oratorio, 4v., Loeb Library.

Ramsay, Sir Wm., Asianic Elements in Greek Civilization, New Haven, 1928.

Randall-MacIver, D., Greek Cities in Italy and Sicily, Oxford, 1931.

Reinach, S., Orpheus: A History of Religions, N.Y., 1930.

Renan, E., History of the People of Israel, 5v., N.Y., 1888.

Richter, G., Handbook of the Classical Collection, Metropolitan Museum Of Art, N.Y., 1922.

Rickard, T.A., Man and Metals, 2v., N.Y., 1932.

Ridder, A., & Deonna, W., Art in Greece, N.Y., 1927.

Ridgeway, Sir Wm., Early Age of Greece, Cambridge, Eng., 1901.

Robinson, D. M., Sappho and Her Influence, Boston, 1924.

Rodenwaldt, G., Die Kunst der Antike, Berlin, 1927.

Rohde, E., Psyche, N.Y., 1925.

Rostovtzeff, M., History of the Ancient World, 2v., Oxford, 1930.

Rostovtzeff, M., Social and Economic History of the Roman Empire, Oxford, 1926.

Russel, B., Principles of Mathematics, 2v., London, 1903.

Sachar, A. L., History of the Jews, N.Y., 1932.

Sarton, G., Introduction to the History of Science, Baltimore, 1930.

Schlegel, A. W., Lectures on Dramatic Art and Literature, London, 1846.

Schliemann, H., Ilios, N.Y., 1881.

Schliemann, H., Mycenae, N.Y., 1878.

Sedgwick, W. T., & Tyler, H. W., Short History of Science, N.Y., 1927.

Semple, E. C., Geography of the Mediterranian Region, N.Y., 1931.

Sexti Empirici Opera Graece et Latine, 2v., Leipzig, 1840.

Seymour, T. D., Life in the Homeric Age, N.Y., 1907.

Shotwell, J. T., Introduction to the History of History, N.Y., 1936.

Singer, C. E., Studies in the History and Method of Science, Vol. II, Oxford, 1921.

Smith, G. E., Human History, N.Y., 1929.

Smith, Wm., Dictionary of Greek and Roman Antiquities, Boston, 1859.

Sophocles, Tragedies, tr. Plumptre, London, 1867.

Sophocles, Plays, 2v., Loeb Library.

Spencer, H., First Principles, N.Y., 1910.

Spengler, O., Decline of the West, 2v., N.Y., 1926f.

Spinoza, B., Ethics and De Emendatione Intellectus, Everyman Library.

Strabo, Geography, 8v., Loeb Library.

Sumner, W. G., Folkways, Boston, 1906.

Sumner, W. G., & Keller, A. G., The Science of Society, 3v., New Haven, 1928.

Swinburne, A. C., Poems, Phila, n.d.

Symonds, J. A., Studies of the Greek Poets, London, 1920.

Taine, H., Lectures on Art, N.Y., 1875.

Tam, W. W., Hellenistic Civilization, London, 1927.

Taylor, A. E., Plato, N.Y., 1936.

Theocritus, Bion, and Moschus, Poems, London, 1853.

Theophrastus, Characters, Loeb Library.

Thompson, Sir E. M., Introduction to Greek and Latin Paleography, Oxford, 1912.

Thucydides, History of the Peloponnesian War, Everyman Library.

Toutain, J., Economic Life of the Ancient World, N.Y., 1930.

Tucker, T. G., Life in Ancient Athens, Chautauqua, N.Y., 1917.

Tylor, E. B., Anthropology, N.Y., 1906.

Ueberweg, F., History of Philosophy, 2v., N.Y., 1871.

Usher, A. P., History of Mechanical Inventions, N.Y., 1929.

Verall, A. W., Euripides the Rationalist, Cambridge, Eng., 1913.

Vinogradofif, Sir P., Outlines of Historical Jurisprudence, 2v., Oxford, 1922.

Virgil, Works, 2v., Loeb Library.

Voltaire, F. MA.de, Works, 22v., N.Y., 1927.

Ward, C. O., The Ancient Lowly, 2v., Chicago, 1907.

Warren, H. L., Foundations of Classic Architecture, N.Y., 1919.

Waxman, M., History of Jewish Literature, 3v., N.Y., 1930.

Weigall, A., Alexander the Great, N.Y., 1933.

Weigall, A., Sappho of Lesbos, N.Y., 1932.

Westermarck, E., History of Human Marriage, 3v., London, 1921.

Westermarck, E., Origin and Development of the Moral Ideas, 2v., London, 1917.

Whewell, Wm., History of the Inductive Sciences, 2v., N.Y., 1859.

Whibley, L., Companion to Greek Studies, Cambridge, Eng., 1916.

Williams, H. S., History of Science, 5v., N.Y., 1909.

Winckelmann, J., History of Ancient Art, 4v. in 2, Boston. 1880.

Wright, F. A History of Later Greek Literature, N.Y., 1932.

Xenophon, Works, Loeb Library. Xenophon, Memorabilia, Phila., 1899.

Xenophon, Minor Works, London, 1914.

Zeitlin, S., History of the Second Jewish Commonwealth, Phila., 1933.

Zeller, E., Socrates and the Socratic Schools, London, 1877.

Zeller, E., Stoics, Epicureans, and Sceptics, London, 1870.

Zimmem, A., The Greek Commonwealth, Oxford, 1924.

Иллюстрации

Гигея, богиня здоровья. Афинский музей

Виночерпий. Из двора Миноса

Богиня со змеями. Бостонский музей

Настенная роспись и «Трон Миноса». Гераклионский музей

Чаша из Вафио. Афинский музей

Маска Агамемнона. Афинский музей

Воин из храма Афеи в Эгине. Мюнхенская глиптотека

Театр в Эпидавре

Храм Посейдона. Пестум

Кратер с Афиной и Гераклом. Лувр, Париж

Кора, или Девушка. Музей Акрополя, Афины

«Аполлон Шуазеля-Гуфье». Музей Акрополя, Афины

«Трон Людовизи», правый цоколь. Музей Терм, Рим

«Трон Людовизи», левый цоколь. Музей Терм, Рим

Диадумен. Римская копия с оригинала Поликтета (?). Афинский музей

Аполлон Сауроктон. Римская копия с оригинала Праксителя (?). Лувр, Париж

Дискобол. Римская копия с оригинала Мирона (?). Музей Терм, Рим

«Задумавшаяся Афина». Работа неизвестного скульптора, вероятно, пятого века. Музей Акрополя, Афины

Похищение невесты-лапифянки. С западного фронтона храма Зевса. Музей Олимпия

Ника, поправляющая сандалий. Из храма Ники Аптерос. Музей Акрополя, Афины

Пропилеи и храм Ники Аптерос

Дельфийский возничий. Дельфийский музей

Кариатида из Эрехтейона. Британский музей

Парфенон

Богиня и «Ирида». Восточный фронтон Парфенона. Британский музей

«Кекроп с дочерью». Западный фронтон Парфенона. Британский музей

Всадники с западного фриза Парфенона. Британский музей

Софокл. Латеранский музей, Рим

Демосфен. Ватикан, Рим

Танагрская статуэтка. Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Мавзолей в Галикарнасе. Реконструкция по Адлеру

«Афродита Книдская». Ватикан, Рим

Ника Пеония. Музей Олимпия

Голова Гермеса. Праксителя. Музей Олимпия

Дорифор Поликтета. Копия Аполлония. Неаполитанский музей

Гермес. Праксителя. Музей Олимпия

Голова Мелеагра. Римская копия с оригинала Скопаса (?). Вилла Медичи, Рим

Голова девочки. С Хиоса. Бостонский музей

Алтарь Зевса в Пергаме. Реконструкция. Берлин, Государственный музей

Битва при Иссе. Мозаика найденная в Помпеях. Неаполитанский музей

Саркофаг Александра. Константинопольский музей

Эллинистический бюст. Неаполитанский музей

Старая торговка. Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Кулачный боец. Музей Терм, Рим

Примечания

1

Платон, «Федон», 109.

2

Semple, Ellen, Geography of the Mediterranean Region, N.Y., 1931, 99, 507.

3

Evans, Sir Arthur, Palace of Minos, London, 1921f, 1, 20.

4

Греки называли Средиземное море Но Pontos, Проход, или Путь, и эвфемистически окрестили Черное море Но Pontos Euxeinos — Гостеприимным морем — возможно, потому, что оно привечало корабли с юга встречными ветрами и течениями. Питавшие его широкие реки и частые туманы, которые сокращали его норму испарения, поддерживали Черное море на более высоком уровне, чем Средиземное, направляя мощное течение через узкий Боспор (Oxford) и Геллеспонт в Эгеиду. Мраморное море называлось Пропонтидой (Propontis), или Предморьем.

5

Гомер, «Одиссея», XIX, 172–177.

6

Все даты в настоящем томе — до нашей эры, если не оговорено особо или не очевидно, что речь идет о нашей эре.

7

Аристотель, «Политика», 1271b.

8

Современная столица, официально переименованная в Ираклион (Гераклион).

9

Ludwig, Emil, Schliemann, Boston, 1931, 264–265; Glotz, G., Aegean Civilization, N.Y., 1925, 14; Cambridge Ancient History (далее САН), N.Y., 1924f, 1, 138.

10

В течение многих лет Эванс блестяще трудился в Кноссе, за свои открытия был удостоен звания рыцаря и в 1936 году закончил свой монументальный четырехтомный отчет The Palace of Minos.

11

Так как самый ранний слой бронзовых орудий в Кноссе посредством сопоставления с соседними культурами может быть датирован временем около 3400 г. до н. э. (около 5300 лет назад) и так как неолитические слои в Кноссе занимают около пятидесяти пяти процентов общей глубины, раскопок, Эванс подсчитал, что до появления металлов критский неолит продлился по меньшей мере 4500 лет — примерно с 8000 до 3400 года. Такие временный расчеты, исходящие из глубины слоев, являются, разумеется, в высшей степени спорными; объем отложений мог меняться от эпохи к эпохе. Было сделано допущение, что после того, как в четырнадцатом веке до н. э. Кносс перестал существовать в качестве городского центра, отложения росли медленнее. Никаких палеолитических останков на Крите не обнаружено. Evans, 1, 13; Hall, H.R., Civilization of Greece in the Bronze Age, N.Y., 1327, 24; Glotz, 30–31, 67, 348; САН, 1, 589–590.

12

Evans, I, 27; Glotz, 38, 40; САН, 1, 597, 598.

13

Современная антропология подразделяет европейцев на три группы в соответствии с типами, преобладающими на севере, в центре или на юге Европы: «нордический» человек — длинноголовый, высокий, со светлой кожей, глазами и волосами; «альпийский» человек — широкоголовый, среднего роста, с тяготеющими к серому цвету глазами и к коричневому — волосами; «средиземноморский» человек — длинноголовый, невысокий, смуглый. Ни один из народов не принадлежит исключительно к одной из этих рас.

14

Glotz, 60–64; Baikie, Jas., Sea-Kings of Crete, London, 1926, 212–213.

15

Hall, 27; Glotz, 68–73.

16

Kohler, Carl, History of Costume, N.Y., 1928, фронтиспис; Evans, III, 49.

17

САН, I, 596; Glotz, 65–66, 75–78, 311, fig. 6.

18

Cp. Evans, III, 227.

19

Glotz, 147–148; САН, II, 437.

20

Обычно осторожный и точный Фукидид пишет: «Первым, кто, как свидетельствует традиция, создал военный флот, был Минос. Он сделался владыкой того, что ныне зовется Эллинским морем, и правил Кикладами… Он приложил все старания, чтобы искоренить пиратство в этих водах — необходимый шаг для обеспечения бесперебойного поступления доходов». Фукидид, «История Пелопоннесской войны», I, 1.4; ср. Геродот, «История», VII, 170 и Диодор Сицилийский, «Историческая библиотека», V, 78.

21

Страбон, «География», Loeb Library, X, 4.8; Glotz, 149; Evans, I, 2, IV, p. XXII; САН, II, 442; Гомер, «Одиссея», XI, 568–570.

22

Там же, III, 296.

23

Glotz, 139–142, 173–174; Baikie, 120, 129–131.

24

Evans, I, рис. к странице 305; III, 13f; САН, I, 591, 605, II, 432; Glotz, 106–109, 163–164; Baikie, 97.

25

Evans, I, рис. к странице 472; Glotz, 169–170, 293.

26

Evans, III, 213; Hall, 15; Glotz, 294–296, 312–313.

27

Evans, I, 15.

28

Там же, 151; Glotz, 229, 237–241, 248–249, 255; Famell, L.R., Greece and Babylon, Edinburgh, 1911, 228; Nilsson M.P., History of Greek Religion, Oxford, 1925, 13, сомневается в том, чтобы почитание быка вообще имело место на Крите.

29

Glotz, 146, 244–247; Evans, IV, 468–469.

30

Там же; Glotz, 252–254.

31

Там же, 231–238, 265–270, 273–274; Famell, 125; Reinach, S., Orpheus, N.Y., 1930, 83. Nilsson 13 16· САН II 444–445.

32

Mason, W. A., Histow of the Art of Writing, N.Y., 1920, 315–323, 331; Evans, I, 15, 124, IV, XX, 959; Glotz, 150, 196, 371–377, 381–387; Encyclopaedia Britannica, 14th ed., I, 213; САН, II, 437; Whibley, L., Companion to Greek Studies, Cambridge, U.P., 1916, 26.

33

Glotz, 165, 388; Baikie, 238.

34

Гомер, «Илиада», XVIII, 590.

35

Glotz, 174, 321.

36

Evans, I, 342–344; Evans in Baikie, 71; Reinach, 82; Плиний, «Естественная история», XXXVI, 19; Glotz, 108.

37

Разумеется, о назначении комнат мы можем, в лучшем случае, только догадываться. Следует добавить, что почти все раскопанные украшения дворца были перенесены в музей Иераклиона или куда-либо еще, тогда как то, что осталось на месте, было весьма безвкусно реставрировано.

38

Квадратные углубления в полу некоторых комнат более не рассматриваются как ванны; они не имеют стока и изготовлены из гипса, который был бы со временем разъеден водой. (Hall, 102.)

39

Evans, I, 142; III, 252–253; Burrows, R.M., in Baikie, 99 и Semple, 570.

40

Моссо открыл схожие канализационные трубы в усадьбе Агии Триады. «Однажды после бурного ливня я с интересом обнаружил, что все водостоки функционируют превосходно, и видел, как вода вытекает из сточных труб, по которым можно было идти, встав в полный рост. Сомневаюсь, чтобы где-нибудь нашлась другая канализационная система, работающая по прошествии четырех тысячелетий». (Cм. Baikie, 129.)

41

Evans, III, 116–122.

42

Evans, Sir Arthur, «The Minoan and Mycenaean Element in Hellenic Life», Journal of Hellenic Studies, XXXII (1912), 277f; Hall, 27.

43

Evans, Palace of Minos, I, 17.

44

Там же, 16–17; Smith, Human History, 378–390; Hall, 25; Glotz, 191–193, 209; Spengler, Oswald, Decline of the West, N.Y., 1926–1928, II, 88.

45

Страбон, XIV, 2.27; Evans, «The Minoan and Mycenaean Element…», 283.

46

Геродот, VII, 170; САН, II, 475; Smith. G. E., 398.

47

Baedeker K., Greece, Leipzig, 1909, 417.

48

Если бы археологическая датировка позволила перенести время этого пожара поближе к 1250 году, трагедию было бы удобно толковать как один из эпизодов ахейского покорения Эгеиды, предшествующий осаде Трои.

49

САН, I, 442–443.

50

Himes, Norman, Medical History of Contraception, Baltimore, 1936, 187.

51

Grote, G., History of Greece, Everyman Library, I, 190; Frazer, Sir Jas., Dying God, N.Y., 1935, 71.

52

Диодор, IV, 76.

53

Павсаний, отец всех Бедекеров, приписывает Дедалу несколько статуи, по большей части из дерева, и мраморный рельеф с пляшущей Ариадной, которые все еще существовали во втором веке нашей эры (Павсаний, «Описание Эллады», IX, 40.)! Греки никогда не сомневались в историчности Дедала, и опыт Шлимана учит нас скептически относиться даже к собственному скептицизму. Одно поколение ученых может с порога отвергать те древние предания, которые находят подтверждение в кропотливых изысканиях следующего поколения.

54

Там же, 79; Овидий, «Метаморфозы», VIII, 18f.

55

Афиняне расценивали все это как подлинную историю. В течение столетий они сохраняли и постоянно ремонтировали корабль, на котором Тесей отплыл на Крит, используя его как священное судно во время ежегодных посольств на праздник Делиосского Аполлона.

56

Плутарх, Жизнеописания, «Тесей»; Гомер, «Одиссея», XI, 321–325.

57

Например, Полибий, «История», VI, 45.

58

Страбон, X, 4.16–22.

59

Schliemann, Н., Ilios, N.Y., 1881, 3.

60

Там же, 9.

61

Там же, 17.

62

Ludwig, р. IX.

63

«Для того чтобы быстро овладеть греческим словарем, — пишет Шлиман, — я раздобыл современный греческий перевод «Поля и Виржинии» и прочел его до конца, сличая каждое слово с его эквивалентом во французском оригинале. Покончив с этим, я знал по меньшей мере полсотни греческих слов, содержавшихся в этой книге; повторив данную операцию, я знал их все или почти все, не потеряв ни минуты на пользование словарем… Из греческой грамматики я выучил только склонения и глаголы и никогда не терял своего драгоценного времени на изучение ее правил; видя, что мальчики, которых восемь или больше лет морочат и пытают в школе нудными правилами грамматики, тем не менее не способны написать письмо на древнегреческом, не совершив сотни грубейших ошибок, я решил, что метод, которому следуют школьные учителя, совершенно неправилен Я выучил древнегреческий, словно любой живой язык» (Schliemann, 14–15.).

64

Ludwig, 137.

65

Там же, 132–133, 153, 183, 234.

66

Schliemann, 26.

67

Там же, 41; Ludwig, 139, 165.

68

Павсаний путешествовал по Греции около 160 г. до н. э. и оставил после себя «Описание Эллады».

69

Schliemann, Н., Mycenae, N.Y., 1878, 101–102.

70

Гомер, «Илиада», II, 559.

71

Ludwig, 284.

72

В конце его жизни Дерпфельд и Фирхов почти убедили Шлимана в том, что он нашел останки не Агамемнона, но представителя гораздо более раннего поколения. После многих страданий Шлиман отнесся к этому вполне благодушно. «Что? — воскликнул он. — Так это тело не Агамемнона, это не его украшения? Замечательно, давайте назовем его Шульце». С той поры они всегда говорили о «Шульце» (Там же, 256–257.).

73

Греки называли циклопическими такие строения, которые в их мифологическом воображении могли воздвигнуть лишь гиганты, подобные одноглазым титанам, прозванным киклопами (круглоглазыми) и трудившимся в кузницах Гефеста — вулканах Средиземного моря. С архитектурной точки зрения, данный термин подразумевает крупные, соединенные без известкового раствора камни, грубо вырубленные или не прошедшие отделки, промежутки между которыми заполнены галькой, уложенной в глину. Традиция добавляет, что Пройт привез знаменитых каменщиков — киклопов — из Ликии.

74

Павсаний, II, 25.

75

Warren, H. L., Foundations of Classic Architecture, N.Y., 1919, 124–125; Павсаний, II, 25.

76

Там же, II, 15.

77

«Илиада», И, 59, VII, 180; «Одиссея», III, 305.

78

Павсаний, II, 16.

79

Schliemann, Н., Mycenae, 293f; САН, И, 452–453; Glotz, 46; Епс. Brit., XVI, 38.

80

Hall, 1; Nilsson, И; Glotz, 31–32; Whibley, 27.

81

Murray, A.S., History of Greek Sculpture, London, 1890, I, 61.

82

Геродот, II, 53, 57.

83

Павсаний, VII, 2–3; Hall, 11.

84

Там же; Glotz, 47; Evans, I, 23.

85

Lippert, J., Evolution of Culture, N.Y., 1931, 171.

86

Glotz, 47–48.

87

Все эти фрески находятся в Афинском Национальном музее. Они воспроизведены в книге Rodenwaldt, G., Kunst der Antike, Berlin, 1927, 143f.

88

Schliemann, H., Ilios, 281–283.

89

Национальный музей, Афины; Evans, III, 121; Rodenwaldt, 152.

90

Национальный музей, Афицы; Rodenwaldt, 152.

91

Evans, III, 183; Glotz, 338.

92

Тщательно собранная генералом ди Ченьола (di Cesnola) и хранящаяся ныне в нью-йоркском Художественном Метрополитен-музее.

93

Gardiner, P., New Chapters in Greek History, N.Y., 1892, 178; Evans, «Minoan and Mycenaean Element», 283; Mason, 327–328; Famell, 97–98.

94

33Schliemann, Ilios, 587.

95

Ludwig, 280. Позднее он финансировался кайзером Вильгельмом II.

96

Доктор Карл Блеген, полевой руководитель раскопок Университета Цинциннати в Трое (1931 г.), считает доказанным, что Троя VI была разрушена около 1300 года, вероятно, землетрясением, и что на ее развалинах возник Седьмой город, который он называет Приамовой Троей. Дерпфельд предпочитает называть ее Троей VIb. Cf. Journal of Hellenic Studies, LVI, 156.

97

САН, II, 489–490.

98

Schliemann, Ilios, 453–505; Епс. Brit., XXII, 502–503.

99

(7) Троя VII представляла собой маленькое неукрепленное поселение, занимавшее это место до тех пор, (8) пока в знак уважения к Гомеру Александр Великий не построил над ней в 334 году Трою VIII. (9) Примерно в начале христианской эры римляне построили Novum Ilium, или Новую Трою, просуществовавшую вплоть до пятого века нашей эры.

100

САН, II, 488; Schliemann, Ilios, 127.

101

Вury, J. B., History of Greece, London, 1931, 46; САН, II, 487.

102

Название «Троя» греческая традиция возводила к герою-эпониму Тросу, отцу Ила, деду Лаомедонта, прадеду Приама («Илиада», XX, 230 сл.). Отсюда различные названия города — Troas, Ilios, Ilion, Ilium. Герой-эпоним — это, по всей видимости, легендарная личность, к которой некая социальная или политическая группа возводит свое происхождение и имя. Так, например, дарданцы верили, или делали вид, что верят, в свое происхождение от Дардана, сына Зевса; дорийцы возводили свою родословную к Дору, ионийцы к Иону и т. д.

103

Геродот, II, 118; Страбон, XIII, 1.48.

104

Murray G., Rise of the Greek Epic, Oxford, 1924, 49.

105

Ramsay, Sir W., Asianic Elements in Greek Civilisation, Yale U. P., 1928, 109. 106

106

Berard, M., in Semple, 699; Murray, Epic, 38.

107

Schliemann, Ilios, 240, 253; Bury, 48; Glotz, 197, 217.

108

САН, II, 276–283; Glotz, 90.

109

«Илиада», II, 681.

110

Ridgeway, Sir Wm., Early Age of Greece, Cambridge U. P., 1901, 88–90, 337, 630, 682–684 etc.

111

САН, II, 473; Hall, 248, 289.

112

Так же и в таких греческих словах, Как sesamon (сезам), kyparissos (кипарис), hyssopos (иссоп), oinos (вино), sandalon (сандалий), chalkos (медь), thalassa (море), mofybdos (свинец), zephyros (зефир), kybernao (править кораблем), sphongos (губка), laos (народ), labyrinthos, aithyrambos, kitharis (кифара), syrinx (флейта) и paian (пеан).

113

Bury, 6; Glotz, 386–387.

114

«Персей… Геракл… Минос, Тесей, Иасон… этих и других героев данной эпохи в новое время было принято мыслить… чисто мифическими созданиями. Греки последующих времен, критикуя свидетельства о своем прошлом, не сомневались в том, что они были историческими деятелями, которые действительно правили Аргосом и другими царствами, и после периода крайнего скептицизма многие современные критики начали возвращаться к точке зрения греков как объясняющей факты наиболее удовлетворительным образом… Герои преданий, как и географическая обстановка, в которой они действовали, существовали в действительности». — Cambridge Ancient History, II, 478. Мы будем считать, что главные сказания правдивы по существу, вымышленны в деталях.

115

Nilsson, 61.

116

Тантал прогневил богов, разгласив их секреты, похитив у них нектар и амброзию и подав им к столу своего сваренного и разрезанного на куски сына Пелопа. Зевс воскресил останки Пелопа и покарал Тантала в Аиде неутолимой жаждой; его поместили посреди озера, воды которого отступали всякий раз, как он пытался к ним припасть; над его головой свисали ветви, обильно усеянные плодами, которые поднимались, когда он пытался до них дотянуться; над ним нависала огромная скала, угрожавшая в любое мгновение упасть и раздавить его («Одиссея», XI, 582 сл.; Дирдор, IV, 77.).

117

Фукидид, I, 1.3, II, 6.15.

118

Датируемый 1400–1200 гг. др н. э. Здесь были найдены фрагменты записей, составленных при помощи нерасшифрованных значков, имеющих, вероятно, критское происхождение.

119

«Зевс, — говорит Диодор, — сделал эту ночь втрое длиннее обычного, и количеством истраченного на зачатие времени он предсказал исключительную силу будущего ребенка» (Диодор, IV, 9.).

120

Один из изводов сказания гласит, что за одну ночь Геракл одержал триумфальную победу в любовном поединке с пятьюдесятью девственницами. Афиней, «Дейпнософисты, или Пир ученых мужей», XIII, 4; Павсаний, IX, 27.

121

Он задушил льва, нападавшего на стада у Немей; уничтожил многоглавую гидру, опустошавшую Лерну; поймал быстроногого оленя и доставил его Еврисфею; поймал дикого вепря на горе Эриманф и доставил его Еврисфею; в один прекрасный день очистил конюшни для трех тысяч быков царя Авгия, отведя воды рек Алфея и Пенея в хлевы, и оставался в Элиде достаточно долго, чтобы учредить Олимпийские игры; уничтожил кровожадных стимфалийских птиц в Аркадии; захватил бешеного быка, опустошавшего Крит, и на плечах принес его Еврисфею; поймал и укротил питавшихся человечиной коней Диомеда; перебил амазонок; в устье Средиземного моря установил друг против друга два мыса, или «Геракловы столпы», захватил быков Гериона и, миновав Галлию, перейдя Альпы, пройдя Италию и переправившись через море, доставил их Еврисфею; нашел яблоки Гесперид (Гесперидам, дочерям Атланта, Гера доверила золотые яблоки, подаренные ей Геей (Землей) на свадьбе с Зевсом. Яблоки охранялись драконом и наделяли вкусившего их способностями полубога) и некоторое время поддерживал небесный свод вместо Атланта; спустился в Аид и спас Тесея и Асклепия от пытки.

122

По мысли Диодора, этот поразительный «культурный герой» был первобытным инженером, доисторическим Эмпедоклом; сказания о нем означали, что он очищал источники, прорубал проходы в горах, изменял русла рек, осваивал пустоши, избавлял леса от опасных зверей и сделал Грецию страной, пригодной для обитания (Диодор, IV, 35, 53.). По другой точке зрения, Геракл — это возлюбленный сын бога, страдающий за человечество, который возвращает умерших к жизни, спускается в Аид, а затем восходит на небо.

123

Там же, IV, 57—5.

124

Там же, IV, 41–48.

125

САН, II, 475; III, 662.

126

«Илиада», II, 683, III, 75.

127

Там же, XXIII, 198.

128

Там же, XXIV, 228.

129

Там же, XXIV, 186.

130

Там же, XVIII, 541, XXI, 257; Keller, A. G., Homeric Society, Ν.Υ., 1902, 78.

131

«Илиада», V, 87–89.

132

Glotz, G., Ancient Greece at Work, N.Y., 1926, 36.

133

«Одиссея», XX, 72.

134

Seymour, T.D., Life in the Homeric Age, N.Y., 1907, 234, 209–210.

135

Glotz, Ancient Greece, 38; Ridgeway in Botsford, G.W., Athenian Constitution, N.Y., 1895, 82.

136

Там же, 42; Pohlmann, R. von, Geschichte der sozialen Frage und des Sozialismus in der antiken Welt, Miinchen, 1925, I, 29; Browne, H., Handbook of Homeric Study, London, 1908, 209; Seymour, 235, 273; Bury, 54.

137

«Илиада», XXIII, 826.

138

Там же, XIII, 341.

139

«Когда кузнец опускает в студеную воду большой топор или тесло, они издают шипение; это-то и придает силу железу» (Glotz, Ancient Greece, 45.).

140

Там же, 42; Calhoun, G.M., Business Life of Ancient Athens, Chicago, 1926, 13.

141

«Одиссея», XV, 82 сл.

142

Там же, VI, 115.

143

Там же, XIV, 202.

144

Эсхил, «Агамемнон», 281 сл.

145

«Илиада», XIX, 247.

146

Там же, II, 210 сл.

147

«Одиссея», XXI, 224–225.

148

Там же, IV, 184.

149

«Илиада», IX, 74.

150

«Одиссея», VI, 207.

151

Там же, IV, 20; IX, 267–268.

152

Там же, XV, 82 сл.

153

Но Алкиной повелел Галионту вдвоем с Лаодамом

Пляску начать: в ней не мог превосходством никто победить их.

Мяч разноцветный, для них рукодельным Полибием сшитый,

Взяв, Лаодам с молодым ГалионТом на ровную плошадь

Вышли; закинувши голову, мяч к облакам темно-светлым

Бросил один; а другой разбежался и, прянув высоко,

Мяч на лету подхватил, до земли не коснувшись ногами.

Легким бросаньем мяча в высоту отлячась пред народом,

Начали оба по гладкому лону земли плодоносной

Быстро плясать; и затопали юноши в меру ногами,

Стоя кругом, и от топота ног их вся площадь гремела.

(Перевод В. А. Жуковского)

(Там же, VIII, 370 сл.)

154

Gardiner, Е. N., Athletics of the Ancient World, Oxford, 1930, 27; Mahaffy, J.P., Life in Greece, N.Y., 1925, 51.

155

Gardiner, E.N., 21–23; «Илиада», XXIII, 166 сл.

156

Фукидид, I, 1.5.

157

«Одиссея», VIII, 158 сл.

158

Там же, IX, 39 сл.

159

«Илиада», X, 383.

160

«Одиссея», XIII, 287–295.

161

Там же, II, 234, IV, 690, XIV, 138–141.

162

Там же, I, 87, VIII, 14; «Илиада», II, 169.

163

«Одиссея», I, 57–59; «Илиада», XXIII, 166 сл.

164

«Одиссея», XVII, 280.

165

Сохранились следы древнего «матриархального» строя; до Кекропа, гласит афинская традиция, «дети не знали собственного, отца» — т. е., предположительно, происхождение. определялось по матери; даже в гомеровские дни многие божества, особо почитаемые греческими городами, были богинями — Гера в Аргосе, Афина в Афинах, Деметра и Персефона в Элевсине — без всякой видимой подчиненности какому-либо мужскому божеству (Афиней, XIII, 2; Harrison, Jane, Prolegomena to the Study of Greek Religion, Cambridge U.P., 1922, 260–262.).

166

У Тесея было так много жен, что один историк составил подробный каталог их имен (Афиней, XII, 4.).

167

«Илиада», XVIII, 593. 1

168

Там же, XVIII, 490.

169

Там же, VI, 169.

170

«Одиссея», I, 153, 325, VIII, 43–64, XXI, 406–408.

171

Там же, XXI, 46.

172

«Илиада» VI, 313–317.

173

Аргос умирает от радости, узнав хозяина после двадцатилетней разлуки.

174

Там же, I, 249.

175

Там же, III, 222.

176

Murray, Epic, 129.

177

Sumner, W.G., and Keller, A.G, Science of Society, New Haven, 1928, I, 658.

178

САН, II, 478; Murray, Epic, 174.

179

Whibley, 30.

180

Плиний, XXXVI, 64.

181

Едва ли нужно напоминать, что Елена была дочерью Зевса, который в образе лебедя соблазнил Леду, жену спартанского царя Тиндарея.

182

Grote, I, 77.

183

Плутарх, De stoicorum repugnatiоne, 32, cm. Bakewell, C.M., Source Book in Ancient Philosophy, N.Y., 1909, 278.

184

Числа в скобках обозначают песни «Илиады».

185

«Илиада», VI, 406.

186

Там же, VIII, 542.

187

САН, III, 670.

188

«Одиссея», IV, 521

189

Очень может быть, что в этом случае повествование менее глубоко укоренено в истории, чем «Илиада». Сказание о долго скитающемся мореплавателе или воине, чья жена не может узнать его по возвращении, очевидно, старше предания о Трое и довольно часто встречается в литературе (Butcher and Lang, Odyssey, N.Y., 1927, introd., XXIV.). Одиссей — это Синдбад, Робинзон Крузо, Енох Арден греков. География поэмы — загадка, по-прежнему занимающая досужие умы.

190

Греческая традиция гласит, что после смерти Елену почитали как богиню. В Греции было широко распространено поверье, что говорящие о ней дурно караются богами; даже слепота Гомера, намекали некоторые, поразила его потому, что своей поэмой он поддержал клевету, будто Елена сбежала в Трою, а не была увезена в Египет против своей воли (Seymour, 73.).

191

«Одиссея», V, 151–158.

192

Там же, VI, 239–245.

193

Сэр Артур Эванс нашел в микенской гробнице в Беотии вырезанные рисунки, изображающие юношу, нападающего на сфинкса, и юношу, убивающего мужчину и женщину. Он полагает, что они относятся к Эдипу и Оресту; и так как он датирует эти рисунки приблизительно 1450 г. до н. э., он предлагает считать, что Эдип и Орест жили века на два раньше ориентировочной датировки изображений (Nilsson, 4–5.).

194

Гальштатт — городок в Австрии; найденные здесь железные орудия дали его имя первому периоду Железного века в Европе.

195

«Одиссея», XIX, 177.

196

81Фукидид, I, 1.2.

197

Геродот, I, 68.

198

Evans, IV, 477, 959.

199

Павсаний, III, 2.

200

Ridder, A. de, and Deonna, W., Art in Greece, N.Y., 1927, 167.

201

Платон, «Федр», 244; Frazer, Magic Art, Ν.Υ., 1935, II, 358; Reinach, Orpheus, 98; САН, II, 629.

202

Grote, IV, 196.

203

Mahaffy, J.P., What have the Greeks Done for Civilization? N.Y., 1909, 11.

204

Платон, «Тимей», 22–23.

205

Геродот, II, 143.

206

Там же, II, 53, 81, 123; Диодор, I, 96; Harrison, Prolegomena, 574–575.

207

Геродот, II, 109; Страбон, XVII, 3; Диодор, I, 69; Smith, G.E., 417–418; Ridder, 7, 341.

208

Ср. сидящего Харета из Милета (Британский музей), или Голову Клеобиса Полимеда в музее в Дельфах.

209

Там же; Smith, 418–422; Warren, Foundations, 193–194.

210

Glotz, Ancient Greece, 128; Day, C, History of Commerce, London, 1926, 14.

211

Olmstead, A. T., History of Assyria, N.Y., 1923, 537.

212

Геродот, II, 109.

213

Grote, IV, 124.

214

Heath, Sir Thos., History of Greek Mathematics, Oxford, 1921, 1, 44, II, 21; САН, IV, 539.

215

Ridder, 340; Anderson, W. J., and Spiers, R. P., Architecture of Greece and Rome, London, 1902, 49; Gardner, E. A., Handbook of Greek Sculpturet London, 1920, 51–52.

216

Cook, A. B., Zeus, Cambridge U. P., 1914, 777.

217

«Написать историю Греции в почти любой период ее существования, не рассеивая внимания читателя, — задача неизмеримой, сложности… ибо не существует постоянного единства или фиксированного центра, которому можно было бы подчинить или с которой можно было бы соотнести действия и цели многочисленных государств». — Bury, Ancient Greek Historians, с. 22.

218

Во избежание слишком частого возвращения к одному и тому же месту действия, архитектурная история второстепенных городов будет доведена в этой книге до смерти Александра (323 г.).

219

Страбон, VIII, 6; САН, III, 540–542; Grote, III, 96.

220

Геродот, III, 131.

221

Gardner, E.A., Handbook, 365.

222

Павсаний, IV, 6—14.

223

Страбон, VIII, 5.4.

224

Данные цифры, разумеется, предположительны; они основываются на редких намеках и многочисленных допущениях.

225

Muller, K. O., см. Herodotus, ed. Rawlinson, VII, 234n. Подсчет относится к 480 году до н. э.; Meyer, Ed, Geschichte des Altertums, Stuttgart, 1884f, III, § 263–264, оценивает численность населения Лаконии около 470 года следующим образом: 12 000 спартанцев (4000 взрослых мужчин), 80 000 периэков и 190 000 илотов.

226

САН, V, 7.

227

Плутарх, «Спартанские установления», см. Lyra Graeca, London, 1928, III, 287; Mahaffy, Social Life, 451; Цицерон, см. Cotterill, H. B., History of Art, N.Y., n.d., I, 61.

228

Grote, IV, 264.

229

«Греческая антология», IX, 488, см. Lyra Graeca, I, 29.

230

Grote, III, 195; Murray, Sir G., History of Ancient Greek Literature, N.Y., 1927, 80.

231

Перевод О. Румера, В. Латышева; см. Ridder, 106.

232

Grote, III, 195.

233

Mahaffy, J. P., History of Classical Greek Literature, London, 1908, I, 189; Lacroix, Paul, History of Prostitution, N.Y., 1931, I, 149–150.

234

Алкман, Алкей, Сафо, Стесихор, Ивик, Анакреонт, Симонид, Пиндар, Вакхилид.

235

Как поразительно схожи эти стихи — словно одно чувство соединило двух поэтов сквозь двадцать пять столетий — t «Ночной песней странника» Гете:

LJber alien Gipfeln

Ist Ruh,

In alien Wipfeln

Sparest du

Kaum einen Hauch;

Die Vogelein schweigen im Walde.

Warte nur, balde

Ruhest du auch*.

Над высью горной

Тишь.

В листве, уж черной,

Не ощутишь

Ни дуновенья.

В чаще затих полет

О, подожди!..

Мгновенье —

Тишь и тебя возьмет**.

*Das Oxforder Buch Deutschen Dichtung, Oxford, 1936, 117.

**Перевод И. Ф. Анненского.

236

Алкман, фраг. 36, см. Lyra Graeca, I, 77.

237

Glover, T.R., Democracy in the Ancient World, Cambridge U.P., 1927, 84.

238

Ликург, однако, по мнению древних, запретил записывать свои законы.

239

Геродот, I, 65.

240

Аристотель, «Политика», 1271b.

241

Плутарх, «Ликург».

242

Там же.

243

Там же; Полибий, VI, 48.

244

Фукидид, I, 6. 1

245

Например, Полибий, VI, 10.

246

Плутарх, «Ликург».

247

Glotz, Ancient Greece, 88.

248

Coulanges, Fustel de, Ancient City, Boston, 1901, 460.

249

Плутарх, ук. место.

250

Там же; Grote, III, 148.

251

Фукидид, IV, 80.2.

252

Coulanges, 294; Glotz, G., Greek City, London, 1929, 300; Caroll, M., Greek Women., Phila., 1908, 136.

253

Mahaffy, J. P., Old Greek Education, N.Y., n.d., 10.

254

Hesiod, Callimachus, and Theognis, Works, tr. Banks and Frere, London, 1856, 44In.

255

Плутарх, ук. место; Grote, III, 157; Miiller-Lyer, F., Family, N.Y., 1931, 45.

256

Фукидид, I, 3.

257

Nilsson, 94.

258

Mahaffy, Greek Education, 46.

259

Плутарх, «Деметрий».

260

Ксенофонт, «Анабасис», Loeb Library, IV, 6.15.

261

Symonds, Greek Poets, London, 1920, 159.

262

Becker, W., Charicies, London, 1886, 246, 297.

263

Caroll, 138–140; Weigall, Sappho of Lesbos, N.Y., 1932, 103.

264

Плутарх, «Ликург»; Lippert, 301.

265

Афиней, XIII, 2.

266

Whibley, 613.

267

Grote, III, 155–156; Sumner, W. G., Folkways, Boston, 1906, 351.

268

Афиней, XIII, 2.

269

Плутарх, «Сопоставление Нумы и Ликурга».

270

Аристотель, «Политика», 1270а; Grote, III, 153–157; Briffault, R., Mothers, N.Y., I, 399.

271

Плутарх, «Ликург» [перевод С. П. Маркиша); Glotz, Ancient Greece, 89.

272

Афиней, XII, 74.

273

Плутарх, ук. место.

274

Grote, III, 131, IX, 298; см. Rawlinson, ed., Herodotus, III, 148n, где приводятся примеры спартанской продажности.

275

Геродот, III, 148.

276

Grote, III, 132, 158.

277

Плутарх, «Пелопид».

278

См., например, Геродот, I, 82.

279

Там же, VII, 104.

280

Ксенофонт, «Конституция лакедемонян», см. Minor Works, London, 1914, I, 1.

281

Гитиад украсил храм Афины бронзовыми плитами выдающейся работы; Бафикл из Магнесии возвел величественный трон Аполлона в Амиклах; Феодор Самосский построил для Спарты знаменитое здание городского собрания. После этого мы почти ничего не слышим о спартанском искусстве, пусть даже создаваемом заезжими художниками.

282

Павсаний, V, 1.

283

Там же, VII, 21.

284

Так в 1789 году Камилль Демулен со своей ростры в кофейне призывал галлов низвергнуть германскую (франкскую) аристократию.

285

Для купцов диолк был благодарной альтернативой ненадежному плаванию по бурным водам за мысом Малея — морскому пути в западное Средиземноморье. Настил был достаточно крепок, чтобы нести обычное торговое судно греческой эпохи; преследуя Антония и Клеопатру после битвы при Акции, Август переправил свой флот через диолк, в 889 году схожим образом по нему была перетащена греческая эскадра (Frazer, Sir J., Studies in Greek Scenery, Legend, and History, London, 1931, 224–225.). В свое время Периандр планировал прорыть канал наподобие того, что соединяет ныне оба залива, но его инженеры сочли это слишком трудной задачей (Павсаний, II, 1; Glotz, Ancient Greece, 116.).

286

Страбон, VIII, 6.21.

287

«Илиада», II, 570.

288

Aristotle (?), Economics, Loeb Library, II, 2.

289

Аристотель, «Политика», 1315b.

290

Enc. Brit., XVI, 616. Другие приписывают первый коринфский выпуск монет Кипселу; см. САН, III, 552.

291

Glotz, Greek City, 113, Ancient City, 86; Weigall, Sappho, 46.

292

Ср. периодические «чистки» в коммунистической России, 1935–1938 гг.

293

Plutarch, Moralia, Loeb Library, 147D.

294

Геродот, III, 50–53; Диоген Лаэртский, «Жизнеописания и мнения знаменитых философов», «Периандр».

295

Aristophanes, The Eleven Comedies, N.Y., 1908, Frogs, 133; Lacroix, I, 110.

296

Пиндар, «Оды», Loeb Library, frag., 122.

297

Страбон, VIII, 6.20.

298

Афиней, XIII, 32.

299

Там же, 33.

300

I Кор., VI, 15–18.

301

Semple, 669.

302

Павсаний, VI, 17–19; Litchfield, F., History of Furniture, Boston, 1922.

303

CAH, III, 554.

304

Glotz, Greek City, 113.

305

Grote, III, 264–265.

306

Феогнид, 237. [Здесь и далее фрагменты из Феогнида даны в переводе В. В. Вересаева. — Прим. пер.).

307

Отнесение этого и цитируемых ниже стихотворений к определенным периодам жизни Феогнида является гипотетическим.

308

Там же, 240.

309

Там же, 212.

310

Symonds, 162.

311

Botsford, G. W., and Sihler, E. G., Hellenic Civilization, N.Y., 1920, 198–199; Coulanges, 369.

312

Symonds, 162

313

Hesiod, Callimachus and Theognis, Works, 442.

314

Там же, 470–471, 447–448, 489–490.

315

Там же, 479–481.

316

Там же, 477, 491–492.

317

Там же, 454–455.

318

Ridgeway, 33.

319

Calhoun, 301; Semple, 669.

320

Павсаний, II, 26.

321

Пиндар, «Пиф. оды», III, 47–58.

322

Gardner, Е. А., Ancient Athens., N.Y., 1902, 431.

323

Страбон, VIII, 6.21; IX, 2.25.

324

Павсаний, IX, 31.

325

Mahafiy, Greek Literature, I, 117.

326

Enc. Brit., XI, 529.

327

Гесиод, «Труды и дни», 640.

328

Там же, 655.

329

Gardiner, E. N., Athletics, 30.

330

В это верила вся классическая древность, за исключением нескольких беотийских эрудитов второго века нашей эры, оспаривавших авторство Гесиода (Павсаний, IX, 31; cf. Mahaffy, Greek Literature, I, 125; САН, IV, 474; Grote, I, 12.).

331

Гесиод, «Теогония», 1–6.

332

Там же, 120 сл.

333

Nilsson, 185–186.

334

Здесь и ниже отрывки из Гесиода приводятся в переводе В. В. Вересаева. — Прим. пер.

335

От aphros, «пена». Этимология второй половины слова неясна.

336

«Теогония», 166 сл.

337

Там же, 735 сл.

338

«Труды и дни», 285.

339

Там же, 286 сл.

340

Там же, 504 сл.

341

Там же, 54 сл.

342

«Теогония», 585 сл.

343

«Труды и дни», 695 сл.

344

Там же, 109 сл.

345

Mahaffy, Social Life, 72.

346

Истории ничего не известно о смерти Гесиода. Легенда гласит, что восьмидесяти лет он соблазнил деву Климену, чей брат убил его и бросил тело в море, и что Климена родила от него сына — лирического поэта Стесихора, который, однако, родился на Сицилии (Mahaffy, Greek Literature, 54.).

347

Греки дважды вели Священные войны ради контроля над храмом Аполлона: в первый раз в 595–585 годы, когда южные греки положили конец непомерным пошлинам, взимавшимся народом соседней Кирры с паломников, которые направлялись в Дельфы через их порт; и вновь в 356–346 годы, когда союзная греческая армия под руководством Филиппа Македонского вытеснила фокидян, захвативших Дельфы и присвоивших сокровища храма. Первая война привела к нейтралитету Дельфов и установлению Пифийских игр, вторая — к захвату Греции Македонией.

348

Диодор, XVI, 28; Frazer, Studies, 374–375.

349

Поля Калидона опустошал дикий вепрь. Мелеагр, сын калидонского царя Ойнея, устроил на него охоту, пригласив в помощники Тесея, Кастора и Полидевка, Нестора, Иасона и прекрасноликую быстроногую Аталанту. Вепрь умертвил нескольких героев, но Аталанта сразила его стрелой, а Мелеагр добил. Аталанта, к которой сватались многие женихи в ее аркадском отечестве, согласилась выйти за того из них, кто победит ее в беге, причем проигравший будет предан смерти. Гиппомен победил, бросив на бегу три золотых яблока Гесперид, врученных ему Афродитой; Аталанта замешкалась, их поднимая, и проиграла забег. О тайной любви Мелеагра к Аталанте и его трагической смерти читатель может узнать из «Аталанты в Калидоне» Суинборна.

350

Отсюда мудрый совет философских виршей Александра Поупа: A little learning is a dangerous thing; Drink deep or taste not the Pierian spring (Pope, A., Essay on Man.). Ученья капля, знай, опасностью грозит;Иль пей сполна, иль прочь — источник Пиерид.

351

Bury, 95; CAH, III, 619. Другие (Murray, Epic, 43; Enc. Brit., XII, 575) считают граев выходцами из Эпира.

352

Цицерон, De fato, 7.

353

Baedeker, XXVII; Zimmem, A., Greek Commonwealth, Oxford, 1924.

354

Гиппократ, Works, Loeb Library, Intoductory Essay I to Vol. II, by W.H.S. Jones; cf. W.H.S. Jones, Malaria and Greek History, Manchester U.P., 1909.

355

«Ввиду скудости почвы, — говорит Фукидид (I, 1), — Аттика искони наслаждалась свободой от внутренних раздоров [?] и вторжений».

356

Исократ, Works, Loeb Library, Panegyricus, 24.

357

Ridder, 122.

358

Grote, III, 270–274; Vinogradoff, Paul, Outlines of Historical Jurisprudence, Oxford, 1922, II, 85–86.

359

Frazer, Studies, 58–59.

360

Aristophanes, I, 196, прим, издателя.

361

Возможно, финикийское название, происходящее от слова shalam (мир); ср. Salem (Baedeker, 104.).

362

Традиция относит это событие к тринадцатому веку до нашей эры; однако объединение Аттики под властью Афин едва ли могло завершиться прежде 700 года, так как Гомеровский гимн к Деметре, составленный около этого времени, говорит об Элевсине как об общине со своим царем (САН, III, 579–580.).

363

Возможно, легендарное событие, относимое традицией к 1068 году до н. э.

364

Признак благородства тогда, как и в дни римских equites, французских chevaliers и английских cavaliers.

365

Aristotle, Constitution of Athens, London, 1891, sect. 57; Grote, III, 290; Coulanges, 331.

366

Meyer, Ed., in Zimmem, 396.

367

Аристотель (Constitution, 2) говорит, что эти «шестидолыцики» выплачивали землевладельцу одну шестую своего урожая, и ему следует Плутарх («Солон»); однако современная наука склоняется к тому мнению, что шестая часть урожая не выплачивалась, а оставлялась. Ср. Вигу, 174; Glotz, Greek City, 102.

368

Botsford, Athenian Constitution, 141.

369

Aristotle, Constitution, 2.

370

Glotz, Ancient Greece, 61, 80, Greek City, 102.

371

Glotz, Ancient Greece, 71.

372

САН, IV, 33.

373

Там же.

374

«Укравший капусту или яблоко должен был претерпеть то же, что и негодяй, совершивший святотатство или убийство». — Плутарх, «Солон».

375

Grote, III, 293–294; Coulanges, 418.

376

Плутарх, «Солон».

377

Botsford, Constitution, 143.

378

Pohlmann, 158; Glotz, Ancient Greece, 71.

379

Glotz, Greek City, 119.

380

Плутарх, Amatorius, 751 c, in Linfortli, 1.М., Solon the Athenian, Berkeley, Cal., 1919, 156–157.

381

Диоген Лаэртский, «Солон», II.

382

Плутарх, «Солон».

383

Диоген Лаэртский, «Солон», IX.

384

Аристотель, Constitution, 5; Grote, III, 313; Botsford, 158.

385

Вероятно, это не относилось к коммерческим долгам, где не стоял вопрос о личном закабалении (САН, IV, 38.).

386

Aristotle, 6, 12.

387

Аристотель, 6.

388

Плутарх, «Солон».

389

Grote, III, 319.

390

Относительно стоимости афинских монет см. главу 12, раздел 111.

391

Аристотель, 10.

392

Плутарх, ук. место.

393

Гроут и многие другие истолковывали утверждение Плутарха следующим образом: Солон обесценил монету на двадцать семь процентов, оказав тем самым поддержку тем землевладельцам, которые, задолжав другим сами, были лишены доходов по закладным, необходимых им для выполненйя собственных обязательств (Grote, III, 316; Mahafly, What Have the Greeks Done for Civilization? 186.). Однако такая инфляция стала бы вторым ударом, обрушившимся на тех землевладельцев, что ссужали деньгами купцов; если она кому-нибудь и помогла, то именно купцам, а не землевладельцам и не крестьянам, чьи закладные уже были прощены. Возможно, Солон не собирался обесценивать монету, но просто хотел заменить монетный стандарт, удобный для торговли с Пелопоннесом, на другой, который способствовал бы торговле с богатыми и растущими рынками Ионии, где в общем употреблении находился эвбейский стандарт» (САН, IV, 134; Bury, 183.).

394

Плутарх, ук. место.

395

Медимн. — около полутора бушелей — считался эквивалентным одной драхме в денежном выражении.

396

Аристотель, 12; Grote, III, 331–332.

397

Плутарх, ук. место.

398

Там же; Аристотель, 9.

399

Coulanges, 420; САН, IV, 43; Grote, И, 350

400

Плутарх, ук. место.

401

Диоген Лаэртский, «Солон», II.

402

Афиней, XIII, 25; Lacroix, I, 68–70; Bebel, A., Women under Socialism, N.Y., 1923, 35.

403

Плутарх, ук. место; Grote, III, 351; Tucker, T.G., Life in Ancient Athens, Chautauqua, N.Y., 1917, 159.

404

Плутарх.

405

Там же.

406

Диоген Лаэртский, «Солон», II.

407

Grote, III, 344.

408

Диоген Лаэртский, ук. место.

409

Епс. Brit., XX, 955.

410

Геродот, I, 29.

411

Платон, Amatores, 133 in Linforth, 130.

412

Излагая эту историю, Диоген Даэртский, скорее всего, имеет в виду Солы Киликийские — город, чья приверженность старинной греческой речи в эпоху Александра привела к созданию слова солецизм.

413

Геродот, I, 30.

414

Плутарх, ук. место.

415

Диоген Лаэртский, «Солон», II.

416

Диодор, IX, 20.

417

Геродот, I, 60; Афиней, XIII, 89.

418

Аристотель, Constitution, 16.

419

Glotz, Greek City, 121.

420

Calhoun, 29.

421

Слово «тиран» имеет лидийское происхождение и, возможно, связано с названием города Тирра (Tyrrha), означающего «крепость»; может быть, это дальний родственник английского tower (ipen. tyrris). По-видимому, впервые оно было приложено к лидийскому царю Гигу.

422

Аристотель, «Политика», 1310a.

423

Фукидид, VI, 19.

424

Афиней, XIII, 70; Lacroix, I, 153.

425

Едва ли кто-нибудь удивится, узнав, что они представляли негодующую аристократию, как Брут и Кассий в Риме. Брут тоже стал героем революции, после того как восемнадцать веков затемнили его подлинную историю.

426

Внук сикионского диктатора Клисфена.

427

Схожее установление существовало в Аргосе, Мегарах и Сиракузах.

428

Аристотель, «Политика», 1300b.

429

Цензовые ограничения избирательного права имели место на ранних стадиях американской и французской демократии.

430

Ср. Патер: «Возможно, самый блестящий и вдохновляющий эпизод в целой истории Греции — ее ранняя колонизация» (Pater, W., Plato and Platonism, London, 1910, 246.).

431

Фукидид, I, 1.

432

САН, II, 558.

433

Страбон, X, 5.6; Плутарх, Moralia, Loeb Library, 249D.

434

Lyra Graeca, II, 639.

435

Аристофан, «Мир», 695.

436

Цицерон, De oratione, II, 86 in Lyra Graeca, II, 306.

437

Lyra Graeca, II, 257.

438

Там же, III, 297, 339.

439

Цицерон, De natura deorum, Loeb Library, I, 22.

440

Фукидид, III, 103.

441

Glotz, Ancient Greece, 113.

442

Семонид сравнивает женщин с лисами, ослицами, свиньями и переменчивым морем и клянется, что ни один мужчина не может прожить и дня, не будучи хоть раз одернут собственной женой (Botsford and Siehler, 188.).

443

Caroll, 99.

444

САН, IV, 483.

445

«Эванджелина» Лонгфелло, его «Гайавата» и заключительная строчка любой строфы «Чайльд Гарольда» Байрона могут служить примерами соответственно дактилического гекзаметра, трохеического тетраметра и ямбического триметра.

446

Symonds, 169.

447

Геродот, III, 57.

448

Или, сообразно римскому имени богини и итальянскому названию острова, — Венера Милосская (Venus di Milo).

449

Овидий, «Метаморфозы», Loeb Library, X, 243.

450

Ср. Стенд XIII Собрания Кипрских древностей Ченьолы в нью-йоркском художественном Метрополитен-музее. Двуязычная табличка, раскопанная в 1868 году британскими учеными, позволила им дешифровать кипрское письмо, представлявшее собой запись греческого диалекта силлабическими знаками; однако их результаты не внесли во всемирную историю ничего интересного.

451

Геродот, I, 142.

452

Там же, I, 146.

453

Однако в шестом веке до нашей эры схожие движения разворачиваются в Индии и Китае.

454

Там же, I, 170; Диоген Лаэртский, «Фалес».

455

Слово берет Аристотель: «Рассказывают, что благодаря своему астрологическому [астрономическому] искусству Фалес предвидел небывалый урожай оливок, и еще зимой снял за бесценок все маслобойни в Милете и на Хиосе, так как никто не давал за них больше, чем он. Когда же наступил сезон приготовления масла, у многих возникла в них нужда, так что он сдал их за ту цену, которую сам и назначил; собрав таким путем крупную сумму денег, он всем доказал, что при желании философу совсем нетрудно разбогатеть» (Аристотель, «Поэтика», Loeb Library, 1259а.).

456

Диоген Лаэртский, «Фалес», III–VIII; Плутарх, «Солон».

457

Теорему о том, что диаметр делит круг пополам, что углы у основания равностороненнего треугольника «подобны» (т. е. равны), что угол в полукруге — это прямой угол, что противолежащие углы, образованные двумя пересекающимися прямыми, равны, что два треугольника с Двумя равными углами и равной стороной также равны (Heath, Greek Mathematics, I, 130; Uebenveg, F., History of Philosophy, N.Y., 1871, I, 34–35.).

458

Heath, I, 137; Геродот, I, 74.

459

Аристотель, «Метафизика», Lnd., 1857, I, 3.

460

Там же.

461

Диоген Лаэртский, «Фалес», III.

462

Там же, «Фалес», VIII.

463

Там же.

464

Там же, «Фалес», XII.

465

Страбон, XIV, 4.7.

466

Ср. Спенсерово определение эволюции как сущностного изменения «из неопределенной, разрозненной (incoherent) однородности в определенную, связанную разнородность» (Spencer, First Principles of a New System of Philosophy, N.Y., 1910, 367.).

467

Bakewell, 5.

468

Эклиптика (названная так потому, что на ней происходят затмения (eclipsis) солнца и луны) представляет собой большой круг ежегодного видимого движения солнца по небу. Поскольку плоскость этого круга является в то же время плоскостью земной орбиты, наклонение эклиптики — это острый угол (около 23°) между плоскостью земного экватора и плоскостью земной орбиты вокруг солнца.

469

Heath, II, 38; Grote, V, 94.

470

Египтяне составляли карты только отдельных районов.

471

Bakewell, 6.

472

Аристотель, «Метафизика», I, 3; Bakewell, 7; САН, IV, 554.

473

К словам первый и самый ранний благоразумный читатель всегда, конечно, добавит «из известных нам».

474

Oт histor или istor, «знающий», — эвфонического развития idtor с корнем id от eidenai, «знать»; ср. англ, wit и wisdom.

475

Афиней, XII, 26; XIII, 29; XIV, 20.

476

Там же, XII, 26.

477

О нас будет сказка сказываться (лат.). — Прим. пер.

478

Диоген Лаэртский, «Биант», I–IV.

479

Подобные предприятия в наше время допускают погрешность лишь в несколько сантиметров или же равную нулю.

480

САН, IV, 92–93.

481

Геродот, II, 134.

482

Плутарх, Mora На, 16С.

483

Leslie, Shane, Greek Anthology, N.Y., 1929, X, 123.

484

Pfuhl, Ernst, Masterpieces of Greek Drawing qnd Painting, London, 1926, Fig. 79.

485

Sarton, Geo., Introduction to the History of Science, Baltimore, 1930, I, 75.

486

Павсаний, VIII, 14; Glotz, Ancient Greece, 132; Jones, H.Stuart, Ancient Writings on Greek Sculpture, London, 1895, 24–25.

487

Ridder, 174.

488

Плиний, XXXV, 46.

489

Шесть других — это: Висячие сады Вавилона, Фарос в Александрии, Колосс Родосский, Фидиев Зевс в Олимпии, гробница Мавсола в Галикарнасе и пирамиды. Плиний пишет, что второй храм имел 130 метров в длину и 68 в ширину, 127 колонн высотой в 18 метров — некоторые из них были украшены или обезображены рельефами (Плиний, XXXV, 21.)50. Завершенный после вековых трудов в 420 году до нашей эры, он сгорел в 356 году до н. э.

490

Афиней, XII, 29.

491

Caroll, 102.

492

Фраг. 78 in Нerodes, Cercidas, and the Greek Choi iambic Poets, Loeb Library, 55.

493

Числа в скобках указывают фрагменты Гераклита в нумерации Байуотера (Bywater).

494

Возможно, Гераклит имел в виду небулярную гипотезу: мир начинается как огонь (или жар, или энергия), превращается в газ или влагу, оседающую водой, химический осадок которой после испарения образует массивы земли (Cp. Mahafly, What Have the Greeks? 219.). Вода и земля (жидкость и твердое тело) суть две ступени одного процесса, две формы единой реальности (25). «Все вещи облениваются на Огонь, как Огонь обменивается на все вещи» (22). Всякое изменение — это «путь вверх или вниз», переход из одной формы в другую, большее или меньшее сгущение энергии Огня. «Путь вверх и вниз один и тот же» (69); разрежение и сгущение — движения в вечном колебании становления; все вещи образуются на пути сгущения, пути вниз, или на пути разрежения, пути вверх, когда реальность удаляется от Огня или возвращается к нему; все формы суть модусы единой и всеобщей энергии. На языке Спинозы, Огонь, или энергия, — вечная и вездесущая субстанция, или фундаментальный принцип; сгущение и разрежение (пути вниз и вверх) — ее атрибуты; ее модусы, или специфические формы, — это видимые вещи мира.

495

Диоген Лаэртский, см. Heracleitus, On the Universe, Loeb Library, 464.

496

Bakewell 33.

497

Nietzsche, F., Early Greek Philosophy, N.Y., 1911, 103–104.

498

Диоген Лаэртский, «Гераклит», V.

499

Греч, kolophon, ср. лат. collisi ант. hill. Поскольку колофонская кавалерия славилась тем, что довершала разгром вражеского войска, слово kolophon стало в греческом языке синонимом заключительного удара и перешло в современные языки как обозначение издательского символа, первоначально помещавшегося в конце книги (Страбон, XIV, 1.28; Weigall, Sappho, 155; Webster’s Dictionary, s.v. colophon.).

500

Weigall, 186; Symonds, 150.

501

Эллинские поэты в переводах В. В. Вересаева, М., 1963, 285–286. — Прим. пер.

502

Lyra Graeca, III, 636, II, 126, 131.

503

Афиней, X, 33.

504

Lyra Graeca, II, 125, 139.

505

Там же, 145, фраг. 15.

506

«Греческая (Палатинская) антология», VII, 24.

507

Диодор, XX, 84.

508

Геродот, VIII, 105; Glotz, Ancient Greece, 85.

509

Афиней, VI, 88–90; Ward; С.О., Ancient Lowly, Chicago, 1907, I, 123f.

510

Эратосфен, см. Grote, II, 159.

511

Сегодня, под именем Измир (названия Измир и Смирна связаны, вероятно, с древней торговлей миррой [библ. смирна]), по численности населения это второй город Турции и первый Малой Азии.

512

Lyra Graeca, I, 333; Афиней, XIV, 23.

513

Cf. Symonds, 197.

514

Стобей, «Антология», XXIX, 58, см. Lyra Graeca, I, 141.

515

«Греческая антология», IX, 506.

516

Страбон, XII, 2.3.

517

Овидий, «Героиды», Loeb Library, XV, 131; схолии к Лукиану, Imag., 18, см. Lyra Graeca, I, 160.

518

Weigall, Sappho, 76.

519

Там же, 175.

520

Symonds, 196.

521

Weigall, 86.

522

Lyra Graeca, I, 437.

523

Афиней, XII, 69.

524

Weigall, 119.

525

Суинборн дал превосходный образец сафического размера и описал любовь поэтессы в глубоком и прекрасном стихотворении под названием «Sapphics» («All the night came not upon my eyelids») в своих «Стихотворениях и балладах» (Poems and Ballads).

526

Лонгин, «О возвышенном», Loeb Library, IX, 15.

527

Аттида?

528

Berliner Klassikertexte, p. 9722, см. Lyra Graeca, I, 239.

529

Murray, Greek Literature, 92; Weigall, 173, 90; Robinson, D.M., Sappho and Her Influence, Boston, 1924.

530

Mahaffy, Greek Literature, I, 102.

531

Weigall, 321.

532

Suidas, Lexicon, s.v. Phaon, cm. Lyra Graeca, I, 153; Страбон, X, 2.8.

533

Овидий, «Героиды», XV.

534

Oxyrhynchus Papyrus 1231, in Weigall, 291.

535

Lyra Graeca, I, 435.

536

Афиней, XIII, 89.

537

Почти все города, упоминаемые в данной главе, существуют и ныне, хотя и носят измененные имена.

538

Страбон, XII, 3.11.

539

Ramsay, Asianic Elements, 118.

540

Название города, возможно, восходит к имени местного царя Византа (Диодор, IV, 49.).

541

Полибий, IV, 38.

542

Semple, 72–73, 214.

543

Murray, Greek Literature, 86.

544

Картина Ватто Отплытие на Киферу символизирует настроение высших классов Франции восемнадцатого столетия, которые отбросили теологию ровно настолько, чтобы стать эпикурейцами.

545

Павсаний, III, 23.

546

Ludwig, 266; Cook, Zeus, 776.

547

Schliemann, Jlios, 41.

548

Страбон, X, 2.9.

549

Journal of Hellenic Studies, LVI, 170–189, London, 1882f.

550

Grote, IV, 150–151.

551

Традиционные даты основания греческих городов Запада приведены в хронологической таблице. Эти даты почерпнуты Фукидидом из сочинения древнего логографа Антиоха Сиракузского; они в высшей степени ненадежны, и Магаффи полагал, что сицилийские города были основаны на столетие позже италийских. Впрочем, хронология Фукидида по-прежнему находит немало сторонников (Mahafly, Greek Literature, I, 97–98; J.H. Studies, LV, 138.).

552

Randall-MacIver, D., Greek Citites in Italy and Sicily, Oxford, 1931, 75; CAH, III, 676.

553

Диодор, III, 9.

554

Афиней сообщает, что поварам и кондитерам, придумавшим новые блюда или лакомства, позволялось запатентовать их на год (Афиней, XII, 20.).

555

Там же, XII, 15, 17.

556

Там же, 58.

557

Геродот, VI, 127.

558

Grote, IV, 168.

559

Афиней, XII, 19.

560

Magna Graecia — так римляне называли греческие города Южной Италии.

561

Диоген Лаэртский, «Пифагор», IX.

562

Епс. Brit., XVIII, 802.

563

Диоген Лаэртский, «Пифагор», I–III, XVII; Heath, Greek Math., 1, 4.

564

Cicero, De finibus, Loeb Library, V, 29, 87; Диодор, I, 98.

565

Цицерон, «Тускуланские беседы», Loeb Library, I, 16; De re publica, Loeb Library, II, 15.

566

Caroll, 299, 307, 310.

567

Диоген Лаэртский, «Пифагор», VIII.

568

Диоген Лаэртский, «Пифагор», XIX, VII, XVIII; Grote, V, 103.

569

См. главу 9, раздел IV.

570

Диоген Лаэртский, «Пифагор», XIX.

571

Диоген Лаэртский, «Пифагор», XVIII.

572

Grote, V, 100–101.

573

Диоген Лаэртский, «Пифагор», XXII; Cook, Zeus, 1.

574

Диоген Лаэртский, «Пифагор», VIII.

575

Пифагорейцы были, по-видимому, первыми, кто использовал слово mathematike в значении «математика»; до них оно обозначало изучение (mathema) любого предмета (Heath, I, 10.).

576

Прокл, см. Heath, I, 141.

577

Диоген Лаэртский, «Пифагор», XI.

578

Whibley, 229.

579

Heath, I, 70, 85, 145.

580

Whewell, W.H., History of Inductive Sciences, N.Y., 1859, I, 106; Oxford History of Music, Oxford U. P., 1929, Introductory Volume, 3.

581

Aristotle, Works, ed. Smith and Ross, Oxford, 1931, De coelo, II, 9; «Метафизика», I, 5; Oxford History of Music, 27; Heath, I, 165; II, 107.

582

Heath, II, 65, 119; Berry, A., Short History of Astronomy, N.Y., 1909, 24.

583

Диоген Лаэртский, «Пифагор», XXV.

584

Там же, 9; «Пифагор», XVIII.

585

Livingstone, R. W., Legacy of Greece, Oxford, 1924, 59.

586

Во фрагменте «Об усовершенствовании разума».

587

Наука пытается свести все Явления к количественным, математическим, верифицируемым утверждениям; химия описывает все вещи в понятиях символов и фигур, математически упорядочивает элементы посредством периодического закона и сводит их к внутриатомной арифметике электронов; астрономия становится небесной математикой, а физики ищут математическую формулу, способную охватить явления электричества, магнетизма и гравитации; некоторые мыслители нашего времени пытались выразить в математической форме саму философию.

588

Следует мимоходом отметить, что Пифагор, предвосхищая Пастера, отрицал спонтанное зарождение организмов и думал, что все животные рождаются от других животных посредством «семян» (Диоген Лаэртский, «Пифагор», XIX.).

589

Там же.

590

Rohde, Erwin, Psyche, Ν.Υ., 1925, 375; Pater, Plato, 54.

591

«Греческая антология», VII, 120.

592

Аристотель, «Никомахова этика», V, 8.

593

Диоген Лаэртский, «Пифагор», XXI.

594

Греки так любили эту басню, что рассказывали ее также о законах Катаны и Фурий. Эта идея особенно пришлась по вкусу Мишелю де Монтеню и, возможно, не утратила практической ценности и в наши дни.

595

Grote, IV, 154–158; САН, IV, 115–116.

596

Фраг. 24, см. Whibley, 89.

597

Heath, II, 52; Mahafly, Greek Lit., I, 138.

598

Фраг. 7, см. Bakewell, 9.

599

Перевод А. В. Лебедева с незначительными изменениями. — Прим. пер.

600

Фраг. 14–15, 5–7, 1–3, см. Bakewell, 8.

601

Диоген Лаэртский, «Ксенофан», III.

602

Фраг. 9–10.

603

Bakewell, 10–11.

604

Warren, Foundations, 241; однако Коулдвей (там же) датирует его примерно 450 годом.

605

Randall-Maclver, 9—10.

606

Childe, V. G., Dawn of European Civilization, N.Y., 1925, 93—100.

607

Фукидид, VI, 18; Диодор, V, 2.

608

Или, быть может, на поколение позднее.

609

Grote, IV, 149.

610

Freeman, E. A., Story of Sicily, N.Y., 1892, 65.

611

Там же.

612

Он облек свое предостережение в форму басни. Лошадь, раздраженная вторжением на ее пастбище быка, попросила человека помочь ей наказать незваного пришельца. Человек пообещал сделать это при условии, что лошадь позволит ему проскакать на ней с дротиком в руке. Лошадь согласилась, бык был напуган и бежал прочь, а лошадь обнаружила, что отныне находится в рабстве у человека.

613

Полибий, XII, 25.

614

Там же, IX, 27.

615

Там же, V, 2.

616

«У Гелона Сиракузского, — пишет Лукиан, — плохо пахло изо рта, но он очень долго не ведал об этом, так как никто не дерзал указать тирану на это обстоятельство. Наконец одна чужестранка, с которой он сошелся, осмелилась сказать ему об этом, после чего он отправился к жене и выбранил ее за то, что она — хотя кому знать об этом, как не ей, — его не предупредила; в свою защиту она заявила, что никогда не находилась рядом с другим мужчиной, а потому думала, что так пахнут все мужчины» (Лукиан, «Гермотим», 34.). Гелон был обезоружен.

617

Геродот, VII, 156.

618

Glotz, Ancient Greece, 116; Draper, J. W., History of the Intellectual Development of Europe, N.Y., 1876, I, 52.

619

См. САН, II, 610.

620

Ср. Софокл, «Эдип в Колоне»; Cook, Zeus, passim.

621

«Илиада», III, 277.

622

Сын Гелиоса Фаэтон (Сияющий) молил о том, чтобы править движущейся по небу солнечной колесницей. Из-за своей неосторожности он едва не сжег весь мир, был поражен молнией и упал в море. Возможно, этим сказанием, как и сказанием об Икаре, греки хотели преподать урок молодежи.

623

Frazer, Magic Art, I, 315.

624

Murray, G., Five Stages of Greek Religion, Oxford U.P., 1930, 50.

625

Nilsson, 91; Famell, Greece and Babylon, 228.

626

Nilsson, 91–92; Гераклит, см. Bakewell, 29.

627

Murray, G., Aristophanes: A Study, N.Y., 1933, 6.

628

Harrison, Jane, Prolegomena, 293; Glotz, Aegean Civilization, 391–392; Briffault, Mothers, III, 145.

629

Следует отметить отсутствие богинь-матерей в таких решительно патриархальных обществах, как иудейское, исламское и протестантское.

630

Murray, Five Stages, 35–36; Reinach, S., Orpheus, 86; Frazer, Sir J., Spirits of the Com and of the Wild, N.Y., 1935, I, 4.

631

Whibley, 387.

632

Murray, Five Stages, 31.

633

Там же, 29, 33; Harrison, Prolegomena, p. VIII и 28.

634

Harrison, 18.

635

Rodenwaldt, 315.

636

Софокл, «Филоктет», 1327–1329; Harrison, 297f.

637

Там же, 325.

638

Rohde, 159.

639

Плутос, бог богатства, был ипостасью Плутона. В ранней Греции богатство чаще всего принимало образ зерна, растущего из земли или хранящегося под землей в сосудах, — и в том и в другом случаях оно находилось под покровительством Плутона (Nilsson, 123.).

640

Rohde, 297.

641

Там же, 172.

642

Борьба Зевса и его помощников против титанов стала для греков символом преодоления варварства и грубой силы цивилизацией и разумом и служила популярным сюжетом изобразительного искусства.

643

Seymour, 98; «Одиссея», I, 65 сл.; «Илиада», IV, 14 сл.

644

Там же, VIII, 17–27.

645

Имя Зевс (Zeus), вероятно, родственно латинскому dies, «день», и, возможно, происходит от индоевропейского корня di- означающего «сиять». Юпитер — это Zeupater, отец Зевс; отсюда родительный падеж Dios. Сегодня урочища и вершины, некогда посвященные Зевсу, посвящены или названы именем святого Илии, ниспосылающего дождь святого греческой церкви (Semple, 529.).

646

«Илиада», XVI, 651 сл.

647

Гесиод, «Теогония», 887 сл.

648

«Илиада», XV, 17.

649

Справедливости ради следует добавить, что эти приключения были, вероятно, выдуманы поэтами или племенами, стремившимися возвести свое происхождение к величайшему из богов.

650

От Фебы он заимствовал имя Феб, «вдохновенный».

651

Frazer, Magic Art, I, 14–15.

652

«Илиада», VIII, 330 сл.

653

Там же, XX, 46; XXI, 406.

654

Smith, Wm, Dictionary of Greek and Roman Antiquities, Boston, 1859, 603.

655

САН, II, 637; Glotz, Ancient Greece, 112; Blakeney, M.A., ed., Smaller Classical Dictionary, Everyman Library, 258.

656

САН, ук. место.

657

Диодор, IV, 6.

658

Афиней, XII, 80.

659

Gardner, Р., New Chapters, 157.

660

Миф об Адонисе — это еще одна вариация на вегетационную тему — ежегодное умирание и возрождение земли. Этот статный юноша был желанен одновременно Афродите и Персефоне, богиням любви и смерти. Арес, ревнуя к успеху Адониса у Афродиты, обратился диким вепрем и убил его. Из крови Адониса родился анемон, а из скорби Афродиты — реки поэзии. Зевс уговорил богинь разделить время и внимание Адониса, оставляя его на полгода у Персефоны в Аиде и возрождая на полгода к земной жизни и любви. В Финикии, Афинах и на Кипре смерть юноши поминалась на празднике Адоний; женщины несли образы Господа (таково буквальное значение его имени), громко оплакивали его смерть и восторженно праздновали его возрождение (Frazer, Sir J., Adonis, Attis, Osiris, N.Y., 1935, 226; Gardner, New Chapters, 157.).

661

Semple, 43–44.

662

Cm. Symonds, 204.

663

Диодор Сицилийский ещё в 50 году до нашей эры интерпретировал это предание как вегетационный миф. Загрей, виноградная лоза, — дитя земли, Деметры, оплодотворенной дождем, или Зевсом. Виноградную лозу, как и бога, подрезают, чтобы дать ей новую жизнь, а сок винограда варят, чтобы произвести вино. Из года в год питаемая дождем виноградная лоза возрождается вновь (Диодор, III, 62.). Геродот находит так много сходства между мифами о Дионисе и Осирисе, что отождествляет обоих богов в одном из первых очерков по сравнительному религиоведению (Геродот, II, 49–57.).

664

От слова entheos, «с богом внутри»; «энтузиазм» первоначально означал «одержимость божеством».

665

Nilsson, 86; САН, IV, 527.

666

Там же, 535.

667

Rohde, 220; Gardner, New Chapters, 385.

668

Диодор, IV, 25.

669

Harrison, Prolegomena, 465.

670

Reinach, 88; САН, IV, 536–538; Harrison, 432; Murray, Greek Literature, 65; Carpenter, Pagan and Christian Creeds, N.Y., 1920, 64.

671

Harrison, p. XI.

672

Там же, 588; Nilsson, 221; Rohde, 344.

673

Платон, «Государство», II, 364–365.

674

Harrison, 572.

675

Whibley, 402.

676

Nilsson, 247.

677

Symonds, 495.

678

Dickinson, G.L., Greek View of Life, N.Y., 1928, I.

679

Grote, II, 101–102.

680

Coulanges, 223.

681

Ксенофонт, «Анабасис», V, 3.4.

682

«Илиада», XXI, 27; XXIII, 22, 175.

683

Павсаний, IV, 9, VII, 19; САН, II, 621.

684

Павсаний, III, 16; Плутарх, «Ликург»; Nilsson, 94.

685

САН, II, 618; Grote, I, 111.

686

Frazer, Sir J., Scapegoat, N.Y., 1935, 253; Harrison, 107.

687

В Афинах такие жертвы назывались pharmacoi; первоначально это слово означало «колдун»; слово pharmakon означало «магическое заклинание или формула», затем «лекарство» (Harrison, 108.). Вопрос о том, умерщвлялись ли pharmakoi на самом деле, остается нерешенным; но едва ли можно сомневаться в том, что первоначально это жертвоприношение было настоящим (Murray, G., Epic, 12–13, 317; Harrison, 103.).

688

Аристофан, «Лягушки», 734, и схолии; Rohde, 296; Harrison, 103; Nilsson, 87; Frazer, Scapegoat, 253.

689

Плутарх, «Пелопид».

690

Гесиод, «Теогония», 557 сл.

691

«Одиссея», III, 338–341; САН, И, 626.

692

Famell, 237.

693

Harrison, 501.

694

Диодор, III, 66.

695

Grote, I, 145–146.

696

Harrison, 167.

697

Nilsson, 82–83; Rohde, 163.

698

Coulanges, 213; Rohde, 295–296.

699

Nilsson, 83.

700

Там же, 85.

701

Феофраст, «Характеры», Loeb Library, XVI.

702

Плутарх, «Солон».

703

Софокл, «Трахинянки», 584; Lacroix, I, 117; Becker, 381.

704

Платон, «Законы», 933; Harrison, 139.

705

Геродот, IX, 95.

706

Coulanges, 291.

707

Caroll, 270; Rohde, 292.

708

Coulanges, 289.

709

Grote, III, 38–39; Benson, E.F., Life of Alcibiades, N.Y., 1929, 83.

710

Геродот, V, 63, VI, 66; Grote, V, 431.

711

Там же, III, 127.

712

САН, III, 627–628.

713

Там же, 604.

714

См. Coulanges, 288.

715

Harrison, 121; Frazer, Spirits of the Com, II, 17.

716

Harrison, 32.

717

Во многих уголках Европы люди по-прежнему верят в то, что призраки мертвых каждый год возвращаются на землю и им следует оказывать гостеприимство на «Празднике всех душ (Frazer, Spirits of the Com, I, 30.).

718

Rohde, 239.

719

Геродот, VIII, 144.

720

Ср. в дополнение к числительным и терминам родства такие слова, как санскритск. damas (дом), греческ. domos, лат. domus, англ, timber, dvaras, thyra, fores, door (дверь); venas, (f)oinos, vinum, wine (вино); naus, naus, navis, nave (корабль); akshas, axon, axis, axle (ось); iugam, zygon, iugum, yoke (иго) и т. д.

721

Мы не знаем древнегреческого произношения (Mahaffy, Greek Literature, IV, 24.). Знаки ударения, доставляющие нам столько хлопот, крайне редко использовались в классическую эпоху и были внесены в древние тексты Аристофаном Византийским в третьем веке до нашей эры. Эти ударения приходится игнорировать при чтении греческих поэтов.

722

Enc. Brit., I, 681.

723

Ср. греч. альфа (финик), алеф (бык); бета, бет (шатер); гамма, гимел (верблюд); дельта, далет (дверь); эпсилон, хе (окно); дзета, зайн (копье); эта, хет (частокол); йота, йод (рука) и т. д.

724

Mason, W.A., History of the Art of Writing, 344.

725

Mahaffy, Old Greek Education, 49; Thompson, Sir E.M., Introduction to Greek and Latin Paleography, Oxford, 1912, 58.

726

Плиний, XIII, 11.

727

Глагол graphein, который мы переводим как «писать», первоначально означал «резать».

728

Shotwell, J.T., Introduction to the History of History, N.Y., 1936, 30; Becker, 162n.

729

Thompson, 39, 43; Mahaffy, l.c., 51.

730

Римляне называли свиток volumen («сверток»).

731

Лат. frontes, откуда «фронтиспис».

732

Хотя в силу прогресса книгопечатания наше мышление ориентировано на зрение и письменные тексты редко читаются вслух, слог и знаки препинания по-прежнему строятся с тем расчетом, чтобы не затруднять дыхание читателя и добиться ритмичной звучности слова. Вероятно, мышление наших потомков также будет ориентировано на слух.

733

Becker, 274.

734

Shotwell, 32.

735

Рифма использовалась по большей части в ответах оракулов и религиозных пророчествах.

736

От raptein (сшивать) и oide (песня).

737

Mahaffy, Greek Literature, I, 25–28.

738

Grote, II, 245; Murray, Epic, 238.

739

Диоген Лаэртский, «Солон», IX.

740

Grote, II, 245; Murray, Epic, 147.

741

Там же, 258.

742

«Илиада», XXII, 106–113.

743

Ramsay, Asianic Elements, 289.

744

«Илиада», I, 477 и сл.

745

Там же, II, 469–473.

746

Там же, XX, 490.

747

Mahaffy, Greek Literature, I, 35, 81; Аристарх писал около 180 г. до н. э.

748

Browne, 92.

749

Glotz, Aegean Civilization, 393; Ward, I, 41; Grote, II, 306–307.

750

BrifTault, Mothers, I, 411.

751

«Одиссея», IV, 120–136.

752

Геродот, II, 53.

753

Cuitius, Ernst, Griechische Geschichte, Berlin, 1887f, I, 126, in Robertson, J.M., Short History of Free Thought, London, 1914, I, 127; Mahafiy, Social Life, 352; Murray, Epic, 267.

754

Symonds, 187.

755

«Одиссея», VIII, 146.

756

Rodenwaldt, 233.

757

Gardiner, Athletics, 230.

758

Mahafiy, Greek Education, 18.

759

Gardiner, Athletics, 234.

760

Tucker, 222.

761

Cm. Zimmem, 316.

762

Павсаний, V, 21.

763

Там же, I, 44.

764

Gardiner, New Chapters, 291.

765

Там же, 294.

766

Там же.

767

Gardiner, Athletics, 212f.

768

Павсаний, VI, 4.

769

Там же, VIII, 40.

770

Там же, VI, 14.

771

Геродот, III, 106.

772

Павсаний, VI, 13.

773

Геродот, VIII, 26.

774

Grote, III, 352–353.

775

Афиней, X, 1; Gardiner, Athletics, 54–55.

776

Ferguson, W.M., Greek Imperialism, Boston, 1913, 58–59; Haigh, A.E., Attic Theatre, Oxford, 1907, 3.

777

Winkelmann, J., History of Ancient Art, Boston, 1880, II, 288.

778

Афиней, XIII, 90.

779

Там же.

780

Symonds, 73.

781

Названы так потому, что их находили главным образом у Двойных Ворот города в Керамике.

782

Richter, G., Handbook of the Classical Collection, Metropolitan Museum of Art, N.Y., 1922, 76.

783

Rodenwaldt, 234.

784

Ridder, 171.

785

Pfuhl, 38.

786

Ridder, 181; Murray, A.S., Greek Sculpture, I, 11.

787

Rodenwaldt, 247.

788

Cf. Pijoan, J., History of Art, N.Y., 1927, I, figs. 351–352.

789

№ 682 в Национальном Афинском музее.

790

Там же, с. 229.

791

Ныне в Британском музее; слепки хранятся в Метрополитен-музее в Нью-Йорке. Бранхиды были династией храмовых жрецов.

792

Плиний, XXXV, 151.

793

Cotterill, Н.В., History of Art, N.Y., 1922, 99–100.

794

Anderson and Spiers, 42; САН, IV, 603–608.

795

Livingstone, Legacy of Greece, 412, Warren, 277–280; Smith, G.E., 422; САН, IV, 99.

796

Полибий, IV, 20–21; Афиней, XIV, 22.

797

Lacroix, I, 122.

798

Pratt, W. S., History of Music, N.Y., 1927, 53.

799

Павсаний, X, 7.

800

Mahafiy, Social Life, 456.

801

Гамма, использующая интервалы в четверть тона; например, EE'FABB'CE — где ударение указывает на повышение в четверть тона по сравнению с предшествующей нотой.

802

Диодор, III, 67.

803

Lyra Graeca, III, 582.

804

Эллинская музыка исполнялась в разнообразных гаммах, гораздо более многочисленных и сложных, чем современные. Наша диатоническая гамма не различает более мелких делений, чем полутон, а октава состоит из двенадцати полутонов; греки использовали интервалы в четверть тона и знали сорок пять гамм, каждая из которых содержала восемнадцать нот (Oxford History of Music, 8.). Эти гаммы распадались на три группы: диатонические гаммы, основывающиеся на тетрахорде Е D С В, хроматические (Е С* С В) и энгармонические (Е С Сь В). Из греческих гамм посредством упрощения произошли гаммы средневековой духовной музыки, а через посредничество последних и современные.

Настройка струн с целью изменить положение полутонов в октаве порождала семь ладов (harmoniae) в пределах диатонического тетрахорда. Важнейшими гармониями были дорийская (Е F G А В С D Е), воинственная и торжественная, причем в минорной тональности; лидийская (С D Е F G А В С), нежная и жалобная, причем в мажорной тональности; фригийская (D Е F G А В С D), в минорной тональности, оргиастически страстная и неистовая (Там же, Pratt, 55; Mahafly, What Have the Greeks? 143; его же, Social Life, 463–465.). Забавно читать о жарких спорах относительно музыкального, этического и медицинского воздействия (благотворного или разрушительного), приписываемого греками — преимущественно философами — этим вариациям полутонов. Дорийская музыка, уверяют нас, делала людей отважными и исполненными достоинства, лидийская — чувствительными и робкими, фригийская — необузданными и своевольными. Платон полагал, что большая часть музыки приводит к изнеженной роскоши и вопиющей безнравственности, и желал запретить все инструментальные выступления в своем идеальном государстве. Аристотель настаивал на том, что юношей следует воспитывать в дорийском ладе (Аристотель, «Политика», 1342b.). У Феофраста нашлись добрые слова даже для фригийского лада; тяжкие недуги, сообщает он, можно сделать безболезненными, наигрывая у больной части тела фригийскую мелодию (Афиней, XIV, 18.).

Греческая музыкальная нотация использовала не овалы и палочки, заносимые на нотный стан, но буквы алфавита, разнообразя их посредством перестановок и преобразований, добавив к ним точки и прочерки, чтобы довести число знаков до шестидесяти четырех, и поместив их над словами песни. Некоторые фрагменты этой нотации дошли до нас, чтобы умерить нашу печаль об утрате остального; записанные на них мелодии родственны скорее восточным, нежели европейским напевам, и доставят большее удовольствие индийскому, китайскому или японскому, чем нечуткому европейскому уху, не привычному к интервалам в четверть тона.

805

Страбон, X, 3.17.

806

Там же, 10; Lyra Graeca, II, 498; Symonds, 180; Glotz, Ancient Greece, 279.

807

Oxford History of Music, I, 30.

808

Слово стопа, означающее часть стиха, обязано своим происхождением танцу, который сопровождал песню (Haigh, 311.), греческая орхестра была танцевальной платформой, обычно располагавшейся перед сценой.

809

Лукиан, «О пантомиме».

810

Там же.

811

См. Kirstein, L., Dance, N.Y., 1935, 26.

812

Афиней, I, 37.

813

Kirstein, 28–30.

814

Там же, 30.

815

Афиней, XIV, 12, 32.

816

Lyra Graeca, III, 630.

817

Лукиан, ук. место.

818

Mahafly, Social Life, 464–465.

819

Афиней, XIV, 17.

820

Аристотель, «Поэтика», IV; Murray, Aristophanes, 3.

821

Enc. Brit., VII, 582.

822

Аристотель, «Политика», 1336b.

823

Murray, ук. место., Greek Literature, 212; Haigh, 292; Sumner, W.G., Folkways, 447.

824

Aristophanes, Eleven Comedies, I, 327 и прим, издателя; Kirstein, 38.

825

Enc. Brit., VII, 584.

826

Аристотель, «Поэтика», V, 3.

827

САН, V, 117.

828

Аристотель, «Поэтика», IV, 3.

829

Ridgeway in Harrison, 76; Sumner and Keller, III, 2109.

830

Enc. Brit., VII, 582.

831

Там же, 583.

832

Афиней, I, 39.

833

Диоген Лаэртский, 28; «Солон», XI.

834

Геродот, VI, 98.

835

Grote, V, 16.

836

Там же, 22.

837

Геродот, VI, 102.

838

Rawlinson, арр. to Herod., VI; Grote, V, 58; Павсаний, X, 20.

839

Плутарх, «Аристид».

840

Геродот, VI, 132–136.

841

Плутарх, ук. место.

842

Там же.

843

Там же.

844

Фукидид, I, 138, 3.

845

Плутарх, «Фемистокл».

846

Плутарх, «Аристид».

847

Геродот, VII, 133–137.

848

Там же, 184–186, 196.

849

Там же, 146.

850

Там же, 33–36.

851

Там же, 56.

852

Афиней, IV, 27; Геродот, VII, 118–119.

853

Там же, VIII, 4–6.

854

Там же, VII, 231–232.

855

Там же, VIII, 24.

856

Греческая антология», VII, 249; Страбон, IX, 4, 12–16.

857

Плутарх, «Фемистокл».

858

Mahafiy, Social Life, 223. Магаффи считает этот рассказ легендой, однако в нем не усомнится ни один любитель собак.

859

Геродот, IX, 4–5.

860

Там же, VIII, 89.

861

Grate, V, 316 сл. и Freeman, 77, предполагают наличие сговора; САН, IV, 378, выражает на этот счет сомнение.

862

Grate, V, 319–320.

863

Эти цифры взяты из Геродота (Геродот, IX, 70.) и, по-видимому, представляют собой вспышку патриотической фантазии. Стремящийся к беспристрастности Плутарх доводит потери до 1 360 человек, а Диодор Сицилийский, всегда вольно обращающийся с числами, уменьшает персидские потери до 100 000 (Rawlinson, note to Herod., l.c.); однако и Плутарх и Диодор были греками.

864

Shelley, Р.В., «On the Manneis of the Ancients», цит. в книге Livingstone, Legacy, 251.

865

Река в Памфилии на юге Малой Азии.

866

Геродот, VIII, 111–112.

867

Oxford Book of Greek Verse in Translation, Oxford, 1938, 534; Плутарх, «Фемистокл».

868

Плутарх, «Аристид».

869

Фукидид, I, 5.

870

Около 1850 года Гроут сформулировал аргументы против ареопага, которые весьма напоминают некоторые критические замечания против Верховного Суда Соединенных Штатов, выдвинутые в 1937 году: «Представляется, что ареопаг — единственный орган, распоряжавшийся жизнью и смертью, — осуществлял неограниченное и широкое руководство, в конце концов освященное в силу давности лет. Его окружало благоговение, в чем-то сродни религиозному… Ареопаг также осуществлял надзор над народным собранием, заботясь, чтобы ни одно из его решений не ущемляло установленных законов страны. Его власть была огромна, неограниченна и не проистекала из какого бы то ни было согласия народа» (Grote, VI, 6–7.).

871

Аристотель, «Афинская политая», 25.

872

Там же, 41.

873

Плутарх, «Перикл»; Grote, VII, 16; САН, V, 72.

874

Плутарх, ук. место.

875

Там же.

876

Там же.

877

Glotz, Greek City, 241.

878

Платон, «Горгий», 515; Аристотель, «Афинская политая», 27; Плутарх, ук. место.

879

САН, V, 100; Glotz, 210.

880

Glotz, 131.

881

Плутарх, у к. место.

882

Там же.

883

Платон, «Федр», 270.

884

Плутарх, ук. место.

885

Caroll, 197.

886

Аристофан, «Ахарняне», 514 сл.; Афиней, XIII, 25–26.

887

Lacroix, I, 154; Caroll, 200.

888

Платон, «Менексен», 236; Caroll, 311; Benson, 58.

889

Lacroix, I, 156.

890

Плутарх, ук. место.

891

Платон, ук. место; Benson, 57–58.

892

Плутарх, у к. место.

893

Benson, 58.

894

Деянира стала причиной гибели своего мужа Геракла, подарив ему пропитанное ядом платье. См. трагедию Софокла «Трахинянки».

895

Плутарх.

896

Греческое слово metoikoi означает «живущий вместе».

897

Приведенные цифры почерпнуты из книги Gomme, A. W., The Population of Athens in the Fifth and Fourth Centuries B. C., pp. 21, 26, 47. Они откровенно предположительны. В общее число включены жены и несовершеннолетние дети граждан.

898

Платон, «Теэтет», 79; «Государство», II, 8, «Законы», IX, 3; Фукидид, III, 52; Mahaffy, Social Life, 178–179; Grote, VI, 305–306.

899

Botsford, 222.

900

Glotz, Greek City, 156; Caroll, 442.

901

Tucker, 251–252.

902

Исократ, Antidosis, 320.

903

Т. е. «установленное, положенное», от tithemi, «ставлю, кладу»; ср. также англ, doom в его архаическом правовом значении, а также русск. дума.

904

Coulanges, 248.

905

В Перикловых Афинах термином фесмофеты обозначались шесть младших архонтов, которые записывали, толковали или внедряли законы; в дни Аристотеля они председательствовали в народных судах.

906

Tylor, E.B., Anthropology, N.Y., 1906, 217.

907

Vinogradoff, II, 61–62.

908

Аристотель, «Афинская политая», 57.

909

Glotz, Greek City, 236.

910

Glotz, Ancient Greece, 153.

911

Botsford, 53–54.

912

Glotz, Greek City, 297.

913

Cp. завещание Аристотеля у Диогена Лаэртского, 185, «Аристотель», IX.

914

В точном смысле слова гелиея — это название места, где заседают суды, возникшее потому, что заседания проводились под открытым небом (Helios, «солнце»).

915

Богатый друг Сократа Критон жаловался на то, что человеку, желающему заниматься собственным делом, трудно жить в Афинах. «Теперь, — говорил он, — меня таскают по судам разные лица не за вину с моей стороны, а лишь в расчете, что я скорее готов откупиться деньгами, чтобы только не возиться с судом» (Ксенофонт, «Воспоминания о Сократе», II, 9, 1 [перевод С. И. Соболевского].).

916

Murray, Greek Literature, 328.

917

Glotz, Ancient Greece, 281.

918

Tucker, 263.

919

Исократ, Antidosis, 79.

920

Enc. Brit., X, 829.

921

Glotz, Ancient Greece, 316.

922

Glotz, Greek City, 263.

923

Геродот, V, 77; Аристотель, «Этика», V, 7.

924

Данное слово родственно санскритскому barbara и латинскому balbus; оба слова указывают на бормотание, нечленораздельную речь; ср. англ, babble. Под словом barbarus греки подразумевали скорее непонятность языка, чем нецивилизованность; слово barbarismos они употребляли в том же смысле, какой в слово варваризм вкладываем мы, следуя их примеру: оно означало чужеземное или квазичужеземное искажение норм своего языка.

925

Glotz, Greek City, 220.

926

Zimmem, 290; Feiguson, 69.

927

САН, V, 29; Grote, II, 55–57.

928

Фукидид, II, 6.

929

Lyra Graeca, II, 337.

930

Ксенофонт, «Домострой», IV–VI.

931

Там же, XVIII, 2.

932

Semple, 407, 414, 421.

933

Павсаний, II, 38.

934

Zimmem, 52–54.

935

Аристофан, II, 245; Афиней, VII, 43, 50 сл.

936

Афиней, XIV, 51.

937

Ксенофонт, «Воспоминания», II, 1.

938

Гиппократ, «О режиме при острых заболеваниях», XXVIII сл.

939

Эсхил, «Персы», 238.

940

Аристотель, «Афинская полития», 47; Baedeker, 123.

941

САН, V, 16.

942

Rickard, Т.А., Man and Metals, N.Y., 1932, I, 376; Calhoun, 142–143.

943

Calhoun, 154–156.

944

Glotz, Ancient Greece, 225.

945

Semple, 678–679.

946

Там же, 668.

947

Glotz, 205.

948

Витрувий, «Об архитектуре», Loeb Libraiy, II, 6.3.

949

Эсхил, «Агамемнон», 278 сл.; Геродот, IX, 3; Фуквдвд, VIII, 26.

950

Аристофан, «Лягушки», см. Eleven Comedies, II, 194.

951

Платон, «Горгий», 511.

952

Glotz, 294.

953

Там же, 294.

954

См. Zimmem, 307.

955

Лукиан, «Нихрин», I.

956

САН, V, 22.

957

В настоящем томе покупательная сила обола приравнивается к 17 центам по состоянию валюты Соединенных Штатов на 1938 год, драхма — к одному доллару, талант — к 6 000 долларов. Данные расчеты весьма приблизительны, так как цены растут в течение всей греческой истории; см. раздел V настоящей главы.

958

Zimmem, 218; САН, V, 8.

959

Zimmem, 283.

960

Исократ, «Панегирик», 42.

961

Фукидид, II, 6.

962

Плутарх, «Перикл». Zimmem, The Greek Commonwealth, 272 и Ferguson, Greek Imperialism, 61, полагают, что презрение афинян к ручному труду обычно преувеличивается; но ср. Glotz, Ancient Greece at Work, 160.

963

Ксенофонт, «Домострой», IV, 2.

964

Glotz, 218.

965

Данное число приведено у Гомма, ук. соч. (см. список литературы). Возможно, оно было гораздо большим: Суда, основываясь на речи, авторство которой, по ненадежным сведениям, приписывается Гипериду (338 г. до н. э.), указывает, что только взрослых рабов-мужчин было 150 000 (Gomme, A. W., Population of Athens in the 5th and 4th Centuries B.C., Oxford, 1933, 21.); согласно же ненадежному Афинею, проведенная около 317 года Деметрием Фалерским перепись населения Аттики выявила 21 000 граждан, 10 000 метеков и вольноотпущенников и 400 000 рабов. Около 300 года Тимей оценивал численность рабов в Коринфе в 460 000 человек, а около 340 года Аристотель насчитывал 470 000 рабов на Эгине (Афиней, VI, 103; Becker, 361.). Возможно, эти высокие цифры включают в себя рабов, временно выставленных на продажу на невольничьих рынках Коринфа, Эгины и Афин.

966

Semple, 667; Glotz, 192–193.

967

Там же, 208.

968

Эсхин, XII письмо, см. Becker, 361; САН, V, 8.

969

См. Botsford, and Schiller, 225.

970

Glotz, 196.

971

Dickinson, 119; Ward, I, 93.

972

САН, VI, 529–530.

973

Аристотель, «Этика», VIII, 13.

974

Murray, Epic, 16; САН, VI, 529.

975

САН, V, 25.

976

Аристофан, «Женщины в народном собрании», 307.

977

Ward, I, 98.

978

САН, V, 12, 15.

979

Glotz, 237.

980

Там же, 286.

981

В сравнении с современными стандартами крупнейшие состояния греческой античности были, конечно, скромными. Самый крупный афинский богач Каллий имел, говорят, двести талантов (1 200 000 долларов), Никий — сто талантов (САН, V, 32.).

982

Toutain, J., Economic Life of the Ancient World, N.Y., 1930; Introduction by Henri Berr, p. XXIII.

983

Semple, 425.

984

Glotz, 163.

985

Tucker, 251.

986

Coulanges, 451.

987

Ward, I, 424.

988

Glotz, 148.

989

Греческие скульпторы и архитекторы входили в цех строителей, имели собственные религиозные таинства и явились предшественниками свободных каменщиков позднейшей Европы (Hall, M.P., Encyclopedic Outline of Masonic, Hermetic, Qabbalistic, and Rosicrucian Symbolical Philosophy, San Fransisco, 1928.).

990

Ward, I, 88; II, 48, 76, 263, 342.

991

Аристофан, II, 371 сл.

992

Там же, 440 сл.

993

Фукидид, VIII, 24.

994

Там же, III, 82 сл., с незначительными перестановками.

995

Аристотель (?), «Экономика», III, 15.

996

Glotz, 296.

997

Там же, 298.

998

Там же, 298; Лисий, «Против хлеботорговцев», XXII, см. Botsford and Sihler, 426; Semple, 365, 663; Zimmem, 362.

999

Glotz, 169.

1000

Платон, «Государство», 459 сл.

1001

Аристотель, «Афинская политая», 1335.

1002

Haggard, H.W., Devils, Drugs, дт/ Doctors, N.Y., 1929, 19.

1003

Himes, 82, 96. По всей видимости, coitus interruptus (прерванное сношение) был популярным методом ограничения семьи в течение всей античности.

1004

Афиней, XIV, 3.

1005

Плутарх, «Фемистокл», Moralia, 185D.

1006

«Греческая антология», VII, 387.

1007

McClees, Н., Daily Life of the Greeks and Romans, N.Y., 1928, 41; Художественный Метрополитен — музей.

1008

Там же; Becker, 223; Mahaffy, Greek Education, 16, 19; Weigall, Sappho, 200.

1009

Платон, «Законы», VII, 84.

1010

Платон, «Протагор», 326.

1011

На одной из помпейских картин, являющейся, вероятно, копией с греческого оригинала, мы видим ученика, опирающегося на плечи товарища и удерживаемого за пятки другим учеником, в то время как учитель подвергает его порке (Becker, 224.).

1012

Mahaffy, op. cit., 39.

1013

Winckelmann, II, 296.

1014

Платон, «Протагор», 325.

1015

Однако история этого установления не может быть прослежена ранее 336 года до н. э.

1016

Аристотель, «Афинская политая», 42.

1017

Gardner, Ancient Athens, 483; Mahaffy, op. cit., 76.

1018

Ликург, «Против Леократа», 75–89, см. Botsford and Sihler, 478. Об аутентичности клятвы см. Mahaffy, op. cit., 71.

1019

Диоген Лаэртский, «Аристипп», IV, «Аристотель», XI.

1020

Плутарх излагает забавную историю о том, как в Милете был положен внезапный и полный конец эпидемии женских самоубийств: было издано постановление, повелевавшее проносить женщин-самоубийц к месту погребения через рыночную площадь обнаженными (Плутарх, Moralia, 249В.).

1021

Tucker, 173; Weigall, 184.

1022

САН, II, 22–23.

1023

Becker, 456.

1024

Caroll, 172.

1025

Tucker, 125–127.

1026

Там же.

1027

Плутарх, Moralia, 228В; Афиней, XV, 34.

1028

Weigall, 189, 206–207.

1029

Евбул, «Цветочницы», см. Tucker, 173–174, Lacroix, I, 101–102.

1030

Weigall, 187.

1031

Афиней, XV, 45.

1032

Glotz, 278.

1033

Wright, F.A., History of Later Greek Literature, N.Y., 1932, 19.

1034

Zimmem, 215.

1035

Tucker, 120.

1036

Coulanges, 294.

1037

«Греческая антология», X, 125.

1038

Voltaire, Works, N.Y., 1927, IV, 71.

1039

Фукидид, II, 6; Mahaffy, Social Life, 295; Hobhouse, L.Y., Morals in Evolution, N.Y., 1916, 347; Glotz, Greek City, 131.

1040

Vinogradoff, II, 54–55.

1041

Аристотель, см. Sedgwick and Tyler, Short History of Science, N.Y., 1927, 102.

1042

Glotz, Ancient Greece, 290; Becker, 280; Tucker, 150.

1043

Там же, 123.

1044

Grote, V, 53.

1045

Фукидид, II, 10.82.

1046

Павсаний, VII, 9—10; Плутарх, «Артаксеркс II».

1047

Ксенофонт, «Киропедия», Loeb Library, I, 6.27.

1048

Фукидид, I, 3.76.

1049

Там же, V, 17.

1050

Там же, III, 9.34.

1051

Там же, V, 32.116; VI, 20.95; Полибий, III, 86; Coulanges, 275.

1052

Фукидид, II, 7.67.

1053

Плутарх, «Алкивиад».

1054

Платон, «Законы», VIII, 831.

1055

Геродот, V, 78.

1056

Аристофан, Eccly 720; Becker, 241.

1057

Там же, 243.

1058

Демосфен, «Против Неэры»; Becker, 244.

1059

Lacroix, I, 124, 129.

1060

Там же, 112.

1061

Там же, 85.

1062

Briflault, II, 340.

1063

Mahafly, Greek Life and Thought, London, 1887, 72.

1064

Lacroix, I, 88.

1065

САН, V, 175.

1066

Lacroix, I, 166.

1067

Там же, 162.

1068

Becker, 248.

1069

Афиней, XIII, 54.

1070

Там же.

1071

Там же, 58.

1072

Там же, 52.

1073

Lacroix, I, 180.

1074

Там же, 179.

1075

Афиней, XIII, 54.

1076

Lacroix, I, 182–183.

1077

Там же, 145–146.

1078

Ellis, Н., Studies in the Psychology of Sex, Phila., 1911, VI, 134.

1079

Murray, Aristophanes, 45.

1080

Плутарх, «Ликург»; Страбон, X, 4.21.

1081

Плутарх, «Пелопид».

1082

Диоген Лаэртский, «Ксенофонт>, VI.

1083

Ср. Платон, «Лисид», 204.

1084

Платон, «Пир», 180 сл., 192.

1085

Lacroix, I, 118, 126.

1086

Bebel, 37; Hime, 52.

1087

Whibley, 612.

1088

Caroll, 307.

1089

Ср. «Антигона», 781 сл.:

Эрот, твой стяг — знамя побед!

Эрот, ловец лучших добыч, —

Ты и смертному сердце жжешь

С нежных щек миловидной девы.

Подводный мир чует твой лет; в чаще лесной гость ты;

Вся бессмертная рать воле твоей служит;

Всех покорил людей ты —

И, покорив, безумишь.

(Перевод Ф. Ф. Зелинского)

1090

Софокл, «Трахинянки», 443.

1091

Becker, 473.

1092

Афиней, XIII, 16.

1093

Sumner, Folkways, 362; Becker, 473.

1094

Tucker, 83.

1095

Caroll, 164.

1096

Еврипид, «Медея», 233.

1097

Coulanges, 63, 293; Becker, 475; Briffault, II, 336.

1098

Zimmem, 334, 343.

1099

Еврипид, «Эол», 22.

1100

Демосфен, «Против Неэры»; Smith, Wm., Dictionary, 349, s.v., Concubium.

1101

Glotz, Greek City, 296; Zimmem, 340. Целлер (Zeller, Ed., Socrates and the Socratic Schools, London, 1877, 62) ставит весь этот рассказ под сомнение.

1102

Westermarck, Е., History of Human Marriage, London, 1921, III, 319; Becker, 497; Lyra Graeca, II, 135.

1103

Lacroix, I, 114; Enc. Brit., X, 8l8; Becker, 496.

1104

Tucker, 84; Westermarck, op. cit., 319; Lacroix, I, 143.

1105

Westermarck, l.c.; Coulanges, 119.

1106

Фукидид, II, 6.

1107

Lacroix, I, 143.

1108

Becker, 464; Tucker, 83–84.

1109

Sumner, Folkways, 497; Briflault, I, 405.

1110

Tucker, 156.

1111

Аристофан, «Лисистрата», 42 ел., перевод А. Пиотровского.

1112

См. Tucker, 84.

1113

«Греческая антология», VII, 340.

1114

Botsford and Sihler, 51.

1115

Tucker, 90–96.

1116

Semple, 490–491.

1117

Афиней, I, 10.

1118

«Греческая Антология», XI, 413.

1119

Афиней, V, 2.

1120

Смысл игры состоит в том, чтобы выплеснуть жидкость из кубка, попав в какой-нибудь небольшой предмет, помещенный на расстоянии.

1121

Ксенофонт, «Пир», II, 8.

1122

Mahafly, Social Life, 120–121.

1123

Coulanges, 422.

1124

Платон, «Государство», IV, 425.

1125

Греки имели обыкновение носить мелочь во рту.

1126

Tucker, 270.

1127

Semple, ук. место.

1128

Rohde, 167.

1129

Harrison, Prolegomena, 600; Westermarck, E., Origin and Development of the Moral Ideas, London, 1917–1924, I, 715.

1130

Ксенофонт, «Домострой», VIII, 18 сл., перевод С. А. Соболевского.

1131

Philokaloumen met' euteleias, говорит у Фукидида Перикл. «Мы любим красоту, которой сопутствует умеренность» (Фукидвд, II, 6.40.).

1132

Ксенофонт, «Пир», IV, 11.

1133

«У древних, — говорил Стендаль, — прекрасное — это лишь горельеф полезного» (См. Ridder, 48.).

1134

Usher, А.Р., History of Mechanical Inventions, N.Y., 1929, 106–107.

1135

Cp. геммы Четвертого зала коллекции древностей в нью-йоркском Метрополитен-музее.

1136

Pfuhl, 5.

1137

Ridder, 287.

1138

Плиний, XXXV, 34.

1139

Mahaffy, Social Life, 449–450; Ridder, 19.

1140

Он отплатил Кимону, влюбившись в его сестру Эльпинику и изобразив ее Лаодикеей среди троянок (Плутарх, «Кимон».).

1141

Павсаний, X, 25.

1142

Плиний, XXXV, 35; Winckelmann, II, 296.

1143

Плиний, XXXV, 36.

1144

Там же.

1145

Плутарх, «Перикл».

1146

Плиний, ук. место.

1147

Афиней, XII, 62.

1148

Murray, A.S., I, 13.

1149

Плиний, ук. место.

1150

Цицерон, De invent., II, см. Murray, A.S., I, 12. Плиний, ук. место, переносит события в Акрагант.

1151

Национальный музей, Неаполь, Naples; Guide to the Archeological Collections, Naples, 1935, 11.

1152

Национальный музей, Афины.

1153

Мраморный блок, открытый в Риме в 1887 году при сносе Виллы Людовизи. Оригинал находится в римском музее Терм; хорошая копия имеется в нью-йоркском Художественном Метрополитен-музее.

1154

Ксенофонт, «Воспоминания», III, 10.7.

1155

Метод указания глубины, на которую в различных точках глыба скульптурного материала должна быть обработана резчиком, прежде чем к работе приступит художник. Этот процесс вошел в употребление в эллинистической Греции (Ridder, 177.).

1156

Gardner, Greek Sculpture, 20–21.

1157

В римском Капитолийском музее; вероятно, это копия с греческого оригинала четвертого века.

1158

В Афинском музее; имеется копия в Художественном Метрополитен-музее.

1159

Возможно, отголоском этого величия является державный бюст Юноны в Британском музее, слывущий копией работы Поликлета.

1160

Возможно, Амазонка в Ватикане представляет собой копию творения Поликлета.

1161

Плиний, XXXIV, 19.

1162

Там же.

1163

В музее Терм имеется отменная мраморная копия торса, выполненная неизвестным римским мастером. Мюнхенский Антиквариум располагает поздней бронзовой копией; в Художественном Метрополитен-музее помещена копия, объединяющая ватиканский торс с головой из Палаццо Ланчелотги.

1164

Хороший слепок с латеранской копии имеется в Художественном Метрополитен-музее.

1165

Pijoan, I, 254.

1166

Ника была собрана из осколков, раскопанных немцами в Олимпии в 1890 году, и находится ныне в Музее Олимпии. Почти столь же прекрасны Нереиды, или Морские девы, которые были найдены без голов на развалинах памятника в ликииском Ксанфе и находятся теперь в Британском музее. Греческий дух проник даже в негреческую Азию.

1167

Не сохранилось ни одной аутентичной копии.

1168

Сl. Lucian, «А Portrait Study» in Works, III, 15–16.

1169

Около 330 года нашей эры она была перенесена в Константинополь и, видимо, уничтожена во время константинопольского мятежа 1203 года (Jones, H.S., Ancient Writers on Greek Sculpture, 78.).

1170

Glotz, Ancient Greece, 231.

1171

Если судить по так называемым слепкам «Ленорман» и «Варвака», хранящимся в Афинском музее, Афина Парфенос не заслуживает нашего чрезмерного внимания. Первый слепок отличается крепостью телосложения и припухлым лицом, а на груди второго клубятся священные змеи.

1172

Около 438 года. Относительно даты, а также последующих событий жизни Фидия существует большая неопределенность (Cp. Jones, цит. раб., 76; Gardner, Greek Sculpture, 284; Frazer, Studies in Greek Scenery, 411; САН, V, 479.).

1173

Pijoan, I, 269.

1174

Павсаний, V, 11; Страбон, VIII, 3.30.

1175

«Илиада», I, 528.

1176

Павсаний, V, II.

1177

От этого Зевса не сохранилось ничего, кроме фрагментов пьедестала.

1178

Полибий, XXX, 10.

1179

Frazer, цит. раб., 293.

1180

Квинтилиан, «Воспитание оратора», Loeb Library, XII, 10.7.

1181

Плутарх, «Перикл».

1182

Схолии к Аристофану, «Мир», 605, см. Jones, op. cit., 76.

1183

Возможно, луврская Венера в ниспадающем платье представляет собой копию этой статуи.

1184

Лукиан, ук. место.

1185

Витрувий, IV, 1.8.

1186

Cotterill, I, 75.

1187

Сохранилось тридцать восемь колонн, стены наоса и часть внутренней колоннады. Фрагменты фриза находятся в Британском музее.

1188

Павсаний, V, 10.

1189

Ныне в Музее Олимпии.

1190

Zimmem, 411. Расходы на строительство собственно в Афинах Гроут (V, 70) оценивает скромнее (18 000 000 долларов).

1191

Данное наименование ошибочно, так, как этот храм, построенный в 425 году, не может являться Тесейоном, куда в 469 году Кимон перенес предполагаемые останки Тесея; но время освящает ошибки так же, как и воровство, и традиционное название принято удерживать за неимением достоверного обозначения.

1192

Тесейон сохранился лучше всех других античных греческих зданий; даже при этом он лишился мраморной черепицы, фресок, стоявших внутри статуй, скульптур на фронтонах и почти всей внешней раскраски. Метопы повреждены настолько, что рельефы на них почти неразличимы.

1193

Статуи Ники, или Победы, часто делались бескрылыми, чтобы богиня не могла покинуть город. В 1687 году храм снесли турки, чтобы построить крепость. Лорд Элджин спас несколько плит фриза и отослал их в Британский музей. В 1835 году камни храма были собраны вновь; восстановленное здание было помещено на первоначальное место и отсутствующие части сильно поврежденного фриза были заменены терракотовыми слепками.

1194

Видимо, эти колонны, а не колонны Парфенона задали стиль позднейшей архитектуры. Подножие каждой из них опиралось на стилобат при помощи «аттической базы», состоявшей из трех членов, выделяемых ободками, или лентами. Вершина колонны переходила в снабженную волютами капитель при помощи цветочного ободка. Антаблемент был украшен богатой лепниной, фризом из черного камня и — под карнизом — чередой рельефов. Лепной орнамент в виде жимолости был вырезан столь же тщательно, как и скульптуры; за тридцать сантиметров такой лепнины художники получали ту же плату, что и за фигуру на фронтоне (Warren, 156.).

1195

Это название было дано фигурам римским архитектором Витрувием, который воспользовался именем жриц Артемиды в лаконских Кариях. Афиняне называли их просто корами, или девами.

1196

Ibid., 331.

1197

Витрувий, III, 5.

1198

Имена статуй Парфенона в высшей степени предположительны.

1199

Ruskin, Aratra Pentelici, 174; in Gardner, Ancient Athens, 338; Gardner, Greek Sculpture, 324.

1200

Warren, 327, 339–341; Mahaffy, What Have the Greekj? 130.

1201

Подобно Эрехтейону и Тесейону, Парфенон сохранился благодаря использованию его в качестве христианской церкви; в радикальной смене названия не было нужды, так как в обоих случаях он был посвящен Деве. После турецкой оккупации в 1456 году он был преобразован в мечеть и снабжен минаретом. Когда в 1687 году венецианцы осадили Афины, турки использовали храм для хранения ежедневного подвоза пушечного пороха. Извещенный об этом венецианский командующий приказал своим канонирам вести огонь по Парфенону. Снаряд пробил крышу, взорвал порох и обратил половину здания в руины. После захвата города Морозини пытался также увезти статуи фронтона, но, спуская фигуры, рабочие уронили и вдребезги разбили их. В 1800 году лорд Элджин, британский посланник в Турции, добился разрешения перевезти часть скульптур в Британский музей на том основании, что там они будут в большей безопасности от превратностей погоды и войны, чем в Афинах. Его добычу составили двенадцать статуй, пятнадцать метоп и пятьдесят шесть плит фриза. Музейный специалист по скульптуре не рекомендовал покупать этот материал; только после десятилетних переговоров музей согласился заплатить за них 175 000 долларов, т. е. меньше половины той суммы, которую лорд Эдджин потратил на разрешение и транспортировку (Ludwig, 139 сл.). Несколько лет спустя, во время греческой войны за независимость (1821–1830), Акрополь дважды подвергался бомбардировке, и была разрушена значительная часть Эрехтейона (Warren, 310–311; Gardner, Ancient Athens, 258.). Некоторые метопы Парфенона по-прежнему на месте; несколько плит фриза находятся в Афинском музее, а несколько других — в Лувре. Граждане Нэшвилла, штат Теннеси, построили реплику Парфенона тех же размеров и из схожих материалов, что и оригинал, а также, насколько нам известно, с теми же украшениями и в тех же цветах, а в Художественном Метрополитен-музее имеется уменьшенное воспроизведение интерьера.

1202

Можно также отметить отсутствие порядка в размещении зданий Акрополя или в священном округе Олимпии; однако трудно сказать, является ли этот беспорядок недостатком вкуса или исторической случайностью.

1203

Относительно позднейшей (разработанной, возможно, в эпоху Перикла) арифметической нотации см. гл. 28, раздел I.

1204

Heath, Greek Mathematics, I, 46; Whibley, 228–229.

1205

Иррациональными являются числа, которые, подобно квадратному корню двух, не могут быть представлены в виде целого числа или дроби. Несоизмеримыми являются величины, для которых невозможно подобрать третьей величины, соотносящейся с каждой из них таким образом, который можно было бы выразить с помощью рационального числа; таковы сторона и диагональ квадрата, радиус и окружность крута.

1206

Heath, I, 150.

1207

Лунообразная фигура, образуемая дугами двух пересекающихся окружностей.

1208

Sarton, 92.

1209

Sedgwick and Tyler, 33.

1210

Heath, I, 176, 178.

1211

САН, V, 383.

1212

Heath, I, 93.

1213

Диоген Лаэртский, 384, «Парменид»; Sarton, 85.

1214

Аристотель, «О небе», II, 13; Heath, Sir Thos., Aristarchus of Samos, Oxford, 1913, 94.

1215

Диоген Лаэртский, 389, «Левкипп», III.

1216

Там же, 390; Heath, Aristarchus} 125.

1217

Sarton, 92.

1218

Heath, 78.

1219

Это тот самый вихрь, который столь решительно высмеял Аристофан в «Облаках», утверждая, будто Сократ поставил его на место Зевса.

1220

Анаксагор, фрагм. 12 и 16, см. Bakewell, 51; Ueberweg, I, 63–65; САН, IV, 570.

1221

Heath, 81.

1222

Там же, 82.

1223

Uebeiweg, I, 66.

1224

Диоген Лаэртский, 59–60, «Анаксагор», IV.

1225

Heath, 128.

1226

Там же, 70.

1227

Анаксагор, фраг. 4, см. Bakewell, 49.

1228

Диоген Лаэртский, ук. место.

1229

Фраг. 5 и 17, см. Bakewell, 50; Диоген Лаэртский, ук. место.

1230

Фраг. 9, см. Bakewell, 51; Аристотель, «Метафизика», I, 3, «О небе», III, 3, «О возникновении и уничтожении», I, 1; Лукреций, «О природе вещей», Loeb Library, I, 830f.

1231

Диоген Лаэртский, ук. место.

1232

Аристотель, «О частях животных», I, 10, IV, 10.

1233

Аристотель, «Метафизика», I, 4.

1234

Nilsson, 274.

1235

Диоген Лаэртский, 61, «Анаксагор», VIII; Robertson, J.M., I, 153.

1236

Плутарх, «Перикл».

1237

Около 434 года (Murray, Greek Literature, 159.). По другому свидетельству, процесс состоялся в 450 году (САН, IV, 569–570.).

1238

Согласно другой традиции, он находился в заключении в Афинах и ожидал роковой чаши, когда Перикл устроил ему побег (Heath, Greek Math., I, 172.).

1239

Диоген Лаэрт., 61, «Анаксагор», IX.

1240

Темин in Heath, Aristarchus, 275.

1241

Геродот, II, 4 и примечание Роулинсона; Whibley, 71.

1242

Grate, II, 29–30.

1243

Геродот отмечает превосходство египетского календаря (Геродот, II, 4.). Из Египта греки заимствовали гномон, или солнечные часы, а из Азии — клепсидру, или водяные часы, которыми и пользовались как приборами для измерения времени.

1244

Sarton, 83.

1245

Semple, 35–37.

1246

Там же.

1247

Ср. глава 16, раздел III; ср. также Эсхил, «Прометей прикованный», 442–506.

1248

Gardner, New Chapters, 269.

1249

Sarton, 83.

1250

Геродот, III, 125–138.

1251

Sarton, 77.

1252

Там же; Livingstone, Legacy, 209.

1253

Sarton, 102.

1254

Garrison, F.H., History of Medicine, Phila., 1929, 95.

1255

Hippocrates, Works, I, Introd. by W.H.S. Jones.

1256

Там же, IV, «Афоризмы», I.

1257

«О священной болезни»; «О воздухах, водах, местностях», XXII.

1258

Hippocrates, Works, II, Introd., VIII, I, Introd., XXIV; Garrison, 994.

1259

Там же, IV., «О природе человека», IV, 10.

1260

Там же, «Regimen III», LXVIII.

1261

Livingstone, 234.

1262

Garrison, 94; Hippocrates, I, Introd., LVII.

1263

Hippocrates IV, Introd., VIII.

1264

Harding, T.S., in Medical Journal and Record, Aug., 1, 1928.

1265

Hippocrates, IV, Introd., VII. Решая весьма древнюю проблему, Гиппократ пишет: «От скопления газов лучше всего избавляться без шума и треска, хотя их лучше испускать даже с шумом, чем удерживать и скапливать внутри». — Works, IV, «Prognostic», II.

1266

См. Livingstone, 235.

1267

Hippocrates, IV, «Regimen III», LXVIII.

1268

Sarton, 96.

1269

Livingstone, 208.

1270

Hippocrates, II, «The Sacred Disease», XVII.

1271

Ксенофонт, «Государственное устройство лакедемонян», XIII, 6; Mahafly, Social Life, 293; Becker, 380; Garrison, 91; Hippocrates, Works, I, 299.

1272

Garrison, 97; Livingstone, 225.

1273

Livingstone, 240.

1274

Объяснением эпидаврского материала я обязан доктору А. А. Смиту из Гастингса, штат Небраска.

1275

Livingstone, 225.

1276

Платон, «Законы», IV, 720.

1277

Caroll 324–325; Mahafiy, Social Life, 297.

1278

Ксенофонт, «Воспоминания», IV, 2; Garrison, 91; Becker, 376.

1279

Там же, 291; Garrison, 90; Платон, «Политик», 259.

1280

Hippocrates, II, «Law», I, и Introd., to Essay VI.

1281

Считается, что клятва скорее восходит к гиппократовской школе, чем к ее основателю; но Эротиан, автор первого века нашей эры, приписывает ее Гиппократу (I, 291–295.).

1282

Там же, 299.

1283

Becker, 379.

1284

Hippocrates, II, «Decorum», VII; «Precepts», VI.

1285

«Decorum», V.

1286

Афиней, XII, 92.

1287

Платон, «Протагор», 334, 339.

1288

Индийцы увидели эту проблему намного раньше и оставались парменидовцами до самого конца; возможно, антисенсуализм «Упанишад» стал известен Пармениду через посредничество Ионии или Пифагора.

1289

Owen, John, Evenings with the Sceptics, London, 1881, I, 177.

1290

Bake well, 11.

1291

Это выходит за пределы воображения; однако мы говорим почти на Парменидов манер, что стол покоится, хотя (как нам известно) он состоит из в высшей степени подвижных «электронов». Парменид видел мир таким, каким нам видится стол; электроны видели бы стол таким, каким нам видится мир.

1292

Споры вокруг этих парадоксов продолжаются от Платона (Платон, «Парменид» 127.) до Бертрана Рассела (Russel, В., Principles of Mathematics, London, 1903, I, 347.) и могут продолжаться до тех пор, пока слова ошибочно принимаются за сами вещи. Допущения, которые лишают эти головоломки силы, сводятся к тому, что «бесконечное» есть вещь, а не просто слово, свидетельствующее о неспособности разума постичь абсолютный конец, и что время, пространство и движение прерывны, т. е. состоят из отдельных точек или частей.

1293

Там же, его вывод перефразирован.

1294

Плутарх, «Перикл».

1295

Платон, ук. место.

1296

Диоген Лаэртский, «Зенон», IV.

1297

Там же.

1298

Tredennick, Н., introd. to Aristotle, Metaphysics, Loeb library, XVII, САН, IV, 575–576.

1299

Heath, Aristarchus, 105.

1300

Tredennick, l.c.

1301

Левкипп, фрагмент 2, см. Bakewell, 7.

1302

Диоген Лаэртский, «Левкипп», III.

1303

Lange, F.E., History of Materialism, N.Y., 1925, 15.

1304

Диоген Лаэртский, «Демокрит», II–III.

1305

Ibid.

1306

«Для человека мудрого и хорошего, — пишет он, — отечеством является вся земля» (Ueberweg, I, 71.).

1307

Lange, 17.

1308

Enc. Brit.у XVII, 39.

1309

Grote, G., Plato and the Other Companions of SocrateSy London, 1875, I, 68; Bakewell, 62.

1310

Robertson, J. M., I, 158; Lange, 17.

1311

Диоген Лаэртский, «Демокрит», XIII.

1312

Heath, Greek Math., I, 176.

1313

Цицерон, De Oratore, I, 11; Ueberweg, I, 68; Grote, Platoy I, 68, 96.

1314

Bacon, F., Philosophical Works, ed. Robertson, London, 1905, 96.

1315

Democritus, фраг. О (Diels) в Bakewell, 60.

1316

Фраг. 117 и 9, Bakewell, слегка перефразированные.

1317

Ueberweg, I, 70.

1318

Lange, 27.

1319

Ueberweg, I, 69–70; Grote, Plato, I, 77.

1320

Там же, 76.

1321

Диоген Лаэртский, «Демокрит», XII.

1322

Heath, Aristarchus, 26, 127.

1323

Ueberweg, ук. место.

1324

Лукреций приписывает вид психофизического параллелизма «великому Демокриту», который «утверждал, что атомы души и атомы тела размещены поочередно друг с другом, тем самым связывая всю структуру» (Лукреций, III, 370.).

1325

Grote, Plato, I, 78.

1326

См. Плутарх, Moralia, 81.

1327

Owen, I, 149.

1328

Lange, 31; Диоген Лаэртский, «Демокрит», XII; Ueberweg, ук. место.

1329

Фраг. 154а в Bakewell, 62.

1330

Фраг. 57.

1331

См. Owen, I, 149.

1332

Ueberweg, I, 68.

1333

Афиней, II, 26.

1334

Там же; Лукреций, III, 1039.

1335

Диоген Лаэртский, «Демокрит», XI.

1336

Афиней, ук. место.

1337

Диоген Лаэртский, «Демокрит», VIII.

1338

Его же, «Эмпедокл», II.

1339

См. Symonds, 127.

1340

Murray, Greek Literature, 76.

1341

Symonds, 127.

1342

Диоген Лаэртский, «Эмпедокл», III.

1343

Там же, XI.

1344

Там же; Symonds, 131.

1345

Диоген Лаэртский, «Эмпедокл», IX.

1346

САН, IV, 563.

1347

Аристотель, De Anima, II, 6; De Sensu, VI.

1348

Symonds, 143.

1349

Эмпедокл, фраг. 82, Bakewell, 45.

1350

См. Аристотель, «О небе», III, 2.

1351

Ueberweg, I, 62.

1352

Возможно, Платон заимствовал отсюда идею, вложенную в уста Аристофана в «Пире».

1353

Symonds, 143.

1354

Фраг. 17 и 35, Bakewell, 44–45.

1355

Ср. Frazer, Spirits of the Com, II, 303.

1356

Фраг. 133–134, Bakewell, 46.

1357

Symonds, 137.

1358

Livingstone, 46.

1359

Symonds, 135.

1360

Диоген Лаэртский, «Эмпедокл», X.

1361

Там же, XI.

1362

Там же; Symonds, 131.

1363

Платон, «Протагор», 316.

1364

Grote, History, VI, 46.

1365

САН, V, 24, 377–378.

1366

Посещения Протагором Афин состоялись, вероятно, в 451–445, 432, 422 и 415 годах (Ueberweg, I, 74.).

1367

Платон, «Протагор», 309–310.

1368

Платон, «Протагор», 311.

1369

Там же, 328.

1370

Диоген Лаэртский, «Протагор», IV.

1371

Платон, «Федр», 267.

1372

Ueberweg, I, 75; Sarton, 88.

1373

Еврипид, фраг. 189, цитируемый Роде, 438.

1374

Платон, «Теэтет», 160; Bakewell, 67; Lange, 42.

1375

Диоген Лаэртский, ук. место; Bakewell, 67.

1376

Диоген Лаэртский, ук. место; Ueberweg, I, 74.

1377

Эти положения, направленные на дискредитацию трансцендентализма Парменида, означают: (1) не существует ничего, кроме ощущений; (2) если существует нечто помимо ощущений, оно непознаваемо, так как познание осуществляется через ощущения; (3) если даже нечто сверхчувственное и познаваемо, такое знание не может быть сообщено другим, потому что любая коммуникация осуществляется через чувства.

1378

Bakewell, 67.

1379

Исократ, Antidosis, 155.

1380

Филострат, «Жизнеописания софистов», Loeb Library, § 494.

1381

Grote, VIII, 343.

1382

Ueberweg, I, 77.

1383

Филострат, 483.

1384

Платон, «Государство», I, 336; Oxyrhynchus Papyri, XI, 1364 in Vinogradoff, II, 29; Murray, Greek Literature, 161.

1385

Платон, «Софист», 265.

1386

Murray, Aristophanes, 142.

1387

Там же.

1388

Murray, Greek Literature, 160.

1389

Zeller, 36.

1390

Платон, «Горгий», 502.

1391

Платон, «Кратил», 584.

1392

Ксенофонт, «Воспоминания», I, 6.13.

1393

Плутарх, Dec. Orat., IV, in Becker, 235.

1394

Аристотель, Soph. Eiench., I, 1.165.

1395

Grote, VIII, 326.

1396

Диоген Лаэрт., «Платон», XXV.

1397

Аристотель, «Этика», 1109, 1116, 1144, 1164.

1398

Livingstone, 79.

1399

Так, в третьей книге «Воспоминаний» Ксенофонта Сократ излагает основы военной стратегии.

1400

САН, VI, 303.

1401

Плутарх, De Malig. Herod., IX, 856, in Dupreel, E., La legende Socratique, Bruxelles, 1922.

1402

Mahafly, Social Life, 205–206.

1403

Павсаний, I, 22.

1404

Диоген Лаэртский, «Сократ», IV.

1405

САН, V, 386.

1406

Платон, «Апология», 23; «Государство», 337; Ксенофонт, «Воспоминания», I, 2.1.

1407

Платон, «Пир», 220–221.

1408

«Государство», 549.

1409

Аристотель у Диогена Лаэртский, «Сократ», X.

1410

Ср. McClure, М., см. Dewey, J., and others, Studies in the History of Ideas, Columbia U.P., 1935, II, 31.

1411

Платон, «Пир», 214.

1412

Ксенофонт, «Пир», II, 19.

1413

Платон, «Федр», 229.

1414

Диоген Лаэртский, «Сократ», IX.

1415

Ксенофонт вкладывает в уста Сократа слова: «Что касается питья, друзья, то и я вполне разделяю это мнение: ведь в самом деле вино, орошая душу, печали усыпляет, как мандрагора людей, а веселость будит, как масло огонь. Однако мне кажется, что с пирушками у людей бывает то же, что с растениями на земле; когда бог поит их сразу слишком обильно, то и они не могут стоять прямо, и ветерок их не продувает; а когда они пьют, сколько им хочется, то растут прямо, цветут и приносят плоды» (Ксенофонт, «Пир», II, 24.).

1416

Диоген Лаэртский, ук. место.

1417

Платон, «Хармид», 154–155.

1418

Он же, «Протагор», 309.

1419

Он же, «Лисид», 206; Ксенофонт, «Воспоминания», III, 11.

1420

Там же.

1421

Там же, IV, 8.

1422

Платон, «Федон», окончание.

1423

САН, V, 387–388.

1424

Диоген Лаэрт., «Сократ», III; Robertson, J.M., I, 160.

1425

De anexetastos bios оu biotos anthropoi. — Платон, «Апология», 37.

1426

Платон, «Апология», 41.

1427

Ксенофонт, «Пир», I, 5.

1428

Диоген Лаэртский, «Сократ», XVIII.

1429

Ксенофонт, «Воспоминания», I, 2, 16, [перевод С.И. Соболевского].

1430

См. Pater, 179.

1431

Платон, «Протагор», 338, 361.

1432

Ксенофонт, IV, 4.9.

1433

Платон, «Теэтет», 150.

1434

Grote, VII, 92; Mahafly, Greek Education, 84.

1435

Ср., напр., Charmides, 159, 161; Protag., 331, 350; Lysis, passim.

1436

Диоген Лаэртский, «Критон», I.

1437

Ксенофонт, «Воспоминания», II, 6. 28, [перевод С. И. Соболевского].

1438

Там же, I, 6.

1439

Там же.

1440

Диоген Лаэртский, «Сократ», XIV.

1441

Ксенофонт, IV, 1.1.

1442

Диоген Лаэртский, «Критон», I.

1443

Платон, «Пир», 215, 218.

1444

Sextus Empiricus, Opera, Leipzig, 1840; Adversus Mathematicos, IX, 54; Botsford and Sihler, 369; Nilsson, 269; Symonds, 390.

1445

Возможно, как уверяют Плутарх и Афиней, Анит был влюблен в Алкивиада, который отверг его ради Сократа (Афиней, XII, 534.).

1446

Zeller, 205, 208.

1447

Платон, «Менон», 94.

1448

Ксенофонт, «Воспоминания», I, 1.2; I, 3.4; II, 6.8; IV, 7.10; Платон, «Пир», 220; «Федон», 118; «Апология», 21.

1449

Zeller, 82.

1450

Платон, «Апология», 29, перевод М. С. Соловьева.

1451

Он же, «Кратил», 425.

1452

Ксенофонт, «Воспоминания», I, 1.11 сл.

1453

Там же, IV, 3.16.

1454

Там же, IV, 7.

1455

Там же, I, 1.16.

1456

Там же, IV, 2.24.

1457

Там же, III, 8.3; IV, 5.9.

1458

Там же, III, 9.5.

1459

Там же, I, 2.9.

1460

Там же, III, 5.15–17.

1461

Там же, IV, 6.12.

1462

САН, VI, 309.

1463

Ксенофонт, «Апология», окончание; перевод С.И. Соболевского.

1464

Павсаний, IX, 22.

1465

Lyra Graeca, III, 9; II, 264.

1466

Павсаний, IX, 23.

1467

Пиндар, «Олимпийские оды», XIV, 5.

1468

Там же, I–II.

1469

Фрагм. 76, см. Pindar, Odes, р. 557.

1470

САН, IV, 511.

1471

Symonds, 214.

1472

Lyra Graeca, III, 7.

1473

Павсаний, IX, 23.

1474

«Олимпийские оды», I, 64.

1475

Фраг. 131.

1476

«Олимпийские оды», II, 56 сл.

1477

Пиндар, «Пифийские оды», I, 81.

1478

Там же, IV, 272.

1479

Выдающееся исключение — «Пир Александра» Драйдена.

1480

Там же, VIII, 92.

1481

«Пеан», IV, 32.

1482

Symonds, 216.

1483

S.v. Pratinas, Lyra Graeca, III, 49.

1484

Это не тот Театр Диониса, который туристы видят сегодня; дошедшая до нас постройка была возведена под руководством министра финансов Ликурга около 338 года. Некоторые ее части предположительно относятся к 421 году; остальные были, по-видимому, пристроены в первом и третьем веках нашей эры.

1485

Данное замечание, а также описание сцены исходят из того допущения, что театр, построенный Ликургом, следовал общему плану сооружения, на месте которого он был возведен.

1486

Трудно сказать, происходило ли действие на крыше skene или на проскении перед ней; возможно, действие перемещалось с одного уровня на другой в зависимости от поворотов сюжета.

1487

Aristophanes, II, 82, примеч. издателя.

1488

В римскую эпоху использовался занавес, убиравшийся в щель в начале действия и поднимавшийся в конце; однако дошедшие до нас драмы пятого века ничем не подтверждают существование подобного приспособления, и роль занавеса между «актами» исполняли, по-видимому, хоровые интерлюдии.

1489

Пьесы ставились также на Малых Дионисиях, или Ленеях, обыкновенно в Пирее, а также в различное время в местных театрах аттических городов.

1490

Haigh, 37.

1491

Там же, 64.

1492

Mahafiy, Social Life, 469; Symonds, 380.

1493

Haigh, 266.

1494

В культуре классического периода (480–323) музыка продолжала играть центральную роль. Видной фигурой среди композиторов пятого века был Тимофей Милетский; он писал номы, в которых музыка преобладала над поэзией, изображая сюжет и действие. Он довел количество струн греческой лиры до одиннадцати и был известен сложными и изощренными экспериментами; все это приводило афинских консерваторов в такую ярость, что он уже намеревался покончить с собой, когда его утешил Еврипид, предложивший ему свое сотрудничество и проницательно предсказавший, что вскоре вся — Греция будет у его ног (Lyra Graeca, III, 283.).

1495

Аристотель, «Риторика», Loeb Library, III, 1.

1496

Ward, II, 311.

1497

Лукиан, «О пантомиме», 27.

1498

Haigh, 325–327.

1499

Там же, 327, 335.

1500

Flickinger, R. C., Greek Theater and Its Drama, University of Chicago Press, 1918, 132.

1501

Haigh, 343.

1502

Там же, 345; Norwood, Greek Drama, 83.

1503

Haigh, 344.

1504

Там же, 12, 24.

1505

Ferguson, 599.

1506

Haigh, 34.

1507

Платон, «Законы», 659, 700.

1508

Некоторые драмы изображали события позднейшей истории; из них до нас дошли только «Персы» Эсхила. Около 493 года Фриних поставил «Падение Милета»; афиняне были так взволнованы зрелищем захвата их колонии персами, что оштрафовали Фриниха на тысячу драхм за его новшество и запретили ставить эту пьесу впредь (Геродот, VI, 21.). По некоторым свидетельствам, представление было тайно подстроено Фемистоклом, желавшим подтолкнуть афинян к решительной войне против Персии (САН, IV, 172.).

1509

Хотя у Эсхила выступают только два актера, количество исполняемых ими ролей ограничивается лишь тем обстоятельством, что одновременно на сцене не может находиться более двух действующих лиц. Корифею хора иногда придавались индивидуальные черты, что превращало его в третьего актера. Второстепенные персонажи — слуги, воины — действующими лицами не считались.

1510

«Просительницы» — драма раннего типа, где доминирует хор; «Персы» — также по большей части драма с преобладанием хора, ярко описывающая Саламинское сражение; «Семеро против Фив» — третья часть трилогии, повествовавшей о судьбе царя Лая и его супруги Иокасты, отцеубийстве и инцесте Эдипа и распре сыновей Эдипа из-за фиванского трона.

1511

Haigh, 15.

1512

Эсхил, «Прометей прикованный», 18 сл. [пер. С. Апта].

1513

Там же, 459 сл., [пер. С. Апта].

1514

Там же, [пер. С. Апта].

1515

Schlegel, A. W., Lectures on Dramatic Art and Literature, London, 1846, 93. Относительно «парадокса Прометея прикованного» — безбожной пьесы самого благочестивого из греческих драматургов — ср. Journal of Hellenic Studies, LIII, 40ff, LIV, 14f.

1516

Mahafiy, Social Life, 150; Symonds, 260; Murray, Greek Literature, 221.

1517

Эсхил, «Агамемнон», 218 сл. [пер. С. Апта].

1518

Там же, 878 сл. [пер. С. Апта].

1519

«Агамемнон», 1445 сл. [пер. С. Апта].

1520

«Хоэфоры», 1024 сл.

1521

Афиней, I, 39.

1522

Schlegel, 95.

1523

«Агамемнон», 55 сл. [пер. С. Апта].

1524

Там же, 160 [пер. С. Апта].

1525

«Евмениды», окончание.

1526

Murray, Greek Literature, 215.

1527

Botsford and Sihler, 34.

1528

Афиней, I, 37; Schlegel, 97; Taine, H., Lectures on Art, N.Y., 1901, II, 483; Plumptre, E. H., Introd to Tragedies of Sophocles, London, 1867, p. XXXVII.

1529

Sophocles, Works, tr. F.Storr, Loeb Library, I, Introd. VIII.

1530

Symonds, 278.

1531

Афиней, XIII, 81.

1532

Mahafiy, Greek Literature, II, 57.

1533

Murray, Greek Literature, 234.

1534

Symonds, 290.

1535

Sphynx (греч.) — существо женского пола, поэтому, с формальной точки зрения, перевод «Сфинга» более корректен, чем утвердившийся в русской традиции перевод «Сфинкс». (Прим, пер.)

1536

Софокл, «Эдип царь», 980 сл. [здесь и ниже отрывки из Софокла приводятся в переводе Ф. Ф. Зелинского].

1537

«Эдип-царь», «Эдип в Колоне» и «Антигона» входили в состав разных трилогий.

1538

«Эдип в Колоне», 668 сл.

1539

Там же, 607 сл.

1540

Там же, 1648 сл.

1541

«Антигона», 332 сл.

1542

Там же, 786 сл.

1543

Там же, 1220 сл.

1544

Murray, Greek Literature, 238.

1545

«Трахинянки», 1265 сл.

1546

«Филоктет», 451–452.

1547

«Электра», 473 сл.

1548

«Эдип царь», 863 сл.

1549

«Эдип в Колоне», 1211.

1550

Афиней, XIII, 61.

1551

Symonds, 278.

1552

Mahaffy, Greek Literature, II, 97.

1553

Murray, Gk. Lit., 251.

1554

Страбон, XIV, 1.36.

1555

Диоген Лаэртский, «Сократ», II.

1556

Главные пьесы Еврипида были, по всей видимости, написаны в следующем порадке: «Алке стада», 438; «Медея», 431; «Ипполит», 428; «Андромаха», 427; «Гекуба», около 425; «Электра», ок. 416; «Троянки», 415; «Ифигения в Тавриде», ок. 413; «Орест», 408; «Ифигения в Авлиде», 406; «Вакханки», 406.

1557

«Алкестида» была поставлена в 438 году как четвертая драма в тетралогии Еврипида; возможно, поэт намеревался написать полусерьезную сатировскую драму, а не полукомичную трагедию; в «Приключении Балаустиона» Браунинг с благородным простодушием принимает иронию Еврипида за чистую монету.

1558

«Ипполит», 191 сл. [пер. С. Апта].

1559

Там же, 616 сл. [пер. С. Апта].

1560

«Медея», 230 сл. [пер. И. Анненского].

1561

Геродот, II, 120.

1562

«Ифигения в Авлиде», 635–654 [перевод И. Анненского].

1563

Там же, 1220 сл. [перевод И. Анненского].

1564

Там же, 1374–1382 [перевод И. Анненского].

1565

«Гекуба», 488 сл. [перевод И. Анненского].

1566

Murray, Gk.Lit., 137.

1567

«Троянки» [перевод С. Шервинского].

1568

«Электра», 1227 сл. [пер. И. Анненского].

1569

«Ифигения в Тавриде» [перевод И. Анненского].

1570

Аристотель, «Поэтика», XIII, 4.

1571

Verall, A. W., Euripides the Rationalist, Cambridge University Press, 1913, 178 и passim.

1572

Элизабет Баррет Браунинг говорила о «гуманизме Еврипида с его потоками жарких слез».

1573

«Ифигения в Авлиде», 957.

1574

«Елена» 744 сл.

1575

«Ион», 374–378; «Ифигения в Тавриде», 570–575; «Электра», 400; «Вакханки», 255–257; «Ипполит», 1059; Robertson, I, 162.

1576

«Электра».

1577

«Беллерофонт», 293; ср. Symonds, 368; «Елена», 1137.

1578

«Ифигения в Тавриде», 570 сл.

1579

«Елена», 1688.

1580

Verall, 79.

1581

«Троянки», 884.

1582

«Гекуба», 282.

1583

«Троянки», пролог.

1584

«Кресфонт», фрагмент.

1585

«Ипполит», утраченные «Сфенебея» и «Хрисипп».

1586

«Андромеда».

1587

Norwood, 311.

1588

Еврипид, «Медея».

1589

Фрагмент 157, см. Rohde, 438.

1590

«Электра».

1591

Rohde, 437.

1592

Фрагмент неизвестной трагедии.

1593

См. Symonds, 367.

1594

Как мы уже видели, до той поры в Греции существовали царские или государственные библиотеки, а египетские книжные собрания восходят еще к Четвертой Династии. Греческая библиотека состояла из свитков, разложенных по отделениям сундука. «Публикация» означала, что автор позволил сделать копии со своей рукописи и пустить их в обращение; в дальнейшем копии можно было делать уже без авторского позволения, или «авторского права». Списки сочинений, пользовавшихся популярностью, были весьма многочисленны и недороги; в «Апологии» Платон рассказывает, что трактат Анаксагора «О природе» можно было купить за драхму (1 доллар). В эпоху Еврипида Афины стали главным центром греческой книготорговли.

1595

Аристофан, «Лягушки», 552; Афиней, I, 41.

1596

Symonds, 426.

1597

Mahaffy, Gr. Lit., II, 98.

1598

Pater, 122.

1599

Плутарх, «Никий».

1600

«Греческая антология», IX, 450.

1601

Цитируется в книге Murray, Euripides and His Age, N.Y., 1913, 10.

1602

Murray, Gr. Lit., 277.

1603

«Всадники», 158 сл. [здесь и ниже отрывки из Аристофана цитируются в переводе А. Пиотровского].

1604

«Ахарняне», 628 сл.

1605

«Лисистрата», 527 сл.

1606

Haigh, 260.

1607

Murray, Aristophanes, 102.

1608

Zeller, 203.

1609

Возможно, указание на возобновление постановки Эсхиловых пьес.

1610

«Птицы», 683 сл. [перевод С. Апта].

1611

Aristophanes, I, 91.

1612

Там же, 314, 319.

1613

Например, «Женщины на празднике Фесмофорий», II, 286; «Всадники», I, 11; «Женщины в народном собрании», II, 378.

1614

«Всадники», I, 31.

1615

Некоторые из богов, по Аристофану, содержат публичные дома на небе («Мир», I, 194. В «Птицах» он называет Геракла ублюдком (I, 173), а в «Лягушках» изображает Диониса трусом, онанистом, распутником и шутом.).

1616

Филострат, 483.

1617

Лукиан, «Геродот и Аэтион», I; Bury, J. B., Ancient Greek Historians, N.Y., 1909, 65; Mahaffy, Gr. Lit., II, 18; Murray, Gr. Lit., 134.

1618

Геродот, I, 1.

1619

Gibbon, Ed., Decline and Fall of the Roman Empire, Everyman Library, I, 77, ch. III.

1620

Страбон, XVII, 1.52.

1621

Геродот, III, 101.

1622

Там же, I, 68.

1623

Ср. вымышленную, но превосходную дискуссию о монархии, аристократии и демократии в III, 80–82.

1624

Там же, III, 38; II, 3.

1625

Например, VII, 189, 191.

1626

Там же, VII, 152.

1627

Лукиан, ук. место.

1628

Фукидид, I, 1.21–23.

1629

См., например, речь Алкивиада в Спарте, VI, 20.89.

1630

Mahaffy, Social Life, 208.

1631

Фукидид, II, 45.

1632

Там же, VIII, 24, II, 17.

1633

Murray, Gr. Lit., 1.

1634

Диоген Лаэртский, «Эмпедокл», VII.

1635

Афиней, XII, 34.

1636

Театр был, вероятно, построен при Гиероне I (487–467) и перестроен при Гиероне II (270–216). Большая его часть сохранилась; и еще в нашем столетии здесь ставились многие древнегреческие драмы.

1637

Аристофан, «Ахарняне», I, III.

1638

Glotz, Ancient Greece, 314.

1639

Grote, V, 390.

1640

Фукидид, III, 37.

1641

Там же, I, 3.75.

1642

Плутарх, «Перикл».

1643

Фукидид, II, 6.8.

1644

Там же, I, 2.58–65; I, 5.139–146.

1645

Jones, W. H. S., Malaria and Greek History, 132.

1646

Ср. впечатляющее описание этого бедствия в поэме Лукреция «О природе вещей», VI, 1138–1286.

1647

Плутарх, «Тиберий Гракх».

1648

Аристотель, «Афинская политая», 28.

1649

Фукидид, III, 9.49–50.

1650

Там же, V, 15.22–23.

1651

Там же, V, 17.84 сл.

1652

Плутарх, «Алкивиад».

1653

Там же.

1654

Ксенофонт, «Воспоминания», I, 2.46.

1655

Афиней, I, 5.

1656

Benson, Alcibiades, 125.

1657

Плутарх, ук. место.

1658

Фукидид, VI, 18.18.

1659

Там же, 20.89.

1660

Там же, VIII, 24.18.

1661

Там же, VIII, 26.97; Аристотель, «Афинская политая», 33.

1662

Ксенофонт, Неllеnica Loeb Library, I, 4.13.

1663

Стратегом называли как флотских, так и пехотных военачальников.

1664

Аристотель, «Афинская политая», 34.

1665

Плутарх, «Лисацдр».

1666

Исократ, «Ареопагитик», 65.

1667

Аристотель, ук. соч., 40.

1668

Murray, Gr. Lit., 176.

1669

Ксенофонт, «Воспоминания», I, 2.32.

1670

Критий и Алкивиад вышли из-под опеки Сократа в начале его учительской деятельности, так как им пришлось не по вкусу проповедуемое им самоограничение (Grate, IX, 63.).

1671

Круазе полагал, что подлинной причиной обвинения была враждебность афинского крестьянства к каждому, кто бросал тень сомнения на богов государства. Одними из главных покупателей скота были верующие, которые приносили животных в жертву; малейшее ослабление веры уменьшило бы емкость этого рынка. В его интерпретации Аристофан является выразителем взглядов этого крестьянства — той публики, перед которой его удачные пьесы ставились вторично (См. Reinach, 96.).

1672

Ueberweg, I, 81.

1673

Платон, «Апология», 38.

1674

Там же, 27.

1675

Там же, 18.

1676

Там же, 29.

1677

Там же, 30.

1678

Диоген Лаэртский, «Сократ», XXI.

1679

Платон, «Критон».

1680

Ксенофонт, «Воспоминания», IV, 8.1.

1681

Платон, «Федон», 59–60.

1682

Там же, 89.

1683

Ксенофонт, «Апология», 28.

1684

Диодор, XIV, 37.

1685

См. Zeller, 201.

1686

Плутарх, De Jnvid., см. Zeller, 201.

1687

Диоген Лаэртский, «Сократ», XXIII.

1688

Гроут (Grate, IX, 88.) сомневается в их достоверности, а попытки Платона и Ксенофонта защитить репутацию своего учителя также мало их подкрепляют. Но в античности эти рассказы считали заслуживающими доверия (например, Тертуллиан и Августин (Тертуллиан, «Апология», 14, Августин, «О Граде Божием», VIII, 3, см. Zeller, 201.)), и к тому же они превосходно согласуются с привычками афинян.

1689

Аристотель, «Физика», Loeb Library, 1269—70.

1690

Homoioiy или равных, в 480 году насчитывалось восемь тысяч, в 371 — две тысячи, в 341 — семьсот (Glotz, Greek City, 300.).

1691

Аристотель, «Физика», 1270.

1692

Ксенофонт, «Анабасис», IV, 7—22.

1693

«В каком отношении, — спрашивал он. — Великий царь более велик, чем я, если только он не более справедлив и сдержан?» (Плутарх, Moralia, 190.)

1694

Плутарх, «Агесилай».

1695

Плутарх, Moralia, 39.

1696

Там же, 192 С.

1697

Аристотель, «Физика», 1270.

1698

Glotz, Ancient Greece, 199.

1699

Ксенофонт, «О доходах», см. Minor Works.

1700

Calhoun, 46–48; 93–94, 101.

1701

Glotz, Anc. G., 304; САН, VI, 72.

1702

Calhoun, 109.

1703

Там же, 116; Glotz, 306.

1704

Glotz, Greek City, 311; Anc. G., 201.

1705

Glotz, Gr. City, 312–313.

1706

Платон, «Государство», IV, 422.

1707

Аристотель, «Афинская политая», 1310.

1708

Исократ, «Архидам», 67. Исократ писал о пелопоннесских греках, но, возможно, имел в виду своих сограждан афинян.

1709

Рohlmann, I, 147.

1710

Платон, «Законы», V, 736.

1711

Vinogradoff, II, 113; Glotz, Gr. City, 318.

1712

Vinogradoff, II, 205.

1713

Исократ, Antidosis, 159.

1714

Glotz, Gr. City, 323; Rostovtzeff, M., Social and Economic History of the Roman Empire, Oxford, 1926, 2; id., History of the Ancient World, Oxford, 1928, II, 362; Coulanges, 493.

1715

«Так как известное число людей, — говорит Платон («Законы», 948), — совершенно не верят в существование богов… разумному законодателю следует отказаться от принесения клятв обеими сторонами».

1716

Mahaffy, Social Life, 267, 273.

1717

Glotz, Gk. City, 296.

1718

Там же.

1719

Афиней, XIII, 38 сл.; Lacroix, 1, 168.

1720

Афиней, XII, 43.

1721

О схожем использовании оливкового масла в наше время см. Himes, Medical History of Contraception, 80.

1722

Аристотель, Historia animalium, 583a.

1723

Gomrae, 18, 26, 47; Афиней, VI, 272; Muller-Lyer, Family, 203; Grote, IV, 338.

1724

Ксенофонт, Hellenica, VI, 1.5.

1725

Исократ, «О мире», 50.

1726

Аристотель, «Проблемы», 29, см. Vinogradoff, II, 67.

1727

Демосфен, см. Glotz, Gr. City, 216.

1728

Аристотель, «Афинская политая», 41.

1729

Аристофан, «Облака», 991; Платон, «Теэтет», 173.

1730

Исократ, ук. соч., 59.

1731

Grote, XI, 198.

1732

Однажды он приговорил пифагорейца Финтия (менее правильно, Пифия) к смерти за участие в заговоре. Финтий просил отпустить его на день домой, чтобы он мог уладить свои дела. Друг осужденного Дамон (не путать с учителем музыки Перикла и Сократа) вызвался стать заложником и добровольно принять смерть, если Финтий не вернется. Финтий возвратился, и Дионисий, пораженный, подобно Наполеону, такой преданной дружбой, помиловал заговорщика и просил принять его в столь прочный дружеский союз (Диодор, X, 4.).

1733

Аристотель (?), «Экономика», II, 2.20.

1734

Бирема представляла собой галеру с двумя рядами или палубами весел; у триремы, квадриремы и квинкверемы имелось, по-видимому, не три, четыре или пять рядов весел, но соответствующее количество гребцов На каждой скамье с соответствующим количеством весел, продетых сквозь одну уключину.

1735

Lyra G., III, 366.

1736

Диоген Лаэртский, «Платон», ХIV; Плутарх, «Дион»; Диодор, XV, 7; Grote, XI, 34–35. Тейлор (Taylor, А.Е., Plato, N.Y., 1936, 5) ставит этот рассказ под сомнение.

1737

Платон, «Письма», Loeb library, VII.

1738

Афиней, X, 47.

1739

Плутарх, ук. место.

1740

Платон, ук. место.

1741

Плутарх, ук. место

1742

Афиней, XII, 58.

1743

См. Weigall, Alexander the Great, N.Y., 1933, 19.

1744

Adams, Brooks, New Empire, N.Y., 1903, 36.

1745

Афиней, XIII, 63.

1746

Mahafly, Socihl Life, 425–427.

1747

Феорический (или зрительский) фонд использовался в то время для финансирования такого множества праздников, что значительная часть граждан была поставлена на грань нищеты. «Афинская республика, — говорит Глотц, — превратилась в общество взаимопомощи, требовавшее от одного класса предоставлять необходимые средства для содержания другого» (Glotz, Gr. City, 339.). Народное собрание постановило, что предложение направить деньги из этого фонда на другие цели карается смертной казнью.

1748

Филострат, 507.

1749

Плутарх, «Фокион».

1750

Филострат, 61.

1751

Плутарх, «Александр».

1752

Подозревали, что Павсаний действовал по ее наущению.

1753

Плутарх, «Демосфен»; Moralia, 6.

1754

Mahaffy, Gr.Lit., IV, 137.

1755

Демосфен, «О венке», Loeb Library, 126, 258–259, 265.

1756

Murray, Gr. Lit., 362.

1757

Исократ, Antidosis, 48.

1758

Так, Исократ — и большинство греческих авторов после него — считал литературным грехом зияние, или стык конечной и начальной гласных.

1759

Grote, G., Aristotle, London, 1872, I, 31; Murray, 344.

1760

Эта речь была названа так потому, что была обращена к panegyris, или общему собранию (pan-agora) греков на сотых Олимпийских играх.

1761

Исократ, «Панегирик», 49.

1762

Там же, 167.

1763

Там же, 160.

1764

Исократ, «О мире», 94.

1765

Там же, 13.

1766

Исократ, «Ареопагитик», 15, 70.

1767

Фрасибул, Анит и другие восстановители демократии 404 года.

1768

Исократ, «О мире», 109.

1769

Исократ, «Ареопагитик», 20.

1770

Павсаний, I, 18; то же сообщают Лукиан и Филострат; ср. Murray, 350.

1771

Так назвал Исократа Мильтон.

1772

Прозаический слог Цицерона, Мильтона, Массильона, Джереми Тейлора и Эдмунда Берка основывался на уравновешенных предложениях и пространных периодах Исократа.

1773

Просвещенный диктатор, насаждавший на Кипре греческую культуру (410–387).

1774

Диоген Лаэрт., «Ксенофонт», I–II.

1775

Аристофан, «Облака», 225.

1776

Плутарх, Moralia, 212В.

1777

Ксенофонт, «Домострой», X, 1–10.

1778

Там же, XIV, 7.

1779

Цит. в книге Shotwell, 180.

1780

Павсаний, VIII, 45.

1781

Плутарх, «Александр».

1782

Cotterill, I, 108n.

1783

Плиний, XXXV, 36, 40; Winkelnuum, I, 219.

1784

Плиний, XXXV, 32.

1785

Плиний, XXXV, 36.

1786

Там же.

1787

Элиан, «Пестрые рассказы», II, 3, см. Weigall, Alexander; 136.

1788

Плиний, ук. место.

1789

Витрувий, II, 8.14.

1790

Ныне — в Британском музее.

1791

Ныне — в Британском музее.

1792

Римская копия в Ватикане соответствует изображению статуи на обнаруженных археологами книдских монетах.

1793

Павсаний, I, 20.

1794

Нерон перевез Эрота в Рим, где он погиб в пожаре 64 года н. э. Возможно, копией этой работы является ватиканский Купидон Ченточелле.

1795

Gardner, Greek Sculpture, 397.

1796

Павсаний, V, 17.

1797

Там же, VIII, 9.

1798

Они перечислены в книге Murray, A. S., II, 253–254. Один Плиний упоминает 28 его произведений.

1799

Павсаний, VI, 25.

1800

Плиний, XXXVI, 41.

1801

Там же, XXXIV, 19.

1802

Другие художники, говорил Лисипп (его слова порадовали бы Мане), изображают людей такими, каковы они есть; он же изображает их такими, «какими они кажутся» (Плиний XXXIV, 19.).

1803

Ее прелестная головка, послужившая символом и первой иллюстрацией этого тома, была похищена из маленького тегейского музея, и после девяти лет розысков ее нашел в зернохранилище одной аркадской деревушки Александр Филадельфевс, куратор Национального музея в Афинах. В точности не известны ни ее сюжет, ни время изготовления, однако близкий к Праксителевому стиль позволяет датировать ее четвертым веком. Господин Филадельфевс считает ее «жемчужиной Национального музея».

1804

Saiton, 127.

1805

Плутарх, «Марцелл».

1806

Аристотель, «Метафизика», I, 9.

1807

Платон, «Гиппий Больший», 303.

1808

Saiton, 113.

1809

Аристотель, «Политика», 1340.

1810

Греки определяли конические сечения как фигуры — эллипс, параболу и гиперболу, — получающиеся в результате рассечения остроугольного, прямоугольного и тупоугольного конуса плоскостью, которая перпендикулярна его образующей (Sedgwick, 76.). Современные математики добавляют к ним круг и пересекающиеся прямые.

1811

Тетраэдр (пирамида), гексаэдр (куб), октаэдр, додекаэдр и икосаэдр — выпуклые тела, образуемые четырьмя, шестью, восемью, двенадцатью или двадцатью правильными многоугольниками.

1812

Царскими называли обычно столбовые дороги Персидской империи. Та же история рассказывается о Евклиде и Птолемее I (Heath, Greek Math., I, 209, 233, 252, 354).

1813

Heath, Greek Math., I, 209, 233, 252.

1814

Диоген Лаэртский, «Евдокс», I–III; Страбон, И, 5.14; Heath, I, 320; Id., Aristarchus, 192; Grote, Plato, I, 124n; Ball. W.R., Short History of Mathematics, London, 1888, 41.

1815

Одной из излюбленных его проблем было нахождение «золотого сечения», т. е. разделение отрезка в такой точке, чтобы весь отрезок находился в той же пропорции к своей большей части, в какой большая часть относится к меньшей.

1816

Heath, I, 323.

1817

Синодическим периодом небесного тела является время между двумя его последовательными соединениями с Солнцем, наблюдаемыми с Земли; сидерический период — это время между двумя последовательными появлениями небесного тела в одной и той же части неба, поделенного в воображении на двенадцать знаков Зодиака. По Евдоксу, синодический период Сатурна составляет 390 дней (по нашим расчетам — 378 дней), Юпитера — 390 (399), Марса — 260 (280), Меркурия — 110 или, по другой рукописи, 116 (116), Венеры — 570 (584). Сидерический период Сатурна Евдокс приравнивает к 30 годам (29 лет 166 дней), Юпитера — 12 годам (11 лет 315 дней), Марса — 2 годам (1 год 322 дня), Меркурия и Венеры — одному году (1 год) (Heath, Aristarchus, 208.).

1818

Saiton, 118.

1819

Там же, 141.

1820

Heath, Aristarchus, 276.

1821

Heath, I, 16.

1822

Arrian, Indica, London, 1897, главы XX–XLII.

1823

Saiton, 120–121.

1824

Caro 11, 325.

1825

Cm. Zeller, 266.

1826

Zeller, 277.

1827

Афиней, XIII, 55.

1828

Витрувий, II, 6.1.

1829

Афиней, XII, 63.

1830

Zeller, 357, 361.

1831

Там же, 362b.

1832

Диоген Лаэртский, «Аристипп», IV.

1833

Диоген Лаэртский, «Аристипп», IV.

1834

Диоген Лаэртский, «Аристипп», IV.

1835

Диоген Лаэртский, «Аристипп», IV.

1836

Те, кто, получая образование, проходят мимо философии, по словам Аристиппа, «похожи на женихов Пенелопы; они находят, что легче овладеть служанками, чем жениться на хозяйке» (Диоген Лаэртский, «Аристипп», IV.).

1837

Zeller, 367.

1838

Caroll, 313.

1839

Caroll, 313.

1840

Платон, «Федон», 64.

1841

Ксенофонт, «Пир», III, 8.

1842

Диоген Лаэртский, «Антисфен», IV.

1843

Murray, Five Stages, 116.

1844

Диоген Лаэртский, «Диоген», III.

1845

Там же, III, VI; Zeller, 326n.

1846

Диоген Лаэртский, «Диоген», VI.

1847

Диоген Лаэртский, «Диоген», VI.

1848

Диоген Лаэртский, «Диоген», VI, X.

1849

Диоген Лаэртский, «Диоген», VI.

1850

Диоген Лаэртский, «Диоген», VI.

1851

Weigall, Alexander; 103.

1852

Арриан, «Поход Александра», VII, 2; Диоген Лаэртский, «Диоген», VI.

1853

Там же, XI.

1854

Zeller, 308.

1855

Диоген Лаэртский, «Антисфен», IV.

1856

Там же, «Диоген», VI.

1857

Плутарх, Moralia, 2IF.

1858

Диоген Лаэртский, ук. место.

1859

Zeller, 319.

1860

Там же, 326.

1861

Диоген Лаэрт., «Диоген», XI.

1862

Murray, Five Stages, 118.

1863

Pohlmann, 86–91.

1864

Zeller, 317.

1865

Платон, «Государство», 372.

1866

Диоген Лаэртский, «Платон», I.

1867

Там же, V, X.

1868

Там же, VIII–IX; Цицерон, De finibus, V, 29.

1869

Плутарх, De exitto, 10 in Capes W.W., University Life in Ancient Athens, N.Y., 1922, 32.

1870

Этот университет не был первым: еще в 520 году пифагорейская школа в Кротоне предлагала на выбор разнообразные курсы объединенному сообществу ученых, а школа Исократа была основана на девять лет ранее Академии.

1871

Суда, Лексикон, s.v. Plato, in Mahafly, Greek Education, 122.

1872

Диоген Лаэртский, «Платон», VI.

1873

Mahafly, op. cit., 128; Grote, Plato, I, 125.

1874

Heath, I, 11.

1875

«Государство», 538 сл. [пер. A. H. Егунова].

1876

Heath, Aristarchus, 141.

1877

Плутарх, Moralia, 79.

1878

Платон, «Письма», VII, 531.

1879

Taylor, 503.

1880

Некоторые места у Аристотеля заставляют увидеть взгляды Платона, особенно теорию идей, в ином свете, чем они предстают в диалогах.

1881

Ср. «Письма», VII, 541.

1882

Афиней, XI, 112.

1883

Диоген Лаэртский, «Симон», I–III; «Платон», XXXII.

1884

Афиней, XI, 113.

1885

Тридцать шесть диалогов не могут быть датированы и не поддаются однозначной классификаций. Мы можем гипотетически выделить диалоги (1) ранней группы — это, главным образом, «Апология», «Критон», «Лисид», «Ион», «Хармид», «Кратил», «Евтифрон» и «Евтидем»; (2) средней группы — главным образом, «Горгий», «Протагор», «Федон», «Симпосий», «Федр» и «Государство»; наконец, (3) поздней группы — главным образом, «Парменид», «Теэтет», «Софист», «Политик», «Филеб», «Тимей» и «Законы». Диалоги первой группы были, вероятно, написаны Платоном до тридцати четырех лет, второй — до сорока, третьей — после шестидесяти; временной промежуток между второй и третьей группами был посвящен деятельности в Академии (Taylor, 20.).

1886

Платон, «Протагор», 334.

1887

«Пир», 175.

1888

«Евтидем», 291 [пер. С. Я. Шейнман-Топштейн].

1889

«Хармид», 169.

1890

«Кратил».

1891

«Федон», 106.

1892

«Теэтет», 161.

1893

Там же, 158; «Письма», VII, 344.

1894

Аристотель, «Метафизика», I, 5–6; III, 2; XIII, 4; «Кратил», 440.

1895

В старости Платон пытался доказать обратное — пифагорейское — положение: все идеи суть математические формы (Аристотель, «Метафизика», I, 9, 16, и т. д.).

1896

Платон, «Федон», 65.

1897

Ср. Carell: «Для современных ученых, как и для Платона, единственная реальность — это идеи» (Carell, Alexis, Man the Unknown, N.Y., 1935, 236.). Ср. Спиноза: «С помощью ряда причин и подлинных сущностей я познаю не ряд единичных изменчивых вещей, но скорее ряд вещей неподвижных и вечных. Ведь человеческое бессилие не способно уследить за рядом единичных изменчивых вещей, и не только потому, что их число превосходит любой счет, но и потому, что существование отдельных вещей никак не связано с их сущностью и не является вечной истиной». (Для истинности геометрии треугольников вовсе необязательно, чтобы существовал какой-нибудь единичный треугольник.) «Однако нет необходимости постигать ряд единичных изменчивых вещей, потому что их сущность может быть найдена только среди неподвижных и вечных вещей и из законов, присущих этим вещам как их истинные принципы, согласно с которыми устроены и упорядочены все единичные вещи» (Spinoza, De emendatione intellectus, Eveiyman Libraiy, p. 259.). Заметим, что в платоновской теории идей примиряются взгляды Гераклита и Парменида: Гераклит прав, и относительно мира чувств истинно, что он подвержен текучести; Парменид прав, и относительно мира идей истинно, что они пребывают неизменными.

1898

Там же, 74–75; «Теэтет», 185–187.

1899

«Федр», 245.

1900

«Филеб», 22.

1901

«Государство», 505.

1902

«Законы», 966; «Федон», 96.

1903

«Софист», 247.

1904

«Федр», 245; «Филеб», 30.

1905

«Менон», 81–82.

1906

«Горгий», 523.

1907

Трудно сказать, в какой мере эта индуистско-пифагорейско-орфическая доктрина является защитной окраской. Платон излагает ее полушутя, словно это не более чем полезный миф, помощь, которую оказывает порядочности поэзия («Федон», 91, 114.).

1908

«Федон», 69, 80–85, 110, 114; «Государство», 615 сл.; «Тимей», 43–44.

1909

«Государство», 365.

1910

«Пир», 209.

1911

«Горгий», 482.

1912

Там же, 495; «Государство», 619; «Филеб», 66.

1913

«Государство», 441, 587.

1914

«Филеб», 64–66.

1915

Там же, 57–58.

1916

«Критон», 49.

1917

Там же; «Законы», 951; «Федон», 82.

1918

Аристотель, «Поэтика», 1, 4.

1919

«Государство», 424 [пер. А. Н. Егунова].

1920

См. Symonds, 411.

1921

«Филеб», 51; «Государство», 529.

1922

«Пир», 206.

1923

«Законы», 636.

1924

«Пир», 201; «Федр», 244 сл.

1925

«Государство», 500 [пер. А.Н. Егунова].

1926

«Письма», VII, 337.

1927

«Государство», 555.

1928

Там же, 557.

1929

«Государство», 562сл. [пер. А. Н. Егунова].

1930

Там же, 565.

1931

Там же, 567.

1932

Там же, 496.

1933

Таким образом, Платон приходит к выводу о неадекватности натуральной этики.

1934

«Федр», 239.

1935

«Государство», 459 [пер. А. Н. Егунова].

1936

Там же, 473.

1937

«Политик», 297; «Письма», VII, 337.

1938

«Законы», 710.

1939

Там же, 704.

1940

Там же, 968.

1941

Там же, 761.

1942

Там же, 742.

1943

Там же, 744, 922–923.

1944

Там же,785.

1945

Там же, 721, 774.

1946

Там же, 672.

1947

Там же, 885, 908–909.

1948

«Федон», 66.

1949

Pater, 126.

1950

«Законы», 7.

1951

Диоген Лаэртский, «Платон», XXV.

1952

Calhoun, 125–127.

1953

Locy, W. A., Growth of Biology, Ν.Y., 1925, 27.

1954

Афиней, XIII, 56.

1955

Grote, Aristotle, I, 8.

1956

Диоген Лаэртский, «Аристотель», IV.

1957

Grote, Aristotle, I, 43.

1958

Murray, Greek Epic, 99; САН, VI, 333.

1959

Важнейшие из сохранившихся трактатов могут быть распределены по шести группам:

I. Логика: «Категории», «Об истолковании», «Первая аналитика», «Вторая аналитика», «Топика», «Софистические опровержения».

II. Наука:

1. Естествознание: «Физика», «Механика», «О небе», «Метеорология».

2. Биология: «История животных», «О частях животных», «О телодвижениях животных», «О передвижении животных», «О рождении животных».

3. Психология: «О душе», мелкие сочинения о природе.

III. «Метафизика».

IV. Эстетика: «Риторика», «Поэтика».

V. Этика: «Никомахова этика», «Евдемова этика».

VI. Политика: «Политика», «Афинская политая».

1960

Аристотель, «Метафизика», III, 6.7–9.

1961

Там же, IV, 3.8.

1962

Аристотель, «О возникновении», I, 2.

1963

Например, в трактате «О рождении животных» (IV, 6.1) он упоминает эксперимент, при котором обрезаются уши у молодых птиц, затем отрастающие снова; он отвергает теорию, по которой правое яичко производит на свет мужское, а левое — женское потомство, показав, что человек с удаленным правым яичком имел детей обоих полов.

1964

«Физика», V, 3; VII, 1.

1965

Аристотель, «Механика», III, 848–850.

1966

«О небе», II, 14.

1967

«Метеорология», I, 14.

1968

«Метафизика», XII, 8.21.

1969

Плиний, VIII, 16.

1970

Аристотель, «О частях животных», I, 5.

1971

«История животных», V, 21–22; IX, 39–40.

1972

Ссылки в «Истории животных» указывают на то, что Аристотель подготовил сборник анатомических эскизов и что некоторые из них были воспроизведены на стенах Ликея; в своем тексте Аристотель на современный лад пользуется буквами, обозначающими различные органы или точки на этих рисунках.

1973

Там же, VI, 22.

1974

Аристотель (?), «Экономика», I, 3; типично аристотелевская мысль в произведении, долго приписывавшемся Аристотелю, но, вероятно, написанном позднее.

1975

«История животных», VIII, 2.

1976

Аристотель не сумел провести различие между яичниками и маткой, но его описание оставалось по существу непревзойденным вплоть до работы Стенсена, вышедшей в 1669 году.

1977

«О рождении животных», I, 15.

1978

Там же, I, 21.

1979

Там же, IV, 1.

1980

«История животных», VII, 4.

1981

«О рождении животных», II, 1.

1982

Там же, II, 3.

1983

Там же, II, 12.

1984

«История животных», VI, 2–3.

1985

Там же.

1986

Там же, I, 1.

1987

Там же, VIII, 1.

1988

Ueberweg, I, 167.

1989

От echo — «имею», telos — «цель или намерение», еn — «внутри».

1990

Sedgwick, 14.

1991

Lewes, G.H., Aristotle: a Chapter in the History of Science, London, 1864, 284, 361; Lange, 81.

1992

Lewes, 159.

1993

Аристотель, «История животных», II, 3.

1994

Он был введен в заблуждение нечувствительностью мозговой ткани к непосредственным раздражителям.

1995

«О частях животных», II, 7.

1996

Saiton, 128.

1997

Аристотель, «Политика», 1256b; Lewes, 322.

1998

Аристотель, «О душе», II, 1.

1999

«Душа, — добавляет Аристотель в поразительном идеалистическом отступлении, — это некоторым образом все сущие вещи; ведь все вещи суть либо восприятия, либо мысли» (Там же, III, 8.). Поклонившись Беркли, Аристотель кланяется и Юму: «Ум является одним и непрерывным постольку, поскольку таковым является процесс мышления, а мышление тождественно мыслям, которые суть его части» (Там же, III, 7.).

2000

Там же, II, 4.

2001

«О рождении животных», II, 3.

2002

Возможны и другие истолкования противоречивых заявлений Аристотеля на этот счет. Автор следует взглядам, изложенным в книгах Cambridge Ancient History, VI, 345; Grote, Aristotle, II, 223; Rohde, Psyche, 493.

2003

Сущностной стороной любой вещи для Аристотеля, как и для Платона, является «форма» (eidos), а не оформляемая материя; материя есть не «подлинно сущее», но отрицательная и страдательная возможность, приобретающая специфическое существование, только будучи актуализированной и определенной посредством формы.

2004

Каждое следствие, утверждает Аристотель, производится четырьмя причинами: материальной (вещество, из которого состоит предмет), действующей (деятель или его действие), формальной (природа вещи) и конечной (цель). Он приводит своеобразный пример: «Какова материальная причина человека? — Не месячные ли выделения? Какова его действующая причина? — Семя (т. е. акт осеменения). Какова формальная причина? — Природа (задействованных лиц). Какова конечная причина? — Цель» («Метафизика», VIII, 4.4.).

2005

«Физика», II, 8.

2006

«Метафизика», IX, 7.

2007

«Поэтика», I, 3.

2008

Там же, VI, 2.

2009

«Политика», 1137Ь.

2010

«Никомахова этика» (названная по имени своего издателя — сына Аристотеля Никомаха) и «Политика» составляли первоначально одну книгу. Множественное число в заглавии — ta ethica и ta politico — использовалось греческими издателями для того, чтобы указать на рассмотрение в них различных нравственных и политических вопросов.

2011

«Этика», 1097Ъ, 1176b.

2012

«Риторика», I, 5.4: в длинном списке вещей, необходимых для счастья, добродетель занимает последнее место.

2013

«Этика», 1090а.

2014

Там же, 1153b.

2015

«Pиторика», II, 16.2.

2016

«Этика», 1178а.

2017

Там же, 1125Ь [пер. Н. В. Брагинской].

2018

Там же, 1098а.

2019

Там же, 1178b.

2020

«Политика», 1267а.

2021

Там же, 1275b.

2022

Там же, 1253а.

2023

Из них сохранилась только «Афинская политая», найденная в 1891 году. Это превосходная история государственного устройства Афин.

2024

Там же, 1296b.

2025

«Этика», 1160аЬ.

2026

«Риторика», II, 15.3.

2027

«Политика», 1258b.

2028

Там же, 1281а.

2029

Там же, 1318b.

2030

Там же, 1286а.

2031

Там же, 1278а.

2032

Там же, 1280а.

2033

По мысли Аристотеля, даже рабство является оправданным: если верно, что ум должен властвовать над телом, тогда справедливо и то, что люди выдающегося ума должны властвовать над теми, чье единственное достояние — физическая сила (Там же, 1254b.).

2034

Там же, 1266b.

2035

Там же, 1320а.

2036

Там же [пер. С.А. Жебелева].

2037

Там же, 1295а [пер. СЛ. Жебелева].

2038

Там же, 1264а [пер. СЛ Жебелева].

2039

Там же, 126lb [пер. С. А. Жебелева].

2040

Там же, 1296b [пер. СЛ. Жебелева].

2041

Там же, 1296а.

2042

Там же, 1330а.

2043

Там же, 1329Ь.

2044

«Риторика», I, 1.7.

2045

«Политика», 1287а.

2046

Там же, 1256b.

2047

Там же, 1335b [пер. С. Л. Жебелева].

2048

См. Ueberweg, I, 177.

2049

Pater, 141.

2050

Плутарх, «Моралиа», 178F.

2051

Mahaffy, Greek Life and Thought, 18.

2052

Плутарх, «Александр».

2053

Weigall, Alexander, 235.

2054

Там же.

2055

Плутарх, ук. место.

2056

Плутарх, «Моралиа», 127В.

2057

Он же, «Александр».

2058

Он же, «Моралиа», 180А.

2059

Он же, «Александр».

2060

Там же; Арриан, I, 7.

2061

Weigall, 50.

2062

Плутарх, «Моралиа», 179Е.

2063

Он же, «Александр».

2064

Арриан, VII, 28.

2065

Там же, III, 6.

2066

Grate, History, XI, 85.

2067

Weigall, 58.

2068

Арриан, I, 3.

2069

Weigall, 97.

2070

Плутарх, «Александр».

2071

Там же.

2072

Арриан, VII, 9.

2073

Плутарх, ук. место.

2074

Динократ угодил Александру, предложив превратить гору Афон (высота горы 1824 метра) в статую Александра, стоящего по грудь в море, с городом в одной руке и гаванью — в другой (Витрувий, II, 2.). Этот проект так и не был осуществлен.

2075

Плутарх, «Моралиа», 18 °C.

2076

САН, VI, 384.

2077

Арриан, IV, 7.

2078

Там же, VI, 26.

2079

Там же, VII, 4.

2080

Плутарх, «Александр».

2081

Grote, XII, 89.

2082

Афиней, XII, 53.

2083

Плутарх, «Моралиа», 180D.

2084

Weigall, 146.

2085

Плутарх, «Александр»; Арриан, VII, 29.

2086

Античное мнение излагает в одном из своих «Разговоров мертвых» Лукиан: «Филипп. Ты не можешь отрицать, что ты мой сын, Александр, ведь будь ты сыном Аммона, то не умер бы. Александр. Я всегда знал, что ты мой отец. Я согласился с утверждением оракула просто потому, что считал это лучшей политикой… Когда варвары думали, что имеют дело с богом, они тут же прекращали борьбу; из-за этого их было легко завоевать» (Лукиан, «Разговоры мертвых», XV.).

2087

Сообщения о его вине и смерти противоречивы (Ср. Арриан, IV, 9–11.). Он оставил три главных сочинения: Hellenica, или «История Греции» с 387 по 337 год, «История Священной войны» и «История Александра».

2088

Арриан уверяет, что каждый из них получил по таланту вдобавок к жалованью, которое выплачивалось им, пока они не достигли дома (Там же, VII, 11.).

2089

Арриан, VII, 9–10.

2090

Арриан, II, 12.

2091

Плутарх, «Александр»; Арриан, VII, 26.

2092

Плутарх, ук. место.

2093

Grote, Aristotle, I, 23.

2094

Диоген Лаэрт., «Аристотель», VII.

2095

Фрасибул, см. Grote, History, VIII, 263.

2096

Mahaffy, Greek Life and Thought, pp. XXXV, 112.

2097

Дамокл, которого Деметрий разыскивал повсюду и которого вот-вот должны были схватить, покончил с собой, нырнув в котел с кипятком (Плутарх, «Деметрий»). Его доблестный поступок не должен ввести нас в заблуждение относительно нравственности афинян.

2098

Там же, 56; Плутарх, «Деметрий».

2099

Не путать с Бренном, вторгшимся в Италию в 390 г. до н. э.

2100

Павсаний, X, 19.

2101

Мы не располагаем галльской версией этих событий, не дошли до нас и «варварские» рассказы о греческих вторжениях в Азию, Италию или Сицилию.

2102

Там же, 22 [пер. С. П. Кондратьева].

2103

Ниже, учитывая рост цен в эллинистическую эпоху, мы будем приравнивать талант к трем тысячам долларов США по состоянию на 1939 год.

2104

Тит Ливий, «История Рима», XXXVIII, 16; САН, VII, 103–107.

2105

Полибий, IV, 77; Павсаний, II, 9; VII, 7; Плутарх, «Арат».

2106

Афиней, VI, 103.

2107

Heitland, W.E., Agricola, Cambridge University Press, 1921, 124–125.

2108

Платон, «Критий», 111.

2109

Rostovtzeff, M., History of the Ancient World, Oxford, 1930, I, 320.

2110

Cf. Tam, W.W, Hellenistic Civilization, London, 1927, 90.

2111

Vinogradoff, II, 108–109.

2112

Glotz, Ancient Greece, 366.

2113

Там же, 364.

2114

Там же.

2115

Там же, 331–333; Tam, 95.

2116

Tam, 102; Heitland, 63; Glotz, 359.

2117

САН, VII, 740.

2118

Там же.

2119

Там же, 265, 741; Tam, 104.

2120

Там же, 34.

2121

Glotz, 333.

2122

Полибий, VI, 9; VII, 10; XV, 21; Glotz, Greek City, 323.

2123

Возможно, она отражала и поддерживала практику обожествления эллинистических царей.

2124

Диодор Сицилийский, V, 41–46.

2125

Bentwich, Norman, Hellenism, Phila., 1919, 62.

2126

Афиней, XIII, 18.

2127

Tam, 82.

2128

Феокрит, «Вторая идиллия».

2129

Lacroix, I, 138–139.

2130

Афиней, см. Becker, 344.

2131

Glotz, Ancient Greece, 298; Tam, 86.

2132

Там же, 88.

2133

Полибий, XXXVI, 17.

2134

Возможно, из-за того, что последний закон, как и в современной Франции, вел к ограничению рождаемости.

2135

Плутарх, «Агис».

2136

Glotz, Ancient Greece, 346.

2137

Плутарх, ук. место.

2138

САН, VII, 755.

2139

Полибий, II, 52; V, 38; Павсаний, II, 9.

2140

Coulanges, 467.

2141

Павсаний, VIII, 50.

2142

Страбон, XIV, 2.5.

2143

Там же.

2144

Греческий талант весил двадцать пять килограммов.

2145

Полибий, V, 88.

2146

На этом месте профессор Лерой Уотерман в 1931 году извлек из-под земли таблички, свидетельствовавшие о том, что один из богатейших граждан Селевкии уклонялся от уплаты налогов в течение двадцати пяти лет (Meeting of the Oriental Institute, Chicago, Mar. 29, 1932.).

2147

Плутарх, «Моралиа», 183F.

2148

Полибий, XX, 8.

2149

Там же, XXI, 3–7; XXX, 26.

2150

Там же, XXIX, 27; XXXI, 9; Bevan, R.E., House of Seleucus, London, 1902, II, 131.

2151

Rostovtzeff, Social and Economic History of the Roman Empire, 3; Tam, 79.

2152

Toutain, 102–103.

2153

Glotz, Ancient Greece, 353.

2154

Rostovtzeff, Roman Empire, 3; id., Ancient World, I, 368–370; Glotz, 321.

2155

Glotz, Greek City, 383.

2156

Tam, 254.

2157

Иосиф Флавий, «Против Апиона», I, 60; Bevan, 35; Tam, 209.

2158

САН, VII, 193.

2159

Sachar, A., History of the Jews, N.Y., 1932, 102. Cf. Zeitlin, S., History of the Second Jewish Commonwealth., Phila., или САН, VIII, 501f, где дана экономическая интерпретация этих интриг.

2160

Graetz, Н., History of the Jews, Phila., 1891f, I, 445–446; Zeitlin, 18.

2161

Bevan, I, 171; Mahafly, J.P., Empire of the Ptolemies, London, 1895, 341.

2162

САН, VIII, 507–508.

2163

I Макк, I; Josephus, Works, Boston, 1811, I, 438; «Иудейские древности», XII, 5.

2164

Bevan, II, 154.

2165

I Макк, V–VI; Bevan, 174.

2166

I Макк, II.

2167

Там же, VI.

2168

Там же, II.

2169

Обычно, но, по всей видимости, неточно прозвище это переводят как «Молот».

2170

Там же, II–V.

2171

Sachar, 104.

2172

Годовщина Обновления (Ханука) по-прежнему празднуется почти в каждом еврейском доме.

2173

Bevan, И, 183, 223.

2174

Птолемей Филадельф перенес саркофаг в Александрию. Птолемей Коккес расплавил золото для собственных нужд и поместил бренные останки Александра в стеклянный гроб (Breccia, Е., Alexandrea ad Aegyptum, Bergamo, 1922, 96; Страбон, XVII, 18.).

2175

Mahafiy, Empire, 104; Greek Life, 204.

2176

Афиней, XIII, 37.

2177

Mahafiy, Empire, 162.

2178

Draper, I, 190.

2179

Tam, 148; САН, VII, 137.

2180

Там же, 27; Rostovtzeff, Roman Empire, 259.

2181

Tam, 149–151, 155; Glotz, Ancient Greece, 345.

2182

Там же, 343.

2183

См. ниже, гл. XXVII.

2184

Usher, 80, 85.

2185

Страбон, XVII, 1.25.

2186

Glotz, Ancient Greece, 353.

2187

Tam, 152; Usher, 75.

2188

Glotz, ук. место.

2189

Rostovtzeff, Roman Empire, 432.

2190

Usher, 79, 119.

2191

Плиний, XXXV, 42.

2192

Rostovtzeff, Ancient World, I, 373; Tam, 102; Glotz, 350.

2193

Tam, 155.

2194

Botsford and Sihler, 597.

2195

Афиней, V, 36.

2196

Сострат Книдский спроектировал, маяк для Птолемея II; согласно Плинию (Плиний, XXXVI, 18.), его стоимость составляла восемьсот талантов (2 400 000 долларов). Он поднимался несколькими уступами на высоту 136 метров, был покрыт мрамором и украшен мраморными и бронзовыми скульптурами; над опиравшимся на колонны куполом, где помещался маяк, на семь метров возвышалась статуя Посидона. Пламя получали за счет сжигания смолистой древесины, и свет маяка был виден на расстоянии шестидесяти километров (Breccia, 107.), вероятно, благодаря вогнутым металлическим зеркалам. Здание маяка было построено в 279 году до н. э. и разрушено в тринадцатом веке нашей эры. Остров Фарос, на котором стоял маяк, ныне — один из кварталов Александрии под названием Рас-ет-Тин; место, где он был расположен, затоплено морем.

2197

Tam, 198.

2198

Calhoun, 130.

2199

САН, VIII, 662.

2200

Mahafiy, Greek Life, 182.

2201

Mahafiy, What Have the Greeks? 195–197.

2202

Tam, 153; САН, VI, 28.

2203

Там же, 139–140; Tam, 153; Mahafiy, Empire, 182, 213; Breccia, 42.

2204

Breccia, 69.

2205

Страбон, XVII, 1.8—10; Tam, 146.

2206

От древней Александрии не сохранилось почти ничего, кроме нескольких катакомб и колонн. Остатки города находятся прямо под современной столицей, делая раскопки весьма дорогостоящими; вероятно, они опустились ниже уровня моря, а часть старого города затоплена Средиземным морем.

2207

В 1927 году численность александрийцев равнялась 570 000.

2208

Glotz, 336.

2209

Афиней, III, 47.

2210

Геронд, «Мимиамбы», I.

2211

Lacroix, I, 124.

2212

Caroll, 326.

2213

Graetz, I, 418; Mahafiy, Empire, 86.

2214

Иосиф Флавий, «Иудейские древности», XII, 1–2.

2215

Zeitlin, 6–8; Bevan, I, 165.

2216

Bentwich, 36.

2217

Renan, E., History of the People of Israel, N.Y., 1888, IV, 194; V, 189.

2218

Graetz, I, 504.

2219

Bevan and Singer, Legacy of Israel, Oxford, 1927, 32.

2220

Предание основывается на письме, якобы написанном неким Аристеем в первом веке нашей эры. Подложность письма была доказана Гоуди из Оксфорда в 1684 году (Sachar, 109.).

2221

Иосиф Флавий, «Иудейские древности», XII, 2; Sarton, 151.

2222

Enc. Brit., XX, 335; Tarn, 177.

2223

Glotz, Ancient Greece, 356; Tarn, 204.

2224

Tam, 158.

2225

Mahaffy, Greek Life, 208.

2226

Rostovtzeff, Roman Empire, 264.

2227

Glotz, Greek City, 323.

2228

Полибий, VII, 8.

2229

Там же.

2230

Randall-MacIver, 138–139.

2231

Афиней, V, 40.

2232

Ливий, XXIV, 4.

2233

Полибий, IX, 2.

2234

Thompson, 71.

2235

Страбон, XIII, 1.54.

2236

Grate, Aristotle, 50.

2237

Breccia, 47.

2238

Там же, 48.

2239

Mahafly, Empire, 208.

2240

Oxyrrhynchus Papyri, X, 1241, p. 99; Breccia, 44.

2241

Tam, 238; Symonds, 21.

2242

Tam, 237; Mahaffy, 511.

2243

Waxmann, M., History of Jewish Literature, N.Y., 1930, I, 48.

2244

Там же, 49.

2245

Ветхозаветные апокрифы (букв, «потаенные») — это книги, исключенные из еврейского канона Ветхого Завета как не являющиеся боговдохновенными, но вошедшие в римско-католическую Вульгату — выполненный святым Иеронимом латинский перевод еврейских и греческих текстов Библии. Главными ветхозаветными апокрифами являются «Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова», I и II «Книги Ездры», I и II «Книги Маккавейские». К апокалиптическим (т. е. «откровенным») книгам относятся книги, которые, как считается, содержат божественные откровения пророков; такие сочинения начинают появляться около 250 г. до н. э. и пишутся еще и в христианскую эру. Некоторые откровения, подобные «Книге Еноха», считаются апокрифическими и неканоническими, другие, как «Откровение Иоанна Богослова», — каноническими.

2246

Там же, 21.

2247

Renan, IV, 258.

2248

Lacroix, I, 166–167.

2249

Wright, 22.

2250

САН, VII, 227.

2251

Менандр, «Третейский суд», 679–685.

2252

Вакхида в «Формионе».

2253

Ап. Павел, I Кор., XV, 33.

2254

Tam, 219.

2255

Фраг. 40 in Murray, Aristophanes, 223.

2256

См. Symonds, 454.

2257

Там же, 526.

2258

Вергилий подражал ее форме, иногда — содержанию, подчас пересказывал слово в слово в своей «Энеиде» (Murray, Greek Literature, 381; Mahafly, Greek Literature, I, 166; id., Progress of Hellenism in Alexander's Empire, Chicago, 1905, 112.).

2259

Феокрит, XV [пер. M. E. Грабарь-Пассек].

2260

Феокрит, I, 123–142 [пер. М. Е. Грабарь-Пассек].

2261

Tam, 52.

2262

Фраг. 54 in McCrmdle, J. W., Ancient India, Calcutta, 1877.

2263

Buiy, Greek Historians, 188.

2264

Полибий, XII, 25, 27 и т. д.

2265

Там же, XXXIV, 6; XXXVIII, 6.

2266

Там же, XXX, 32.

2267

Там же, III, 2.

2268

Там же, VI, 2.

2269

Там же, VI, 3.

2270

Там же, III, 48, 59; XII, 25; Shotwell, 199.

2271

Там же, XVI, 20.

2272

Там же, XII, 28.

2273

Там же, V, 75.

2274

Там же, XXI, 32.

2275

Там же, XVI, 12.

2276

Там же, VI, 43.

2277

Там же, Ill, 31.

2278

Там же, I, 1.

2279

Там же, I, 35; I, 1.

2280

Там же, I, 4.

2281

Там же, IX, 1; II, 56.

2282

Дионисий Галикарнасский, см. САН, VIII.

2283

Ваза названа в честь герцога Портлендского, купившего ее в Риме. Ныне хранится в Британском музее.

2284

Афиней, XIV, 33.

2285

Mahaffy, Social Life, 467–468, 475–476.

2286

Витрувий, IX, 9; X, 13; Афиней, IV, 75; Oxford History of Music, Introd. Vol., 26.

2287

Mahaffy, 455; id., Greek Life, 382.

2288

Афиней, XIV, 31.

2289

Страбон, XIV, 1.37.

2290

См. Gardner, Ancient Athens, 486.

2291

Плиний, XXXV, 40.

2292

Плутарх, «Арат».

2293

Страбон, XIV, 2.5.

2294

Плиний, XXXV, 36.

2295

Там же, XXXV, 37; XXXVI, 60.

2296

Лессинг, Г.-Э., «Лаокоон».

2297

Эта мозаика, а также «Ахилл и Брисеида» находятся в Неаполитанском музее.

2298

Плиний, XXXIV, 18.

2299

«Греческая антология», VI, 171.

2300

Высота статуи Свободы от пьедестала до факела равна ста шестидесяти двум метрам.

2301

Колосс оставался на месте падения до 653 года н. э., когда сарацины распродали его обломки. Для их перевозки потребовалось девятьсот верблюдов (Там же, примеч. Востока.).

2302

Плиний, ук. место.

2303

Winckelmann, I, 229.

2304

Восстановленная рука в Ватикане — это работа Бернини, хорошо исполненная в деталях, но губительная для центростремительного единства композиции. Несмотря на это, Винкельману эта группа нравилась так сильно, что, читая его, Лессинг был вдохновлен на написание книги по эстетике, разговор в которой идет вокруг Лаокоона и отчасти о Лаокооне.

2305

Вергилий, «Энеида», II, 49.

2306

«Деметра» в Британском музее.

2307

Плиний, XXXVI, 4.

2308

Оригинал утерян. Римская мраморная копия третьего века н. э. в шестнадцатом столетии была найдена в Термах Каракаллы, восстановлена Микеланджело, некоторое время хранилась в Палаццо Фарнезе, а сегодня находится в Неаполитанском музее.

2309

В римском музее Терм.

2310

В Неаполитанском музее.

2311

Бельведером называется павильон в Ватикане, где прежде помещалась эта статуя.

2312

Winckelmann, II, 325.

2313

В римском Капитолийском музее и во флорентийской Галерее Уффици.

2314

В Неаполитанском музее.

2315

Прежде считалось, что эта статуя является посвятительным даром, который Деметрий Полиоркет установил в 305 году в ознаменование своей победы над Птолемеем I под Саламином на Кипре, одержанной годом ранее; но после недавней дискуссии ученые все больше склоняются к тому, чтобы связать ее с битвой при Косе (ок. 258), где флоты Македонии, Селевкидов и Родоса разгромили Птолемея II (САН, VIII, 675.).

2316

Обе работы находятся в Ватикане.

2317

В берлинском Государственном музее.

2318

«В греческом искусстве отсутствует личный характер: абстрактные идеи юности и старости, силы и быстроты, доблести и порока — этого у него не отнять, но в нем нет индивидуальности» (См. Gardner, Е.А., Six Greek Sculptors, London, 1910, 6.). Раскин имел в виду греческое искусство только пятого и четвертого веков, точно так же, как Винкельман и Лессинг знали главным образом искусство эллинистической эпохи.

2319

Эти папирусы не старше Александрии, но, поскольку для обозначения шестерки они используют архаическую дигамму, вполне вероятно, что буквенная символика разработана до наступления эллинизма.

2320

Стобей, см. Heath, Greek Mathematics, I, 357.

2321

Книги I и II обобщают геометрические изыскания Пифагора, книга III — Гиппократа Хиосского, книга V — Евдокса, книги IV, VI, XI и XII — позднепифагорейских и афинских геометров. Книги VII–X посвящены высшей математике.

2322

Плутарх, «Марцелл».

2323

Ball, W. W. R., Short History of Mathematics, London, 1888, 64.

2324

Там же, 66–67.

2325

Плутарх.

2326

Цицерон, «Тускуланские беседы», I, 25.

2327

Два века спустя этот прибор осматривал Цицерон, восхищавшийся его сложным синхронизмом. «Ковда Галл привел глобус в движение, — пишет он, — Луна и в самом деле отставала от Солнца на бронзовом механизме ровно на столько оборотов, на сколько дней она отстает от него в небе. Поэтому затмение Солнца происходило на глобусе так же, каким оно было бы в действительности» (Цицерон, «Государство», 1, 14.).

2328

Singer, С., Studies in the History of Science, Oxford, 1921, II, 502.

2329

Heath, II, 18.

2330

Плутарх.

2331

Плутарх, [пер. С. П. Маркиша].

2332

Лукиан — самый ранний и не слишком надежный источник — рассказывает о том, что Архимед поджег римские корабли, сконцентрировав на них солнечные лучи с помощью больших вогнутых зеркал (Heath, ук. место.).

2333

Полибий, VIII, 5; Ливий, XXIV, 34.

2334

Плутарх.

2335

Полибий, ук. место.

2336

Плутарх.

2337

Ливий, XXV, 31.

2338

Heath, II, 20.

2339

Saiton, 184; Usher, 44.

2340

Там же, 80.

2341

Там же, 41; Sarton, 184, 195.

2342

Витрувий, I, 1.16.

2343

Аристарх считал, что объем Солнца в триста (на самом деле, более чем в миллион) раз превосходит объем Земли, — такая оценка кажется нам заниженной, но она изумила бы Анаксагора или Эпикура. Он подсчитал, что диаметр Луны равен трети земного диаметра, — допустив погрешность всего в восемь процентов, и что расстояние от Земли до Солнца в двадцать (на самом деле, в четыреста) раз больше расстояния от Земли до Луны. «Когда происходит полное солнечное затмение, — гласит одна из его теорем, — Солнце и Луна охватываются одним и тем же конусом, вершиной которого является наш глаз» (Heath, Aristarchus of Samos, 310, 383.).

2344

Там же, 302.

2345

Heath, Greek Math., II, 2.

2346

Williams, H. S., History of Science, N.Y., 1909, I, 233.

2347

Heath, Aristarchus, 296–297; САН, VII, 311.

2348

Enc. Brit., XI, 583.

2349

Если только он не заимствовал его у своего вавилонского предшественника Кидинну (Tam, 230.).

2350

Равноденствия — это два дня в году, когда солнце в своем ежегодном видимом обращении пересекает экватор с юга нa север (в восточном полушарии — весеннее, в западном — осеннее равноденствие) или с севера на юг (в восточном полушарии — осеннее равноденствие), уравнивая на один день светлую и темную часть суток. Точки равноденствия — это точки на небе, в которых экватор небесной сферы пересекается с эклиптикой.

2351

Heath, Aristarchus, 339–340.

2352

Saiton, 144; Glotz, Ancient Greece, 375.

2353

Страбон, I, 3.3.

2354

Там же, I, 4.7–9.

2355

Там же, I, 4.6.

2356

Wright, 14.

2357

Garrison, 102.

2358

Феофраст, «История растений», II, 1.1, см. Livingstone, Legacy, 178.

2359

Locy, 37.

2360

Grote, II, 17.

2361

Sarton, 143.

2362

Там же, 126.

2363

См. Wright, 14.

2364

Celsus, De artibus, I, 4, in Botsford and Sihler, 631.

2365

Слияние кровяных полостей в dura mater; или внешней оболочке головного мозга.

2366

Botsford and Sihler, 631.

2367

Sarton, 159; Garrison, 153.

2368

Секст Эмпирик, «Против ученых», XI, 50, см. Livingstone, 201.

2369

Garrison, 103.

2370

Sarton, 159–160.

2371

Caroll, 316.

2372

Афиней, XIII, 90.

2373

Диоген Лаэртский, «Феофраст», IV–XI.

2374

Феофраст, «Характеры», III, XIV [пер. Г. А. Стратановского].

2375

Диоген, «Ксенофан», III.

2376

Там же, III–V, X.

2377

Аристотель, Anal. Post., II, 19.

2378

Диоген Лаэртский, «Пиррон», VIII.

2379

Там же, III.

2380

Zeller, Е., Stoics, Epicureans and Sceptics, London, 1870, 99.

2381

Там же, 503.

2382

Wright, 128.

2383

Ueberweg, I, 136.

2384

Полибий, XII, 26.

2385

Диоген, «Аристипп», XII–XIV.

2386

Lacroix, I, 160–161.

2387

Диоген Лаэртский, «Эпикур», V.

2388

Там же, VI–VIII.

2389

Лукреций, V, 196; II, 1090; Лукиан, «Зевс трагический», in Works, III, 97.

2390

Лукреций, II, 292; Плутарх, «Моралиа», 964С.

2391

Цицерон, «О природе богов», I, 20.

2392

Диоген Лаэртский, «Эпикур», ХХIV.

2393

Там же, XXVII; Murray, Greek Religion, 168.

2394

Диоген Лаэртский, XXV.

2395

Афиней, XII, 67.

2396

Диоген Лаэртский, XXXI.

2397

Диоген Лаэртский, XXVII [пер. М. Л. Гаспарова].

2398

Там же.

2399

Там же, XXXI.

2400

Там же, XXVI.

2401

Там же, XXVII.

2402

Zeller, 464.

2403

Диоген Лаэртский, XXXI, 28.

2404

Ср. фраг. 165, 186, 194 и 213 in Murray, 130.

2405

Murray, 138.

2406

Фраг. 138, см. Murray, 141.

2407

Диоген Лаэртский, X.

2408

Афиней, VII, 11.

2409

Becker, 325.

2410

Jewish Епс., art. «Apikoros»; Bentwich, 77.

2411

Zeller, 388.

2412

Цицерон, De fin., I, 7.25.

2413

In Murray, Greek Literature, 372.

2414

Диоген, «Зенон», I–II.

2415

Там же, XI, V.

2416

Там же, V.

2417

Там же, «Кратет>, I–IV; «Гиппархия», I–II; Zeller, Socrates, 326n.

2418

Диоген, «Зенон», XXVIII–XXIX.

2419

Там же, XIV.

2420

Все даты из жизни Зенона дискуссионны; сообщения источников противоречивы. Вывод Целлера: Зенон родился в 350 и умер в 260 году (Zeller, Stoics, IX.).

2421

Диоген Лаэртский, «Зенон», IX [пер. М. Л. Гаспарова].

2422

Там же, XXVII [пер. М. Л. Гаспарова]. То же рассказывают Лукиан, Лактанций и Стобей; ср. Zeller, 40.

2423

Если не считать некоторых терминологических новшеств, каковым является само слово логика. Ученик Зенона Аристон уподоблял логиков едокам лангустов, которые тратят большие усилия на то, чтобы извлечь крохотный кусочек мяса из-под мощного панциря (Zeller, 59.).

2424

Там же, 121.

2425

С облегчением узнаешь, что некоторые стоики испытывали на этот счет кое-какие сомнения.

2426

Цицерон, Nat. deor., II, 7.

2427

Диоген Лаэртский, «Зенон», LXVIII–LXXVII.

2428

Пер. М. И. Грабарь-Пассек.

2429

Войны, говорил Хрисипп, — это действенное лекарство от перенаселения, а клопы не позволяют нам превратиться в лежебок (Плутарх, De stoic, repugn., XXI, 4 in Zeller, 178, но Плутарх питал к стоикам крайнюю неприязнь.).

2430

Oxford Book of Greek Verse, 535.

2431

Хрисипп предлагал ограничить уход за покойными родственниками самым простым и тихим погребением; было бы еще лучше, думал он, если бы их плоть шла в пищу (Zeller, 288.).

2432

Диоген Лаэртский, «Зенон», XIX.

2433

Там же, LXIV.

2434

Zeller, 316.

2435

Диоген Лаэртский, LXVI.

2436

Zeller, 303.

2437

Он отстаивал свой тезис с таким красноречием, что по Александрии прокатилась волна самоубийств, и Птолемею II пришлось изгнать его из Египта (Цицерон, Tusc. disp., I, 34.83.).

2438

Zeller, 327.

2439

Там же, 207.

2440

Полибий, I, 1.

2441

В 1929 году итальянские археологи раскопали в Бутринто (античный Бутрот) многочисленные архитектурные и скульптурные памятники греческой и римской цивилизаций, в том числе греческий театр третьего века до н. э.

2442

Плутарх, «Пирр» [пер. С. А. Ошерова].

2443

Там же.

2444

Злейшие враги Рима в Италии.

2445

Там же.

2446

Mommsen, Т., History of Rome, London, 1901, II, 5.

2447

Плутарх, «Пирр» [пер. С. А. Ошерова].

2448

Ливий, XXV, 40, 31.

2449

Полибий, II, 8.

2450

Там же, V, 103.

2451

Ливий, XXIII, 33.

2452

Полибий, XVI, 30; Ливий, XXXI, 18.

2453

Полибий, XVIII, 45.

2454

Ливий, XXXIV, 52.

2455

Tam, 29.

2456

Страбон, VIII, 6.23.

2457

Полибий, XXIX, 2; Страбон, ук. место.

2458

Мы можем произвольно считать датой ее смерти 325 год н. э., когда Константин основал Константинополь и в восточном Средиземноморье христианская цивилизация Византии начала вытеснять языческую греческую культуру.

2459

Постоянный рост наших знаний о египетской и азиатской цивилизациях требует существенно пересмотреть классическую гиперболу сэра Генри Мейна: «За исключением слепых сил природы, в этом мире не существует движущих сил, которые не были бы по происхождению греческими» (Rede Lecture for 1875, in Symonds, 578.).

2460

Symonds, 579.

2461

Коперник знал о гелиоцентрической гипотезе Аристарха, потому что упоминал ее в параграфе, не вошедшем в последующие издания его книги (Enc. Brit., II, 344.).

Content

Вил Дюрант
Жизнь Греции
История цивилизации

Об авторе

Предисловие

Книга I Эгейская прелюдия 3500–1000 гг. до н. э

Хронологическая таблица

Глава 1 Крит

I. Средиземное море

II. Открытый заново Крит

III. Реконструкция цивилизации

IV. Падение Кносса

Глава 2 До Агамемнона

I. Шлиман

II. Во дворцах царей

III. Микенская цивилизация

IV. Троя

Глава 3 Героический век

I. Ахейцы

II. Героические сказания

III. Гомеровская цивилизация

IV. Осада Трои

V. Возвращение домой

VI. Дорийское нашествие

Книга II Рост Греции 1000—480 гг. до н. э

Хронологическая таблица

Глава 4 Спарта

I. Окружение Греции

II. Аргос

III. Лакония

IV. Забытые государства

V. Коринф

VI. Мегары

VII. Эгина и Эпидавр

Глава 5 Афины

I. Беотия Гесиода

II. Дельфы

III. Малые государства

IV. Аттика

Глава 6 Великое переселение

I. Причины и способы

II. Ионийские Киклады

III. Дорийское наводнение

IV. Ионийское двенадцатиградье

V. Сафо Лесбосская

VI. Северная империя

Глава 7 Греки на Западе

I. Сибариты

II. Пифагор из Кротоны

III. Ксенофан Элейский

IV. От Италии до Испании

V. Сицилия

VI. Греки в Африке

Глава 8 Боги Греции

I. Истоки политеизма

II. Каталог богов

III. Мистерии

IV. Культ

V. Суеверия

VI. Оракулы

VII. Праздники

VIII. Религия и этика

Глава 9 Общая культура ранней Греции

I. Индивидуализм государства

II. Письменность

III. Литература

IV. Игры

V. Искусства

VI. Оглядываясь назад

Глава 10 Война за свободу

I. Марафон

II. Аристид и Фемистокл

III. Ксеркс

IV. Саламин

Книга III Золотой век 480–399 гг. до н. э

Хронологическая таблица

Глава 11 Перикл и демократический эксперимент

I. Возвышение Афин

II. Перикл

III. Афинская демократия

Глава 12 Труд и богатство в Афинах

I. Земля и продовольствие

II. Промышленность

III. Торговля и финансы

IV. Свободные и рабы

V. Война классов

Глава 13 Нравы и манеры афинян

I. Детство

II. Воспитание

III. Наружность

IV. Нравы

V. Характер

VI. Добрачные связи

VII. Греческая дружба

VIII. Любовь и брак

IX. Женщина

X. Дом

XI. Старость

Глава 14 Искуссиво перикловой Греции

I. Украшение жизни

II. Расцвет живописи

III. Мастера скульптуры

IV. Строители

Глава 15 Успехи науки

I. Математики

II. Анаксагор

III. Гиппократ

Глава 16 Столкновение философии и религии

I. Идеалисты

II. Материалисты

III. Эмпедокл

IV. Софисты

V. Сократ

Глава 17 Литература Золотого века

I. Пиндар

II. Дионисийский театр

III. Эсхил

IV. Софокл

V. Еврипид

VI. Аристофан

VII. Историки

Глава 18 Самоубийство Греции

I. Греческий мир в век Перикла

II. Как начиналась великая война

III. Между чумой и миром

IV. Алкивиад

V. Сицилийская авантюра

VI. Триумф Спарты

VII. Смерть Сократа

Книга IV Закат и упадок греческой свободы 399–322 гг. до н. э

Хронологическая таблица

Глава 19 Филипп

I. Спартанская держава

II. Эпаминонд

III. Вторая Афинская держава

IV. Возвышение Сиракуз

V. Успехи Македонии

VI. Демосфен

Глава 20 Литература и искусство в четвертом столетии

I. Ораторы

II. Исократ

III. Ксенофонт

IV. Апеллес

V. Пракситель

VI. Скопас и Лисипп

Глава 21 Апогей философии

I. Ученые

II. Сократические школы

III. Платон

IV. Аристотель

Глава 22 Александр

I. Душа завоевателя

II. Пути славы

III. Смерть бога

IV. Конец эпохи

Книга V Эллинистическое рассеянее 322–146 гг. до н. э

Хронологическая таблица

Глава 23 Греция и Македония

I. Борьба за власть

II. Борьба за богатство

III. Нравы упадка

IV. Революция в Спарте

V. Гегемония Родоса

Глава 24 Эллинизм и Восток

I. Держава Селевкидов

II. Цивилизация Селевкидов

III. Пергам

IV. Эллинизм и евреи

Глава 25 Египет и Запад

I. Список царей

II. Социализм при Птолемеях

III. Александрия

IV. Восстание

V. Закат на Сицилии

Глава 26 Книги

I. Библиотеки и ученые

II. Книги иудеев

III. Менандр

IV. Феокрит

V. Полибий

Глава 27 Искусство периода рассеяния

I. Смесь

II. Живопись

III. Скульптура

IV. Комментарий

Глава 28 Вершины греческой науки

I. Евклид и Аполлоний

II. Архимед

III. Аристарх, Гиппарх, Эратосфен

IV. Феофраст, Герофил, Эрасистрат

Глава 29 Капитуляция философии

I. Натиск скептицизма

II. Эпикурейский побег

III. Стоический компромисс

IV. Возвращение к религии

Глава 30 Приход Рима

I. Пирр

II. Рим-освободитель

III. Рим-завоеватель

Эпилог Наше греческое наследие

Библиография

Иллюстрации

Примечания