Матти Фридман

Безродные шпионы. Тайная стража у колыбели Израиля

Символы шпионажа — двуличие, предательство, маскировка, секретность, тайна, блеф, двойной блеф, неведение, дезинформация, притворство — всего лишь символика обыкновенной жизни любого человека.

Уильям Бойд

Предисловие

Из четырех разведчиков, героев этого повествования, до наших дней дожил один Ицхак. Сейчас, когда я пишу эти строки, ему, бывшему бойцу-очкарику из закоулков Алеппо, 93 года. Познакомить нас вызвался другой бывший сотрудник израильской разведки, ныне пенсионер, которого я знал по работе над иным сюжетом. Я встретился с Ицхаком не потому, что слышал о нем самом или о небольшом подразделении, в котором он служил в момент создания государства, а по той веской причине, что убедился за годы журналистской работы: общение со старым разведчиком никогда не бывает напрасным.

В итоге наше общение затянулось на годы: мы часами беседовали на фоне оливкового кафеля его кухни на седьмом этаже в жилом доме к югу от Тель-Авива. Иногда он медленно подходил к плите и варил кофе в турке с длинной ручкой, вроде тех, которые ставят на походный костер. Он взвешивал каждое свое слово; болтливость у этих людей не в чести. Память у него была острая как бритва. Иногда могло показаться, что Война за независимость только что завершилась, а то и вообще не кончалась.

Смеялся он чаще, чем можно было ожидать, — почти после каждой фразы, сопровождая басовитое «хе-хе-хе» покачиванием головы, от которой мало что осталось, кроме ушей, носа и улыбки. Впрочем, то, что вызывало у него смех, редко бывало забавным. Он не преуменьшал события, просто не уставал поражаться всему тому, что ему довелось повидать и пережить. Когда он говорил, то и дело проглядывал прежний Ицхак — наблюдательный, быстрый, ненасытный. Он изображал других: и тех, кто дожил до старости и умер в своей постели, и тех, кто семьдесят лет назад отважно ринулся в ураган событий и сгинул.

Впервые появившись на овощном рынке Тель-Авива в 1942 году, Ицхак, арабоязычный подросток без гроша в кармане, торговавший на корточках перцами из ящика, мог бы там и остаться. Многие застряли на таких рынках — например, мой прадед, продававший с тележки апельсины в Нижнем Ист-Сайде на Манхэттене. Но с Ицхаком вышло иначе. Его подхватила и увлекла причудливая волна. Он мог бы закончить свои дни в двадцать три года среди песков с пулей в голове, как случилось с некоторыми из его друзей, или в петле в тюремном дворе, не оставив о себе почти никакой памяти. Но ему удалось выжить. Он мог бы избежать риска, но это значило бы согласиться с уничтожением еврейского государства в самой его колыбели, в 1948 году. Но не произошло и этого — и вот мы здесь, в этом государстве, нашем государстве, сидим за столом у Ицхака на кухне.

«Шпионаж, — заметил однажды Джон Ле Карре, — это секретный театр нашего общества». У стран есть тайные истории и тайные личины, как и у их шпионов, и из этих подвалов открывается своеобразный вид на мир наверху. Именно в этом, наряду с влечением к рассказам тайных агентов о двойных идентичностях, — причина моего интереса к этим людям и к их невероятным приключениям. Сами эти люди — порой важное свидетельство о стране, которую они помогали создавать.

За годы моего общения с Ицхаком произошло грандиозное крушение арабского мира и разрушение Алеппо, города, где он родился и провел детство, в сирийской гражданской войне. Наши встречи происходили на фоне всех этих событий. В 2011 году, когда мы познакомились, Алеппо еще был мирным городом, только синагоги там простояли пустые все десятилетия после бегства семьи Ицхака и всех евреев из этого города и из всех арабских стран. Но вскоре опустели и церкви, и многие мечети; большая часть огромного арабского мегаполиса превратилась в развалины.

У нас на глазах люди в отчаянии пересекали Средиземное море, высаживались на греческих берегах и тянулись вглубь Европы с детьми и пожитками. По всему Ближнему Востоку уничтожались или бежали с насиженных мест христиане, зороастрийцы, мандеи и езиды, мусульмане-сунниты, жившие раньше среди шиитов, шииты, жившие раньше среди суннитов, люди, мыслившие или поступавшие иначе, люди, не имевшие племенной защиты. Ненависть ко всем, кто не похож на тебя, представление, что проблему можно решить только при исчезновении таких людей, — порой это начинается с евреев, но никогда на них не заканчивается.

Одна из наших с Ицхаком бесед проходила не у него на кухне, а в торговом центре в его районе, где многие жители происходят из исламских стран, как сам Ицхак и половина всех израильских евреев. На верхнем этаже мигал неоном и громыхал электронными взрывами зал видеоигр, полный бедолаг-родителей, оказавшихся здесь из-за летних каникул и липкой жары снаружи. В «Макдоналдсе» было не протолкнуться, пластмассовая игровая площадка была набита битком. В магазине «Афродита» шли на ура алые лифчики. Женщина в очках с оранжевой оправой заполняла лотерейную карточку.

Люди, появившиеся на свет в еврейских кварталах Туниса и Алжира, щеголяли в разноцветных солнечных очках и кроссовках. Здесь были евреи из иракского Мосула, захваченного Исламским государством[1], — в иной ситуации они оказались бы во рвах вместе со своими соседями езидами, а здесь они, наслаждаясь прохладой от кондиционеров, пили латте и лакомились кошерными наггетсами, пока их детишки прыгали на батуте, вопя на иврите. Все они были израильтянами — но не пионерами-кибуцниками, воплотившими мечты сионистов, не сиротами, от которых отвернулась Европа. Нет, это были уроженцы исламского мира, чья жизнь переплелась с судьбой исламского мира, подобно жизни дедов их дедов. Это был Израиль, но не тот, который обычно показывают и живописуют.

За столиком сетевого кафе рядом с эскалатором сидел разведчик Ицхак Шошан — в прежней жизни Заки Шашо из Алеппо, известный также как Абдул Карим Мухаммед Сидки из Бейрута. В его повествовании о том, как у него на глазах рождался Израиль, не было привычных нам действующих лиц, и звучал этот рассказ непривычно, зато он объяснял настоящее лучше, чем все, что мне доводилось слышать раньше. То была ближневосточная история. Потом я вышел на улицу и увидел ее другими глазами. Тогда я и решил, что настало время поделиться этой историей.

Я опирался на интервью, взятые у Ицхака и других людей, на документы из военного архива Израиля, в том числе впервые рассекреченные по моему запросу, на документы из архива Хаганы — еврейской подпольной армии, действовавшей до образования государства, а также на неопубликованные свидетельства участников событий, ушедших из жизни до того, как я решил с ними побеседовать. Особенно пригодились две вышедшие только на иврите и давно не переиздававшиеся книги об истории Арабского отдела. Первую, пера историка Цвики Дрора, выпустило в 1986 году Министерство обороны Израиля — ее я для простоты буду называть «официальной». Вторую, изданную в 2001 году, написал на закате жизни один из наших четырех агентов, Гамлиэль Коэн. Я привожу цитаты из документов, аудиозаписей, своих интервью. Отсутствие примечаний означает цитирование по памяти. В конце книги перечисляются источники.

Неписаные правила шпионской литературы требуют, кажется, чтобы герои меняли ход истории или по меньшей мере ход войны, в которой участвуют. Как это ни соблазнительно, так бывает, боюсь, нечасто, и в случае наших разведчиков этого не произошло, как ни велик был их вклад в исход войны. Их деятельность не привела ни к драматическим событиям, позволившим избежать катастрофы, ни к решению дьявольской головоломки. Их историческое значение — в другом: они стали эмбрионами одной из самых могущественных разведывательных служб мира, «скромным началом долгой плодотворной традиции», как назвали их историки Бенни Моррис и Йен Блэк, «прямой связью между мелким любительством, каким была сионистская разведка в самом начале, и серьезными профессиональными усилиями, предпринятыми после 1948 года».

Как указывает в своей официальной истории Цвики Дрор, в израильской разведке учат, что нашим началом послужило подразделение «Заря», из которого выросли крупные операции и все то, что в последующие годы стало известно всему миру как «подвиги „Моссад“». Эти подвиги — полезная мифология для маленькой страны, находящейся в опасном положении; они затушевывают уязвимость народа. Но мы пишем только о народе и о его уязвимости, о затушевывании речи не идет.

Это не всеобъемлющая история рождения Израиля или израильской разведки, даже не самого этого подразделения. Речь идет о двадцати ключевых месяцах, с января 1948-го до августа 1949 года, о двух левантийских портах в восьмидесяти километрах друг от друга и о четырех молодых людях, угодивших с периферии в самую гущу событий. Я искал не столько суть исторических событий, сколько их человеческое сердце, — искал и находил.

Часть I

Хайфа

1. Лазутчик

Улицу переходил молодой человек в новом костюме, с настоящим паспортом на вымышленное имя. Стоял январь 1948 года; в Хайфе это дождливый сезон. Над портом громоздилась гора Кармель одного зеленого оттенка; по другую сторону простиралось Средиземное море другого оттенка того же цвета; все это было накрыто низким серым небом. Молодой человек решительно шагал с чемоданом в руке. Он торопился на самолет. Судя по одежде и повадкам, он не был ни рабочим, ни преподавателем — скорее, сыном лавочника из арабских кварталов; последнее соответствовало действительности. Он называл себя Юсефом; давайте и мы до поры до времени будем звать его этим именем.

Молодой человек напускал на себя целеустремленный вид, но его притворная собранность была блефом, как и его имя. Ему нужно было только взять билет и попасть в маленький аэропорт за городом, но он знал, что эта непростая задача. Война шла всего полтора месяца, но расстояние между жизнью и смертью уже стало пустяковым, длиной в ошибочно употребленный глагол, в опрометчивый ответ на резкий вопрос. Деталь одежды могла стать решающей: сельский житель, обутый как городской клерк, слишком чистая рубашка на работяге. Город был пропитан новым, смертоносным электричеством — страхом шпионажа и диверсий. Стены, мимо которых торопился Юсеф, были заклеены плакатами Арабского национального совета:

К благородному арабскому населению:

опасайтесь пятой колонны!

Или:

Благородные арабы!

Национальный комитет не жалеет сил, выполняя свой долг перед вами, он сознает всю величину своей ответственности по спасению родины и освобождению ее от всех врагов.

В архиве сохранилась фотография Юсефа, она поможет нам представить эту картину.

Хайфа была главным портом Британской Палестины — наполовину еврейским, наполовину арабским городом, не столько единым целым, сколько скоплением кварталов, тянувшихся от причалов вверх по склонам Кармеля и связанных друг с другом извилистыми дорогами и каменными лестницами; у воды обитали арабы, выше, на горе, — евреи. В отличие от Иерусалима, привлекавшего почти все внимание и вызывавшего бурю страстей, Хайфа была не скопищем оспариваемых святых мест, а городом-тружеником с нефтеперерабатывающим заводом и складами, полным мошенников и бурной деятельности, обычно кипящей в портах и вокруг. Там звучали не только иврит, английский и диалекты арабского, но и греческий, турецкий, идиш и русский. Над портом вот уже три десятилетия, со дня прихода британцев, реял «Юнион Джек». Но теперь все разваливалось прямо на глазах.

Юсеф торопился по притихшим вопреки обыкновению арабским улицам в транспортное агентство за билетом, чтобы покинуть Хайфу и страну. Всю ночь вдоль опутанной колючей проволокой линии разделения между арабским и еврейским секторами велся снайперский огонь, и люди испуганно затаились. В предыдущие недели еврейские бойцы проводили кровопролитные операции в соседнем квартале, где жили арабы, работники нефтеперерабатывающего завода, — возмездие за убийство арабами с завода коллег-евреев. Это убийство, в свою очередь, стало местью за подрыв евреями арабской автобусной остановки близ завода, совершенный в отместку за… Тут след теряется, что и понятно. В Хайфе переход из квартала в квартал всегда был беспрепятственным, но теперь все жители засели по разные стороны разделительного барьера.

Глядя на эти события прошлого, мы понимаем, что речь идет о начальном этапе конфликта, названного впоследствии израильской Войной за независимость, или Войной 1948 года; арабы назовут его Катастрофой. В начале 1947 года британцы объявили о своем скором уходе из Палестины из-за исчерпанных сил и финансов в только что завершившейся Мировой войне и невозможности управлять двумя народами, враждебными Великобритании и друг другу. На драматическом голосовании в Нью-Йорке в конце того же года, 29 ноября, Объединенные Нации постановили, что после прекращения британского мандата в Палестине летом следующего года страна должна быть поделена на два государства, еврейское и арабское. Евреи ликовали, как утопающие, которым бросили спасательный круг; арабский мир возмутился новым унижением своей цивилизации, и на следующее утро грянула война.

Может показаться, что события неминуемо приближались к известной нам теперь исторической развязке, но в январский день 1948 года, когда Юсеф объявился в Хайфе, никакой неизбежности еще не существовало, никто еще ничего не знал. Государства Израиль еще не было, и вероятность его появления казалась ничтожной. ООН не обладала инструментами для навязывания своего плана раздела. На улицах еще оставались британские солдаты и полицейские; королевский средиземноморский флот, ублажая арабское население, не подпускал к берегу суда с оружием и еврейскими беженцами. Но с приближением ухода британцев их силы иссякали, а гражданская война между евреями и арабами набирала силу. Вспышки насилия происходили и раньше, но теперешнее столкновение было решающим. Его результат должен был стать катастрофой — это сомнений не вызывало. Неясно было только, катастрофой для кого.

Я неоднократно бывал в Хайфе и, бродя по ее старым кварталам, пытался представить здешнюю жизнь, какой ее видел Юсеф. Устланную изнутри коврами Большую мечеть с оттоманским минаретом — часовой башней, — некогда вмещавшую толпы молящихся, теперь не разглядеть рядом со сверкающим стеклами изогнутым небоскребом «Парус». Над изящными каменными зданиями высятся краны современного порта. Улицы, по которым проходил тогда Юсеф, по-прежнему полны жизни, но носят другие названия. На черно-белых фотографиях сороковых годов тянутся ряды лавок, на рабочих — кепки и мешковатые штаны, тут и там мелькают британские солдаты, но ощущения повседневной жизни не уловить. Люди, без которых нет города, обычные люди, занятые обычными повседневными делами, не стремятся запечатлевать себя и свои занятия и почти не оставляют следов.

След арабской Хайфы можно отыскать в архиве Хаганы — вооруженного еврейского подполья, действовавшего до Войны за независимость. У разведывательного отдела Хаганы была своя информационная служба, сотрудники которой наблюдали за арабской частью города. У этой службы был широкий взгляд на содержание разведывательной деятельности. Сотрудники собирали всевозможные любопытные сведения, печатая страницу за страницей на иврите. Теперь плоды их трудов занимают десятки картонных коробок и папок в симпатичном старом здании неподалеку от бульвара Ротшильда в Тель-Авиве.

Благодаря их содержимому можно представить, какими видел Юсеф в январе 1848 года эти улицы: прокуренные рабочие забегаловки близ порта, где «крики официантов и ругань картежников перемешивались с завываниями радиоприемника», «попрошайки бормотали фразы из Корана и благословляли спешивших мимо прохожих», рыночная толчея, женщины в дверях борделей, зазывающие мужчин, заведения слегка поприличнее чуть подальше от причалов… Если требовалось заглянуть в кафе, чтобы поболтать о политике или купить из-под полы гашиш или огнестрельное оружие, то существовали следующие варианты:

♦ «Кукаб эс-Сабах» («Утренняя звезда») на Кингс-стрит, 28, где заправлял мусульманин Кассем Джабер, — излюбленное место всякого сброда. Музыка, спиртные напитки;

♦ кафе «Джордж», улица Алленби, 1, хозяин — христианин Фадул Джамил Кавар. Место встреч активистов — националистов и иных;

♦ кафе «Виндзор», хозяин — Чарльз Бутаджи, финансировавший покупку оружия во время арабского восстания в конце 1930-х годов;

♦ кафе «Фарид», улица Вади Салиб, 28, хозяин — Фарид Шаабан аль-Хадж Ахмад, активный сторонник мусульманских активистов, возглавляемых муфтием Иерусалима;

♦ безымянное кафе некоего Жоржа Шульца в доме 28 на бульваре Кармель. Шульц — гражданин Швейцарии, подозреваемый в шпионаже на немцев и итальянцев. Его жена, венгерская еврейка Розица, приняла христианство. В заведении «постоянно велась антисионистская пропаганда»;

♦ заведение некоей вдовы Бадии, популярное у британских полицейских и у «задрапированных женщин с неопределенными занятиями и намерениями».

Когда Юсеф добрался наконец незамеченным до транспортного агентства, его ждала первая неприятность: в агентстве никого не оказалось, окно было задраено, внутри темно. Юсеф убедился, что многие окрестные лавки тоже закрыты, хозяева, напуганные ночной стрельбой, остались дома. Но ему был необходим билет на самолет, оставалось только ждать. Пока он стоял на тротуаре со своим чемоданом, к нему приблизился молодой человек.

— Ты откуда? — прозвучал вопрос на арабском.

— Из Иерусалима, — ответил Юсеф, использовав арабское название города — Эль-Кудс. — Жду, когда откроется агентство.

— Это вряд ли, — возразил молодой человек, пристально глядя на Юсефа.

Что-то в облике или выговоре Юсефа вызвало у него подозрение. Юсеф изображал выговор араба из Иерусалима, но, возможно, не сумел скрыть своего родного акцента. Или как-то не так выглядел? Хуже всего было бы сейчас попробовать убежать. Поэтому Юсеф старательно ответил на все вопросы, после чего недоверчивый незнакомец, так и не удовлетворившись его ответами, скрылся за углом.

Его быстро сменил еще один, из числа разносчиков кофе, каких было много на улицах арабской Хайфы. Этот повел себя дружелюбнее.

— Послушай, — прошептал он Юсефу, — тебя хотят убить. Лучше скройся.

Агентство было-по-прежнему закрыто, сотрудник все не появлялся.

— Ты не представляешь, что здесь творится, — не унимался разносчик. — Здесь каждый сам за себя, любой — и судья, и палач. Что хотят, то и делают, никто им не указ.

Все оборачивалось против Юсефа. Так бывает с пловцом, попавшим в опасное течение: чем сильнее он барахтается, тем неумолимее его тянет ко дну. Лучше всего не двигаться и постараться обмануть самого себя. Юсефу были ясны все шансы «за» и «против». Они имели для него человеческие лица: недавно эти лица разговаривали, смеялись, но теперь посуровели, стали зловещими, превратились в иллюстрации того, какой будет его участь, если он бросится наутек.

Тремя неделями раньше группа Хаганы, прослушивавшая телефонные линии арабов, перехватила переговоры двух арабских ополченцев из города Яффо. Это произошло 20 декабря 1947 года, на двадцать первый день войны, в 15:30.

Файяд: Отправляю тебе двух парней, есть подозрение, что они иракские евреи. Допроси их и реши, что делать.

Абдул Малек: Они уже у меня. Трудно сказать, евреи ли они, у них хороший арабский. Особенно подозрителен мне тощий. Я велел им исповедаться, и он неверно омыл лицо. Они побудут здесь, пока мы будем устанавливать их личности.

Арабское ополчение задержало двух подозрительных парней в рабочей одежде. Оба говорили по-арабски с иракским акцентом, но это было в порядке вещей: в Британской Палестине работали люди со всего арабского мира. Эти двое ничем не отличались от сотен других. Их ошибка состояла в звонке с местной арабской почты в соседний еврейский Тель-Авив. Звонок привлек внимание арабского осведомителя на телефонной станции, тот оповестил отряд, и во второй половине дня парней уже допрашивали.

Чтобы установить их личности, командир отряда Абдул Малек приказал им совершить ритуальное омовение перед исламской молитвой — элементарная задача для любого мусульманина: руки, рот, ноздри, лицо… Один нарушил священную последовательность. Оба тем не менее настаивали, что они мусульмане, хорошо говорили по-арабски, и понять, арабы они или евреи, никак не получалось.

Второй разговор был перехвачен в 18:45.

Абдул Малек: Насчет двух парней. Отведи их в гостиницу и посели в разных комнатах. Там должен быть кто-нибудь, говорящий на иврите. Пусть он станет соседом одного из них и пусть обратится к нему поздно ночью на иврите. Если парень еврей, то ответит спросонья на иврите. Так же поступи со вторым.

Абдулла: Хорошая мысль! Мы так и поступим.

Абдул Малек: Что они сейчас делают?

Абдулла: Плачут и кажутся голодными.

Абдул Малек: Придется кормить, пока не узнаем, кто они.

Возможно, один из молодых арабов заговорил во сне на иврите; возможно, они выдали себя как-то еще. Неизвестно, что случилось потом, известна только развязка: одного застрелили, а другого убили ударом по голове, обоих зарыли в дюнах за городом. Понадобилось тридцать лет, чтобы останки казненных случайно откопали строители, и почти шестьдесят — чтобы установить их личности. В 2004 году стало известно, что одного звали Гидеон, а другого Давид, обоим было по двадцать одному году.

Через два дня после ареста в Яффо, 22 декабря, близ Лода был схвачен при аналогичных обстоятельствах девятнадцатилетний разносчик. Палачи столь ловко спрятали его тело, что оно так и не было найдено. Поимка четвертого самозванца близ Яффо попала в прессу. 24 декабря арабская газета «Эш-Шааб» сообщила об аресте милицией говорившего по-арабски еврея, твердившего в доказательство того, что он мусульманин, ритуальную формулу, шахаду: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его». Его уже собирались расстрелять в рощице, но заколебались и передали британской полиции. Всего за четыре дня четверо попались, трое из них расстались с жизнью. Любой человек с арабской стороны, способный сопоставлять факты, догадывался, что евреи что-то замышляют.

Через три недели, в Хайфе, Юсеф, настороженный вопросами недоверчивого незнакомца и предостережением разносчика кофе, понял, что ему надо скрыться. Ему говорили, что он будет лазутчиком, стоящим целого пехотного батальона. Но пока что ему даже не удавалось покинуть Хайфу. Он последовал за разносчиком в лавку мясника. Войдя туда, он увидел, что мясник — христианин: об этом свидетельствовали свиные окорока и ледник с пивом; то и другое запрещено исламом.

— Сядь, — сказал ему мясник. — Ты кто?

Юсеф показал свой паспорт, где значилось: Юсеф аль-Хамед.

— Тороплюсь на самолет, чтобы улететь из Палестины, — объяснил он. Британцы теряют контроль над ситуацией, положение ухудшается, скоро все границы будут закрыты, но из небольшого аэропорта города все еще вылетают самолеты.

Мясник набрал телефонный номер. Юсеф понял, что он звонит сотруднику транспортного агентства: тот сидел дома и на работу не собирался — слишком опасно. Тем не менее сотрудник подтвердил заказ Юсефа и предложил ему ехать прямо в аэропорт, билет будет ждать его там. Проблема как будто разрешилась, но стоило мяснику повесить трубку, как в лавке появился недоверчивый прохожий с улицы, а с ним еще кто-то. Они пришли за Юсефом, пришли с недобрыми намерениями.

Второй из пришедших указал на Юсефа.

— Этот, что ли? Оставь его в покое, я знаю его по… — и он назвал арабское поселение, в котором якобы с ним встречался.

Юсеф смекнул, что его пытаются подловить: если он клюнет на приманку и поддакнет, то сам же опровергнет свою версию, что приехал из Иерусалима.

— Я никого из вас не знаю, — ответил он. — Я здесь проездом из Иерусалима.

Двое поманили его на улицу, но мясник вмешался: молодой незнакомец — его посетитель и пользуется его защитой.

— Нечего за него вступаться, пусть выйдет.

Первый вошедший достал пистолет. Мясник сделал то же самое и велел Юсефу спрятаться за холодильником. В лавке прибавилось людей, и вновь пришедшие, не желая скандала, растащили ссорящихся. Двое первых ушли и уже не возвращались — Юсеф так и не узнал почему.

Его спаситель мясник вызвал такси и стал ждать вместе с ним в соседнем кафе, чтобы убедиться, что все обошлось. К ним присоединился третий человек.

— Я угощаю, — сказал Юсеф, поняв, что должен проявить признательность за помощь. — Что будете пить?

Третий, мусульманин, объяснил, что ему вообще-то нельзя спиртного, но этим утром он, так и быть, сделает исключение и выпьет пива из-за тридцати пяти евреев.

Юсеф не был в курсе новостей и не понял намека. Арабы одержали новую победу — так, по крайней мере, говорили — близ осажденного еврейского анклава южнее Иерусалима. Ни один из тридцати пяти еврейских бойцов не выжил, поведал с ухмылкой нарушитель заповеди, и Юсеф тоже постарался изобразить радость, чтобы не отличаться от остальных, хотя не поверил услышанному. Потом выяснилось, что все так и было. Взвод, пытавшийся прорваться к анклаву, попал в западню. Один из бойцов, юноша Сабари, был родом из Йемена, он недолго тренировался вместе с Юсефом, а потом был переведен в войсковое подразделение.

Темой всех разговоров в кафе была война, находившаяся еще на первом этапе, — гражданская война в Палестине между еврейским и арабским ополчениями. До второго этапа — вторжения регулярных арабских армий после ухода англичан — оставалось еще четыре месяца. Но евреи уже уступали противнику численно, и многие их поселения оказались отрезаны. Войну пока что вели ополченцы из арабских деревень, чьим наступлением руководил знаменитый иерусалимский муфтий Абд аль-Кадер аль-Хусейни, командовавший Армией Священной войны. Лучший еврейский отряд Пальмах, элитная часть Хаганы, истекал кровью, пытаясь разблокировать осажденные поселения в Галилее и ведя бои на смертельно опасной дороге между приморской равниной и Иерусалимом. Самые бесстрашные среди молодых евреев оставались лежать среди валунов, сгорали живьем в своих броневиках. Британский генштаб, изучивший соотношение сторон, предрек победу арабов. Юсеф выпил за мясника и за радующегося араба, потом они пили вместе, пока не приехало такси.

Попав наконец в аэропорт, Юсеф поспешил в терминал и пристроился в очередь к билетному окошку. Он уже почти достиг цели, но человек, стоявший в очереди перед ним, вдруг оглянулся и посмотрел на него. Юсеф обмер. Этот человек, сирийский еврей, знал его, и не как палестинца-мусульманина из Иерусалима Юсефа, а как двадцатипятилетнего еврея из Дамаска по имени Гамлиэль Коэн.

У Гамлиэля-Юсефа закружилась голова, в глазах поплыло, все вокруг показалось нереальным. Он сделал вид, что знать не знает человека в очереди, в жизни его не видел. Других вариантов у него не было. В самолете Гамлиэль-Юсеф сел сзади, как можно дальше от новой опасности. Через полчаса раздался глухой удар шасси о полосу, самолет тряхнуло, пропеллеры захлебнулись и перестали вращаться. Посмотрев в овальный иллюминатор, пассажир увидел Бейрут.

Прилетев, он поспешно прыгнул в такси, чтобы оторваться от ненужного знакомого, оставил позади хаос кварталов, бульваров, трамваев, ползущих на плато между Ливанскими горами и заливом Сен-Жорж, и вышел неподалеку от центральной точки — площади Звезды, от которой разбегаются в разные стороны улицы.

Я побывал в Бейруте всего раз, в 2002 году, по паспорту нейтральной страны, и попал в центр таким же способом — приехав в такси из аэропорта, расположенного в южном пригороде. Несколько дней я исследовал элегантные улицы с бессчетными кафе и бедные кварталы ветхих гаражей, заклеенных плакатами с религиозными призывами. Своей энергией город показался мне похожим на Тель-Авив: те же солнечное дружелюбие, нетерпение и развязность, то же поклонение жизни и плоти с примесью страха неминуемой гибели, такой же народ, зажатый между подступающим исламом и Средиземным морем и так же изнемогающий от жары на полоске песка между стеной домов и водой. Представляя себе Бейрут конца сороковых годов, я думаю, что отчасти так было и тогда.

В столице недавно освободившегося от французского колониального правления Ливана правительство делало еще только первые шаги. Население города представляло собой пеструю смесь из арабоязычных христиан, тяготевших к Франции, мусульман-суннитов, тяготевших к Сирии, бедняков-шиитов из сельских районов, армян, греков и всего многообразия человеческих судеб. Здесь были и коммунисты, и арабские националисты, и капиталисты, и гедонисты, и всевозможные исламисты. Хватало и чужаков туманного происхождения, говоривших с непонятными акцентами. Нервный молодой человек в новом костюме влился в толпу себе подобных.

Ему надлежало слать письма на арабском в Хайфу, на абонентский ящик 2200, адресату — «Моему другу Исмаилу». Граница между Ливаном и Палестиной еще оставалась открытой, почта работала, и этот нехитрый прием должен был сработать. Ему давали мало денег, и он привык ночевать в рабочих общежитиях, деля комнату с другими постояльцами. Но здесь он заплатил чуть больше, чтобы жить без соседей. Неизвестно, что ляпнешь во сне, на каком языке.

Передышка оказалась недолгой. Всего месяц он наслаждался одиночеством, нежился на бульварах, катался в оставшихся от французов трамваях, радовался отсутствию пальбы и взрывов, к которым привык дома. Бейрут, расположенный всего в восьмидесяти километрах от Хайфы, — тоже приморский город, однако тут не желали обращать внимания на разгоравшуюся на юге войну. Рассеянность вообще была одной из самых заметных черт Бейрута. Юсеф попытался наладить связь, как его учили, но не получил ответа на несколько писем к «своему другу Исмаилу», поэтому снова подался на юг и, перейдя границу, вернулся в Палестину. Целью было установить личный контакт и получить более подробные инструкции, а заодно и деньги.

Добравшись до еврейского Тель-Авива, он убедился, что обстановка там стала еще более взвинченной, чем при его отъезде месяц назад. Теперь евреев больше всего пугало минирование грузовиков. Как раз в день возвращения Гамлиэля-Юсефа в Тель-Авив арабские диверсанты из Армии Священной войны подорвали в центре Иерусалима несколько угнанных британских грузовиков, разрушив взрывами несколько зданий и убив почти шестьдесят человек. Страх евреев перед арабами стал силен как никогда.

Гамлиэль-Юсеф сидел на скамейке в маленьком сквере на тель-авивской улице с домами в стиле баухаус и вывесками на иврите, рядом с женщиной, только что спросившей его, который час, когда на него набросились двое людей. Стащив его со скамейки, они запихали его в ждавший у тротуара автомобиль, прижали головой к сиденью, завязали глаза. В живот ему уперлось пистолетное дуло. Он возмущался на иврите, но ответа не было. Похитителями были, похоже, арабы, понимавшие иврит.

Он обливался потом в своем костюме: день выдался не по сезону жаркий, но окна машины были задраены. Они столько колесили, что он перестал понимать, в какую сторону его везут. По прошествии полутора часов машина затормозила, дверца распахнулась, его вывели и позволили выпрямиться. Его привезли в дом номер 123 по улице Яркон, туда, где ныне стоит отель «Шератон». (Это прояснилось позже, а пока он был слеп.) Его потащили вниз по лестнице, втолкнули в дверь. Когда с его глаз сняли повязку, он первым делом выругался. «Кус эмек» — настолько грубое и хлесткое арабское ругательство, что оно вошло в иврит и стало использоваться не только арабами, но и евреями.

Первым Гамлиэль увидел ухмыляющегося командира Пальмаха, своего знакомого. В комнате было еще несколько человек, все незнакомые, в отличие от самой обстановки в помещении: безнадежно прокуренный воздух, немытые стаканы из-под чая, газеты на иврите, оружие в стенных шкафах… Все указывало на то, что это конспиративная квартира, из которой лидеры еврейского подполья, прячась от британской полиции, управляют военными действиями. Он поправил одежду и призвал себя к спокойствию.

Командир повернулся к двоим громилам, доставившим подозреваемого. Из его слов и смеха выходило, что ребята дали маху. Пойманный принадлежал не к вражескому стану, а к Арабскому отделу.

2. Лагерь

Сначала он привлек внимание наблюдательного араба, заподозрившего, что он не араб; потом его узнал еврей, знавший, что он — еврей; дальше его схватили евреи, принявшие его за араба. Так сложился путь агента к своим. Их лагерь располагался в кибуце на бывших малярийных болотах посреди приморской равнины. Он представлял собой горстку палаток и навесов вокруг водокачки. Арабский отдел вел кочевое существование, все его лагеря выглядели примерно одинаково.

Спать приходилось на матрасах, набитых кукурузной трухой. В палатках хранилась маскировка, купленная на блошиных рынках Яффо: головные уборы-платки (куфии), рабочие рубахи, дешевые костюмы, какие носили и арабы, и евреи, не желавшие привлекать ничьего внимания. С приближением ухода англичан опасность их налета на еврейское подполье уменьшалась, однако оружие стоило на всякий случай хорошенько припрятать.

Здесь работал учитель Саман, по манерам — настоящий англичанин, имевший небольшую библиотеку арабских книг. Он собрал по трущобам, по фермам, по частям Пальмаха парней, отличавшихся от евреев из Восточной Европы смуглой кожей и выговором. Родители большинства оставались за тридевять земель, а некоторые из них вообще были сиротами. Семью им заменил Арабский отдел.

К ним принадлежали Ицхак, Якуба, Хавакук. После возвращения Гамлиэля их стало четверо. Трое (кроме Ицхака) носили одинаковую фамилию Коэн, распространенную среди евреев, хотя не состояли в родстве и вообще были выходцами из разных стран. Я решил написать именно об этих четверых, потому что они, эти агенты, вместе или поодиночке приняли участие в ключевых событиях войны, оставили самые богатые воспоминания и наблюдения и вообще были интересными людьми, каждый по-своему. Мягкий Хавакук, уроженец Йемена, был спокойным наблюдателем. Ицхак, сын уборщика из Алеппо, накачал мускулы, решив, что не даст себя в обиду, и воспитал в себе решительность. Якуба, воспитанник улиц, прилегающих к овощному рынку еврейского Иерусалима, был порывистым и необычайно храбрым. Гамлиэля отличали осторожность и склонность к умственной деятельности: из всей четверки он один мог похвастаться средним образованием.

Среди других обитателей лагеря отметим Давида по кличке Дауд, женатого мужчину, у которого скоро родится дочь, только он, увы, так ее и не увидит, и Эзру, веселого шутника, просившего товарищей приучить его побоями выносить пытки. Всем запомнился случай, когда Эзра, больно зажав себе причиндалы, заорал: «Все равно ничего не скажу!» Присутствующие покатились от хохота — чего не сделали бы, знай они заранее его судьбу. Еще в лагере тренировались двое из Дамаска: диверсант Рика и его рыжеволосый дружок Бокай. Одному предстояло сыграть героическую, другому — трагическую роль.

Рика так описал свои первые впечатления от этого причудливого уголка еврейского военного подполья: «Старый граммофон оглашал лагерь громкой арабской музыкой. Он стоял на табурете, грозившем вот-вот рухнуть. Двое плохо одетых парней сидели за столиком и увлеченно резались в нарды, выкрикивая цифры по-арабски и на иврите. В „тихом“ углу читали газеты два „интеллигента“. Прочь сомнения: мы попали в лагерь Арабского отдела Пальмаха, он же Черный отдел».

«Черным» отдел прослыл потому, что евреи из Восточной Европы, хлынувшие в Пальмах и составлявшие в то время большую часть еврейского населения Палестины, иногда называли ближневосточных евреев «черными». В наше время это прозвище трудно счесть забавным, в те времена тоже не все видели в нем юмор. Поэтому ивритское «шахор» («черный») заменяли звучащим почти так же словом «шахар» («заря»). Отсюда официальное название — отдел «Заря», или просто «Заря». Это слово фигурирует во многих разведывательных донесениях; когда разведчики перемещались за границу, они выходили в эфир с этим позывным. Но чаще всего отдел все-таки называли Арабским; так же поступаю и я.

Появление в лагере Гамлиэля вызвало некоторое удивление: его письма из Бейрута еще не дошли, и было опасение, что он попался и увеличил число погибших до четырех.

Отдел уже был к этому готов, и не он один: в те трагические первые недели Войны за независимость ни в одном подразделении Пальмаха по всей стране не обходилось без потерь по мере того, как на горле маленького мира еврейской надежды — Земли Израиля, Эрец-Исраэль — сжималась смертельная удавка[2].

Гамлиэль и все остальные освоили мастерство в тихие предвоенные годы. Они проникали в арабские города за пределами Палестины и перенимали диалекты их обитателей, учились вводить их в заблуждение, собирали всевозможные сведения для информационной службы Хаганы. Все это время евреи готовились к неминуемому столкновению: самые проницательные среди их лидеров предвидели недалекое будущее. Иногда агенты сообщали сведения, имевшие военную ценность, — например, о слете вооруженных людей в Наблусе, на котором командир арабского военного ополчения произнес такие слова: «Независимость не дают, ее берут силой, и мы должны доказать миру, что способны добиться независимости своими собственными руками!»

Иногда они делились своими впечатлениями об арабском мире и царящих в нем настроениях. Материалами такого рода интересовалась британская Служба общественного наблюдения в годы Второй мировой войны, когда осведомители, внедренные в народную гущу, информировали о разговорах и слухах, помогая улавливать, в какую сторону развивается общественное мнение. Агент Отдела пересылал, к примеру, выжимку из проповеди, звучавшей в деревне во время пятничной молитвы: «В проповеди ни слова не было о политике, речь шла только о благотворительности и о том, чтобы подкармливать бедных тем, что родит земля».

В донесении могло говориться даже о популярности египетского музыкального фильма «Приключения Антара и Аблы»: «Кинофильм произвел на них сильное впечатление, теперь все распевают песенки из него».

Или такая зарисовка о забастовке, объявленной арабскими лидерами Хайфы в ответ на политические устремления евреев летом 1947 года, за несколько месяцев до начала Войны за независимость: «Я видел толпу детей, 20–30 человек, и шестерых вожаков 25–30 лет; они ходили по району, скандируя: „Кто откроет лавку — тот предатель“. За полтора часа моей прогулки я видел, как они колотили палками по каждому проезжавшему мимо еврейскому автобусу, потом бросали камни, в нескольких автобусах были разбиты окна. Вожаки пытались это прекратить. На углу улиц Лукас и Маунтен-уэй толпа наткнулась на бронеавтомобиль полиции и разбежалась».

Иногда агенты предоставляли материал, который никак нельзя было назвать разведывательным. Так, учитель Саман заинтересовался арабскими пословицами, приказал своим подчиненным собирать их и посулил награду — бутылку содовой или увольнительную на полдня. У Ицхака сбор пословиц вошел в привычку, много лет спустя он даже издал брошюру с сотней находок. Например, таких:

Сытый не знает, что на душе у голодного.

Когда падет верблюд, появится много ножей.

Все это казалось, наверное, легкомысленным и несерьезным в феврале 1948 года, когда Гамлиэль вернулся, пусть ненадолго: после десяти недель войны жизнь в лагере изменилась до неузнаваемости. Еврейские силы, оказавшиеся в отчаянном положении, требовали разведданных с такой настойчивостью, что выжившие агенты сбивались с ног. Пытаясь уловить, в каком направлении развиваются события, они присылали донесения вроде этого из Яффо:

Частный автомобиль с номерным знаком 6544 используется [Арабским] Национальным советом.

Взрослым раздают листовки с запретом детям до 15 лет находиться на улице во время забастовки.

Жители покидают квартал Маншия со своим имуществом.

Собеседник-араб высказал мнение о скорой вспышке насилия.

На улице Саламе в 19 часов 25 молодых людей в хаки разбились на пять групп по пять человек.

Представляю себе автора этого донесения, сидящего в дешевом кафе или курящего на ступеньках почты: он наблюдает за происходящим вокруг и как бы невзначай спрашивает прохожего, не считает ли тот, что грядет кровопролитие.

Гамлиэль в лагере не задержался: вскоре он исчез, чтобы уже туда не вернуться. Оставшиеся не обратили внимания на его исчезновение. Бейрут стал центром событий только через несколько месяцев, и неясно, знали ли они, что он там находился; отряд был слишком неорганизованным для проведения серьезного территориального дробления ответственности сотрудников, к тому же каждому полагалось помалкивать о своем задании. События в Палестине развивались в опасном направлении, и у остальных сотрудников Арабского отдела были более срочные дела. Война 1948 года не была похожа на шахматную партию. Но если уподобить ее ситуации на шахматной доске, то Гамлиэль был слоном, дожидающимся в ее углу, пока сможет пригодиться.

3. Автомастерская

К тому моменту, когда Гамлиэля откомандировали обратно в ливанскую столицу, Ицхака забросили в Хайфу: покинув еврейский квартал, он на своих двоих преодолел укрепленную разделительную линию и оказался в арабском секторе. Его отправили в лавку, где ремонтировали оружие арабские боевики.

Вооруженный удостоверением личности на имя Абдул Карима, он заторопился по улице Назарет, пролегающей параллельно морю по промышленной зоне, мимо мусульманского кладбища. Город служил магнитом для работников из других мест, привлекаемых бумом в британском порту и вокруг него, недосыпающих и зарабатывающих гроши. Никто не обращал внимания на невысокого атлетически сложенного человека с усиками, в круглых очках, в перепачканной одежде работяги.

По пути в лавку его внимание привлекло еще кое-что. У одной из автомастерских на улице Назарет блестел свежей краской небрежно накрытый брезентом грузовик с красными крестами, как у скорой помощи британской армии. Странно: кому понадобилось малевать на грузовике в арабском гараже красные кресты? Решив, что задание подождет, Ицхак заспешил назад, в еврейский сектор, со срочным донесением. Разведчики, поработав со своими источниками, поняли, что дело не терпит отлагательства: грузовик, попавшийся на глаза Ицхаку, должен был послужить бомбой на колесах и взорваться вечером в ближайшую субботу рядом с полным зрителей кинотеатром «Орра» в еврейском секторе Хайфы.

Ицхак бросился обратно в арабский сектор. В этот раз с ним был Якуба, взявший кличку Джамил: его теперь часто отправляли на задания, в которых ожидалось применение насилия. Якуба вырос в Иерусалиме в семье с дюжиной братьев и сестер; в школе он был, говоря его собственными словами, «атаманом черных» — детей из семей ближневосточных евреев. Они враждовали с группировкой некоего Тобинхауса, сына водителя автобуса из национального транспортного кооператива, то есть члена европейской сионистской «аристократии». Им было по одиннадцать лет или около того. Тобинхаус — здоровенный детина, Якуба — совсем мелкий. Зато у «атамана черных» были свои приемы: «Я умел метать камни, а он нет. Он был левша. А еще я умел кусаться». В семнадцать лет Якуба, желая воевать по-настоящему, записался в Пальмах. Что это был за человек, можно попробовать понять по его фотографии.

Двигаясь по улице Назарет, два переодетые в арабов агента разглядели, что гараж-мастерская «Абу-Шам» представляет собой обнесенный стеной двор с одними воротами. Рядом с подозрительным грузовиком находился навес. В нос агентам ударил запах свежей краски. Они узнали человека, стоявшего рядом с грузовиком: это был главарь одной из хайфских группировок арабских боевиков. Они не останавливаясь проследовали дальше.

Приближалась суббота, у командиров в городском еврейском штабе было мало времени. Стоял февраль 1948 года, у них еще не было ни самолетов, ни артиллерии, никакой воинской организации. Но даже если бы все они существовали, пустить в ход их было бы нельзя: ситуацию все еще контролировали британцы, старавшиеся не снимать крышку с котла, поэтому действовать можно было только исподтишка. Вот начальники и решили взорвать арабскую бомбу на колесах при помощи своей собственной.

Собрать ее было нетрудно; проблема состояла в том, как перегнать машину в арабский сектор, прямо в мастерскую, а потом скрыться. Это задание поручили двум агентам, которые там уже побывали. Якубе предстояло сидеть за рулем машины со взрывчаткой, Ицхаку — управлять той машиной, на которой они потом сбегут. В те дни у Арабского отдела не было даже радиостанции. Когда для одной недавней операции по наблюдению понадобился фотоаппарат, пришлось одолжить «минокс» у знакомого штатского человека.

Версии появления двух машин разнятся. По той, что зафиксирована в официальной истории, в ход пошла машина, угнанная в пригороде Хайфы, которую пришлось вернуть, когда выяснилось, что владелец — влиятельный деятель из нефтяной сферы со связями. По версии Якубы, партизаны угнали «додж» британского офицера, выкинули водителя, перекрасили машину в черный цвет и сменили номера; однако эту машину так и не использовали, так как Якуба сказал, что ее будут искать все полицейские города. В конце концов нашли две другие машины. Одну, «олдсмобил», реквизировали у зажиточного горожанина-еврея, недостаточно активно поддерживавшего военные усилия своего народа. На этой машине собирались бежать, поэтому она еще могла вернуться к хозяину. Вторая машина (ее марка и происхождение остались неизвестными) снаряжалась взрывчаткой. При успешном развитии событий к середине субботы от нее не должно было остаться ровным счетом ничего.

В плане имелся один существенный недостаток: Ицхак, водитель, обеспечивавший бегство, никогда еще не сидел за рулем. На задворках Алеппо даже велосипед был невообразимой роскошью; он и на велосипеде-то впервые в жизни прокатился пару месяцев назад. Но это обстоятельство не могло привести к отмене операции. Якуба учил Ицхака водить «олдсмобил» на улицах вокруг научного университета Хайфы, «Техниона»: один день ушел на освоение передач, второй — на руление. Рулем Ицхак овладел, передачами — еще нет.

Тем временем в одной из аудиторий «Техниона» шла сборка бомбы, потом в университетском дворе ее установили на машину, сначала, правда, врезавшись на ней в стену и разбив один фонарь. Так был получен уважительный повод для обращения в ремонтную мастерскую, то есть в вожделенный гараж, чтобы потом оттуда удрать. За отсутствием детонатора один из умельцев смастерил нечто на него похожее из колбы с серной кислотой и трубки, подсоединявшей колбу к презервативу. После разбивания колбы кислота должна была за семь минут прожечь презерватив и воспламенить смесь поташа и сахара, после чего искре оставалось пробежать по фитилю, проложенному между передними сиденьями к мешкам со взрывчаткой в багажнике.

К вечеру пятницы были испорчено столько презервативов, что понадобилось купить еще, но уже наступил шабат, и все аптеки закрылись. Один из партизан вызвал знакомого аптекаря и попросил у него презервативы, в ответ на что прослушал — так гласит легенда — лекцию о пользе воздержания. Потом аптекарь сменил гнев на милость, но новые презервативы оказались другой марки — что, возможно, и служит объяснением развязки всей этой истории.

Группа, готовившая машину, сломала ручку багажника, поэтому его уже нельзя было открыть. Если кто-нибудь — арабский ополченец на заставе, подозрительный автомеханик, британский патрульный солдат — вздумал бы порыться в багажнике, то для этого пришлось бы опустить спинку заднего сиденья. В таком случае бомба взорвалась бы вместе со всеми, кто оказался бы на тот момент внутри машины. Но командование решило, что задание должно быть выполнено любой ценой. Все понимали, что из этого следует, — все, кроме Якубы, до которого правда дошла только перед «Технионом», когда группа провожала его и Ицхака: он заметил, что некоторые смахивают слезы.

Пока шла сборка бомбы, Якуба проводил разведку арабских контрольно-пропускных пунктов, через один из которых им предстояло проехать на пути к автомастерской. Таких КПП было три. Он подъезжал к охране, дружелюбно ее приветствовал, заводил беседу по-арабски, уезжал, потом возвращался. Задача была в том, чтобы приучить часовых к себе. Чем больше разгорались в последние недели бои, тем сложнее становился переход через разделительную линию. «Контакты с арабами сильно пострадали, — доносил один из офицеров еврейской разведки, сообщая о взаимодействии с арабами-осведомителями, сотрудничавшими раньше с информационной службой. — Контакт прерван арабами, опасающимися его сохранять; дороги перекрыты; Яффо и Тель-Авив почти полностью отрезаны. Несколько арабов, связанных с нами, арестованы». Разведке были необходимы ничейные пространства между сторонами. Но теперь таковые исчезали.

Одним из последствий этого стало частое использование маскировки и грима, усугубившее паранойю. В одном из документов еврейской разведки указывалось на использование арабскими боевиками британской военной формы для проникновения в еврейские районы. Там же говорилось: «Приходится предполагать, что они могут прикидываться и евреями». Так уже бывало: когда в 1944 году нацисты забросили в Палестину немецко-арабскую диверсионную группу, один из агентов-арабов выдавал себя за владеющего арабским языком еврея.

«Любой чужак, даже араб, появлявшийся в Яффо, старых кварталах Иерусалима, Рамле и других арабских районах, вызывал подозрение и становился объектом слежки», — писал учитель Саман во внутреннем документе о первых месяцах войны 1948 года. Он знал о неготовности своих людей и стремился выкроить больше времени на их подготовку. Учитель любил повторять арабскую поговорку: «Спешка — от дьявола, терпение — от Милосердного». Но грянула война, времени не осталось. Дьявол правил бал.

Утром в субботу два автомобиля поехали из еврейского сектора вниз, в Нижний, арабский город. Впереди, на заминированной машине, ехал Якуба, за ним, бампер к бамперу, катился Ицхак: он крепко вцепился в руль и не менял передачу, потому что не умел, — так и ехал на первой.

На первом ККП, на улице Алленби, охрана узнала Якубу.

— Салям алейкум.

— Вторая машина со мной, — ответил Якуба.

Второй КПП они тоже преодолели без приключений, но на третьем их остановили. Якуба придерживался тактики всегда говорить громче собеседника, причем первым. Это сбивало другую сторону с толку. Он высунулся из окна.

— Откуда ты взялся? — закричал он на часового. — Где тот, прежний?

— Отошел поесть, я его заменяю, — прозвучало в ответ.

— Гляди в оба! — посоветовал Якуба, притворившись арабским боевиком. — Машина за мной — наша.

Так они преодолели третий заслон. Доехали до автомастерской. Ицхак припарковался перед воротами, Якуба заехал внутрь. Во дворе было еще несколько машин; скорая помощь с ярким красным крестом сбоку стояла на прежнем месте, у навеса. Якуба остановил машину слева от нее. Откуда-то сразу выскочила троица механиков и стала орать, чтобы он убирался.

— Минутку… В чем дело? — Якуба вылез из машины, чтобы потянуть время. Такого быстрого развития событий он не ожидал.

Механики явно волновались. Его доводы их не интересовали.

— Убери машину! — крикнул один.

— Погоди, у меня вопрос. Тут такое дело…

— Наплевать! Сначала убери машину, потом поговорим.

Якуба снова сел за руль, включил заднюю передачу, объехал скорую и остановился справа от нее. Заглушил мотор, опять вылез. На него снова заорали, но он прикинулся глухим и потребовал старшего.

— Кто у вас тут главный? Поесть, что ли, отошел? Тут рядом есть где перекусить?…

Это могло продолжаться бесконечно, но времени у него было в обрез.

Ицхак, сидевший в машине за воротами, мог только гадать, что творится внутри, во дворе. Он понимал, что что-то там пошло не так. У него был приказ уезжать, если напарник не выйдет через десять минут. Десять минут уже прошло.

Механики спросили Якубу, откуда он, он ответил, что из Яффо, — агенты всегда так отвечали, когда действовали в Хайфе. В Яффо они говорили, что приехали из Хайфы. Он перешел на крик, и это было не притворство, а страх: страх, что его схватят, страх провала. На кону стояли десятки жизней.

— Ну и бестолочи вы! — орал он на механиков. — Идите к черту! Невежи! — И прочее, что только приходило в голову.

Механики все равно его перекричали; пришлось снова сесть в машину и сделать вид, что он сейчас уедет. Он не знал, как поступить. Но они отвернулись, решив, что избавились от него, и этого хватило: он достал из бардачка плоскогубцы и раздавил ими колбу. Кислота потекла в презерватив. В его распоряжении было семь минут.

Он в последний раз распахнул дверцу.

— Попить хоть дадите?

Один из механиков небрежно указал на водопроводный кран. Якуба шагнул к крану, но вместо того чтобы остановиться, выскочил из ворот на улицу. «Олдсмобил» еще не уехал, только урчал мотором. Кодекс Пальмаха ставил дружбу выше приказа, поэтому Ицхаку даже в голову не пришло уехать. Он пересел на пассажирское место, потому что теперь требовался настоящий водитель.

Якуба прыгнул за руль, хлопнул Ицхака по колену и вдавил в пол педаль газа. Время в запасе как будто еще оставалось, но стоило им тронуться, как земля содрогнулась, машину тряхнуло взрывной волной, стало темно от наполнившей воздух трухи. Люди, смотревшие вниз с горы Кармель, решили, что в Нижнем городе взорвалась атомная бомба. Сразу за чудовищным взрывом наступила оглушительная тишина. Два агента увидели в зеркале заднего вида, как вздымается, потом медленно оседает черное облако.

4. Наблюдатель (1)

Одна из величайших драм того времени разворачивалась не на суше, а в море к западу от нее, где старые грузовые суда и паромы, отправляемые еврейским подпольем из Европы, пытались преодолевать британскую блокаду и доставлять в Палестину еврейских беженцев. Британцы, реагируя на неприятие арабами еврейской иммиграции, перехватывали суда и интернировали пассажиров во временных лагерях на Кипре, а также повреждали корабли в портах отправления: в генуэзской гавани затонул корабль «Vrisi», в венецианской — сломался «Pan Crescent».

Когда какому-то судну все же удавалось достигнуть палестинского берега, еврейские бойцы снимали пассажиров с борта и старались увести их вглубь территории, пока их не арестовали британские солдаты. Иногда эта операция поручалась Арабскому отделу, чьи сотрудники действовали в таких случаях не как разведчики, а как помощники Пальмаха. Гамлиэль и Якуба участвовали в такой спасательной операции, когда поздним рождественским вечером капитан привел корабль «Hannah Senech» к прибрежным скалам Западной Галилеи. Момент был выбран неслучайно: предполагалось, что по случаю Рождества британские военные будут пьяны и не вмешаются. Эвакуация на берег 252 прибывших продолжалась несколько часов. Встреча евреев-беженцев, никогда не бывавших на Ближнем Востоке, с евреями из Арабского отдела, никогда не покидавшими Ближний Восток, не могла не получиться волнующей и странной. Впрочем, те и другие были, вероятно, слишком заняты, чтобы проявлять сильные чувства. Несколько лодок перевернулось, две женщины, выжившие в нацистских лагерях, утонули в полосе прибоя между кораблем и Эрец-Исраэль. Остальные разбились на небольшие группы и ускользнули от преследования. Якуба вспоминал ту ночь как «чудовищную».

Самый знаменитый ивритский писатель того времени Натан Альтерман обессмертил эту ночь в стихотворении. В нем описано, как бойцы Пальмаха на спинах выносили выживших из волн. Поэт высмеял британцев и восславил прибытие дырявой посудины с истощенными людьми как великую морскую победу евреев, «национальный Трафальгар». Люди в лодках только усугубляли отчаяние, охватывавшее в те дни евреев Палестины, в том числе сотрудников Арабского отдела. Но на арабской стороне их прибытие вызывало страх. Агент Отдела сообщал из Яффо о плакате, вывешенном там по приказу арабского руководства и предупреждавшем, что беженцы — могущественные враги, «видевшие смерть и не ведающие страха».

Летом перед Войной за независимость британские ВМФ перехватили близ палестинского берега старый американский паром «President Warfield» с 4500 выжившими, названный одной французской газетой «плавучим Освенцимом». Полуживые люди отбивались от напавших палками и бутылками, от рук британских десантников погибло трое, несколько десятков были ранены. Наконец судно отбуксировали в хайфский порт. Там оно получило другое имя: «Exodus from Europe 1947» («Экзодус»).

За выгрузкой живого груза с жалкой посудины наблюдали члены комиссии ООН, решавшей судьбу Палестины, и прикомандированные к ним журналисты. У них на глазах британские солдаты пересаживали выживших на три корабля, которым предстояло доставить их обратно в Германию. «Экзодус» вошел в историю как катастрофа для британцев и как одно из событий, заставивших комиссию ООН поддержать создание еврейского государства.

У этого позорного зрелища были и другие свидетели — бригада рабочих, очищавших ржавчину и ракушки с обшивки кораблей. Многие разнорабочие порта были сирийцами из бедной области Хауран, но члены этой бригады частично были палестинскими арабами, частично египтянами. Они просыпались в пять часов утра в дешевом общежитии или на полу лавки, сдаваемой хозяином для ночлега, и к шести часам являлись в порт. День напролет они жарились на солнце и глохли от ударов молотков, делали короткий перерыв на обед, состоявший из питы, помидора, луковицы и соленого сыра, и продолжали трудиться до темноты. Эпопея «Экзодуса» стала для них желанным развлечением, отвлекавшим от опостылевшей рутины. Они жадно провожали глазами корабль, тащившийся мимо них к пристани.

Мы знаем, как они воспринимали увиденное, потому что один из них, Ибрагим, вел дневник. «Рабочих сильно впечатлило упрямство, энергия и богатство евреев», — записал он. Вместо калоши, битком набитой несчастными, которые выжили в расправе с их близкими и не мечтали о лучшей участи, чем прозябание на узкой полоске берега, подпираемой враждебным арабским миром, им представлялся хитрый ход могущественного противника. Как написано у Ибрагима, при виде входящего в порт «Экзодуса» один из рабочих удивленно воскликнул:

— Откуда у евреев столько денег?!

— Евреям принадлежит вся Америка, — объяснил другой.

После работы Ибрагим хаживал в арабский спортклуб, где слыл неплохим боксером. Он аккуратно записывал все, что наблюдал в спортзале, в порту, на бедных улицах у доков, даже если увиденное не заслуживало большого внимания. Однажды, например, он стал свидетелем того, как из кафе «Виктор» вытащили двух окровавленных мужчин: спор за картами перерос в драку, собравшаяся толпа стала подстрекать драчунов, и дело кончилось вмешательством английских полицейских. Ибрагим видел кровь на табуретах, на столе, на котором перед этим играли в карты, на полу. Название «кафе» не гарантировало тихого оазиса культурности, где подают хороший кофе. В местах поприличнее собирался средний класс, но в рабочих забегаловках, которые посещал Ибрагим, обстановка мало отличалась от уличного хаоса. Там редко мыли полы, в воздухе жужжали мухи. Женщины в таких кварталах были редкостью; если они и появлялись, то только эпизодически, задрапированными; исключение составляли улицы борделей: там женщины сидели в дверях и либо хватали прохожих за руки, либо заманивали их соблазнительной жестикуляцией.

Счастливчики получали работу в порту — любую работу, чаще всего тяжелую и монотонную. Ибрагиму дополнительно портило жизнь соседство его арабской бригады с еврейской. Евреи, судя по его записям, особенно досаждали одному из его друзей, египтянину: «Ему доставались пинки, на нем рвали одежду, но он в ответ на все это только улыбался». К Ибрагиму и к палестинским арабам отношение было получше, но однажды он подслушал, как они, обсуждая его самого на иврите и думая, что он ничего не поймет, назвали его «грязным животным» и заподозрили во вшивости.

В спортклубе он подружился с другими молодыми арабами, боксировавшими под фотографиями атлетов на стенах. Однажды у них зашел разговор о росте насилия: в Палестине поднималась политическая температура, все знали, что арабы, как и евреи, вооружаются и готовятся к войне. Как объяснил Ибрагиму собеседник, евреи были трусами: они устраивали засады в темноте, в отличие от арабов, предпочитавших драться лицом к лицу. Собеседник добавил, что сам он ждет не дождется, чтобы вступить в бой.

Ибрагим спросил, считает ли его приятель, что арабы готовы к войне: не похоже, чтобы кто-нибудь из тренирующейся в спортзале молодежи разбирался в оружии.

— Лично я не умею стрелять из винтовки, — сознался Ибрагим.

— А я умею, — был ответ.

— Кто тебя научил? — поинтересовался Ибрагим.

Собеседник объяснил, что его старший двоюродный брат служил солдатом в британской армии; возвращаясь на побывку домой, он разрешал детям играть с его оружием. А еще в спортклубе побывал человек, давший всем быстрый урок пользования автоматом.

— У нас же нет оружия, — посетовал Ибрагим.

— Оружия полно, — возразил его приятель. — Склады «Наджады»[3] от него ломятся. Там готовятся к схватке с евреями.

Разговор прервался, потому что начался вечерний урок бокса. В выходной Ибрагим побродил вокруг штаб-квартиры «Наджады», находившейся в другой части Нижнего города. Это скромное трехэтажное каменное здание по-прежнему стоит рядом с мостом Рашмия. Теперь в нем синагога, на ней висит табличка, объясняющая, что раньше здесь базировалось арабское ополчение и что в день падения города в этом месте кипел бой. Но во всем остальном здание выглядит точно так же, как и семьдесят лет назад, когда к нему проявил интерес Ибрагим.

Он легко проник внутрь и обнаружил доски для игры в нарды и столы для пинг-понга. Объявление командира местной милиции на стене требовало явки в полдень следующего дня в форме. Ибрагим тоже явился и увидел дюжину парней — дисциплинированных, чисто выбритых, в надраенных башмаках. После короткого инструктажа все разбились на пары и на тройки и растворились в городе. Скромный работяга не осмелился продолжить слежку.

5. «Тигр»

Арабская часть Хайфы, примыкавшая к порту, была поделена между христианами и мусульманами; одни были зажиточными, другие — беспомощными; одни придерживались умеренных политических взглядов (хотя имелись и коммунисты, пускай не ярые), другие были бескомпромиссны в политике и в вере. Последние прислушивались к муфтию Иерусалима — заклятому врагу евреев, служившему во Вторую мировую войну нацистам в надежде, что те, захватив Ближний Восток, очистят Палестину и от британцев, и от евреев. Местные уроженцы находились в меньшинстве, большинство приехало из других частей Палестины и из окружающего арабского мира. По мере роста насилия в 1947-м и в начале 1948 года арабские боевики из других стран вливались в людской водоворот на улицах нижней части Хайфы.

К наиболее влиятельным мусульманским проповедникам города принадлежал шейх Мухаммед Нимр аль-Хатиб, фигурировавший в материалах разведки как Нимр, что по-арабски значит «тигр». Для ясности я тоже буду называть его этим именем. Он опирался на местное отделение «Братьев-мусульман»[4] и был союзником муфтия. В начале 1948 года проповедник активно собирал и вооружал бойцов. Штабом хайфского ополчения временно служил его дом.

С приближением ухода британцев и с ростом напряженности Нимр все активнее проповедовал с кафедры Большой мечети священную войну. Мы знаем об этом по той причине, что кое-кому из верующих, сидевших стройными рядами на ковриках и завороженно внимавших оратору, не полагалось там находиться.

Информационная служба давно требовала, чтобы ее глаза и уши в мечетях следили за речами мулл: это помогло бы понять настроение арабского населения и оценить вероятность вспышки насилия. Но как бы этого ни хотелось хозяевам важных кабинетов, штатные агенты далеко не сразу осмелились разуться и проникнуть в мусульманские молитвенные дома.

Один агент оставил рассказ о своей пятничной молитве в Яффо. Сначала он чувствовал себя уверенно, но отвага улетучилась, когда, впервые простершись, он должен был встать, положить ладони на колени, воздеть руки ладонями вперед. Вокруг него молились семьсот настоящих правоверных. Времена были суровые; если бы что-то пошло не так, ему не было бы спасения. «Когда начался этот этап, — вспоминал он, — я весь затрясся. Мне стоило усилий, чтобы успокоиться и оглядеться. Никто ничего не заметил». Агент ушел невредимым, но его имя упоминается в материалах только мельком; надо полагать, он предназначался для какой-то другой работы.

Среди тех, кто слушал проповеди Нимра, был Гамлиэль. В Бейрут его отправили позже. Нимр был самым настоящим разжигателем смуты, доносил Гамлиэль. «Он достаточно харизматичен, чтобы раз за разом заполнять мечеть, он прирожденный оратор, который не лезет за словом в карман и производит сильное впечатление на слушателей». Гамлиэль, самый известный из четырех разведчиков, с отвращением относился к любому кровопролитию и даже умудрился взять с шефов Отдела обещание, что ему не придется никого убивать. Но даже ему трудно было сидеть спокойно, когда раздавались призывы к истинным верующим нападать на евреев. Иногда его одолевали в мечети темные фантазии: вот бы у него была граната или какое-нибудь еще оружие! Но у него было строгое задание — только слушать.

Разведчики обратили внимание на проповедника Нимра предвоенным летом: они сообщили о нем в пятистраничном донесении о митинге «Братьев-мусульман». Это донесение тоже принадлежит перу Гамлиэля. Присоединившись к шествию под именем Юсефа, он увидел Нимра, проталкивавшегося сквозь толпу под прикрытием нескольких здоровяков — видимо, своих телохранителей. До Нимра выступали другие ораторы, поднимавшие боевой дух арабов в преддверии войны и требовавшие бойкота еврейских товаров. Но когда наступила очередь Нимра, он был немногословен, его речь длилась всего семь минут.

Для начала он упомянул два имени. Первым было названо имя «святого героя шейха Изза ад-Дина» («встреченное громкими аплодисментами», указывает Гамлиэль). Изз ад-Дин аль-Касам был почитаемым местными бойцом джихада, погибшим в стычке с британцами десятью годами раньше. Гораздо позже памятью о нем вдохновилась исламистская группировка «ХАМАС», назвавшая в его честь свое военизированное крыло и ракету. «Второй вдохновляющий пример, — продолжил проповедник, — это наш герой и предводитель, бесстрашный Мухаммед Амин аль-Хусейни». При упоминании муфтия Иерусалима двое особенно экзальтированных мужчин выхватили пистолеты и стали палить в воздух. В завершение Нимр призвал бойкотировать «любого, кто продает землю, любого, кто якшается с евреями, любого, кто продает или покупает их продукцию». В час дня митинг завершился.

Проповедник оставил собственный рассказ о войне, «С обломков катастрофы» — важный документ эпохи, ныне, увы, почти забытый. В нем он подробно и страстно описал на арабском подробности своих усилий по подготовке к войне, организации сил обороны, приобретению оружия. Оружия не хватало, потому что люди вооружались самостоятельно, что приводило к взлету цен на винтовки и пистолеты на черном рынке. Он обратился за помощью к соседним арабским странам, обладавшим собственными арсеналами, но оттуда поступили сущие крохи — всего несколько старых ружей, да еще с патронами не того калибра.

Проповедник надеялся закупить винтовки у стоявших гарнизоном в городе британских военных — некоторые из них сочувствовали арабскому делу, — но оказалось, что состоятельные арабы, которые могли бы выделить на это средства, бегут из Хайфы, прихватив свои денежки, чтобы сберечь их до лучших времен. Разбойники-арабы, местные и приезжие, терроризировали население, поэтому люди запасали продовольствие. «День за днем мы хороним множество арабов, — пишет Нимр, — дела с безопасностью обстоят всё хуже». В воспоминаниях Нимра усилия ради дела борьбы часто описаны в сердитом, а то и разочарованном тоне; они появились позднее, когда возникла необходимость объяснить, почему все обернулось так плохо. Впрочем, в феврале 1948 года момент для жалоб еще не наступил. Арабы одерживали верх, и выступления проповедника, согласно разведывательным донесениям, звучали воинственно и уверенно.

Евреи понимали жизненную важность порта Хайфы и чувствовали приближение переломного момента. «Если под нашим контролем будут только Тель-Авив и города приморской равнины, то мы останемся кантоном, автономным районом, гетто, — била тревогу редакционная статья одной из газет некоторое время спустя. — Но если станет нашей Хайфа, мы будем государством». Еврейское командование решило, что пора действовать. Об этом свидетельствует приказ в виде одной печатной страницы на иврите под названием «Операция „Скворец“».

В нем сказано: «Задача — убить Нимра».

6. Ицхак

Похоже, что именно интеллигентный Гамлиэль дольше всего наблюдал за проповедником перед началом операции «Скворец», однако ко времени выхода приказа об устранении он свернул наблюдение. Слежка за объектом была поручена Ицхаку, который перешел разделительную линию и проник в Нижний город, в его портовые кварталы.

Теперь в дополнение к рабочей одежде и к удостоверению на имя Абдул Карима он обзавелся бумажным пакетом с семечками, чтобы было чем заняться во время наблюдения. Сидя на бордюре рядом с домом Нимра, он рассеянно грыз семечки, как будто вернулся к беззаботной жизни на арабских улицах, как будто никуда не убегал, не становился другим человеком, не менял имя, не был завербован шпионами, снова не менял имя — как будто вообще не покидал родных мест.

Наверное, дальше уже невозможно обойтись без подробного рассказа о том, кто такие наши герои и в чем состояла их цель. Эта книга задумана не как история всей войны 1948 года, не как история евреев арабского мира или еврейского анклава в тогдашней Палестине. Об этом уже написаны прекрасные книги. Я лишь добавлю самое необходимое, чтобы сделать понятной роль этих разведчиков в переломный момент возникновения Израиля и чтобы проследить за их втягиванием в войну.

Сидеть на краю тротуара на арабской улице было для Ицхака вполне привычным делом. Он был порождением таких улиц, петлявших вокруг цитадели Алеппо. Ребенком он наблюдал суровую жизнь хоша — двора, который его семья делила с еще дюжиной семей в еврейском квартале: грязь, болезни, страшные походы по ночам в туалет во дворе, где кишели мыши. Не все эти воспоминания так ужасны. Ему запомнилась типичная для Алеппо еда — не приправленные тамариндом блюда богачей, а рис и горячие лепешки прямо из печей, топливом для которых служил купленный у цыган коровий навоз.

Но главное заключалось в том, что в Алеппо Ицхак жил на коленях — на дне общины, исторически обреченной исламом на повиновение и прозябание в тени арабского большинства. Англичанин, побывавший в этом городе в 1756 году, записал, что евреи носят бороды, еврейки — фиолетовые шлепанцы, что по-арабски они говорят лучше, чем на иврите, что мусульмане «презирают евреев даже сильнее, чем христиан» и что «бедные евреи — самые грязные и неряшливые из всех народов».

Установление французского колониального режима в Сирии после Первой мировой войны несколько улучшило участь евреев, но отец Ицхака помнил времена, когда любой пешеход-мусульманин мог приказать еврею сойти с дороги и продолжить путь по сточной канаве в центре улицы. Отец Ицхака был уборщиком — наводил чистоту в одной из еврейских школ зимой и устанавливал угольные жаровни для отопления классов. В Алеппо «сын уборщика» звучало не как констатация, а как пророчество: немедленно становилось понятно и настоящее, и будущее ребенка. Сохранилась фотография с бар мицвы тринадцатилетнего Ицхака — важнейшего дня его детства и отрочества. Ицхак запечатлен на ней в компании двух младших братьев и сестры, на нем белая рубашка и ношеные башмаки на босу ногу (см. фотографию на стр. 60).

К бегству его подтолкнуло появление в школе эмиссара из Эрец-Исраэль. Это был один из посланцев, которых сионистское движение с начала века рассылало по еврейским общинам для организации молодежи и пропаганды возвращения на историческую родину. Посланец сообщил много занимательного. Ицхаку и другим детям, изучавшим Тору, уже были знакомы описания Иерусалима, Бейт-Лехема, холмов и долин Эрец-Исраэль. Им полагалось заучивать наизусть строфы на иврите, языке учебы и молитв, и на арабском, их родном языке. Но от посланца они впервые узнали, что это настоящие, а не небесные места. Он видел их собственными глазами. Человек мог войти в каменные ворота и оказаться в священном городе. Гора Фавор, с которой полководец Варак, сопровождаемый пророчицей Деворой, сошел с войском, чтобы разбить полчища Сисары, была всамделишной, на нее можно было взойти. Раньше Ицхак, никогда не покидавший Алеппо, не мог о таком и помыслить.

Впервые дети услышали и слово «коллектив», обозначавшее способ совместно улучшить жизнь. Сама эта мысль поразила Ицхака. Сам он не смог бы купить пилу, молоток и гвозди, но теперь сообразил, что нескольким друзьям под силу приобрести все это в складчину и образовать плотницкий коллектив. Эмиссар был вынужден соблюдать осторожность: распространять сионистские идеи в тех местах было опасно, положение евреев, живших среди арабов, стало напряженным как никогда. Примерно в это время, в 1941 году, в Багдаде, городе, треть населения которого была еврейской, арабские толпы убили около двухсот соседей-евреев. Из-за расцветшего в Европе махровым цветом национализма евреям приходилось бежать в Палестину, и укрепление тамошнего еврейского анклава разожгло пожар арабского национализма. Он, в свою очередь, не оставил места коренным евреям в арабском мире, откуда они потянулись в ту же Палестину. Неподконтрольные и неведомые им силы действовали на всех, поэтому эмиссар аккуратно подбирал слова.

Но Ицхак был понятливым. Раз существовало место, где евреи и рабочие могли гордо выпрямить спину, он обязан был туда попасть. В шестнадцать лет (он думал, что ему шестнадцать, но дня своего рождения не знал) Ицхак сбежал. Как явствовало из журнала обрезаний, который вели раввины Алеппо и в который впоследствии появилась возможность заглянуть, он родился на целых два года раньше, чем всегда думал. Он не сказал отцу, что уйдет, а мать предупредить о своем уходе не мог — она умерла, когда он был еще мал. Для евреев Европы Эрец-Исраэль был далеким краем; то ли дело — для паренька из Алеппо: согласно картам «Гугла», сегодня из Алеппо до Хайфы можно доехать за 9 часов 4 минуты. Он заплатил контрабандисту и под покровом ночи пересек границу.

Дома, в еврейском квартале, дети шептались о подвиге сына уборщика, сбежавшего к сионистам. Он прослыл героем.

Но в Эрец-Исраэль 1942 года ему пришлось сидеть на корточках на уличном рынке Тель-Авива, торгуя из ящика зелеными перцами. Он покупал товар на вес ранним утром и день напролет продавал поштучно. Разница и составляла его доход. На еду хватало. Новую страну он узнавал, глядя на нее снизу вверх: перед ним мелькали платья европейского покроя, чулки, латаные рабочие штаны, белые платья, хаки британских военных, пошитые на манчестерских ткацких фабриках.

Тель-Авив был хаотичным городом от силы тридцати лет от роду; заполнявшие его толпы состояли из людей со всех концов света.

На крышах торчали антенны,

Как мачты Колумбова судна,

И с каждой кричала ворона

Про берег, для каждой отдельный, —

написала ивритская поэтесса Лея Гольдберг. Ей запомнились звуки немецкой и русской речи под безжалостным солнцем, но не только:

И древнего края язык

Втыкался в полотнище зноя,

Как хладный наточенный нож.

Если бы поэтесса опустила глаза и взглянула на Ицхака, то что бы она увидела? Одушевленную щепку, принесенную течением сороковых, одного из миллионов. Не чужака, но дитя знойной волны. Арабского паренька с ящиком зеленых перцев.

За накрытым клеенкой столом на кухне у Ицхака я пытался заставить его, умудренное годами перевоплощение того паренька, поведать мне о его первых днях в стране. Тот рынок существует по-прежнему, это все еще место, где нетрудно представить юнца, сидящего в углу на корточках перед своим ящиком. От его квартиры туда можно доехать за двадцать минут. Поразителен контраст между этой близостью и теми фантастическими расстояниями, которые он с тех пор преодолел. Наведывается ли он туда хотя бы изредка? Бывает, ответил он, но распространяться не стал. Думаю, для него те дни послужили прелюдией к дальнейшим событиям. Он считал свою жизнь историей об обретении хоть какой-то силы в суровом мире, о превращении в хозяина собственной судьбы одновременно с тем, как становился хозяином своей судьбы его народ. Наверное, ему не хотелось вспоминать свою беспомощность первых дней.

Спасение пришло в лице советника одного из молодежных сионистских движений, искавших ребят вроде Ицхака, — тех, что недавно приехали из арабских стран и перебивались торговлей с рук, если не становились на преступный путь. Советник был социалистом из йеменской семьи. У его молодежного движения был свой клуб — стандартное помещение с досками для нард, столом для пинг-понга, портретами Теодора Герцля и Карла Маркса, томами «Автоэмансипации» Леона Пинскера и «Еврейского государства» Герцля, предназначенными для картинного потрясания в ходе лекций и идеологических дебатов, а не для вдумчивого чтения.

Так Ицхак стал постигать сионизм, так попал с группой сирийцев в апельсиновый сад далеко от города, в кибуц Наан, где таскал мешки с удобрениями — не по принуждению, а потому что такова была судьба возрождающейся на земле предков еврейской нации. В этом состояла жизнь халуцим, пионеров: они расчищали и распахивали поля, строили дома, создавали страну для масс евреев, что хлынут сюда потом. Сионисты умели созидать идеалы из унижения. Бедность? Бедность возвышает. Их прогнали из родных домов, заставили покинуть страны, где они родились? Тем лучше: их настоящей родиной всегда был Эрец-Исраэль, где они рано или поздно все равно оказались бы. Беженцы? Нет, пионеры! То была блистательная словесная алхимия, уберегшая евреев в этот чудовищный век от западни виктимности и развернувшая траекторию их судьбы.

Теперь Ицхак был частью истории. Вернее, не Ицхак, а Заки Шашо, потому что таскать мешки с удобрениями он стал еще под этим именем. В те дни была мода брать новые ивритские имена, это было частью личного перерождения: так Давид Грин из Плоньска превратился в вождя Бен-Гуриона, «сына львиного прайда». Пришло время изобрести себя вновь — а почему бы нет? К чему было цепляться за неприглядное прошлое? Имена — это знал еще Чарльз Диккенс — обладают особой силой: «И хотя родина есть только имя, только слово — оно сильно, сильней самых могущественных заклинаний волшебника, которым повинуются духи!»[5] Новое имя могло изменить тебя и построить тебе дом, подарить родину.

Ицхак нашел в иврите слово, похожее по звучанию на его прежнюю фамилию, — «шошан», лилия. Имя он оставил прежнее, только стал произносить его не на французский манер, как было принято у евреев Алеппо, — Ие-зак (сокращенно Заки), и не на арабский манер, Эс-хак, а так, как оно звучало на иврите пионеров: Ицхак. Так он перестал быть пареньком из арабских трущоб и сделался еврейским воином, прямо-таки библейским персонажем. Он уже был им за два года до Войны за независимость, когда в кибуц заглянули два незнакомца.

Они сидели в невзрачном бараке, куда пригласили парней из Сирии. Парни расселись по скамейкам. Они были смуглые сами по себе и еще сильнее почернели, работая под палящим солнцем. Все отпустили длинные челки в стиле сабров, евреев — уроженцев Эрец-Исраэль. Их иврит еще нес отпечаток арабского, но совершенствовался на глазах.

Визитеры казались парням стариками — обоим можно было дать целых тридцать лет. Один из них звался учителем Саманом, другой — Бенни Маршаком. Бенни, легендарная фигура того времени, слыл в Пальмахе пророком и политическим гуру, о нем ходили вдохновенные легенды, ему приписывали крылатые высказывания в духе великих раввинов — только в них не находилось места Богу, ведь бойцы Пальмаха были атеистами. Он рассказывал, например, о том, как однажды бойцы, убегая темной ночью после дерзкой операции, оказались на дне глубокой расселины. Им нужно было каким-то образом вскарабкаться наверх, но ухватиться было не за что: ни торчащего уступа, ни веточки. Как же они поступили? Поддержкой им послужила идея, на ней они и подтянулись! У многих его рассказов была именно такая мораль.

До ребят доходили слухи о Пальмахе, пополнение для которого поступало главным образом из кибуцного движения. Получалось, что если кибуцы — это элита сионизма, то Пальмах — элита кибуцев. Ответом на все дальнейшие вопросы служил приложенный ко рту палец. У британцев и арабов всюду были уши.

Пальмах был единственной полноценной боевой силой во всем добровольческом еврейском подполье, носившем общее название Хагана. «Пальмах» — аббревиатура ивритского словосочетания «ударные роты», но осознание самого этого понятия, как и всего сионистского замысла, требовало воображения. На самом деле никаких рот в военном понимании в Пальмахе не было. Тем не менее евреи видели в нем авангард своей армии. Юное поколение палестинских евреев «росло с верой, что им всё по плечу, — пишет историк Анита Шапира. — Их самоуверенность, взросшая из смеси невежества, высокомерия, юношеской дерзости и убежденности, что они рождены для великих свершений, превратилась в конечном итоге в сильнейшее оружие в арсенале Пальмаха». В ранние дни дух этот был, по сути, их единственным оружием.

Ныне Пальмах — израильский миф, служащий вдохновением для кинофильмов, книг и песен. В Тель-Авиве есть музей Пальмаха. При звуке этого слова представляешь себе цепочку молодых людей с рюкзаками, в хаки не по размеру, растянувшуюся вдоль сухого русла посреди пустыни под синим рассветным небом. В отличие от своих отцов и дедов в диаспоре, эти смельчаки не пасовали перед вражескими превосходящими силами, никогда не смыкали глаз, никогда не останавливались. Они равнялись на партизан Тито и на Красную армию, любили называть себя — и считали — передовым отрядом еврейского фронта во всемирной рабочей революции. Они верили, что, работая во имя социалистического будущего Эрец-Исраэль, способствуют также и освобождению местных арабов от британского империализма и арабского феодализма. Как ни трогательно это было, арабы воспринимали все иначе… У Пальмаха был собственный стиль, собственный сленг. Пальмах был не просто армией — он был своеобразным миром, накачивавшим мускулы.

Сейчас Маршак, посланец этого мира, стоял перед Ицхаком и другими парнями из Сирии. «Я здесь потому, — объяснил он, — что еврейскому народу нужны добровольцы для специальных заданий». Обращаясь в те дни к молодым евреям Палестины, первый командир Пальмаха Ицхак Саде сравнивал ситуацию с большими весами: на одной их чаше лежит крохотная нация, на другой — объединившиеся против нее несметные силы. «Перетяните стрелку весов на свою сторону, — призывал он своих слушателей, — положите на нашу чашу вашу силу, вашу отвагу». Сейчас Маршак спрашивал, найдутся ли в этой группе такие добровольцы. Группа была в те дни всем, индивидуальное решение было немыслимым.

Группа ответила «нет». По их мнению, им еще недоставало спайки. Кибуцу были нужны их руки, и хотя некоторые, подобно Ицхаку, провели здесь не один год, они всё еще продолжали знакомиться с Эрец-Исраэль. Некоторые еще не освоили чтение газет на иврите. Разгорелся идеологический спор о ценности совместных задач в сравнении с общенациональными. Что важнее — воинская служба или пахота вместе со своими товарищами? Маршак, ветеран подобных собраний, ничего другого не ждал, и мы можем не сомневаться, что он позволил спору иссякнуть, прежде чем загнать гвоздь по самую шляпку.

Труп нацистской Германии еще не остыл, сказал Маршак парням, а уже назревает следующая война, война за выживание против всего арабского мира. Новенькие из арабских стран — бесценное сокровище, сказал он, без них Пальмаху не справиться. Каждый из них стоит «целого батальона пехоты». Эта фраза постоянно звучит в описаниях работы Отдела: видимо, сотрудникам часто ее повторяли, да и сами они твердили ее про себя.

Так Ицхак — паренек в круглых очках, стоивший батальона пехоты, — стал жить секретной жизнью.

Коврики на полу, голос, призывающий правоверных: «Спешите на молитву!»

Ему вспоминается пятничный полдень перед Войной за независимость, время совместной молитвы в исламском мире.

«Бог велик. Нет бога, кроме Аллаха», — арабская молитва в мечети Аль-Акса в Иерусалиме звучала из маленького транзистора.

«Вуду! — сказал человек, стоявший у входа в палатку. — Омовение!»

За отсутствием проточной воды молящиеся прибегали к воображению. Они набирали воображаемую воду в рот и трижды сплевывали, втягивали в нос и трижды выдыхали. Некоторые держали четки. Они поднимали руки ладонями вверх на высоту плеч, потом накрывали правой ладонью левую у себя на солнечном сплетении, слушая слова ведущего. Они опускались на колени на ковриках, прижимались лбами к земле. Все это так вросло в сознание Ицхака, что он мог проделать для меня «вуду» у себя в кухне по прошествии семидесяти лет — руки, рот, ноздри, лицо, — а потом помолиться, как в мечети.

Саман, возглавлявший молитву, обучал класс арабской культуре и исламу. Другой инструктор Пальмаха показывал, как пользоваться пистолетом-пулеметом «стен» и парабеллумом, учил разбирать и собирать оружие. Учеба всегда протекала при опущенных клапанах палатки, чтобы никто не подсмотрел. Третий специалист учил взрывному делу: характеристикам гелигнита и взрывчатки, которую он называл «мылом», количествам взрывчатки для подрыва телеграфного столба и моста. В тайном месте за пределами кибуца проводились уроки стрельбы. Остальные уроки проходили в шатре: ученики сидели вокруг стола, ловя каждое слово учителя Самана; точно так же Ицхак и другие алеппские школьники окружали в былые времена раввина, учившего их Торе на иврите и арабском.

Отдел представлял собой разношерстную компанию выходцев с самого дна ближневосточного общества, но их учитель был слеплен из другого теста. Он вырос в Багдаде в семье среднего класса, где сильно было влияние британских колониальных властей и британского образования. Саман, типичный молодой житель иракской столицы, выглядел так:

На другой фотографии, сделанной уже в Эрец-Исраэль, он среди курсантов — в центре, чисто выбритый, в типичном для Пальмаха хаки.

Учитель был, по отзывам учеников, скромным и настолько учтивым человеком, что стеснялся громко смеяться и только улыбался, раскачиваясь взад-вперед и щуря глаза. У Самана было и еврейское имя, но его не употребляли — арабское шло ему больше. Большинству командиров Пальмаха было двадцать с небольшим, некоторым следовало бы еще доучиваться в школе. В отличие от них учитель встретил Войну за независимость тридцатидвухлетним мужчиной, для своих учеников — почти стариком. «Мы почитали его больше, чем кого-либо еще», — вспоминал Якуба.

Позднее Саман превратится в одного из самых уважаемых мастеров шпионажа в израильской разведке. Среди его знаменитых учеников выделяется известнейший израильский шпион Эли Коэн — еврей, родившийся в Египте в семье из Сирии и проникший в начале 1960-х годов в высшие слои сирийского режима под именем Камаль Амина Табета. Весной 1965 года Коэна схватили и повесили в Дамаске. Надо полагать, у Самана были и другие ученики с менее трагической судьбой, чьи имена остались нам неведомы. Учитель всю жизнь отличался неразговорчивостью и писал только документы для внутреннего пользования. В печати так и не появилось ни единого слова от его имени.

Еврейская разведывательная служба традиционно опиралась на сеть платных сотрудников-арабов, изъявлявших желание работать на евреев за деньги или ради шанса навредить своим политическим врагам. Информация от них стоила дорого, но ее надежность была невысока, к тому же такая работа противоречила сионистскому идеалу все делать самим — от упаковки апельсинов до подготовки к сопротивлению. Но в первые годы деятельности Отдела некоторые в руководстве разведки скептически относились к способности евреев прикидываться арабами и эффективно вести разведывательную деятельность. Старый метод — использование платных коллаборантов из вражеского лагеря — доказал свою надежность, а то, что пытался создать Саман, сперва выглядело фантастикой.

Но с началом военных действий в 1948 году Отдел оказался одним из самых эффективных разведывательных инструментов в распоряжении евреев. Как писали историки Бенни Моррис и Йен Блэк, первые разведывательные службы проявили себя ненадежными: еврейские лидеры почти не представляли, что у арабов на уме, и принимали решения вслепую. Единственным исключением, оговариваются Моррис и Блэк, являлся Арабский отдел, «поставлявший полезные сведения о боевом духе арабов и об их готовности к войне». Именно это имел в виду Цвики Дрор, автор официальной книги об истории Отдела, когда писал спустя несколько десятилетий: «Наша манера разведки зародилась в „Заре“». «Если требовались разведчики-арабы, евреи не платили им, а сами становились ими, — вспоминал один из разведчиков. — Отдел разработал собственную методику, ни у кого ее не переняв, обойдясь без учителей и школ. Мы сами были школой. Мы импровизировали и применяли то, что срабатывало. Израильская доктрина разведки была выстроена на наших спинах», — заключал агент.

Любопытной особенностью Арабского отдела было то, что его сотрудники не желали называть самих себя агентами или разведчиками (как делаю я на этих страницах), считая эту терминологию опозоренной. Пришлось прибегнуть к особенному слову, существующему в иврите и в арабском, но не имеющему эквивалента в английском языке, — «мистаарвим» на иврите или «мастаарибин» на арабском: «ставшие как арабы». Это старое словечко, его применяли еще в алеппской общине Ицхака для обозначения тамошних евреев, перенявших после арабского завоевания в 637 году арабскую культуру. Называя так этих людей, проводили различие между ними и сефардами — потомками евреев, изгнанных из Испании в 1492 году. Это странное слово, «мистаарвим», играет важную роль в нашем повествовании, поэтому нелишне повторить, каков его смысл. Лучше я сохраню буквальное значение, пускай выходит длинновато и неуклюже: «ставшие как арабы».

Сегодня евреев из исламского мира называют мизрахим, «выходцы с Востока», в отличие от евреев из христианских стран — ашкеназов (это слово происходит от старого ивритского названия Германии). То и другое — грубые упрощения, но без них не обойтись. Итак, учитель Саман искал мизрахим. «Идеальный агент, — писал он, — прежде всего должен быть выходцем из восточной еврейской общины, уроженцем одной из соседних арабских или североафриканских стран, чей родной язык — арабский, кто общался на родине с арабскими соседями или жил рядом с ними».

Это означало, что выбирать «ставших как арабы» было особенно не из кого: в 1940-х годах девять из десяти евреев в Палестине были из Европы.

Другая сложность состояла в том, что Саман не мог предложить им никакого вознаграждения. Пальмах не просто был не в состоянии платить жалованье. У него не было денег даже на автобусный билет и на тарелку дешевого хумуса; известен как минимум один случай, когда агентам пришлось прекратить слежку из-за отсутствия денег на ночлег в дешевой гостинице. Бойцы иногда называли Пальмах «босоногой армией». Все, что у них имелось, — это находчивость, сила воли и идея. Отделу требовались идеалисты, готовые бесплатно жертвовать собой, но при этом обладающие коварством, которое необходимо успешным разведчикам. Этим требованиям отвечали немногие. Большинству кандидатов приходилось отказывать.

Самана интересовала не просто подкованность в исламской теологии, которой можно было добиться чтением, а знание повседневной религиозности простых людей. Пять столпов ислама доступны любому: свидетельствовать, что Мохаммед — пророк Бога; молиться; давать милостыню; соблюдать пост в Рамадан; совершать хадж в Мекку. А вот куда девать руки во время молитвы? Какими цитатами из Корана надо пересыпать обычный разговор? Как уподобиться арабу настолько, чтобы тебя принял за араба именно араб?

Рекруты происходили из исламского мира, но знали религию тамошнего большинства всего лишь в той степени, в какой она представляла для таких, как они, опасность. Теперь им приходилось изучать законы, писание, суеверия, фигуры речи. Они пожили среди пионеров-ашкеназов и теперь должны были усвоить правильные манеры. «Сабры отличаются полным пренебрежением к форме и к формальностям, — с сожалением писал в пятидесятых годах знаток Ближнего Востока Шломо-Дов Гойтейн, имея в виду культурную пропасть между своими согражданами-израильтянами и их арабскими соседями. — Хорошие манеры и вежливость вызывают у них подозрение. У арабов, наоборот, вся общественная жизнь подчинена строго соблюдаемому этикету. Араб обратится к вам вежливо, даже желая послать вас к черту, тогда как молодые израильтяне грубы, даже когда имеют все причины для вежливости». Раз рекрутам предстояло сойти за арабов, этот недостаток требовалось исправить.

Они заучивали наизусть вступительную суру Корана, ту, что начинается словами «именем Аллаха, милостивого и милосердного», а также некоторые короткие суры. Они учили историю о ночном путешествии Пророка в Иерусалим верхом на загадочном животном эль-бураке, о его встречах в Аравийской пустыне с ангелом Джебраилом (арабское имя Гавриила). Спустя несколько лет, после образования государства Израиль и становления его разведки, все это будет кодифицировано и организовано в виде курсов, преподаваемых профессионалами; Саман же создавал свой курс буквально на ходу. Так возникал уникальный новый корпус знаний, получивший на иврите название «торат ха-хистаарвут» — «доктрина арабского прикрытия», или «Тора о подражании арабу».

Из лагеря они выбирались для практики на арабские рынки, просиживали в парикмахерских и ресторанчиках, заводили беседы в автобусах. Иерусалим и Хайфа, города со смешанным населением, были удобными для такой практики, потому что в случае изобличения у стажеров оставалась возможность спастись в еврейском квартале или в британском полицейском участке. Одной из ловушек было существование различных арабских диалектов, выдававших секту, класс, место жительства говорящего. Пускай ты «стал как араб» — но что ты за араб? Крестьянин? Рабочий? Из Галилеи, Наблуса, Вифлеема? Намотай на ус, что если ты чего-то не хочешь, то на сирийском диалекте это звучит «ма бидди», а здесь, в Палестине, — «биддиш». Потрудись запомнить названия специй, инструментов, кусков мяса в лавке мясника, меняющиеся от места к месту.

Многие евреи Палестины воображали, что владеют арабским, но они заблуждались. Многие считали, что знают арабскую культуру, но они ошибались. Идеальный кандидат, говоря словами учителя, это не просто смуглый усатый юноша, говорящий по-арабски, который, объявившись в арабском районе, пьет кофе, бродит туда-сюда, шагает по своим делам. «Успех, — писал Саман, — состоит в том, чтобы преобразиться в араба во всех смыслах слова: всем своим видом, речью, поведением, местом жительства, местом, где ты развлекаешься, включая правильное прикрытие, документы, легенду, происхождение. Ты должен быть одаренным актером, круглосуточно играющим роль ценой постоянного умственного напряжения и натянутых как канаты нервов, что грозит сумасшествием».

В той палатке творилось нечто непостижимое. Что это было? И что это были за люди? Определенно не мусульмане, иначе им не пришлось бы изучать ислам. Может быть, это были арабы? С этим не согласились бы ни они сами, ни большинство настоящих арабов, если бы тех спросили… Впрочем, их миром был арабский мир — в этом смысле они не отличались от арабов. Если ключевым параметром принадлежности к арабской нации служил арабский язык, как утверждали арабские националисты, то да, они принадлежали к этому миру. Так становились ли они «как арабы»? Или уже ими были? Притворялись ли они арабами или каким-то несуществующим народом, притворяющимся арабским?

Ицхак и большинство остальных сбежали от той судьбы, что неминуемо ждала бы их в арабском мире, чтобы примкнуть к пионерам, приплывавшим из Европы ради созидания нового еврейского будущего. И вот теперь они перебирали четки и утыкались лбами в молитвенные коврики. Им предложили войти в святая святых нового интригующего общества, посулили шанс, какого были лишены другие им подобные. Но за это приходилось платить высокую цену: стать тем народом, от которого они сбежали.

Описание Арабского отдела в подготовительный предвоенный период будет неполным без упоминания прославленных вечерних посиделок у костра. Хавакук играл у костра на флейте, тем же самым занимался Эзра — тот, кто истязал себя и был потом обречен на реальную пытку. Ицхак иногда пел, сверкая в отблесках костра стеклами очков. Сначала песня звучала тягуче, потом импровизированные барабаны — жбаны из-под оливкового масла — начинали задавать ритм, и вокруг костра смыкалось кольцо мужчин, закинувших руки на плечи соседей. Сохранилось примечательное описание «танцующего в мешке очкарика Ицхака Шошана с веревкой в руке, изображающей мышиный хвост». Важным элементом этой церемонии служил кофе: турку с длинной ручкой — финджан — кипятили на костре, позволяя воде опуститься, и так семь раз. Только тогда кофе считался сваренным.

У костра собирались разные люди. Бойцы регулярного Пальмаха, почти все из Восточной Европы, наивно восхищались теми, кто прикидывался арабами — благородными номадами, людьми почвы. Их иврит был припудрен арабским, они повязывали на шею клетчатые платки. Бойцы восторгались «ставшими как арабы» — ведь те могли сновать по стране туда-сюда, пересекая непроницаемую для остальных человеческую границу; это казалось им волшебством. Лагерные костры притягивали таких людей, как командир Пальмаха Ицхак Саде и один из основателей Отдела, будущий генерал Игаль Алон.

В лагерь Отдела за изгородью галилейского кибуца Алоним наведывалась прелестная семнадцатилетняя Мира. На одной фотографии она запечатлена кудрявой, в шортах, с двумя традиционными для Пальмаха атрибутами: винтовкой и самоуверенной улыбкой.

Мира жила в кибуце Алоним; там она и живет по сию пору. Однажды она подошла к костру посмотреть, что за люди вокруг него собрались. Ей запомнилось, что эти парни выделялись среди других, потому что были «черными». Мира, сама дочь йеменских родителей, стала в их компании своей: по вечерам она присоединялась к коллективным песнопениям. Флейтист Хавакук, тоже родом из Йемена, обратил на нее внимание, она — на него; так они нашли друг друга.

Часто у костра звучали песни на арабском языке: это были баллады о любви, которые ребята слышали дома; в них фигурировала, к примеру, соседская красавица, соблазнившаяся современными поветриями, покинувшая отчий дом и сбросившая скромную абайю ради модного наряда. Еще пели про старика Хаджи Мухаммеда и его клячу. Звучала также песенка «Джинантини» («Ты свела меня с ума»). Лагерные костры приобрели в Пальмахе такую популярность, а Пальмах сыграл такую несравненную роль в создании израильского общества, что эти посиделки послужили одним из каналов, по которым в культуру нового еврейского государства проникали частицы арабского мира. В антологию песен и рассказов Пальмаха, составленную двумя знаменитыми поэтами, служившими в его отрядах в те дни, входит список арабских слов, пришедших в иврит через сленг бойцов: «халас» («хватит»), «яани» («сойдет»), «мабсут» («не парься»), «мабрук» («поздравляю»), «сахбак» («друг») и еще десятки распространенных словечек. В антологию включены арабские песни, звучавшие у костров: авторы называют их «песнями соседнего братского народа, в котором мы не хотели бы видеть врага». Когда я служил в армии спустя целых полвека, мы продолжали варить кофе в семь приемов.

Любимой песней такого рода была «Из-за реки», исполнявшаяся на иврите на грустный ближневосточный мотив:

Мы прибрели сюда из-за глубоких рек,

Через пески пустынь, которым нет конца,

С палаткой и стадами,

С палаткой и стадами

Пришли мы в знойный край,

Где даже ночь озарена огнем.

Эти стихи — переложение отрывка из «Тысячи и одной ночи», принадлежащее перу поэта Саула Черниховского, уроженца российской Михайловки. Песня трогательная — особенно ее исполнение под покровом темноты. В те времена было не до звукозаписи, но один из первых музыкальных ансамблей израильской армии исполнил ее «костровый» вариант, воссоздающий оригинальный дух: несколько голосов повторяют: «Идем вперед, только вперед», задавая задумчивый ритм; потом вступают другие голоса, ритм убыстряется, и в конце концов все вскакивают, полные воодушевления. Еврейские парни из арабских городов, поющие песню пустынных кочевников, сочиненную поэтом из России, — что лучше передает дух тех невероятных дней? У евреев сороковых годов не было стад, но они преодолели огромные расстояния, пренебрегли смертельными опасностями, чтобы сюда попасть, и костры были разложены и зажжены их руками.

Спустя годы, когда у евреев-мизрахим государства Израиль созрело критическое отношение к политике основателей государства — ашкеназов и к их мифологии, наружу выплыла память иного рода. Йегуда Нини, служивший во взводе Хаганы, состоявшем из йеменских парней и сильно поредевшем в Войне за независимость, написал в большой статье в 1971 году: «Некоторые подразделения докладывают о своих потерях, а это докладывало о количестве выживших…» Статья не про войну: в ней Нини пытается осмыслить пренебрежительное отношение государства к евреям-мизрахим, оттираемым на периферию израильского общества. Он вспоминает ночевки своего взвода у костра, приготовление кофе, распевание арабских песен; все это походило на происходившее в Арабском отделе, свидетелями чему были ашкеназы из других подразделений.

«К рассвету, когда костер догорал, — пишет он, — я чувствовал себя оплеванным. Оскорбление состояло в том, что они наблюдали нашу радость, слушали наши песни, ели наш хлеб, пили наш крепкий пахучий кофе, сваренный по старинным правилам, — семь раз дать закипеть и опуститься, а потом быстро разлить — чтобы не досталось дьяволу, будь он проклят… Они приводили своих девушек, как в цирк; отказывались пачкать руки сажей, отворачивались от дыма, чтобы не ел глаза, зато охотно брали наши одеяла, чтобы им и их девушкам мягко было сидеть. Наедятся — и исчезнут в темноте. Все, представление окончено».

Не знаю, чувствовал ли что-то похожее кто-нибудь в Арабском отделе; упоминаний об этом я не нашел. Возможно, атмосфера в элите Пальмаха отличалась от атмосферы в регулярных частях, к которым принадлежал Нини. А может, все объясняется тем, что дальнейшая жизнь разведчиков в Израиле давала им меньше оснований оглядываться назад в гневе. Теперь нам становится ясно, что наши герои просочились в один из немногих механизмов сионистского движения, где ценилась их идентичность. Нотка сарказма слышна разве что в устных воспоминаниях Гамлиэля, когда он описывает костры как представление для начальства, заправлявшего бюджетом Пальмаха. «Для них мы наряжались арабами, чтобы произвести впечатление на влиятельных людей, ведь нам требовались деньги на продолжение работы, — говорит он. — Бывало, купим овечку, разведем костер, попоем на арабском и на иврите, зарежем овечку…» Гамлиэль не выносил убийств и всем сердцем сочувствовал убиенной: «Даже в праздник, как видите, надо приносить кого-нибудь в жертву».

Но чаще всего разведчики вспоминали эти вечера с чувством, близким к восторгу. «Иногда я думал: чем больше искр от нашего костра, тем сильнее искрим мы сами, — записал один из них. — Искры сыпались из невероятного резервуара силы и решимости, в который мы превратились».

Из этого оригинального мирка интеллигентный Гамлиэль отправился в январе 1948 года с заданием в Бейрут, а сын уборщика Ицхак спустя месяц — в арабскую Хайфу, вооруженный пакетиком семечек и приказом следить за мусульманским проповедником, известным как Нимр, приговоренным к смерти в рамках операции «Скворец».

Поведение Ицхака на улицах Хайфы заставляет вспомнить персонажа, придуманного за несколько лет до этого двумя другими еврейскими юношами в далеком Огайо, в городе Кливленде[6]. Подобно Кларку Кенту, Ицхак не привлекал внимания встречных. Он сливался с тысячами других нищих работяг. Но встречные ошибались на его счет. Он был не тем, кем был раньше, кем были его отец и дед, опасливо отползавшие в тень. Он был наделен тайной властью.

7. Операция «Скворец»

По утрам, когда объект покидал свой дом на одной из улиц в районе порта, Ицхак — Абдул Карим сидел на парапете, делая вид, что смотрит в другую сторону, но на самом деле краешком глаза следил за Нимром. Он щелкал семечки, лизал соль, сплевывал себе под ноги шелуху. Он наблюдал, как мулла в длинном одеянии и коническом головном уборе торопится через площадь Хамра вместе с телохранителями. У Нимра была книжная лавка, торговавшая исламской литературой, и Ицхак, занявший позицию на другой стороне площади, запоминал, как Нимр идет на работу и с работы, обращая особое внимание на мнимых покупателей, на самом деле приходивших вовсе не ради книг.

Первоначально план состоял в том, чтобы прислать две пары убийц, которые пересекли бы разделительную линию пешком. Они подстерегли бы Нимра у его дома, застрелили почти в упор и улизнули в такси, за рулем которого сидел бы другой агент. Но в день операции участник одной из пар слег. Вторая пара все равно отправилась на задание, но напрасно прождала сорок пять минут, вызвала подозрение соседей и была вынуждена ретироваться.

Попытка была повторена на следующий день; в этот раз ожидание продлилось тридцать шесть минут и тоже не принесло результата.

Рисковать в третий раз было бы неразумно, поэтому возникло новое предложение: пускай Нимра застрелит снайпер с укрепленной еврейской позиции, граничащей с арабским сектором. Правда, если бы место, с которого сработает снайпер, было обнаружено, британская армия неминуемо вмешалась бы и разрушила засвеченную позицию. С приближением ухода британцев из Палестины солдаты гарнизона всё реже покидали свое расположение, однако вынужденно вступали в игру, если одна из сторон заходила слишком далеко. Укрепленная позиция имела жизненно важное значение в неизбежной битве за Хайфу, и рисковать ею не следовало, поэтому вариант со снайпером был отвергнут. Пока шли споры, как поступить, Ицхак убедился, что объект слежки испарился. Не догадываясь, что дважды был близок к смерти и что готовится третье покушение, проповедник отправился в Дамаск — просить у сирийских властей оружие.

Еврейский агент на телефонной станции Хайфы сообщил о дате его предполагаемого возвращения и о дороге, по которой он поедет, — шоссе вдоль ливанского берега. Составился новый план. Две машины подкараулят Нимра на круговом перекрестке к северу от Хайфы, где водителю проповедника придется сбавить ход. В первой машине будут стрелки, во второй — сотрудник Арабского отдела, который опознает Нимра. Этим сотрудником был Ицхак. Так двое, родившиеся совсем близко друг от друга и говорившие на одном языке, — мусульманский священнослужитель и парень из еврейского квартала — встретились на палестинской дороге. После этой встречи их пути разошлись.

Последовавший акт насилия отражен всеми его участниками с разных позиций, однако поразительно схожим образом. Лучше всего предоставить слово им самим.

ИЦХАК. Рано утром мы выдвинулись к месту засады. Сидя в машине, я разглядывал каждый автомобиль, приближавшийся к кругу с севера. Я не знал, в каком из них поедет шейх… Не исключалось, что он изменит внешность, чтобы не быть опознанным, поэтому мне требовалась полная уверенность, что это он. В случае ошибки могли погибнуть невинные люди.

После нескольких часов наблюдения у меня затуманилось зрение. Иногда мне казалось, что я вижу шейха, но уверенности не было. Слишком многие походили на него. У меня уже сдавали нервы.

НИМР. Мы ехали на большой скорости. Позади остался Акко, приближалась Хайфа. Как хороша ты, Хайфа, невеста Востока, алмаз мира! Все при тебе: и горы, и долины, и море у твоих ног, и река под боком. Ты вплетена в это чудо, как звезда — в небеса.

ДОНЕСЕНИЕ ПАЛЬМАХА. В 10 часов проехала машина, в которой, по донесению агента, сидел Нимр. Две наши машины немедленно поехали за ней. Ввиду загруженности дороги и наличия на ней двух следовавших в разные стороны британских военных колонн догнать ее оказалось нелегко. Машина агента обогнала ее и принудила сбавить ход, тем самым просигнализировав первой машине, что это цель.

ИЦХАК. Я подал им сигнал — высунул в окно руку с платком, как будто с целью его высушить.

НИМР. Я любовался из окна машины Хайфой, то ее горами передо мной, то зелеными долинами совсем рядом… Воистину, это край блаженства, земля базилика и спящих нарциссов.

Пока я грезил наяву, восхищенный этими видами, мимо нас пронеслась со скоростью молнии машина вероломных евреев…

ИЦХАК. Мы обогнали машину шейха, сбросили скорость и принудили его машину к тому же. В зеркале было видно, как машина с ликвидаторами объезжает машину шейха по левой полосе и тормозит рядом. Из окон высунулись стволы автоматов…

НИМР. Из их машины в нашу полетели тысячи пуль из скорострельных пулеметов, свинец хлынул в нас дождем.

МАЛИНКИ, СТРЕЛОК ИЗ ПЕРВОЙ МАШИНЫ. Мы изрешетили машину очередями, ее занесло. Мы умчались.

НИМР. О, Аллах всемогущий! Я невольно издал крик: «Боже, защити!» И Всевышний, милостивый защитник, явил свою доброту.

Наша машина остановилась, она была вся продырявлена, окна выбиты пулями. Я оглянулся. Из простреленной насквозь головы нашего товарища Аль-Маджуба хлестала кровь; яви ему свою милость, Аллах! Я посмотрел на нашего водителя Мухсена, весь он — голова, лицо, грудь — был в крови. После этого я увидел, что сам ранен в левое плечо и в правую кисть…

Я не мог пошевелить правой рукой. Я толкнул дверь, вытащил из кармана пистолет и стал сползать на землю.

«Что вы делаете, господин?» — крикнул водитель.

«Хочу отстреливаться», — ответил я.

«Они постреляли и уехали, — сказал он. — Я поеду быстро, попробуем от них оторваться».

«А ты сможешь?» — спросил я.

«Попытаюсь».

Машина поехала, но очень медленно. Ни впереди, ни сзади никого не было — и это на дороге, где обычно движение не прекращается ни на минуту, ни на секунду. Я понял, что это их продуманный план, хитрость. Машина разогналась, мертвец сзади нас утонул в крови, мир его душе! Я слышал, как хлюпает его кровь.

Машина доехала до перекрестка — круга, где сходятся три дороги: Балад-эш-Шейх, Акко — Бейрут, дорога на Хайфу. Я выглянул и увидел трех преступников-евреев, караулящих на другой стороне круга, на дороге Балад-эш-Шейх. Один из них тоже выглянул в окно машины.

ИЦХАК. Я собирался вылезти с пистолетом и совершить то, что сегодня назвали бы контрольным выстрелом. Но мне сказали: не надо, достаточно.

НИМР. Не знаю, что им помешало нас прикончить, ведь на дороге никого не было, никто ничего не увидел бы; что не дало им пристрелить нас с расстояния нескольких метров?!

То была милость Аллаха, ни на мгновение нас не оставлявшего. Наша машина медленно катилась, водитель сказал: «Со мной покончено, я истек кровью». Я, желая его подбодрить, сказал: «Смотри, до Хайфы всего несколько метров, мы уже добрались до городских ворот…» Он был отважен, он не сдался, проявил терпение и бесстрашие, сохранил спокойствие и рассудительность. Что до меня самого, то я не сомневался, что умру. Из меня хлестала кровь. Я считал, что пули вошли в мое тело и что мне оставалось дышать считанные минуты, от силы час-другой.

Машина все ехала, я все подбадривал водителя, возносил его упорство, выражал волю добраться до места назначения, пока он не бросил руль и не потерял сознание.

ДОНЕСЕНИЕ ПАЛЬМАХА. Машина с агентом, задержавшаяся, чтобы посмотреть, что произошло, поравнялась с первой машиной; так там узнали, что машина с Нимром продолжает движение к Хайфе. Тогда люди из первой машины вышли на дорогу, чтобы повторить нападение. Однако они не опознали машину. Только когда она проехала, они узнали ее и самого Нимра и пустились в погоню, но Нимр уже въехал в населенный арабский район. Наши люди вернулись на базу, не произведя второго нападения.

НИМР. Мы уже добрались до Назарет, первой улицы Хайфы; там я увидел нескольких арабов и поманил их. Они бросились к нам. Увидев разбитые стекла машины и пулевые отверстия, они поняли, что натворили преступники-евреи.

Молодежь подняла крик, со всех сторон сбежались люди. Меня пересадили в другую машину. Я сказал им позаботиться о раненом водителе и о погибшем.

АРАБСКАЯ ГАЗЕТА «АД-ДИФАА», СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО. «Досточтимый шейх Мухаммед Нимр аль-Хатиб пострадал при покушении.

Омар аль-Маджуб получил смертельные ранения, Мухаммед Мухсен Фахр ад-Дин ранен легко. Шейх получил три пули в плечо, его жизнь вне опасности. Раненых немедленно повезли в госпиталь „Эль-Амин“ для оказания неотложной помощи, после чего шейха Мухаммеда Нимра перевели в правительственную больницу.»

НИМР. Не знаю, что было потом. Я очнулся от шума: собралось много людей, желавших узнать подробности. Я видел только слезы верности, чувствовал только поцелуи братства, со всех сторон до меня доносились молитвы… Некоторые из братьев были окровавлены и вооружены. Они исполнили свою клятву и не дрогнули на пути отмщения.

8. «Кедр»

Раненого муллу поспешно вывезли из Палестины в безопасный Бейрут. Его война была окончена, сражение за Хайфу проходило без него. Он туда уже не вернулся. Некоторое время он, сам того не зная, соседствовал в ливанской столице с еще одним недавним беженцем из Палестины, Юсефом аль-Хамедом, напуганным, по его утверждениям, боевыми действиями.

Юсефу было 25 лет. Он приехал без семьи, но располагал, похоже, кое-какими средствами и открыл магазин дамской одежды около кинотеатра «Салва»; если бы кто-нибудь позаботился выяснить происхождение этих средств, Юсеф не избежал бы неприятностей. Инструкции Гамлиэля-Юсефа были нехитрые: обосноваться и ждать. Этим всё пока что исчерпывалось. При его отъезде из Палестины события развивались так стремительно, что конкретики быть и не могло. В случае, если евреи выстоят, могли прибыть новые агенты. Ожидание, как ему сказали, могло затянуться на месяцы, хотя это звучало абсурдно: в 1948 году ситуация менялась не по месяцам и даже не по дням, а по часам. Невозможно было предугадать, кто приедет, приедет ли кто-нибудь вообще, и тем более — когда.

Действуя внутри Палестины, сотрудники Арабского отдела знали, что если они вызовут подозрение, то попытаются перебраться назад в еврейскую зону или сдадутся британской полиции. После этого могло вмешаться еврейское руководство; не исключалась также попытка их отбить со стороны Пальмаха. В глубине Ливана все эти соображения не действовали. Там Гамлиэлю неоткуда было ждать помощи, опасность была постоянной. Однажды, например, он ехал в автобусе и услышал крики: несколько человек выволокли на улицу пассажира. По их утверждениям, он выглядел необычно и говорил на ломаном арабском. В нем заподозрили еврейского шпиона, но уже через несколько минут выяснилось, что это ливанец, эмигрировавший некогда в Южную Америку, а теперь решивший навестить родные места. Его отпустили. Разговорчивый мужчина, сидевший рядом с Гамлиэлем-Юсефом, угостил соседа бананом, расспросил, откуда он родом, и предположил, что он тоже сионист. В манере Гамлиэля было что-то, привлекавшее иногда внимание; он сам не мог понять, что именно это было, тем более это неясно теперь нам. Гамлиэль, естественно, отверг подозрение, но еще сильнее насторожился: это был урок, предостережение, что он балансирует на краю пропасти.

Описывая те времена, сотрудники не выставляют себя героями и как будто считают, что выполняли свой долг. Но если мы откажем им в героизме, это будет ошибкой. У солдата есть командиры, он действует по уставу, вокруг него товарищи, смягчающие удары. Гамлиэль тоже был солдатом, только без командира и без военной формы. Его товарищи были слишком далеко. Такова участь всех разведчиков. Разница в том, что когда ты заслан ЦРУ, то на твоей стороне Лэнгли[7] и США. Из какого-нибудь закоулка или гостиничного номера они не видны, но ты знаешь, что Центр существует, осознаёшь его могущество и черпаешь в этом силу. Об этих людях нельзя было сказать ничего подобного. У них не было страны — в начале 1948 года Израиль был еще не фактом, а мечтой. Если бы они пропали, их бы никто не нашел. Даже искать никто не стал бы. Будущее заволакивал густой туман. И все же они шли поодиночке на смертельный риск.

Засланному в Ливан Гамлиэлю присвоили псевдоним Кедр; у евреев сложилась наивная привычка придумывать кодовые обозначения, которые с легкостью расшифровал бы любой профан. Например, агенты, организовывавшие в то время подпольную эмиграцию из Ирака, обозначались словом «арци», то есть «моя земля», ясно указывавшим на Эрец-Исраэль. Довольно долго один из командиров Хаганы, выходец из Франции, носил кличку Француз. Впрочем, в первые месяцы 1948 года псевдоним Гамлиэля не имел большого значения, поскольку разведчик не располагал никакими каналами связи.

Магазин Гамлиэля находился в Узаи; ныне это бетонные трущобы неподалеку от международного аэропорта Бейрута, а тогда это был сонный приморский райончик вдали от шумного городского центра. По ночам этот отрезок побережья был безлюден — удобное обстоятельство, позволявшее незаметно и быстро зарыть в песок то, что нужно спрятать от чужих глаз. А вот направление деятельности Гамлиэль избрал не самое подходящее: дамские наряды не пользовались высоким спросом, по крайней мере те, которые он пытался продавать, и магазинчик чаще всего пустовал. Это стало проблемой не только потому, что Гамлиэль нуждался в деньгах, но и потому, что открытый магазин без покупателей мог вызвать вопросы, откуда у него средства. Поэтому он перешел на торговлю сладостями.

Он прислушивался к разговорам, пытаясь выхватить что-то полезное, ловил атмосферу города, старался разобраться в его людях, но возможности передавать добытые сведения все не было. Его воспоминания о тех месяцах связаны главным образом с постижением тонкостей кондитерской науки: сколько платить за кило сахара, где приобретать оборудование, как строить отношения с партнерами по бизнесу — шиитом и друзом. Состоялось несколько неприятных бесед, в том числе со слишком проницательным владельцем соседней бакалеи.

— Знаешь что? — сказал тот однажды Гамлиэлю. — Что-то мы ни словечка не слышим от тебя о твоей семье. Ни единого!

Это был вроде бы невинный вопрос, но у Гамлиэля появилось знакомое ощущение приставленного к его виску пистолета. Он похолодел.

— Что тут скажешь? — ответил Гамлиэль, прибегнув к обычной тактике Арабского отдела, когда речь заходила о членах семьи. — Только одно: вся моя семья погибла, никого не осталось, я сам едва спасся и теперь с трудом выживаю. Это все, что я могу ответить.

Уловка как будто сработала, прилипала отстал. В Бейруте было много людей с похожими историями.

В том, что именно Гамлиэль стал первым агентом-лазутчиком, отправленным за границу, присутствовала логика. В отличие от остальных, имевших облик работяг и представлявшихся таковыми, у него получалось прикинуться человеком среднего класса; до войны он тоже выполнял задания, требовавшие владения языками и острого политического нюха. Именно Гамлиэль писал многие толковые донесения Отдела: о демонстрации «Братьев-мусульман», на которой он видел Нимра; о мирном собрании арабов-коммунистов, чей предводитель только что вернулся со съезда единомышленников в Лондоне; о шумной сходке националистов, где проводился сбор денег на войну с евреями. Впрочем, его политический нюх был обращен не только на противную сторону, но и на себя самого.

Гамлиэль попал в Палестину в разгар Второй мировой войны, сбежав из еврейского квартала Дамаска и тайно перейдя границу. Для него как еврея в арабской среде не было никакого будущего, поэтому он мечтал присоединиться к сионистам, стать пионером. Там, где он рос, в нем воспитали убежденность, что рано или поздно он вернется в Эрец-Исраэль. Трижды в день евреи повторяли молитву: «Да узрят глаза наши милостивое возвращение Твое в Сион». Гамлиэлю запомнились пасхальные седеры его детства, когда каждый участник традиционной трапезы клал себе на плечо кусок мацы, изображавший непосильный груз в фараоновом рабстве, а остальные спрашивали его по-арабски:

— Откуда ты идешь?

— Из Египта.

— Куда держишь путь?

— В Иерусалим.

Все за столом произносили: «Иншалла» («Если будет на то милость Аллаха»), — потому что, разговаривая по-арабски, евреи называли Бога его арабским именем, как все вокруг. При поразительных обстоятельствах середины двадцатого века Бог внезапно смилостивился, и в 1944 году Гамлиэль уже находился в кибуце, в Эрец-Исраэль, где очень старался быть тем самым возрожденным евреем, которого выдумало сионистское движение: пахарем и бойцом, сбросившим оковы диаспоры.

Но он быстро убедился, что отличается от остальной молодежи кибуца Эйн-Харод. Он говорил как араб, имел арабскую внешность; сабры считали его чужаком. Он стал представляться своим еврейским именем Гамлиэль вместо арабского Джамил, но это не решило проблему. Его любимой певицей была египтянка Умм Кульсум, любимым инструментом — арабская лютня уд, тогда как остальные слушали только европейские симфонии. Кормежка в кибуце была пресной, без привычных ему специй. Как-то раз он попросил у женщины, хозяйничавшей на общей кухне, немного растительного масла — хотел приготовить что-нибудь ближневосточное для себя и еще нескольких молодых сирийцев, — но услышал в ответ: «Нет, извольте есть в столовой, вместе со всеми. Нечего обособляться!»

Парни из Сирии проводили вечера в своей компании, беседуя по-арабски. Гамлиэль сидел с ними, но никогда не забывал, что не для этого сбежал в Эрец-Исраэль. Он завел друзей среди ашкеназов и стал проводить время с ними, слушая их разговоры о друзьях детства и о хорошеньких подружках. Его попытки рассказать о своей прежней жизни в Дамаске провалились — им оказалось неинтересно. «Это ведь я тянулся к ним, а не наоборот, — вспоминает он, — поэтому я был потерпевшей стороной, мне приходилось обходить острые углы и крутиться в колесе, которое всех затягивает, никого не щадит». Это умение пригодится ему и позже. «Любому разведчику, — утверждает Гамлиэль, — нужна инстинктивная приспособляемость, умение не ударяться об углы, встраиваться в общество». Правда, тогда он был еще не разведчиком, а гордым юнцом, чутким к снисходительности, и, обходя углы, все равно ушибался.

Арабский отдел обратил на него внимание именно из-за этой непохожести на остальных, которую он старался сгладить. Гамлиэль не мог не откликнуться на призыв послужить нации в Пальмахе и отправился из кибуца в лагерь Отдела. Там выяснилось, что он, говоря его собственными словами, вернулся «к прежней жизни, в арабское, восточное общество» — то самое, от которого хотел удрать.

Взводы Пальмаха квартировали в кибуцах, но пришлось очень долго искать тот, который согласился бы приютить у себя данное подразделение; в предвоенные годы оно постоянно переезжало с места на место. Обычно этот дефицит гостеприимства объясняли отсутствием в Отделе женщин, что было совершенно не свойственно отрядам Пальмаха, где царило равенство полов. Большинство еврейских родителей из арабского мира оставались приверженцами традиционных нравов и считали позором для своих незамужних дочерей якшаться с чужими мужчинами. Отдел, лишенный женщин, не мог помочь на кухне и в детском саду, поэтому казался кибуцникам, предоставлявшим бойцам кров и стол в обмен на рабочие руки, бесполезной обузой.

Так, по крайней мере, звучало официальное объяснение. Но у Гамлиэля есть свое. «Им было тревожно, они нам не доверяли — в основном потому, что мы были из восточных общин», — записал он позже. Под «восточными общинами» подразумевалось «евреи из исламского мира». Гамлиэль рассказывал, как однажды ребята из Отдела уже начали ставить палатки, и вдруг кибуцники проголосовали против их присутствия. Этого оскорбления он не забыл. Другие запомнили, как кибуцники предостерегали своих дочерей от общения с «черными» из Отдела. Эти предостережения действовали не всегда, но осадок оставался.

С особенной горечью Гамлиэль вспоминает прибытие двух групп маленьких беженцев-сирот во временный лагерь Отдела в одном из кибуцев. Первая группа была из Европы, вторая — из Сирии. В кибуце провели собрание о распределении детей по приемным семьям, на котором нашлись желающие приютить ашкеназских детей; сирийцы же никому не были нужны. Кибуцники оправдывались: мы не знакомы с их ментальностью, а они — с дисциплиной и с поведением в семье. Выслушав все это, Гамлиэль разразился возмущенной статьей для кибуцной газеты, в которой сравнил кибуцников с нацистами. Ему предложили сбавить тон, он отказался, в итоге статью не напечатали. В конце концов всех детей разобрали, но у него осталась память о том неприглядном событии.

И все же ни тогда, ни после он ни на минуту не усомнился в правоте общего дела. Он знал, что евреям нужно свое государство, и лучше беженцев из Европы понимал, через что придется пройти, чтобы оно появилось. На него всегда действовало притяжение мира пионеров. Одним из самых сильных впечатлений тех месяцев перед отъездом в Бейрут стала для него короткая поездка из Отряда в гости к друзьям, строившим новый кибуц под необъятным небом пустыни Негев. Они жили простой жизнью, общались на иврите, создавали из ничего новое сообщество. Это и была сионистская мечта, мечта самого Гамлиэля, когда он впервые ступил на землю Эрец-Исраэль. К тому времени его собственная история еще не успела усложниться.

Он прогулялся с друзьями на соседнее поле, засеянное пшеницей. И оказалось — о, чудо! — пшеница взошла! Ничто другое не доставило бы им такой радости. Ничего они не желали так сильно, как чтобы зазеленел голый клочок земли. Земля — это земля, дождь — это дождь, пшеница — это пшеница.

Тогда Гамлиэль из Арабского отдела — сын Джамила Коэна из еврейского квартала Дамаска, он же лавочник-мусульманин Юсеф аль-Хамед из Бейрута — не подозревал, что ему суждено долгие годы прожить под чужим именем. То, что он израильский агент, будет скрываться настолько, что даже жениться ему придется на тайной еврейской церемонии где-то в Европе. Одна из его дочерей проживет свои первые годы с арабским именем Самира и вернется к своему еврейскому имени Мира только после завершения отцовской миссии. Эта книга посвящена более ранним годам, но сложно было уже тогда. О простых вещах, вроде пшеницы, всходящей после дождя, оставалось только мечтать.

Самая близкая его подруга из кибуцной группы, молодая женщина Бат-Шева, понимая его душевные терзания и желая поддержать, прислала ему книгу. Книга была посвящена поэтессе из Венгрии Хане Сенеш, приехавшей в Страну, а потом добровольно отправившуюся за линию фронта в 1944 году. Ей было двадцать три года, когда ее схватили, подвергли пыткам и расстреляли. Бат-Шева так надписала книгу: «Когда судьба подвергнет нас суровым испытаниям, каждый ли сумеет выстоять там, где ему назначено судьбой?»

Он больше не хотел притворяться арабом. Но молодая поэтесса, прыгая с парашютом над оккупированной Европой, помнила о месте, назначенном для нее судьбой. Он тоже будет помнить об этом.

В середине февраля, когда Гамлиэль вернулся в Бейрут, война в Палестине разгорелась еще сильнее. Британцы, считавшие дни перед концом своего мандата, уже не могли держать в узде противоборствующие стороны. Армии арабских государств готовились к вторжению сразу после их ухода. «Чаша весов в войне, — отмечал британский верховный комиссар, — склоняется, похоже, на сторону арабов». У евреев тоже бывали успехи, как, например, устранение опасного проповедника, но оно не стало решающим даже в борьбе за Хайфу, не говоря уж об исходе войны. Усилия по снабжению Иерусалима сводились на нет атаками арабской Армии Священной войны под умелым руководством Абд аль-Кадира аль-Хусейни. Евреи города уже голодали. Пока Гамлиэль сидел без связи в Бейруте, его друг Поза погиб при сокрушительном поражении в Неби-Самуэль вместе с несколькими десятками других бойцов. Но Гамлиэль узнал об этом гораздо позже.

Он тем временем старался играть роль палестинского араба-патриота. В апреле пришла весть об одной из первых крупных неудач арабов. Это произошло не в бою, а из-за ошибки при опознании. История была связана с тем же самым командиром Армии Священной войны Аль-Хусейни, сражавшимся с еврейскими силами за деревню Кастель на иерусалимской дороге. Как-то туманным утром командир арабов в сопровождении двух своих бойцов полез на гору, к передовой, где еврейский часовой принял троицу за евреев и окликнул их: «Привет, ребята!» Крикнул он по-арабски, «мархаба я джамая», — не потому, что принял их за арабов, а потому, что еврейские бойцы любили употреблять арабские слова.

Арабский командир не разобрался, видимо, где находится, и почему-то ответил по-английски, приняв, наверное, солдат за британских дезертиров — были в его отряде и такие. Еврейский часовой первым понял ошибку, открыл огонь и застрелил командира, обратившегося к нему по-английски, а тот оказался самим Аль-Хусейни. Осиротевшие арабские бойцы захватили деревню, убили часового, но назавтра отошли, чтобы с почестями похоронить своего предводителя. Хагана снова отбила деревню. Впоследствии в ней поселились евреи из Курдистана. Гибель великого Аль-Хусейни требовала реакции от его земляка Юсефа аль-Хамеда, и тот повесил в витрине своей лавки его портрет.

В остальном же в Бейруте война почти не ощущалась. Гамлиэль прислушивался, присматривался, старался не оступиться. Он «врастал» в свою новую жизнь, применяя все свое умение, и с течением времени чувствовал, что арабская личина требует от него все меньше актерства. Он все больше превращался в одного из тех, кто жил вокруг него, все больше смотрел на вещи их глазами. То же самое происходило со многими другими, что нашло отражение в литературе. Описывая двойную игру Алека Лимаса в Восточной Германии в романе «Шпион, пришедший с холода», Джон Ле Карре напоминает, что Бальзак якобы справлялся на смертном одре, как поживают его персонажи. «Так и Лимас, уступая силе воображения, отождествлял себя с тем, кого сам изобрел, — пишет Ле Карре. — Лишь изредка, как сейчас, он, укладываясь спать, позволял себе опасную роскошь — признавал, что живет во лжи».

9. Наблюдатель (2)

Маленький цилиндр скользнул по железной трубе, установленной на склоне горы Кармель, над арабскими улицами, спускающимися к гавани Хайфы. Раздался хлопок, цилиндр вытолкнуло наружу, и он взмыл в рассветное небо, залитое на востоке алой и оранжевой краской. В верхней точке траектории взяла верх сила тяжести, и цилиндр завис над стальной поверхностью моря. А затем устремился в самую гущу портовых складов, пролетел мимо оттоманской часовой башни, над крышами, кипарисами, известняковыми стенами, и ударил в асфальт перед Ибрагимом, тем самым арабом, трудившимся в порту, с которым мы расстались перед штабом ополчения и который в компании других чистильщиков ржавых корабельных корпусов наблюдал заход в порт корабля «Экзодус». На глазах у Ибрагима какого-то мужчину подбросило взрывом и швырнуло об стену.

На календаре было 22 апреля 1948 года, две недели назад погиб Аль-Хусейни, два месяца назад взорвалась бомба в автомастерской и произошло покушение на муллу Нимра. Это был решающий день для Хайфы, и именно в тот день находиться там было смертельно опасно. Евреи продолжили минометный обстрел с горы Кармель, и Ибрагим бросился в ночлежку «Эн-Нил», где жил в комнатушке с несколькими соседями. Мы знаем, что с ним происходило, потому что он без промедления описал это во всех подробностях.

Обстрел не застал его врасплох: весь предыдущий день нарастала тревога. Когда он шел мимо еврейского поста, укрепленного бетонными блоками и бочками, началась стрельба, и он кинулся в укрытие. Сняв фуражку, он обнаружил в ней дырку от пули. Эту фуражку он берег всю оставшуюся жизнь как доказательство того, что его хранит судьба. Охрана оказалась недолговечной, остаток его жизни был короток.

Вечером, приникнув вместе с другими жильцами общежития к радиоприемнику, он слушал предостережение на арабском языке, транслируемое еврейской пропагандистской радиостанцией: арабам Хайфы предлагалось эвакуировать женщин, детей и стариков. Все высмеяли эту пустую угрозу. Арабы были вооружены и готовы к бою. Как евреи представляют себе дальнейшие события? Ночью Ибрагима разбудил ураганный огонь, обрушившийся с горы Кармель на арабские кварталы Нижнего города. Он долго не спал, глядя на языки пламени и клубы дыма на восточных окраинах, близ моста Рашмия. Никто не знал, что происходит, но всем было уже не до смеха. Он все-таки уснул и проспал час-другой, но еще до рассвета выбежал на улицу. Там он чуть не погиб от взрыва минометного снаряда.

На фоне светлеющего неба метались люди. Они кричали, что евреи захватили площадь Хамра в сердце арабской Хайфы и продолжают наступать. Происходившее накануне еще выглядело как попытки устрашения, но теперь все стало гораздо серьезнее. Британцы поспешно, опережая расписание, вывели свои войска из большей части Хайфы: солдатам надоело разводить противоборствующие стороны, поэтому они сконцентрировались в порту, позволив решать судьбу города еврейским и арабским боевикам. Арабские отряды торопливо атаковали несколько еврейских позиций, но были отброшены.

Затем колонны Хаганы, маневрируя как настоящая армия, устремились в арабский сектор с разных сторон, продвинулись по ровному приморскому участку, спустились в Нижний город с горы Кармель. Арабские бойцы сосредоточились вокруг здания «Наджада», того самого, где Ибрагим видел ополченцев в форме. Внутри засел еврейский взвод, потерявший четверых; десять были ранены, остальные сдерживали натиск. Арабский национальный совет развесил плакаты, призывавшие людей не уходить и не терять надежды:

К сражающейся нации!

Национальный совет Хайфы сообщает первые известия: план раздела вашей страны и отрыва части вашей родины провалился. Мечта врага создать государство на ваших развалинах рухнула…

Да здравствует Палестина — арабская, независимая, свободная и неделимая!

Но к десяти часам утра на центральных улицах уже царил хаос. «Беженцы, спасавшиеся от наступающих колонн, бросились в Старый город, — писал о происходящем один из палестинских авторов. — Дети в пижамах, мужчины в старомодных ночных сорочках и в нижнем белье, женщины с младенцами и с домашним скарбом…»

Попав под обстрел, Ибрагим не побежал обратно в ночлежку, а нырнул в ресторан, полный мужчин, нервно переговаривавшихся по-арабски. Никто не знал, как быть. Все слышали приближающуюся пальбу и взрывы. В ресторан вбегали всё новые люди, их тут же окружали и спрашивали, что они видели и где евреи.

Один человек прибежал с улицы с вдохновляющей новостью: «Радуйтесь, арабы, Арабский легион окружил евреев с горы и отрезал их от нее». Арабским легионом называлась армия Трансиордании, имевшая британских командиров и получавшая британское снабжение, лучшая во всем арабском мире. Это была хорошая новость. Но если тот, кто ее принес, ждал ликования, то он просчитался: ему никто не поверил. Вскоре появился новый знаток происходящего, утверждавший, что никакого Арабского легиона никто не видел.

Потом прибежал юноша — участник боев. Ибрагим увидел, что он «вооружен, обессилен и оглушен». Его напоили кофе и накинулись на него с вопросами.

— Я среди последних выбрался из Халисы, — рассказывал он об одном из кварталов, где наступали силы евреев. — Наша позиция поливала их огнем, они в ответ стреляли из минометов. Крики женщин и детей сводили нас с ума, приходилось их затыкать. Потом в нас угодил снаряд, и нам пришлось отойти. Мы бежали, пока не оказались здесь.

— А как же Арабский легион? — спросил кто-то. — Разве арабские силы не идут на помощь Хайфе?

Молодой боец в ответ разразился бранью и убежал. Вскоре хозяин ресторана всех выгнал, запер дверь и сам удрал.

Один из плакатов, вывешенных арабским руководством, взывал:

Ни шагу назад!

Укрепляйте ваши позиции. Отражайте атаки агрессора!

Но теперь бросилось наутек само это руководство, включая военное командование Хайфы. Все были растеряны, трупы на улицах повергали всех в ужас. Евреи установили на нескольких грузовиках громкоговорители для поддержки своей измотанной пехоты. Это была попытка вести психологическую войну: жители слышали крики на арабском, что наступил Судный день. Евреи завладели всеми подступами к городу, утверждали голоса из громкоговорителей. Никакого подкрепления вам не дождаться, сдавайтесь!

Уйдя из ресторана, Ибрагим встретил своего друга из Акко, арабского города на северной оконечности Хайфского залива. Ибрагим слыл сторонником жесткой линии, выступающим против признания еврейской победы и бегства; его друг из Акко был одного с ним мнения. Слишком многие уже сбежали от кровопролития последних месяцев: сначала — рабочие, которые съехались в Хайфу со всех концов арабского мира, а теперь возвращались по домам; богатые семьи, имевшие средства для отъезда к родственникам или в летние резиденции; просто люди, что пугались каждодневного роста насилия. Все это значило праздновать труса. Но теперь два друга тоже подумывали о том, как бы сбежать, раз уж все стало из рук вон плохо. Порт все еще оставался под контролем британских военных; Акко, до которого можно было добраться по морю за час, твердо удерживали арабы. Считалось, что скоро подойдут арабские армии, и тогда евреи потерпят поражение, поэтому временное бегство многим казалось логичным решением. Исходя из этого, двое друзей миновали эвкалиптовую рощу, добрались до берега и там увидели нечто, описанное Ибрагимом как «грустное и страшное зрелище». После того как стали очевидными масштаб и окончательность палестинской трагедии, эта картина превратилась в ее символ.

Сотни людей осаждали причалы, пытаясь попасть на борт любого, пускай самого утлого суденышка, покидавшего Хайфу. Корабли переправляли беглецов через залив, в Акко, но многие надеялись податься оттуда на север, в Ливан, подальше от боев, за линию противостояния. Вскоре количество людей на пристанях составило несколько тысяч. Раненый мулла Нимр находился к тому времени в изгнании, но его достигали вести из родного города. Вот как он описывает происходящее: «Люди топтали друг друга, женщины сбивали с ног своих детей. Корабли в порту кренились от невиданного — живого — груза».

Выстрелы звучали всё ближе, еврейские бойцы уже завладевали Нижним городом; шальными пулями ранило нескольких британских моряков, охранявших ворота порта. Вскоре еврейская разведка донесла, что телефоны в арабском штабе не отвечают на звонки. «Арабские госпитали переполнены убитыми и ранеными, — гласило донесение. — Убитые и раненые устилают улицы, их не подбирают из-за неорганизованности и отсутствия санитарных средств; арабская улица охвачена паникой».

Ни Ибрагим, ни кто-либо другой пока не понимал значения того, чему они были свидетелями. Палестина еще оставалась под британским управлением. Никакого еврейского государства еще не существовало. Было понятно одно: через считанные недели начнется вторжение арабских армий, и, хотя евреи демонстрировали поразительную стойкость в боях с нерегулярными формированиями палестинских арабов, их способность отразить натиск настоящих солдат у многих вызывала сомнение. Подобный массовый исход еще тем утром казался невозможным. Еврейский мэр Хайфы, примчавшийся в порт, умолял людей остаться, уверяя, что никто не пострадает. Те, кто ему внял, выжили. Но в тот момент это невозможно было предвидеть. Люди слышали рассказы о свирепости врага, порой правдивые, и потери от этих слухов были сродни потерям от падения снарядов. Все боялись за свою жизнь.

Это момент обессмертил в своем рассказе «Возвращаясь в Хайфу» палестинский писатель Гассан Канафани. «Небо пламенело, стояла оглушительная пальба, вблизи и вдали гремели взрывы снарядов и бомб, — писал он. — Казалось, сами эти звуки гонят всех в порт».

Муж и жена встречаются в толпе, рвущейся в порт.

«Вокруг них текла людская толпа, швырявшая их из стороны в сторону, толкавшая к берегу, но они ничего не чувствовали, пока их не обдало брызгами от весел и пока они не оглянулись и не увидели замутненную их слезами, уже тонущую в вечерних сумерках Хайфу».

Ибрагим наблюдал ход событий в доках. Лавки закрылись; единственной едой, которую ему удалось раздобыть, была банка фруктовых консервов, которые он поспешно проглотил, пока мимо него бежали люди. На ступеньке сидел и рыдал незнакомый старик. Ибрагим предложил ему помощь; старик объяснил, что потерял в обезумевшей толпе жену и шестерых детей. Рабочий отвел его к себе в «Эн-Нил», где выяснилось, что хозяин ночлежки удрал вместе с большинством постояльцев.

Старик полежал на койке Ибрагима и, немного успокоившись, рассказал, что его старший сын воюет с евреями в ополчении и что он до смерти за него боится. Ибрагим попытался его успокоить, предположив, что боец, наверное, отступил вместе с остальными. У старика не оказалось денег, Ибрагим дал ему два фунта, и тот уснул.

Утром следующего дня, пятницы, арабские улицы Нижнего города были пустынны. Редкие прохожие выглядели не просто удрученными, а исполненными стыда. Понять, что произошло, было невозможно. Ибрагим пошел к своему другу из Акко. Тот, собирая вещи, сконфуженно объяснил: «Посмотри на всех этих эфенди и на богачей, почти все уже удрали. Зачем мне оставаться?» Ибрагим признал его правоту и вышел с ним на улицу. Там они впервые увидели врага.

Евреи оказались мужчинами в хаки, в вязаных шапочках, в разномастной гражданской обуви, с самодельным оружием, изготовленным в подпольных мастерских, кое-кто — с оружием, оставшимся от недавней Мировой войны. Они занимали позиции на пересечении улиц. Один солдат отвел в сторону уроженца Акко, другой обратил внимание на Ибрагима. Если бы уроженец Акко мог в такой момент проявить любопытство, он заметил бы кое-что странное.

«Иди сюда, приятель», — обратился еврейский солдат к Ибрагиму не столько враждебно, сколько удивленно, причем на иврите…

Потом солдата посетила какая-то мысль, и его поведение резко изменилось. «Та’ал хон, ирфа идек, — приказал он на грубом арабском. — Иди сюда, руки вверх!»

Ибрагим сделал, как ему велели. Если бы друг из Акко наблюдал за ним, он бы заметил, что, пока еврейский боец обыскивает Ибрагима, тот что-то ему говорит. Но мы не знаем, что увидел человек из Акко, потому что, когда евреи отпустили их обоих, он попрощался с Ибрагимом и ушел.

Свобода Ибрагима длилась считанные минуты: на улице Шантон его снова остановили: «Вакеф! Стой!» Еще один солдат направил на него винтовку. Его обыскали и приказали присоединиться к толпе задержанных арабов, сгрудившихся неподалеку под охраной часовых.

Ибрагим примкнул к остальным, сидевшим на корточках под дулами ружей. Ему сказали, что они ждут старшего, который решит, как с ними поступить. Через некоторое время его увели и, тыча в спину дулом, приказали залезть в кузов грузовика.

Часть II

Бейрут

10. «Ким»

Воспитать агента, способного убедить вас, что он один из вас, — таков был замысел с самого начала. Арабский отдел родился еще за семь лет до падения Хайфы, весной 1941 года, в самый сумрачный момент Мировой войны. Образцом послужил «Ким». Сейчас «Ким» не так популярен, как когда-то, но все создатели Отдела знали почти наизусть эту книгу Киплинга и ее героя, сироту-ирландца, выросшего в закоулках Лахора и ставшего британским шпионом, который умеет выдавать себя за индийца. Переодевание, грим, умение прикинуться другим человеком — все это оказывало сильное влияние на британское воображение. «Кимом» вдохновлялись многие настоящие разведчики — например, двойной агент Ким Филби, который в момент зарождения Отдела сам еще делал первые шаги в своей сложной игре — превращении в советского «крота» внутри британской секретной службы. Его отец, Гарри Сент-Джон Филби, тоже прижился в Аравии, перешел в ислам и взял имя Абдулла.

Все это было частью особой генетики Арабского отдела, о которой следует немного поговорить, прежде чем продолжить следить за нашими персонажами на следующем этапе Войны за независимость. В этой книге рассказывается о войне между евреями и арабами, но создавался Арабский отдел вовсе не для борьбы с арабами. Первоначально врагом был немец. И сама затея была не сугубо еврейской; скорее, она была причудливым порождением тех недолгих отношений, что приобретают смысл только во времена суровых испытаний или террора. Одна хромосома этой ДНК жила в Пальмахе, другая — в средиземноморской ветви руководства британских спецслужб. Среди этих последних, говоря словами историка Энтони Бивора, были самые разные люди, «от проэллинских господ до мошенников с хорошими связями, в промежутке между которыми помещалась горстка профессиональных военных, романтиков, писателей, странствующих ученых и разношерстных авантюристов с неважной репутацией».

В 1941 году Европа пала, американцы еще не вмешались в войну, немецкий Африканский корпус продвигался в Египет. Было похоже на то, что Палестина и Ближний Восток скоро будут проглочены Третьим рейхом. Дела были настолько плохи, что британское командование в Палестине готовилось к сопротивлению на окруженной горе Кармель, подобно евреям-зилотам, блокированным некогда римлянами в крепости Масада. Сохранились карты с кружочками, обозначающими последние оборонительные позиции. Что это означало бы для палестинских евреев, было ясно еще до появления известий о судьбе их близких в Европе.

В обстановке окружающей паники сионистские лидеры временно забыли о своем гневе на британцев, уступивших арабскому давлению и в знаменитой Белой книге 1939 года взявших назад свое прежнее обещание предоставить евреям национальный дом, а также не пускавших в Палестину беженцев именно тогда, когда тем грозила гибель. Евреи решили сотрудничать с британцами и требовали дать им возможность присоединиться к борьбе. Но британская администрация в Палестине боялась тренировать и вооружать их, понимая, что те же самые люди повернут полученные навыки и оружие против самих британцев, как только закончится война. И они были правы. Но офицеры — руководители специальных операций, присылаемые в эти места, не принадлежали к регулярной армии и были чужды подобных соображений. Они думали только о победе в войне, не задумываясь о последующих затруднениях колониальной администрации. Они видели в еврейском подполье сходство с Ирландской республиканской армией, но это их не отвращало. С этим можно было работать. Они понимали, что никто не привержен борьбе с нацистами так, как евреи, которых они называли «друзьями».

Командование специальными операциями открыло в окрестностях Хайфы школу для подготовки разведчиков и диверсантов, которых предполагалось забрасывать в неприятельский тыл, — евреев, греков, албанцев, югославов и других, со всего Средиземноморья. Среди инструкторов был талантливый очеркист Патрик Ли Фермор, который писал о путешествиях и прославился впоследствии похищением немецкого генерала на Крите. Там же трудился Николас Хаммонд, который запомнился первым еврейским новобранцам как самый непреклонный их союзник, — бывший преподаватель Кембриджа, попавший в эту школу благодаря знанию греческого языка. МI-102 (под этим шифром скрывалась школа) могла похвастаться весьма квалифицированным и грамотным преподавательским составом: достаточно назвать израильского писателя Йонатана Бен-Нахума, отметившего в одном из очерков о происхождении Арабского отдела, что «все они знали Киплинга и цитировали его как Библию. Всем ученикам-евреям тоже была знакома фигура киплинговского Кима, так как игра в Кима была популярна у еврейских бойскаутов».

По словам Бен-Нахума, проблема «создания Кимов» заключалась в том, что Ким — это миф. Он не реальнее Маугли, другого придуманного Киплингом и ставшего знаменитым паренька. На самом деле человека не могут воспитать волки, на самом деле человек не может полностью поменять личину. Индивидуальность сплетается из тысяч мельчайших частичек, и чужаку эту сложнейшую материю не постичь. Хорват может строить из себя русского или венесуэльца, но в России его непременно разоблачат. Даже в родной стране это непростая задача: например, горожанин из Чикаго, попавший в сельский Кентукки и пожелавший сойти там за местного, столкнется, вероятно, с тем, что языка и гражданства мало, чтобы долго морочить всем голову. Когда Ли Фермора и Хаммонда, старших офицеров разведки, забросили к греческим партизанам для организации сопротивления, они отпустили усы, не брезговали овчиной, распевали греческие песни. При этом они твердо знали, что могут обмануть немецкого солдата на КПП, но настоящий грек разоблачит их в два счета.

Однако здесь, в Палестине, сложилась уникальная ситуация: здесь хватало людей, способных запросто сойти за представителей десятков национальностей, за выходцев хоть из Бухары, хоть из Буэнос-Айреса. У евреев, писал Бен-Нахум, «подражание тому или иному народу — не доктрина, применяемая изощренными военными с целью одержать победу, а способ выживания гонимых скитальцев, скрывающих свое происхождение, чтобы не погибнуть».

Если возникала необходимость прикинуться немцами в борьбе с ними, среди евреев находились такие, кто мог успешно это сделать. Во время паники 1941 года офицеры британской разведки и бойцы Пальмаха подготовили в лесу около кибуца Мишмар-га-Эмек группу бойцов для препятствования нацистской оккупации Палестины. Один из членов этой группы вспоминал: «Вечерами мы горланили у лагерного костра немецкие песни. Наш лагерь был настоящим немецким военным лагерем. Мы жили в пещере, увешанной немецкими символами и флажками. Нашим развлечением была постановка немецких пьес. Чужака при приближении к пещере останавливали солдаты в немецких мундирах. Все солдаты были евреями из Германии». Немецкий отдел — этим все сказано.

Двойная идентичность всегда была частью еврейской жизни, внешне это меньшинство часто было неотличимо от большинства. Человек прикидывал, что скрывать, а что показывать в той или иной ситуации, какие стороны его личности сейчас подходят, а какие нет, и решал, возможно ли полностью отказаться от частицы самого себя. В старинных рассказах евреев о самих себе фигурируют персонажи, прибегающие в критические моменты к этой своей внутренней двойственности, чтобы помогать соплеменникам в среде более крупного народа, угрожающего их выживанию. Взять хотя бы историю девочки с еврейским именем Гадасса, которая жила в Персии под персидским именем Эстер, победила на конкурсе красоты, стала царицей и в этом качестве не позволила свершиться геноциду, задуманному царским визирем… Нам понятно, что ее подвиг — результат непостижимого для смертных божественного промысла. В книге Исход мы знакомимся с Моисеем, сыном рабов-евреев, который был воспитан как египетский принц и оказался во дворце в ключевой момент Исхода. Или взять юного Иосифа — он вырос при дворе фараона под официальным именем Цофнат-Панеах и стал настолько неотличимым от египтян, что его не узнали родные братья, бежавшие от голода в Ханаане и просившие у него еды. Издеваясь над братьями, он называет их обманщиками, а потом, вытягивая наружу одну из потайных нитей всех этих сюжетов, обвиняет в шпионаже.

В реальном мире эта особенность евреев наводила на мысль, что евреи — двурушники, плетущие темные заговоры, то есть своего рода шпионы. Люди часто испытывают недоверие или страх к тем, кто на них не похож — например, имеет кожу другого цвета. Но гораздо подозрительнее тот, кто похож на вас, но на самом деле не такой как вы. Вспомним, например, бедного Адольфа Дрейфуса, французского офицера-еврея, несправедливого обвиненного в 1894 году в измене. Сам Дрейфус считал себя французом, но оказалось, что он был никаким не французом, а чужаком, прикинувшимся французом, и что эта коварная угроза национальной идентичности подлежит искоренению. На протяжении веков, прожитых евреями среди других народов, предпринимались неоднократные попытки их извести. Наиболее эффективная программа этого рода осуществлялась Германией в Европе как раз в момент появления Арабского отдела, в 1941 году.

Тысячелетнее проклятье множественных идентичностей и многоязычия евреев вызвало к жизни сионистское движение с его попыткой ввести единый язык — иврит — и единую идентичность — израильскую. Идея сводилась к тому, чтобы привести этот многообразный народ к понятной норме. Но для шпионажа это многообразие было настоящим подарком.

Перед лицом назревавшего в 1941 году германского вторжения офицеры британской разведки испытывали потребность в агентах, способных действовать в Сирии и Ливане, пока что находившихся под контролем режима французских коллаборационистов Виши, но куда вскоре должны были прийти немцы. Арабы были твердыми союзниками немцев, поэтому вербовка местных жителей была трудным делом. Другое дело — «друзья»-евреи: тем было что предложить. Интерес представляли парии еврейского общества Палестины, на которых тогда почти не обращали внимания, поскольку они не были похожи на евреев. Эти люди были вылитыми арабами.

Первый вариант будущей службы, Сирийский отдел, сначала находился под британским патронажем. Судя по фотографиям, сохранившимся в архиве Пальмаха, на первых порах тренировки там проходили в духе Лоуренса Аравийского.

Горстку агентов, далеко не в таком заметном облачении, забросили в Сирию и Ливан, где они какое-то время вели подпольную работу. Но после поражения нацистов в Эль-Аламейне в 1942 году угроза их вторжения в Палестину была снята, и операцию сочли ненужной. К 1943 году союзники начали одерживать верх в войне, паника в Палестине улеглась, и британцы с евреями вспомнили свои прежние распри. Сирийский отдел был упразднен.

Но командование Пальмаха, действовавшего теперь нелегально, неподконтрольно британцам, уже знало ценность «ставших как арабы». Они поняли, что эту службу надо сохранить, и пригрели ее сотрудников, общей численностью не более двух десятков, разместив их среди заброшенных развалин где-то на хребте Кармель. Саман, раньше служивший у британцев, а потом ставший учителем арабского языка, получил от Пальмаха предложение занять должность старшего инструктора. Он избавился от людей, не годившихся «в арабы» (таких, похоже, было немало), и набрал вместо них таких агентов, как Ицхак и Гамлиэль, создав Отдел в том виде, в каком он встретил Войну за независимость и начало нашего рассказа.

Так «ставшие как арабы» начали использовать свою сложную еврейскую идентичность как инструмент для создания места, где их идентичность могла бы быть менее сложной, — страны, где их дети не стали бы притворяться поляками, русскими или арабами, а были бы только самими собой. И вот теперь два молодых чужака попали на пустую припортовую улицу арабской Хайфы в начале мая 1948 года, сразу после падения города и бегства большинства его обитателей-арабов, непосредственно перед вторжением пяти арабских армий, представлявших для евреев куда худшую угрозу, чем та, которой они доселе подвергались.

11. Исключительные шансы

Среди недавно рассекреченных документов израильского военного архива есть докладная записка, циркулировавшая среди еврейских командиров в начале мая:

Тема: «Заря»

Я не успел обсудить с вами следующее.

Мы не должны упустить исключительный шанс внедрить людей из «Зари» в поток беженцев, ставя целью их заброску во вражеские силы и в особенности в соседние страны.

Совет запрашивает соответствующий небольшой бюджет, а также инструкции касательно направления, целей и так далее.

Мы должны действовать без промедления…

Хилель[8]

После сражения за Хайфу не прошло еще и двух недель, а ее арабский сектор уже стал, говоря словами одного побывавшего там человека, «городом-трупом». По безлюдным улицам бродили одни бездомные кошки.

Кучка женщин, детей и стариков сидела на узлах на одной из припортовых улиц, дожидаясь автобуса, который отвезет их за линию фронта, через ливанскую границу и дальше, в Бейрут. Автобус стоял неподалеку, но водитель куда-то отлучился: то ли ждал, пока соберется больше пассажиров, то ли хотел больше денег, ведь предстояла рискованная поездка. К ожидающим присоединились двое мужчин. Оба были молоды, по двадцати с небольшим лет, оба усатые. Один, в круглых очках, сказал, что был свидетелем боев с евреями и намерен присоединиться к армиям, готовящим вторжение. Это был Абдул Карим, он же Ицхак.

Второй был портовым рабочим в фуражке, продырявленной пулей, тем самым, кто наблюдал прибытие корабля «Экзодус», потом был задержан военными и посажен в грузовик. Этот представлялся Ибрагимом. Он сам выбрал себе это имя. Родители, йеменские евреи, нарекли его Хавакуком. Это имя носил самый непонятый из библейских пророков, автор следующих строк:

На страже моей стоять буду,

и встану на башне,

и ждать буду, чтобы увидеть, что Он скажет мне

и что ответит Он после назидания моего.

И отвечал мне Господь и сказал:

запиши видение

на скрижалях ясно, чтобы читающий их

мог прочитать быстро.

Ибо есть еще время до исполнения видения,

и свидетельствует оно о конце, и не обманет оно;

если замедлит — жди его,

ибо придет непременно; не опоздает.

Тезка пророка из Арабского отдела был правдивым свидетелем, сверхчутким наблюдателем. Едва не провалившись, когда его узнал знакомый солдат, Хавакук сумел пробраться обратно в Отдел и составить донесение с описанием арабского восприятия еврейского захвата Хайфы. Насыщенность этого документа, его бесстрастность и при этом выразительность превращают его в одно из самых поразительных свидетельств о войне 1948 года.

Хавакук-Ибрагим дважды забрасывался в Хайфу и провел там в общей сложности несколько месяцев. Одиночество и напряжение от постоянной лжи несколько раз ставили его на грань нервного срыва. Хуже всего ему становилось пятничными вечерами, при наступлении шабата, когда он сидел один в ночлежке. «Настроение у меня было ужасное, — записал он. — Я думал о своих друзьях, которые в это время сидят за столом, радостно поют и пируют». Иногда ему удавалось улизнуть, найти радиоприемник и послушать музыкальную программу на иврите «По вашим заявкам». Однажды он даже выскользнул из арабского сектора, поднялся на гору Кармель, в еврейский район, и повидался с другом из настоящей жизни: они посидели в кафе и поболтали на иврите. Это было грубым нарушением правил, хотя эти правила были в те дни еще недостаточно ясны. Узнав о нарушении, начальство дало ему строгий нагоняй, и больше он ничего подобного себе не позволял.

Сотрудники Отдела часто наведывались в арабский сектор Хайфы для выполнения коротких заданий, выдавая себя за вольнорабочих, бродячих цирюльников или разносчиков, однако Ибрагим получил приказ внедриться в арабское общество как можно глубже и закрепиться в нем. Так он превращался в надежный источник информации и уже не должен был рисковать, снуя взад-вперед. Первым роль подопытного кролика сыграл шустрый Якуба, проработавший некоторое время в хайфском порту. Он выдавал себя за выходца из сирийской области Хауран, давил вместе с остальными вшей, терпел грубость бригадира, палестинского араба, воровал миндаль и финики из мешков, которые перетаскивал, и ночевал на зловонном полу в закрытых на ночь рыбных лавках. Его рассудка хватило на несколько недель такой жизни, а потом он начал сдавать. «Бывало, я думал, — вспоминает он, — вдруг вся эта история про Пальмах, про мое детство в Иерусалиме — всего лишь сон? Вдруг я и вправду прибрел из Хаурана?» Через три месяца он сломался и взмолился, чтобы его отозвали. Якубу бесило представление командиров, будто притворяться арабом обязательно значит прозябать в нищете, валяться в грязи, «жрать солому и дерьмо и вкалывать как собака». Он считал это негодной карикатурой.

Другой агент, отправленный на химическое предприятие Мертвого моря, тоже продержался совсем недолго и был отозван. Зато Хавакук пробыл в Хайфе до самого падения города, после чего вернулся и написал донесение. И вот теперь его вместе с Ицхаком отправляли гораздо дальше вглубь вражеской территории.

Оба разведчика выглядели изможденными. Их только что выпустили из превращенной в тюрьму пещеры под Хайфой, где Хагана держала подозрительных арабов и куда посадили их обоих, чтобы закрепить их легенду. Только курировавший их офицер знал, кто они на самом деле; надзиратели же оставались в неведении. Когда их ввели в камеру с завязанными глазами, надзиратель так сильно толкнул Ицхака в спину, что тот упал и едва не закричал. «Если это повторится, — поклялся он себе, — я покрою грубияна отборным русским матом, почерпнутым в кибуце у ашкеназов, — он наверняка будет впечатлен. Пускай я таким образом выдам себя — лучше так, чем терпеть подобное обращение!» Но надзиратель не допустил саморазоблачения агента: он отвернулся и ушел.

Двое заключенных провели несколько дней в пещере с еще тридцатью людьми, имевшими одно ведро в качестве параши и спавшими в тесноте спина к спине. Допросы были настоящие, их проводили евреи, говорившие по-арабски. Когда Ицхак изложил свою легенду, допрашивавший повернулся к своему коллеге и сказал на иврите: «Он лжет». Так оно и было. Видимо, допрашивать у евреев получалось все-таки лучше, чем шпионить.

В конце концов обоим снова завязали глаза и посадили на заднее сиденье машины. В машину они сели арестованными арабами Ибрагимом и Абдул Каримом, а вышли вскоре уже как Хавакук и Ицхак, сотрудники Арабского отдела. Их привезли в заведение «Тельц-хаус», рекламировавшее себя как «красивейший и удобнейший отель Хайфы», расположенное в сосновом лесу на западном склоне горы Кармель, всего в шести минутах езды от пляжа. Отель превратили в строго охраняемый штаб, руководивший военными действиями в Хайфе и окрестностях. Там двоих сотрудников ждал один из шефов Отдела.

Обошлось без прощаний и почти без инструктажа. Страна уже потеряла тысячи своих сыновей, еще тысячам суждено было пасть, евреи ждали вторжения арабских государств, все сбивались с ног. Этих двоих отправляли в Бейрут; оставалось придумать, как туда попасть. Радиосвязь, как и любая другая связь, отсутствовала. Отдел не сомневался, что найдет способ связаться с ними, если евреи выстоят. Командир дал им немного денег, вручил Ицхаку маленький пистолет и сказал: «Удачи!» Разведчики уловили идею, как было принято говорить в Пальмахе, и отправились пешком вниз по крутым улицам в арабский сектор, снова превращаясь по пути в арабов. Пройдет немало времени, прежде чем они опять станут самими собой.

На улице у доков они нашли группу беженцев, ждавших эвакуации. Неподалеку стоял автобус. Ицхак пошел искать водителя и нашел его за кофе и неспешным разговором с еще несколькими мужчинами.

— Почему эти люди сидят на улице, почему их не пускают в автобус? — поинтересовался Ицхак, указывая на беженцев. Вразумительного ответа не последовало. Ицхак взял руку водителя и заставил пощупать через ткань куртки пистолет. — Я из джихада Яффо, — сказал Ицхак — Абдул Карим. — Окажи мне любезность.

Вскоре они уже ехали мимо пустых домов и лавок. Хайфа осталась позади, по сторонам дороги бежали галилейские пейзажи. Показался контрольно-пропускной пункт иностранных наемников Арабской освободительной армии, которая вошла в Палестину, не дожидаясь ухода англичан. Командовал этой армией Фавзи аль-Кавукджи, грозивший евреям «тотальной войной»: «Убивать, крушить, рушить все на своем пути». Эмблемой Арабской освободительной армии была звезда Давида, проткнутая кинжалом.

Арабские солдаты остановили автобус, двое вошли внутрь и стали разглядывать пассажиров. Обоих наших знакомых они вывели наружу. Мужчинам призывного возраста не полагалось уносить ноги.

— Мы покинули свой кров, жен, детей, чтобы помочь вам воевать с евреями, а вы бежите с родной земли?! — крикнул один солдат Ицхаку.

Разведчик показал ему свой пистолет.

— Будь у этого ствола рот, — сказал он, — он бы рассказал тебе, сколько евреев я прикончил.

Солдат все равно потребовал объяснения, почему он уезжает.

— Евреи убили моего отца, — стал сочинять Ицхак. — Мать уехала с моими младшими братьями и сестрами в Алеппо.

Он намеренно вставлял в свою легенду Алеппо: вдруг собеседник распознает его акцент?

— Я первенец, — продолжал он, — и я за них в ответе. Я должен позаботиться об их безопасности. Но я обязательно вернусь и продолжу борьбу.

Солдаты позволили автобусу со всеми пассажирами ехать дальше, к ливанской границе, мимо полей, еще зеленеющих после сезона дождей. В отличие от остальных, наши двое не чувствовали себя в безопасности. Но всех их объединяло неведение относительно будущего и сомнение, что они когда-нибудь вернутся.

12. Падение Израиля

Ливан встретил разведчиков ревом и чадом бесконечных военных колонн, тянувшихся в противоположную сторону, в Палестину: начиналось арабское наступление. Это были грузовики с солдатами, тягачи с пушками, бронетранспортеры. Раньше все вооруженные до зубов военные, которых они видели, были британцами. Самым серьезным оружием, из которого доводилось стрелять им самим, была винтовка. Пальмах, самая серьезная сила, которую евреи могли противопоставить грозному врагу, выглядел по сравнению с этой бронированной лавиной попросту жалко.

Возможно, Хавакук вспоминал в этот момент Миру, солдатку, с которой был вынужден разлучиться. Последние месяцы она сопровождала прорывавшиеся к Иерусалиму конвои, сидя верхом на ящиках с овощами, держа наготове автомат и разглядывая обгорелые остовы прошлых конвоев на обочинах. Это была опасная служба, но этим риск не ограничивался: ее кибуцу в Галилее, тому, где она и Хавакук познакомились у костра, теперь угрожала Арабская освободительная армия. Вот-вот прозвучит приказ о вторжении, и в его сторону двинутся новые войска.

Я познакомился с Мирой, когда ей было уже 85 лет. Маленькая, но грозная женщина с хриплым голосом вызывала уважение. Она жила все в том же кибуце Алоним. На мой вопрос, потеряла ли она веру в тот критический момент мая 1948 года, она решительно ответила: «Нет». Тогда, семнадцатилетней, она знала, что Пальмах не может потерпеть поражение. «Оставалось одно: верить в этих людей, отдавших все, что они имели, — сказала она. — Они были вместе: один за всех, все за одного. Они вместе ушли в бой и вместе вернулись».

Но ее возлюбленный, глядя на палестино-ливанской границе на внушительные силы арабов, не испытывал такой же твердой уверенности. Бойцы не всегда возвращались вместе, а бывало, что и вовсе не возвращались. Кому, как не Мире, было это знать: ее брат Бен-Цион, пулеметчик Пальмаха, погиб в те недели в бою в Неби-Самуэль. Да и с ней самой война еще не свела счеты.

Автобус катил вдоль моря, все дальше углубляясь в Ливан, чтобы, миновав города Тир и Сидон, въехать в «немыслимый город», как описывает Бейрут тех лет английская писательница Ян Моррис: «Немыслима прелесть самого этого места, где встречаются Ливанские горы и Средиземное море. Немыслима мощь его характера, его безответственная жизнерадостность, его влажная уклончивость. Он немыслим экономически, ибо неисправимо процветает при системе, заклейменной многими серьезными теоретиками как категорически неработоспособная. Подобно шмелю, летающему вопреки законам аэродинамики, Бейрут существует вопреки всем правилам и предшествующим примерам.

Тем не менее он стоит, тряся кудрями и вертя юбками, — настоящая беспечная Кармен среди серьезных городов…

Здесь можно встретить политических беженцев, плетущих нескончаемые темные заговоры, и блистательных крючконосых шейхов в ослепительной арабской позолоте, перебирающих четки и упоенно погрязающих в ссорах. Здесь скользят стройные сирийки в шелках с глазами ланей, набережные кишат жгучими продажными женщинами семитско-барочного облика».

Это завораживающее описание нельзя не процитировать, даже если мы сознаем, что наше повествование чуждо вымышленному миру западного корреспондента: нам не встретятся ни блистательный шейх, ни жгучие красотки. Бейрут был арабским мегаполисом, сформировавшимся за годы французского колониального правления, где по-прежнему преобладали франкоговорящие христиане-марониты, ориентировавшиеся на французов. Суровость и страсть к нравоучениям, свойственные Ближнему Востоку, с трудом проникали в этот маленький приморский анклав с преобладанием средиземноморской, а не аравийской розы ветров, с расслабленной атмосферой. Город изящно примостился между морем и горами, что накрывались зимой белыми шапками, — этакий гибрид Салоник, Дамаска и Берна.

Сначала два разведчика поселились вместе с другими беженцами в здании школы, но быстро съехали оттуда, напуганные неприятными вопросами о родине и о родне. Пришлось снять номер в дешевой гостинице. Их снабдили одной-единственной инструкцией: проводить днем час-другой на центральной площади Мучеников, прогуливаясь и высматривая знакомое лицо — интеллигентного друга Гамлиэля, получившего, видимо, такое же задание, а потом переставшего выходить на связь.

Выходя вместе из гостиницы в город, они встречали на бейрутских улицах толпы растерянных людей, оторванных, как они сами, от привычных связей. Площадь представляла собой прямоугольник, где царил хаос автомобилей и конных повозок, среди которых сновали прохожие, возвращавшиеся с работы или с многолюдных старых рынков неподалеку — эти осколки Ближнего Востока чудом пережили проведенную французскими архитекторами реконструкцию города на современный манер. Кто-то спешил в правительственные учреждения в Малом Дворце на северной стороне прямоугольника, пробираясь сквозь обычную городскую толкучку из попрошаек и нищих. В документах разведки, сохранившихся в военном архиве Израиля, есть французская карта 1942 года под названием «Город Бейрут», которой пользовались агенты или Центр. На приведенной иллюстрации показана площадь Мучеников (Place des Martyrs) и ее окрестности.

Дождавшись на площади конца рабочего дня, можно было почувствовать изменение преобладающего в городе настроения: одновременно с закрытием учреждений оживали кафе, нищие расползались по задворкам, богачи и иностранцы направлялись в кабаре, вроде «Черного слона» или клуба «Кит-Кат», где, как свидетельствовал один из знатоков, «силились воссоздать церемониал парижских ночей, приправленный восточной чувственностью». Это был час начала настоящей жизни на улице, примыкавшей к площади Мучеников с востока и носившей имя великого арабского поэта Аль-Мутанабби: здесь находился квартал «красных фонарей» с примечательными заведениями вроде того, которое принадлежало гречанке мадам Марике Спиридон: ее салон пользовался популярностью у городских политиков и прочих нотаблей. Бордели существовали на законных основаниях, подвергаясь еженедельному санитарному контролю и набегам полиции нравов.

Но знакомых лиц в толпе на площади Мучеников наши друзья не находили, как ни искали. Связаться с Гамлиэлем и с кем-нибудь еще не было никакой возможности. При этом наплыв иностранцев породил в Бейруте настолько острую шпионскую лихорадку, что, по воспоминаниям Ицхака, арабское слово «джавасис» («шпионы») буквально висело в воздухе. Сообщалось о старом нищем, оказавшемся еврейским шпионом; прошел слух, что шпиона можно отличить по отметине на спине или даже во рту («звезда Давида» на зубе мудрости). Утверждали, будто такие случаи бывали в Сирии. Любой чужак попадал под подозрение, а чужих вокруг было не счесть.

Когда бейрутская полиция приступила к рейдам по отелям в поисках шпионов, Ицхак и Хавакук решили, что безопаснее будет снять комнату в частном доме. Наведавшись в агентство надвижимости, они объяснили, что им нужна обставленная комната в семейной квартире. Служащий первым делом осведомился, какой они веры. Вопрос прозвучал деликатно, как было принято в Ливане, где понимали, насколько это взрывные темы — религия и национальность; не иначе предвидели, что со временем именно эти силы разорвут страну на куски. «Аль-хамду ли-Ллях, муслимин (хвала Аллаху, мы мусульмане)», — отчеканил Ицхак.

Служащий предупредил, что мусульманские семьи неохотно берут жильцов-мужчин: когда в доме женщины, это нескромно. Другое дело христиане, продолжил он. Так друзья попали на несколько дней к христианке, замучившей их вопросами. Пришлось от нее тоже съехать. Новая комната выходила во двор с общей уборной; Ицхак вырос как раз в похожем месте в Алеппо; но и там они задержались недолго. Как-то раз женщина, посетившая уборную после Ицхака, сделала подозрительное открытие: оказалось, что работяга-мусульманин из Палестины Абдул Карим пользуется туалетной бумагой — привычка, присущая выходцам с Запада и среднему классу. Местный люд обходился водичкой, как поступал и сам Ицхак до того, как попал в Эрец-Исраэль и нахватался новых манер.

Вредная особа явилась к Хавакуку-Ибрагиму, еще не дискредитировавшему себя, видимо, такими же подозрительными замашками, и спросила напрямик:

— Кто твой друг?

— А в чем дело? — насторожился Хавакук.

— Странный он какой-то… — В ход пошел аргумент туалетной бумаги. Вывод напрашивался сам собой: сосед — израильский шпион!

Хавакук заверил ее, что знаком с Абдул Каримом много лет, просто у того некий недуг, из-за которого доктор велел ему пользоваться туалетной бумагой. Женщина успокоилась, но друзьям пришлось в очередной раз переехать.

Ицхак и раньше неоднократно прокалывался тем или иным образом. Больше всех остальных ему запомнился — и не дает покоя по сию пору — один случай, о котором он рассказывает, все еще тщательно подбирая слова. Его рассказ об этом прозвучал в нашем обычном месте — у него на кухне, самым драматическим шепотом, на какой способен девяностолетний старик. При следующих наших встречах он всегда спрашивал, рассказал ли уже мне о том конфузе; в конце концов он вручил мне страницы с письменным пересказом, напечатанным, оказывается, его дочкой несколько лет назад.

Дело было еще до Войны за независимость, в бедуинском лагере на обочине проселка, петлявшего по возвышенности к западу от озера Кинерет. Как-то раз, приехав на дневном автобусе, он пришел в лагерь с арабской газетой в руке и с легендой, будто бы покупает скот для отцовского мясного бизнеса в Яффо. Его приняли с изысканным гостеприимством, напоили в главном шатре кофе, поддержали беседу о скотине; затем неграмотные пастухи попросили его прочесть им статейку из арабской газеты. Он прочел. Статья рассказывала об арабке, многого достигшей в политике и образовании. Очкастый посетитель, прочно вошедший в свою роль, поделился со слушателями мнением, что с такими женщинами у арабской нации есть будущее.

Хозяева, казалось, были горды, что принимают такого просвещенного гостя, они угостили его мясом (никудышным, жестким и бесцветным, вымоченным в воде). Это не стало сюрпризом для Ицхака, привычного к такой кормежке. Перед этим он посвятил несколько дней рынку скота по соседству, где учился пользоваться правильным жаргоном и задавать правильные вопросы про коров и коз: она еще телится? доится? можно проверить ей зубы?

После ужина в палатке появился мужчина с длинной седой бородой, с которым все обращались крайне уважительно, — шейх клана. Он сразу раскусил Ицхака.

— Откуда ты? — спросил он у него. — Из Яффо? Где лавка твоего отца?

— Напротив мечети, — сообщил Ицхак — Абдул Карим, назвал два известных ему магазина в Яффо и доложил, что отцовская лавка расположена между ними. Он не подозревал, что пастух-бедуин — знаток города.

Шейх помолчал, а потом сказал:

— Я знаю эту часть Яффо как свои пять пальцев. Лавки, о которой ты говоришь, там нет.

Снаружи к этому времени стемнело. Члены племени сгрудились вокруг Ицхака и шейха, их интерес к пришлому очкарику приобрел совсем иной характер. Одно дело — пробираться через арабскую толпу в городе, и совсем другое — выходить из столь критической ситуации. Какое-то время Ицхак не мог шелохнуться.

— Знаете что? — заговорил он наконец, очень стараясь сохранять спокойствие. — Если я стану утверждать, что лавка существует, то получится, что старик, годящийся мне в деды, врет. Нет уж, лучше вруном окажусь я, а он останется прав.

Ответ был хорош, но старик не успокоился.

— Сынок, здесь ты под нашей защитой. Если ты спасаешься от полиции, сбежал из тюрьмы, от семьи, от какой-то неприятности, то здесь ты в безопасности. Хочешь, чтобы мы переправили тебя в Сирию, Ливан, Иорданию, — только скажи: у нас есть лошади. Двое наших людей проводят тебя туда, куда ты скажешь. Но только, ради Аллаха, не рассказывай нам больше свою басню про закупку скота.

Этот человек знал, что Ицхак — обманщик. Ицхак знал, что он это знает. Но поменять свою легенду было бы равносильно гибели. Немного погодя его отвели в палатку на краю лагеря и оставили там одного. На холмах неподалеку, в еврейской деревне, мерцали огоньки. Можно было попробовать сбежать туда. Но он опасался, что бедуины перевели его в отдельную палатку не просто так, а на случай попытки бегства, чтобы тут же ее прервать. Он притворился спящим и стал раздумывать, как поступить. Через несколько часов кто-то тряхнул его за плечо и попросил документы. Ицхак предъявил бумажку, в которой он значился как Абдул Карим Мухаммед Сидки.

Утром бедуины отдали ему удостоверение и разрешили уйти. Скота на продажу у них нет, услышал он. Возможно, они ему все-таки поверили, а может, просто решили не арестовывать и не убивать: Ицхак не стоил того, чтобы из-за него навлекать на племя неприятности. Поэтому они позволили ему выпутываться самому, подозревая, что у него ничего не получится.

Не прошло и пары недель после приезда двух разведчиков в Бейрут, как последний британский верховный комиссар по делам Палестины прибыл в Хайфу, поднялся на борт военного корабля «Euryalus» и уплыл восвояси. 14 мая «Юнион Джек» был спущен, тридцатилетнему британскому мандату настал конец. Началось арабское вторжение — второй этап войны 1948 года. Теперь евреи не просто воевали с местными партизанами, а, прижатые к морю, отражали натиск обрушившихся на них со всех сторон регулярных армий.

У Ицхака и Хавакука не было никакой возможности держать руку на пульсе событий. Источником новостей были только арабские газеты в киосках Бейрута, захлебывавшиеся от восторга:

АРАБСКИЙ ЛЕГИОН ЗАХВАТЫВАЕТ ИЕРУСАЛИМ, ДОХОДИТ ДО ЕГО СЕРДЦА И ПОДАВЛЯЕТ ПОСЛЕДНИЕ ОЧАГИ ЕВРЕЙСКОГО СОПРОТИВЛЕНИЯ

В ЛИВАН ПЕРЕДАНО ПЕРВОЕ ВОЕННОЕ ДОНЕСЕНИЕ: ЛИВАНСКАЯ АРМИЯ ВЫПОЛНИЛА СВОИ ЗАДАЧИ

Были и другие донесения, другие слухи: Арабская освободительная армия стояла у ворот Хайфы, готовая отбить город у евреев. Двигавшиеся со стороны пустыни египтяне готовились к решающему броску на Тель-Авив. Читателей «Бейрут эль-Масаа» побаловали политической карикатурой: длинноносая бородатая еврейская змея валяется у ворот мечети Аль-Акса в Иерусалиме с отрубленной арабским топором головой.

В день ухода британцев было провозглашено еврейское государство: Бен-Гурион зачитал декларацию перед деятелями, собравшимися в душной комнате в Тель-Авиве на церемонию, которая длилась всего тридцать две минуты. За пределами этой комнаты шли ожесточенные бои: как раз в то утро арабские силы окружили три еврейских поселения. Декларация Бен-Гуриона была выражением надежды, а не констатацией факта. Сионистское руководство провело голосование и решило назвать свое государство Израиль. Это означало, что Ицхак и Хавакук стали израильтянами. Кроме того, они оказались первыми израильскими разведчиками. Сами они, правда, понятия не имели, что все это уже произошло. Они еще не знали, что обрели отечество.

Это ощущение, что они застряли в пустоте, хорошо описал Ксан Филдинг, служивший во Вторую мировую войну в разведке и застрявший на оккупированном Крите: «Быть отрезанным от радиосвязи, как я в последние две с лишним недели, всегда чревато паникой и растерянностью, как будто не стало самого Бога… Далекий невидимый Центр, решающий мою судьбу, приобрел в моих глазах почти божественную силу». При этом Филдинг, в отличие от сотрудников Арабского отдела, не боялся, что его родина пала, что Центр не просто не выходит на связь, а вообще прекратил существование. Их ощущение «утраты Бога» было совсем иного порядка.

В арабских газетах оба разведчика читали, что дела обстоят всё хуже. Армии Ирака, Египта, Трансиордании и Сирии, а также Арабская освободительная армия заходили всё глубже на территории бывшего британского мандата. Египетская авиация бомбила Тель-Авив. Пионеры приграничных кибуцев Шаар-га-Голан и Масада, покинувшие свои дома, наблюдали, как сирийские военные сжигают их дотла.

АРАБСКАЯ АРТИЛЛЕРИЯ ОБСТРЕЛИВАЕТ ПУСТЕЮЩИЕ ЕВРЕЙСКИЕ КВАРТАЛЫ ИЕРУСАЛИМА И БЕЖЕНЦЕВ ВСЛЕДСТВИЕ АРАБСКОГО ОТКАЗА ПРИНЯТЬ ЕВРЕЙСКУЮ КАПИТУЛЯЦИЮ

УСТРАНЕНО ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕПЯТСТВИЕ СОЕДИНЕНИЮ ИОРДАНСКОЙ И ЕГИПЕТСКОЙ АРМИЙ: АРАБЫ ВЗЯЛИ ПОСЕЛЕНИЕ РАМАТ-РАХЕЛЬ

Быть может, государство вообще не родится. Быть может, родилось и уже погибло. Возможно, учителя Самана больше нет в живых, как и всего Арабского отдела. Возможно, мечта сионистов — Эрец-Исраэль — оказалась несбыточной, и оба они, Ицхак и Хавакук, навсегда останутся в арабском мире как еще два беженца…

«Мы с Хавакуком смотрели друг на друга в страшной тревоге: что будет дальше? — вспоминает Ицхак. — Какой будет наша участь, если арабы действительно захватят Хайфу, Тель-Авив и Иерусалим? Оставаться ли нам в Бейруте? С одной стороны, здесь мы бездельничаем; а с другой — если возвращаться, то куда?…» Ему снова и снова виделись арабские колонны вторжения, которые двигались на юг. Он склонялся к мнению, что в газетах пишут правду. Хавакук шутил, что ему все равно, потому что у него готов запасной план на случай еврейской неудачи: «Мы всегда сможем вернуться в Палестину как арабы».

13. Киоск «Три луны»

Наконец, при очередном гулянии по площади Мучеников, они повстречали Гамлиэля. Самый задумчивый из наших четырех разведчиков уже не один месяц вел одинокую жизнь лавочника Юсефа аль-Хамеда, тоже лишенный связи со своими. Мы можем предположить, что встреча была прочувствованной, но в их воспоминаниях это не отражено. Встреча трех молодых людей в рассеянной бейрутской толпе ранним летом 1948 года стала началом первой разведывательной операции еврейского государства за рубежом.

В их ячейке — вполне в логике анархической культуры Пальмаха — отсутствовала иерархия. Просто Гамлиэль, пробывший в Бейруте дольше других, стал главным. Приказов у них по-прежнему не было, как и понимания, что делать, поэтому по вечерам они ходили есть хумус и бобы, простую рабочую еду. Денег у них было в обрез, и поступлений не ожидалось. Базовое правило дробления сил требовало не иметь друг с другом никакого дела, но правила были им невдомек, поэтому троица оставалась неразлучной.

Вскоре на площади Мучеников появилось еще оно знакомое лицо — агент Шауль-Тофик, прибившийся к беженцам, которые покинули Хайфу морем. Затем в Бейрут прибыл пятый агент, пересекший границу уже посуху, — Шимон, который вскоре переберется в Дамаск, чтобы и там создать ячейку Отдела. У Шимона был обыкновенный радиоприемник в старомодном деревянном корпусе. Внутри — наконец-то! — был спрятан передатчик.

Хавакук учился на радиста, поэтому он засел за передатчик, который они с Ицхаком прятали в комоде своей комнаты под крышей. Антенну они замаскировали под бельевую веревку. В Израиле рация Арабского отдела стояла на деревянном столе в углу сарая в кибуце Гиват-га-Шлоша.

В Бейруте агент Хавакук надел наушники и застучал ключом. Связь ожила.

Агенты в Бейруте, отчаянно желавшие узнать правду о ходе войны, услышали, что их новорожденное государство держится, хоть и несет ужасные потери. Каждый сотый еврей, живший в Палестине к началу войны, к ее концу расстанется с жизнью. Исход войны был еще совершенно неясен. В первые недели штабной радист слал им морзянкой столько запросов, что Хавакук выходил в эфир по несколько раз в день, а это увеличивало опасность провала. Спустя семнадцать лет та же ошибка привела к аресту в Дамаске разведчика Эли Коэна. В те дни начала лета 1948 года в Центре не думали, что ливанцы способны перехватить радиопереговоры. Но уверенности, конечно, быть не могло.

Агенты снимали комнаты по всему городу и изображали неприметное существование. Гамлиэль знай себе торговал сластями. Остальные приобрели киоск «Три луны» — по названию находившейся по соседству христианской начальной школы — и болтали с покупателями, отдавая предпочтение тем, кто имел хоть какое-то отношение к армии и к правительству. Гамлиэль штудировал газеты и готовил обзоры, Хавакук изготавливал шифровки и отправлял ежедневную радиограмму с достойными внимания сведениями: описаниями парламентских дебатов и воинственных заявлений арабских лидеров, свидетельствами роста или, напротив, затухания военного энтузиазма.

Во время сессии все ведущие к парламенту улицы были перекрыты, к зданию никто не мог подойти. В своей речи премьер-министр Риад ас-Сольх коснулся темы Палестины… Он высказал надежду, что, объединившись, арабы смогут воспользоваться нетвердым юридическим положением Палестины и спасти ее. Ныне задача арабов — согласовать свои шаги, действовать слаженно и спасти Палестину любой ценой.

«Заря».

Из сарая, именовавшегося штабом Арабского отдела, их информация передавалась офицеру разведки, который готовил донесения для военачальников и политиков, отражавших ужасную военную угрозу. Планирует ли Ливан нанесение трансграничного удара в поддержку общеарабского дела или просто ждет конца войны? Каково настроение сирийцев — уверенное или разочарованное? В распоряжении разведчиков не было ни суперагента, ни секретных документов, где можно было бы найти расшифровку событий; тем более они были не в силах сами нанести решающий удар. Им оставалось только шарить в илистом пруду ненадежных и противоречивых фактов.

Офицеры израильской разведки были озабочены судьбой сотен тысяч арабских беженцев от войны: сколько их, куда они держат путь, обоснуются ли в арабском мире. От ответов на эти вопросы зависело многое, потому что новое государство не выжило бы с многочисленным населением внутри своих границ, пребывающим в союзе с враждебным внешним окружением. Агенты видели лагеря на окраинах Бейрута и старались подробно информировать об обращении ливанцев с беженцами (им сочувствовали, но денег жалели) и о поддержке со стороны международных организаций (деньгами и припасами, по большей части не доходившими до самих нуждающихся).

Помимо этого, агенты докладывали о настроениях во вражеских странах, менявшихся по мере усугубления жары и ослабления арабской кампании. Кампания выдыхалась, побед уже почти не было. Теперь, писал Гамлиэль в одном из своих донесений, газеты «изображали еврея жестоким варваром, трусливым слабаком». Многие считали, что «евреи убивают детей, издеваются над беременными и насилуют девственниц». Слово «еврей» приобретало демонический смысл.

Воинственный энтузиазм спадает, сообщал Гамлиэль, особенно у ливанских христиан, многие из которых с самого начала не были ярыми сторонниками войны. Некоторые ливанские христиане видели в еврейском государстве потенциального союзника в противостоянии исламскому миру, некоторые вообще считали себя не арабами, а потомками древних финикийцев. Но даже среди христиан, предупреждал Гамлиэль, «не найти влиятельной группы, готовой выступить против войны, за мир… поскольку народ захлестнут антиеврейской волной и сердца откликаются только на антиеврейскую пропаганду».

В том же донесении он обращает внимание на попытки министерств обороны Ливана и Сирии заниматься контрразведкой: «Они считают, что существует обширная шпионская сеть из ливанских арабов, влиятельных и хорошо известных людей». Наверное, офицеры в штабе при чтении этого сообщения поперхнулись.

Первой разведывательной ячейкой Израиля в арабском мире служил скромный киоск рядом со школой «Три луны». Ранним утром, когда город просыпался, кто-то один открывал в киоске ставни. Вскоре появлялись первые покупатели — рабочие, спешившие к началу смены. Следующей волной накатывались ребятишки, торопившиеся в школу «Три луны», — причесанные, с аккуратными ранцами. Шпионы торговали карандашами, ластиками, содовой, конфетами и сандвичами. «То, как устроена лавка внутри, имеет для нас стратегическую важность, — докладывал Ицхак в Центр. — Снаружи не разглядеть, что происходит внутри. Посередине у нас стоит буфет, за которым можно много что незаметно устроить и спрятать». Агенты приобрели для своего киоска обыкновенный транзисторный приемник и, когда поток покупателей спадал, тихонько ловили передачи «Гóлоса Израиля».

Каждое утро кто-нибудь один отправлялся на оптовый рынок за сыром, фасолью, пряностями, баночным паштетом. Киоск приносил кое-какой доход, помогавший работе ячейки и экономии средств: агенты питались самостоятельно, не посещая рестораны. За неимением беженских документов, выдаваемых службами ООН, они не могли получать продовольственную помощь, положенную перемещенным вследствие военных действий лицам. Иными словами, израильские разведчики не переставляли канделябры и не звенели хрусталем на приемах, не сновали по коридорам власти. Они действовали, скорее, как русские шпионы, добывавшие разведданные не на Капитолийском холме и не на Уолл-стрит, а на тротуаре перед школой в Квинсе.

На основании донесений агентов Отдела и других источников тем летом и осенью аналитики израильской разведки делали выводы: Бейрут не защищен от авианалетов; сирийская армия заказала тысячу биноклей; торговое судно под американским флагом «Exchange» доставило в Бейрут 112 тонн взрывчатки, легкого стрелкового оружия и прочего. Через две-три недели из Италии приплыли пулеметы «беретта» и минометы калибров 60 и 81 мм. Среди доставленных в Бейрут грузов военного назначения были, согласно одному из донесений, такие:

♦ 100 тонн кож;

♦ 10 автомобилей «пежо»;

♦ 14 822 кг автомобильных запчастей, 8 826 кг покрышек и вспомогательного оборудования;

♦ насосы;

♦ телефонные кабели;

♦ электролампы;

♦ ртуть (100 колб);

♦ 23 тонны мясных консервов;

♦ 9 000 тонн американской муки;

♦ 240 тонн финской бумаги.

Поступило сообщение о приземлившихся на авиабазе Раяк двенадцати больших двух- и четырехмоторных самолетах, однако они оказались намеренно выставленными муляжами. 16 двухмоторных самолетов «Дакота» были настоящими, однако напротив этой строки в документе кто-то в разведке поставил карандашом знак вопроса. Отличить настоящее от ненастоящего было нелегко.

Среди документов есть пакет, каким-то образом пересланный Гамлиэлем в Израиль, с картой Бейрута и списком потенциальных целей. В точке с координатами 1326021835, например, находились склады горючего компании «Шелл», в точке с координатами 1298821835 — «крупный таможенный склад». В списке фигурировали также трамвайный парк, офицерский клуб, радиовышка, резиденция премьер-министра, президентский дворец, Министерство обороны, здание ЮНЕСКО. Координатами 1319021714 был помечен «железный мост, который легко разрушить фугасной бомбой».

Чем прочнее разведчики врастали в свои вымышленные идентичности, тем больше информации они передавали и тем сильнее в штабе беспокоились за их уровень профессионализма. Засланные в Бейрут не имели полноценной профессиональной подготовки, их не настраивали на выполнение настолько сложной и опасной миссии. Но то же самое относилось и к тем, кто трудился в штабе. Там тоже часто допускались промахи. Как явствует из документов, агенты не только были знакомы друг с другом, знали настоящие имена и псевдонимы всех членов ячейки, но и проводили вместе много времени, что могло облегчить их поимку. Фотографии в богатом фотоархиве Пальмаха свидетельствуют о том, что они купили фотоаппарат и часто снимали на него не только то, что представляло разведывательный интерес, но и друг друга.

Судя по обмену радиограммами, учитель Саман и другие специалисты старались напомнить им об осмотрительности и дисциплине. Этого было трудно добиться по радиоволнам, особенно от людей, впитавших присущий Пальмаху хаос, однако командиры не оставляли усилий. Например, радиограммы обычно начинались и кончались одними и теми же словами, и кто-то в конце концов сообразил, что это глупо: повторяющиеся фразы — подарок для дешифровщиков, именно с их помощью британцы в Блетчли-парк расшифровали несколько лет назад нацистскую шифровальную машину «Энигма». Этому срочно нужно было положить конец: «Противник может прослушивать наши переговоры и способен взломать наш шифр, поэтому с завтрашнего дня действует новая инструкция: мы больше не говорим „Гамлиэлю от „Зари““ или „„Заря“ — Гамлиэлю“, не завершаем сеанс связи словами „Будьте сильными“. Впредь радиограмма будет начинаться без адреса, конец всякий раз будет меняться».

Спустя несколько дней штаб передал следующее: «Противник располагает станцией прослушивания, используемой против нас; нас могут раскрыть».

Кому-то пришло в голову, что сотрудник электрической компании, собирающий показания счетчиков, может обратить внимание на потребление электричества радиопередатчиком. Штаб посоветовал Хавакуку купить какой-нибудь электроприбор, например чайник, чтобы в случае обыска иметь оправдание большого счета.

Но самое серьезное предостережение поступило однажды вечером, когда трое агентов отправились в кино. Перед фильмом показали выпуск новостей, посвященный войне в Палестине. В нем фигурировала съемка египетского экспедиционного корпуса, потом — египетского полицейского участка в Газе. Перед ним стояли двое — связанные, оборванные, потупившие глаза. Эти двое, сообщил диктор, — пойманные египетской армией сионистские шпионы. Но агенты в зале уже поняли, кто это, и окаменели в креслах: на экране были Дауд и Эзра из Арабского отдела (см. фотографию на ниже).

Дауд был женат, его жена ждала ребенка. Эзра всех веселил, это он просил товарищей подвергать его пыткам, чтобы он смог стойко перенести настоящие мучения. Оба мелькнули на экране на долю секунды, но хватило и этого. Эзра уже не улыбался, у него были подбиты оба глаза. Оба арестованных выдавали себя за деревенских арабов, спасающихся от евреев, но не ушедших далеко. В египетском коммюнике говорилось, что их поймали рядом с военным лагерем с кувшином, содержавшим бактерии тифа и дизентерии; арабская пресса называла их «отравителями колодцев». Египтяне подвергли их пыткам, выбили письменные показания и расстреляли. Примерно из дюжины агентов Арабского отдела, действовавших к началу Войны за независимость, пятеро уже были мертвы.

14. Казино «Медитеране»

Один из четверых разведчиков, шустрый Якуба, ранней осенью 1948 года еще находился в Израиле. Его оставили изучать новые взрывчатые устройства, как доставленные недавно из Чехословакии, так и разработанные израильскими учеными, вроде бомбы с конической боеголовкой, для которой не служили препятствием ни двери, ни стены.

Якубе было всего двадцать четыре года, но он успел прослужить в Отделе уже шесть лет, дольше всех остальных. Его специализацией были взрывы и наведение хаоса. Как вы помните, это он осуществил взрыв в автомастерской, а до того — серию акций вместе с другими бойцами Пальмаха. Во время операции, прозванной «Ночь мостов», когда бойцы перерезали транспортные артерии по всей Палестине, парализовав британцев, он вступил на мосту через Иордан в рукопашный бой и всадил нож противнику в горло. Он же входил в троицу, осуществившую самую громкую из ранних дерзких операций Пальмаха: переодетые диверсанты проникли в арабский город Бейсан, похитили мужчину, который подозревался в изнасиловании нескольких евреек в долине Иордана, усыпили его и кастрировали. Это произошло в 1943 году. Изнасилования прекратились, операцию некоторое время прославляли у костров Пальмаха, хотя теперь о ней помалкивают. Людям больше не нравятся такие вещи. Якубе такие вещи не нравились и тогда. Иногда, как в случае с насильником, ему не удавалось сдержать рвоту. Но он понимал, что такова его работа.

Той осенью его в конце концов вызвали в военный штаб в Тель-Авив. В разгар боев старая Хагана, подпольная организация, частью которой был Пальмах, превратилась в зародыш настоящей Армии обороны Израиля, «ЦАХАЛ». У этой армии появилась своя разведка. Аппарат еще не разделился на ветви, которые отрастут в дальнейшем: военная разведка, «Шабак» (служба внутренней безопасности), «Моссад» (зарубежная деятельность). Всем вместе командовал тогда офицер, известный как Большой Иссер. (Иссера Беери называли так, чтобы отличить от другого офицера разведки, Иссера Хареля, прозванного Маленьким Иссером.) Он ждал Якубу с четырьмя большими ящиками.

— Смотри, — сказал офицер, — ты отправляешься на ту сторону. Мне нужны операции, нужны выполненные задания, террористические атаки. Я хочу их обездвижить, парализовать, занять, свести с ума.

Именно это и нужно, поддакнул молодой агент.

— Я тебе доверяю, — сказал Большой Иссер и добавил с иронией, не то случайной, не то намеренной: — Ступай с миром.

Ящики были набиты взрывчаткой и пистолетами; была здесь и рация для второй ячейки, создававшейся в Дамаске. Якубе предназначался новый чешский парабеллум, бейрутской ячейке — десять тысяч фунтов стерлингов. Таких деньжищ парень из иерусалимских трущоб еще не видывал.

Границы между Палестиной и соседними арабскими государствами были теперь на замке, поэтому агента и его груз должны были высадить под покровом ночи израильские моряки. Израильскому военному флоту, как и самому государству, было всего несколько месяцев от роду, он представлял собой скорее фантазию, нежели реальность: несколько утлых видавших виды корабликов, качавшихся с течами в трюме на якорной стоянке в хайфском порту после ухода англичан. Корабль «Эйлат», например, в прошлой жизни был американским ледоколом «Northland», «Гатиква» — катером американской береговой охраны, «Хагана» — канадским корветом.

В порту Хайфы разведчик погрузился на скромный катер, ранее принадлежавший англичанам, а теперь переименованный в «Пальмах». Там была приготовлена шлюпка с его ящиками, которую предстояло спустить на воду в точке высадки. С наступлением темноты они вышли в море, и Якуба снова начал путешествие в неведомое. Это походило на детское приключение, когда он подался вместе с приятелем из Иерусалима через Иудейскую пустыню к Мертвому морю. Тот их поход прогремел на весь квартал у овощного рынка, где он обитал вместе с бежавшими из Персии родителями и дюжиной братьев и сестер среди евреев из Урфы и Курдистана. Мертвого моря он никогда прежде не видел, карты не имел и лишь смутно представлял направление. Обоим мальчишкам грозила смерть от жажды или от солнечного удара, однако они достигли поставленной цели: искупались в причудливом соленом водоеме среди голых холмов, в низшей точке планеты. После этого их подобрал близ Содома грузовик с фосфатного завода. Когда они вернулись, им отказывались верить и поверили только тогда, когда Якуба стянул с себя рубашку и поставил ее стоймя — от соли ткань одеревенела. То был настоящий подвиг, гордость за который не могло выбить никакое наказание.

Якубу часто наказывали; порой, когда дома становилось совсем невыносимо, он убегал в Шейх-Бадр, арабскую деревню на другой стороне долины Креста, где завел друзей и имел возможность ночевать, пока обстановка не разрядится. Общаясь с мусульманскими детьми из Шейх-Бадра и с соседскими еврейскими детьми, поголовно владевшими арабским, он отлично усвоил этот язык. Когда он вступил в Пальмах, там обратили внимание на его двуязычие, а также, видимо, на его тягу к активному действию и к лицедейству. Так он оказался в Арабском отделе. Врожденные способности Якубы можно угадать по фотографии, где он запечатлен на первых порах своей деятельности в образе палестинского араба-боевика.

В ту ночь катер вошел в воды враждебного Ливана, оттуда было уже рукой подать до намеченной точки на берегу — Узаи. Военные моряки договорились с Ицхаком: тому полагалось находиться в Узаи вместе с одним или двумя товарищами и сигналить Якубе фонарем. Ящики предполагалось зарыть в песок, после чего быстро убраться в город. Но, глядя с борта на берег, моряки не увидели там ни человеческих фигур, ни световых сигналов. Встречающие напутали не то со временем, не то с местом высадки, и немудрено: ничего похожего они раньше не делали. Катер прождал целый час, качаясь на волнах, и, так никого и не дождавшись, изготовился выполнить приказ — повернуть назад в Хайфу.

Но Якуба отказался возвращаться. «Об этом не может быть речи!» — заявил он. Неважно, ждут его на берегу или нет, он поплывет туда — или вместе с кем-то, или в одиночку.

В споре с Центром по корабельной рации он настоял на своем. На воду спустили шлюпку с двумя матросами, автоматчиком и Якубой. Все четверо налегли на весла. Когда днище шлюпки заскрипело по песку, Якуба уверенно выскочил, словно знал, как быть дальше. Отойдя на несколько шагов в поисках ориентира для будущего тайника, он нащупал угол забора, которым был обнесен фруктовый сад. Вместе с двумя матросами он стал рыть в этом месте первую яму, автоматчик тем временем нес караул. Шум прибоя заглушал, как они надеялись, стук заступов, но матросам было тревожно: они были ашкеназами, и агент за них побаивался, потому что при возникновении опасности он еще мог бы попытаться сойти за местного, но их ничто бы не спасло. Они так волновались, что, не успев зарыть все четыре ящика, Якуба решил их отпустить. Они прыгнули в шлюпку и погребли обратно к катеру, оставив его в Ливане одного.

Когда Якуба горбился в яме для четвертого ящика, выгребая со дна песок, возле забора замигал свет. Это был не электрический, а желтый керосиновый фонарь в руке у человека в одеянии до пят. До него было ярдов тридцать. Якуба разглядел в саду домик и понял, что место вовсе не безлюдное. Человек услышал, должно быть, шум при рытье ям. Якуба скорчился в своей яме, достал пистолет и замер. Человек у забора тоже застыл, озирая пляж. Через какое-то время он побрел прочь, то ли решив, что ошибся, то ли рассудив, что к людям, копающим ночью на берегу, лучше не приближаться.

Агент выпрямился, опустил в яму последний ящик, засыпал его слоем песка толщиной в несколько дюймов и заспешил прочь с пляжа. На случай сбоя первого плана ему была назначена контрольная встреча в казино «Медитеране» в Бейруте. Он должен был попасть туда до двух часов ночи, когда казино закроется, а это время было все ближе.

Он вышел на прибрежное шоссе и зашагал по асфальту. Даже в этот поздний час по шоссе проносились машины, и Якубе раз за разом приходилось нырять в придорожную канаву и там прятаться, держа наготове пистолет. Он только что приплыл из Палестины, где шла война, и еще не понял, что в Ливане мир и что здесь лучше будет не угрожать оружием, а вести себя как ни в чем не бывало. Вскоре стало ясно, что до центра города еще далеко и пешком он ни за что туда не доберется к назначенному часу. Но не в привычках Якубы было опускать руки, он доказал это в автомастерской «Абу-Шам». Он выпрямился на обочине и взмахом руки остановил первое же такси. Теперь он был беженцем Джамилом Мухаммедом Рушди из палестинской Хайфы.

— В казино «Медитеране», быстрее! — приказал он водителю и добавил, что в казино его ждет женщина. Пустив в ход все свое лингвистическое мастерство, он дал понять, что женщина принадлежит к категории не вполне приличных. В два часа ночи, не дождавшись его, бабочка упорхнет. Таксист послушно погнал вдоль моря на север, промчался по мысу Рас-Бейрут и затормозил перед казино за несколько минут до рокового положения часовых стрелок.

Главный вход был Якубе не нужен, там в случае обыска у него в карманах нашли бы пистолет и десять тысяч фунтов стерлингов. Поэтому он шмыгнул за угол, продрался сквозь живую изгородь и очутился около танцплощадки под открытым небом. Неподалеку, у выхода, маячила фигура клиента, намеревавшегося перед уходом заплатить по счету. Якуба узнал Гамлиэля, за его спиной стоял Шимон — агент, доставивший в Ливан рацию. Видимо, они не дождались Якубу и готовились уйти.

Тот вырос позади них, похлопал обоих по спине и поприветствовал сердечным арабским «Сабах аль-хейр!» — «Доброе утро!». Они вздрогнули, облегченно перевели дух и повели с ним осторожную беседу. Так бейрутская ячейка получила своего последнего агента.

Якуба, не изменяя себе, не стал тратить время зря. За две-три недели он нашел квартиру у пляжа Сен-Мишель, купил «олдсмобил» и зарегистрировал его как такси. Совсем скоро он начал возить пассажиров с севера на юг и обратно по маршруту Бейрут — Триполи. Так, получив надежное прикрытие для разъездов, он добывал для ячейки деньги, а также ценные сведения, выбалтываемые неосторожными пассажирами.

Остальные тоже пользовались «олдсмобилом», как явствует из этой фотографии: за рулем Ицхак, освоивший в конце концов переключение передач, рядом с ним Хавакук.

Протрудившись два-три месяца на линии Бейрут — Триполи, Якуба перешел на линию «запад — восток», Бейрут — Дамаск, получив тем самым больше пассажиров и доступ в столицу Сирии, но при этом сильно рискуя при проверках на ливанско-сирийской границе. Но Якубу было не остановить. Он сообразил, что передвижению хорошо помогает стопка непристойных журналов на пассажирском сиденье: солдаты, заглядывавшие в машину, неизменно проявляли интерес к журнальчикам и охотно принимали их в подарок. Так беженец Джамил превратился в еще одного предприимчивого молодого бейрутца с бойкой и дружелюбной манерой речи, хоть и со смутным происхождением.

Тогда же в Бейруте объявился — тоже морским путем — еще один загадочный персонаж с запутанной историей и неясными намерениями: призрачный капитан некоей яхты. Как раз в те недели осенью 1948 года израильтяне решились на первую комплексную заграничную диверсию.

15. Яхта Гитлера

В черные дни восемью годами раньше, в начальный период Второй мировой войны, когда нацистские силы изготовились вторгнуться в Британию, немецкий военно-морской флот разрабатывал план триумфального прибытия фюрера на берега Темзы на борту вооруженной яхты, построенной для него на гамбургской верфи. «Aviso Grille» имела 443 фута в длину, пушечное вооружение, зенитные пулеметы и прочее непривычное для судов такого рода оснащение. «Изюминкой были покои Гитлера, состоявшие из холла, спальни и ванной комнаты, — пишет журналист Ревел Баркер в труде об истории судна. — Полы были устланы коврами, кресла и диван имели нежно-голубую обивку». Рядом с этими покоями находились еще одни, такие же, но в красных тонах, предназначенные, по слухам, для любовницы Гитлера Евы Браун. Баркер утверждает, что эти слухи были ошибочными и что на борту бывали другие бонзы рейха, включая Геринга, Гесса, Геббельса и Гиммлера. Все матросы «Grille», верзилы ростом не ниже шести футов, щеголяли в белоснежной форме.

Планы блестящего появления в Лондоне провалились, и яхта снова всплыла в истории Мировой войны всего один раз: находясь именно на ее борту, адмирал Дениц объявил в 1945 году о смерти Гитлера и о том, что руководителем обреченного нацистского государства становится он. После этого о яхте не вспоминали вплоть до всплеска шифрованных радиопереговоров на Ближнем Востоке спустя три года.

Акция против «Grille» проводится по решению главного штаба армии, ее нельзя отменить. Ее проведет сотрудник нашего Отдела, прошедший специальную подготовку по диверсионным действиям на море.

Мы не поручаем вам акцию, включающую действия на воде, из-за многочисленных проблем и необходимости специальной подготовки. Пловцом будет товарищ Рика. Позаботьтесь о нем, если ему придется задержаться в Ливане.

Государство Израиль прославится такого рода операциями, но начало им было положено здесь. Мы уже мельком знакомились с диверсантом по кличке Товарищ Рика, описавшим свои первые впечатления о лагере Арабского отдела — с граммофоном и нардами. Рике было восемнадцать лет. Четырьмя годами раньше он покинул свой дом в Дамаске и уже знакомым нам способом попал в Арабский отдел: стал в кибуце похожим на сабра, потом повстречался с учителем Саманом и оказался в палатках «ставших как арабы».

Радиограмма с именем диверсанта была передана 17 ноября. Через два дня у Центра возникли вопросы. Неделю назад разведывательный самолет провел аэрофотосъемку — невидаль для тех дней и доказательство того, что израильтяне пускали в ход все имевшиеся у них средства. Судя по аэрофотосъемке, яхта «Grille» стояла в бейрутской гавани параллельно пристани. Остается ли она на прежнем месте? Горит ли портовый маяк всю ночь? В архиве Пальмаха есть еще одна фотография судна, сделанная в этот раз с причала.

Агентам надлежало явиться на такси «олдсмобил» в Узаи, то же место на берегу, где месяц назад высадился Якуба. Доставленная им взрывчатка, перезахороненная недавно неподалеку в водонепроницаемых контейнерах, была не нужна — диверсант должен был прибыть со своей. В день операции им приказывалось доложить, не препятствует ли акции волнение на море, после чего начать сигналить с берега фонарем, включая его на полминуты каждые четверть часа.

Тому, кто знаком с различными шпионскими деяниями и с последующими израильскими операциями, все эти приготовления покажутся обескураживающе наивными. Израильтянам предстояло вступить в контакт с разведывательной ячейкой на вражеской территории и устроить встречу на морском берегу. Обученный и хорошо оснащенный диверсант должен был суметь затеряться в местной толпе в случае срыва плана, отсюда решение прислать человека из Арабского отдела. Водолазу требовались актуальные сведения о цели, для чего и проводилась аэрофотосъемка. Еще несколько месяцев назад не существовало израильского военного флота, армии, военной авиации, у разведчиков не было даже рации. Если нападение на «Aviso Grille» вошло в историю Арабского отдела как «жемчужина наших зарубежных операций», то не столько из-за результата, сколько как символ способности евреев вообще совершать нечто в этом роде.

Подтвердите, что вам все ясно. Четко ответьте на все вопросы при следующем сеансе радиосвязи завтра. В ближайшие дни вы получите новые подробности задания.

Будьте сильными!

Свидетельства помощи арабам со стороны нацистов всегда привлекали пристальное внимание израильских разведывательных служб. В одном документе июля 1948 года говорится, например, о замеченных в египетской армии в Газе немецких танках «тигр». В другом документе сигнализируется о прибытии 25 офицеров вермахта, «специалистов артиллерии, бронетанковых войск и военной авиации», и о том, что, по слухам, к ним готовятся присоединиться 2500 бывших немецких и итальянских парашютистов. Некоторые донесения, вроде этого, не подтвердились, но некоторые оказались правдой. В арабских войсках действительно работали немецкие советники; лучшие специалисты по взрывчатке у палестинских арабов, устроившие самые смертоносные подрывы грузовиков в 1948 году, прошли подготовку в нацистской Германии. Сам глава палестинских арабов, муфтий Иерусалима, всю Вторую мировую войну оставался видным сообщником гитлеровского режима, вел направленную на арабский мир радиопропаганду и вербовал солдат-мусульман, готовых сражаться на стороне нацистов.

Все это подпитывало подозрения евреев, что противостоящие им силы состоят в союзе. В этом контексте израильская разведка истолковала перехваченное той осенью письмо немца, служившего теперь на стороне арабов. Из этого письма следовало, что в Бейруте находятся двадцать сбежавших немецких военнопленных, большинство которых служат на «Grille», личной яхте фюрера.

С этого момента стоявшая в порту Бейрута яхта привлекла пристальное внимание Израиля. Как оказалось, теперь яхта принадлежала ливанскому предпринимателю, купившему ее после капитуляции Германии на английской верфи для списанных судов. Конечной точкой ее плавания должен был стать не Бейрут: по имевшимся у израильтян сведениям, судно предназначалось для короля Египта Фарука. Пока что на его борту устанавливалось новое оружие. По стандартам Второй мировой войны яхта не представляла собой грозной силы, но здесь от нее исходила опасность. При тогдашнем состоянии израильского ВМФ, существовавшего больше в воображении, можно было опасаться, что новая единица «существенно усилит египетский флот и будет представлять угрозу с моря для Эрец-Исраэль». Так говорится в официальной истории флота периода Войны 1948 года. Это послужило официальной причиной того, что вскоре последовало. Официальной, но не единственной.

После капитуляции нацистов прошло всего два с половиной года. Евреи еще только пытались осмыслить масштаб случившегося в Европе, прикидывая, сколько человек осталось в живых. В те дни израильтяне собирались у радиоприемников и слушали передачу «Бюро поиска пропавших родственников», ведущий которой зачитывал душераздирающую записку матери, разыскивающей дочь, называл имя младенца, которого в последний раз видели в Лодзи в 1942 году, оглашал мольбу жительницы венгерской деревни, ищущей хоть кого-нибудь из земляков… Для многих война еще не кончилась. Ни у кого не было даже уверенности, что Гитлер мертв.

Вот как описывает обнаружение в Бейруте яхты Гитлера диверсант Рика: «Казалось, мучитель переворачивается в могиле, не смирившись с существованием Государства Израиль, и шлет на бой с ним свой личный военный корабль». Гамлиэль живописует пылающий корабль, уходящий под воду. У этого зрелища, пишет он, «был сладкий привкус мести».

«Заря» — Гамлиэлю:

Исходя из фазы луны и из волнения на море, возможен перенос акции с четверга на воскресенье, 28 ноября. Окончательный ответ получите завтра.

Ваши дальнейшие инструкции.

Мигающий сигнал начнет подаваться в 21:15 и закончится в 23:15. После выхода нашего человека на берег корабль уйдет в море и вернется на то же место спустя два часа…

Если наш человек не поднимется на борт до 04:30, корабль возвратится в Израиль. Наш человек останется в Бейруте до тех пор, пока мы не сумеем организовать его возвращение.

Приготовьте ему одежду размера Хавакука, длинное зимнее пальто, бумажник с ливанскими деньгами, бутылку рома, легкую еду.

Оглядев гавань, Ицхак убедился, что на «Grille» что-то происходит: палуба частично застелена брезентом, чужих не подпускают. Поблизости от порта предлагался напрокат хазакех — длинная доска для серфинга, на которой надо стоя грести длинным двухлопастным веслом; Ицхак и Хавакук взяли доску, Хавакук улегся на нее, Ицхак стал грести; оба изображали отдыхающих. Неподалеку от яхты было несколько рыбацких лодок и корабль британских ВМФ «Childers» — эсминец, не так давно останавливавший в море лодки с еврейскими беженцами. Разведчики подобрались к «Grille» достаточно близко и сумели разглядеть на палубе нескольких человек, выглядевших по-европейски, скорее, как немцы.

Когда оба вернулись в свою комнату в мансарде, Хавакук передал по «бельевой веревке» донесение обо всем увиденном.

Пока шли приготовления, Ицхак ни на минуту не забывал о возможности отмены акции по причине одной из главных трудностей в работе бейрутской ячейки — присутствия в городе обыкновенных евреев. Небольшая община ливанской столицы, в основном сирийские евреи, кровная родня ближних общин Алеппо и Дамаска, давно пользовалась многоликостью и толерантностью Бейрута, что были заимствованы у французов и навеяны космополитическими ветрами левантийского берега. Но положение евреев ухудшалось и здесь, как во всем арабском мире. Из-за военной истерии их лояльность подвергалась сомнению, независимо от того, как сильно они сторонились сионизма и как униженно декларировали свою преданность арабскому делу. Эти декларации звучали неискренне и чаще всего такими и были. Местные евреи оказались заложниками и готовы были заявлять все что нужно, лишь бы оставаться в безопасности. Как предупреждал Гамлиэль в одном из донесений, им грозила опасность стать мишенями для «диких выходок» и даже для бомбометателей. Любая израильская акция подвергла бы местных евреев дополнительной опасности.

Несколько предложений разведчиков о проведении диверсионных актов были отвергнуты именно из опасения ответных репрессий; ячейке приказывали избегать любых контактов и придерживаться старого правила Арабского отдела: не смешивать еврейских агентов и жителей-евреев. Офицер Пальмаха Игаль Алон, один из основателей Отдела, обсуждал этот вопрос с лидерами сионизма в 1944 году и обобщил его в несколько преувеличенных выражениях: «Однажды наш посланник в одной арабской стране спросил меня, как ему поступить при виде избиения арабами местного еврея: не обращать внимания, вмешаться? Я посоветовал ему присоединиться к нападающим».

Со временем нарушения этого мудрого правила привели к трагическим последствиям. «Дело» (под таким названием это фиаско стало известно в Израиле) началось в 1951 году, когда родилась идея организовать египетских евреев с целью «распространения пропаганды»; постепенно она выродилась в намерение использовать их в качестве диверсантов. Ячейка была разоблачена, одни ее члены угодили в тюрьму, других казнили. Один покончил с собой в тюрьме. Сама операция и вопрос о том, кто приказал ее провести, стали источником одного из худших политических скандалов в молодом государстве.

Похоже, тема контактов с местными евреями часто беспокоила наших разведчиков в Бейруте и неоднократно обсуждалась в ходе сеансов радиосвязи с Центром:

Вы, конечно, понимаете, что мы не можем изменить наши рабочие принципы контактов с евреями. Возможно, мы чего-то лишимся, но в конечном счете обеспечим гарантию более важных вещей.

«Более важными вещами» были жизни местных евреев в арабском мире. Сейчас нам очевидно, что для евреев в арабском мире не существовало никакого будущего, но тогда этой очевидности еще не было. Например, евреи Алеппо, родного города Ицхака, пережили разрушение Иерусалимского храма римлянами в 70 году, зарождение христианства, Византийскую империю, становление ислама, арабское завоевание, арабские, турецкие, монгольские династии, как минимум одно катастрофическое землетрясение, разрушившее почти весь город… Почему бы им не пережить появление Государства Израиль? Полное истребление евреев в Алеппо и во всем арабском мире казалось чем-то невероятным. Большинство склонялось к тому, что беда минует их и в этот раз. Поэтому агентам следовало соблюдать осторожность и не переступать черту, а евреям Бейрута — не приближаться к ним на пушечный выстрел.

Но где пролегает эта черта? С этим не было и не могло быть ясности. Такие люди, как Ицхак и Гамлиэль, могли, действуя в Бейруте, считать себя не местными евреями, не уроженцами Алеппо и Дамаска, а израильтянами. Но они провели вдали от родных мест еще маловато времени и могли быть приняты арабами за тех же сирийских евреев, составлявших большую часть бейрутской общины. В арабском мире никогда не улавливали разницу между «израильтянами» и «евреями»: сейчас, как и тогда, всех скопом называют просто «евреями». Чем больше агентов попадалось — иракцев, сирийцев, уроженцев всего арабского мира, — тем сильнее становилась неразбериха.

В более поздних описаниях работы Арабского отдела его сотрудники фигурируют как израильские шпионы, сами они называют себя так же. Однако когда они отбывали для выполнения заданий в начале 1948 года, Израиля еще не существовало, как и слова «израильский». Их положение было туманным, отсюда впечатление о некоторых их действиях как о безрассудных нарушениях элементарной осторожности. Например, Гамлиэль, находясь на нелегальном положении в Бейруте, организовал встречу со своими родителями, приехавшими его навестить из еврейского квартала Дамаска. Потом он писал в свое оправдание, что поставил родителям условие: не задавать лишних вопросов. Они давно не виделись, и он сильно по ним соскучился. Это стало его последней встречей с отцом, который вскоре умер. Они посидели в кафе на набережной: двое сирийских евреев и их сын, израильский разведчик.

Выполнение приказания сторониться бейрутских евреев особенно тяжело давалось Гамлиэлю, ведь в городе жили два его брата. Впоследствии он признал, что встречался иногда со своим братом Халилом (взявшим потом имя Аврагам), который торговал нижним бельем. Он утверждал, что приходил в дом к Халилу только после того, как засыпали племянники, беря с брата строгое обещание соблюдать секретность. Встречался он и с другим братом, Субхи (Мацлиахом на иврите), торговавшим лекарствами. Из трех братьев шпионом был один Гамлиэль, но у всех троих были разные личности на выбор и по несколько имен. Независимо от занятия — торговли трусами или сбора разведданных, — все они рисковали, находясь с самого рождения в опасном арабском окружении.

Ицхак, приехав в Бейрут, первым делом, не испрашивая разрешения, подался в свой родной Алеппо, для чего пересек по своим палестинским документам ливанско-сирийскую границу. Его сопровождал Хавакук. Ицхак оправдывал риск намерением понаблюдать за военными приготовлениями в Сирии, но, кажется, сам в это не верил. Просто ему нужно было хотя бы несколько часов побыть дома, чтобы снова ощутить свои корни и убедиться, что Заки Шашо, его прежнее воплощение, — реальный человек. Этот порыв знаком многим эмигрантам. После его бегства втайне от отца и превращения в пионера-сиониста прошло уже целых шесть лет.

Два агента добрались по лабиринту узких улочек до квартала, где издревле жили евреи, неподалеку от огромной Цитадели, высящейся над базаром. За эти годы отец Ицхака успел уйти в мир иной; матери он лишился еще в детстве, но надеялся, что в еврейском квартале по-прежнему живет его мачеха. Но в ее дворе им сказали, что она переехала. К тому времени многие евреи уже сбежали из города, их жилища заняли чужие люди. После голосования в ООН о разделе Палестины минувшей осенью начались арабские бесчинства, в огне погибли сотни еврейских домов и лавок и почти все синагоги. Все обстояло уже не так, как раньше; их маленький мирок приказал долго жить. Теперь приходилось осторожничать при любой встрече и стараться не сболтнуть лишнего.

Наконец Ицхак нашел свою мачеху в другом дворе. Выйдя и увидев его, она забормотала заклинания против шайтана и сглаза: она думала, что его уже нет в живых, и, даже увидев, не поверила своим глазам. Она привела пасынка в свою простую комнатушку и накормила его любимыми хлебными шариками с белым сыром.

Ицхак рассказывал мне об этом у себя в кухне, на диктофон, лежавший на столе; припоминая ту или иную подробность, он по привычке смеялся — когда весело, когда грустно. Но, описывая то угощение, он зажмурился и улыбнулся шире обычного. Он по-прежнему ощущал его вкус.

Это был его последний приезд в родной город. Перед уходом он попросил мачеху помалкивать, но слух все равно разнесся. Другой мой знакомый из Алеппо вспоминал разговоры еврейской ребятни, для которых Ицхак был героем — сын уборщика Заки Шашо, который куда-то подевался и всплыл в Эрец-Исраэль, чтобы сражаться с арабами, а не клянчить у них подачки. Много лет его никто не видел, пока он не появился тем летом, как призрак…

Никто из агентов не избежал приступов острой тоски по своему народу. Гамлиэль вспоминал, как через несколько лет его отправили в Европу под видом арабского журналиста. Как-то вечером во время еврейского праздника, проходя мимо синагоги, он остановился, чтобы издали понаблюдать за происходившим там. До его слуха донеслась молитва на иврите — мольба его отца и деда: «Милостивый и милосердный… прости нас…» Он с трудом сдержал рыдание. «Нет, это не я, — напомнил он себе. — Я — араб Юсеф аль-Хамед». И он зашагал дальше.

Для Якубы такой момент настал весной 1948 года, когда он вместе с другим агентом пришел пешком в Сирию, чтобы разведать армейские позиции. Переодетые в арабов, с кинжалами за поясом, они пробрались в Дамаск. Дело было в пятницу.

Интереса ради агенты отправились на знаменитый дамасский базар. На одном из прилавков Якуба приглядел миниатюрный медный сервиз: кувшинчик, кофейные чашечки, сахарница. Купив сервиз, Якуба спросил продавца-араба, есть ли у него другой такой же. Не здесь, дома, был ответ. Продавец поманил двух палестинских арабов за собой.

По пути он спросил их, как дела в Палестине. Война 1948 года тянулась уже несколько месяцев, и перспективы арабов выглядели неплохо.

— Вот увидишь: клянусь Аллахом, мы перережем всех евреев! — вскричал Якуба, хватаясь за кинжал. — С вашей помощью мы легко их всех перебьем.

Ожидаемого ответа разведчики не услышали. «Он шел молча, — вспоминал Якуба, — и выглядел погруженным в себя. Мы уже решили, что нам попался простофиля». Попетляв по улочкам, они достигли дома торговца. Калитка приоткрылась, со двора пахнуло субботней трапезой. Был вечер пятницы, наступил шабат, смекнул Якуба.

— У нас проблема, — шепнул он второму агенту, но тот не понял. — Думаю, он из наших, — объяснил Якуба, принюхиваясь.

— С чего ты взял? — удивился второй агент. — Это запах сирийской еды.

Торговец, оставив их в гостиной, ушел за сервизом. Якуба не сомневался, что он еврей. Этот запах ни с чем нельзя было спутать. Он поднял голову и увидел резной бронзовый плафон, на котором было выгравировано на иврите «Сион».

«Мы оба побледнели и прикусили языки», — вспоминал Якуба. На базаре, говоря от имени своего арабского альтер эго Джамила, он хвастался, что перережет всех евреев. Когда торговец вернулся, он еле удержался, чтобы не выложить ему правду. «Мы твои братья, — так и подмывало его признаться, — мы тоже дети Израиля. Будь сильным и смелым!» Евреи были маленьким тесно спаянным племенем, остро чувствовавшим опасности своей общей судьбы на Ближнем Востоке и глубокую взаимосвязь. Теми не менее агенты промолчали, расплатились за сервиз и ушли.

Якуба поведал эту историю спустя много лет, после долгой карьеры в разведке, интервьюеру, собиравшему устные свидетельства. «Ему трудно продолжать», — записал корреспондент в этом месте.

Руководство Арабского отдела усиленно напоминало о необходимости разделения между своими заграничными агентами и тамошними евреями, считая, что так они уберегут бейрутскую общину от обвинений в двойной лояльности. Подрыв яхты «Grille» в порту должен был выглядеть как дело рук чужака, приплывшего по морю. Поступил приказ о проведении операции.

16. Диверсант

24 ноября, 6:00.

«Заря» — Гамлиэлю:

Обмен паролями на пляже, после прибытия лодки:

Ицхак спросит: «Мин хада?» («Кто здесь?»)

Человек в лодке ответит: «Ибрагим».

Ицхак спросит: «Халь аджа каман Мустафа?» («Мустафа с тобой?»)

Будьте сильными!

Приближалось 29 ноября: ровно год назад ООН приняла решение о разделе Палестины, тогда же началась Война за независимость. Эта дата добавляла символизма готовящейся акции.

29 ноября, 6:15.

«Заря» — Гамлиэлю:

Акция будет проведена сегодня, в понедельник 29 ноября, в годовщину декларации ООН.

Диверсант вылез из шлюпки в 9 утра с минутами. Под гражданской одеждой у Рики был надет гидрокостюм. В чемоданчике у него были ласты, две магнитных мины, бутылка рома для согревания после ныряния и «энергетические таблетки» (вероятно, метамфетамин). По мнению готовившего его к заданию ветерана флота Пальмаха, таблетки были особенно важны: сам он в свое время попался, когда выдохся в штормящем море при попытке подрыва у берегов Кипра корабля королевского ВМФ «Ocean Vigour» (тогда евреи пытались помешать британцам, не пропускавшим в Палестину беженцев).

В случае, если на пляже не окажется бейрутских агентов, Рике надлежало следовать в запасную точку встречи — всё то же казино «Медитеране». Если их не будет и там, ему было приказано переночевать в борделе «У Мадлен» в «квартале красных фонарей» за площадью Мучеников. Но в этот раз все прошло гладко. Ицхак обменялся с Рикой паролями и проводил его к «олдсмобилю», за рулем которого сидел Якуба.

Неподалеку от гавани они съехали на обочину. Мимо изредка проезжали машины, в лавке поблизости горел свет, но они не привлекли ничьего внимания. Ицхак помог диверсанту открыть багажник. Они стали вынимать из чемодана мины, и тут раздался взрыв. Они долго не могли отвести взгляд от бутылки рома, упавшей на землю и разбившейся. Видимо, все трое волновались сильнее, чем потом сознавались.

Рика обнаружил проблему посерьезнее: у одной из магнитных мин оказался дефектный взрыватель. Оставалось надеяться, что сработает второй, и от детонации взорвется и первая мина. Укрепив на поясе обе мины, Рика пересек песчаный пляж и погрузился в воду.

Яхта Гитлера была вся в огнях, что тоже вызывало тревогу: Рика опасался, что его увидят — темную тень, скользящую по поверхности воды.

Оказалось, что яхта повернута носом к берегу — не так, как явствовало из аэрофотосъемки. Ныряльщику пришлось изменить направление. Над «Grille» нависал другой корабль — эсминец британского королевского ВМФ «Childers», его прожектора и освещали так ярко и нацистскую яхту, и море вокруг. Рика попытался подплыть к яхте как можно ближе, не попав в лучи прожекторов, но на палубе появились фигуры, зазвучали голоса, и он нырнул. Вынырнув, он увидел быстро приближающуюся черную тень и замер, пропуская мимо, совсем близко, рыбацкий баркас. Один рыбак стоял, другой сидел. Пловец, оказавшийся всего в нескольких ярдах от них, остался незамеченным.

Переведя дух, Рика добрался до корпуса «Grille» и поплыл вдоль яхты. Теперь с палубы его было не разглядеть. Он прикрепил к обшивке дефектную мину, установил близко от нее другую, привел в действие взрыватель. «Ампула все время выскальзывала, пока я не поймал ее одной рукой и не раздавил другой, — рассказывает он. — Потом снял предохранитель и поплыл прочь от корабля». Он очень торопился, отчаянно сокращая расстояние, отделявшее его от берега, и молясь, чтобы мины не сработали, пока он не выберется из воды.

Радостная радиограмма из Центра была принята «бельевой веревкой» на крыше и поступила на рацию днем, когда Рику забрали с пляжа и вернули в Израиль.

Примите поздравления от всех участников операции. Вы продемонстрировали первоклассное умение и обеспечили успех.

[Рика] успешно вернулся на базу. Он восхищен вашей расторопностью и не перестает вас хвалить. Все мы счастливы, наша уверенность возросла стократно… Вся «Заря», начиная с командования, гордится вами. Будьте сильными, идите от успеха к успеху.

Не то чтобы бейрутская ячейка стремилась испортить начальству настроение, но у ее членов не было уверенности, что они заслужили столько похвал. Когда взошло солнце, яхта Гитлера все так же мирно покачивалась на якоре, словно насмехаясь над ними. Обе бесполезные еврейские мины так и остались где-то ниже ватерлинии.

На следующее утро картина была той же самой. И на следующее тоже.

Разведчикам сообщили, что через несколько дней попытка повторится, но дату все откладывали и откладывали. Так прошло две недели. Надежда уже почти совсем угасла, когда из гавани донесся глухой взрыв.

Грянувший наконец-то взрыв вызвал, согласно драматическому репортажу в одной из бейрутских газет, «язык пламени высотой тридцать метров». Как утверждается в том же репортаже, мина была прикреплена к топливному баку на носу, где образовалась пробоина размером с большой обеденный стол.

Внутрь хлынула вода, возникла опасность затопления, но немецким морякам и механикам удалось преградить путь воде и спасти судно. По мнению следствия, взорвалась магнитная мина, начиненная минимум 25 кг взрывчатки, прикрепленная к корпусу в полутора метрах ниже ватерлинии. Ущерб оценивается в 100 000 фунтов стерлингов.

В Бейруте ходило несколько версий загадочного взрыва. Согласно одной, яхта случайно напоролась на боеприпас, попавший в море во Вторую мировую войну. По другой версии, орудовала местная преступная банда «Черная рука», враждовавшая с владельцем «Grille», богатым ливанцем. Звучало и предположение о террористах, воевавших с королем Фаруком, — арабских националистах, противниках египетского монарха, для которого предназначалась яхта. Обвинить евреев никому не пришло в голову.

Если израильтяне и были оскорблены, они не подали виду. В Центре снова поздравляли друг друга, операцию сочли чрезвычайно успешной. «Aviso Grille» отремонтировали, но военным кораблем она так и не стала и в Египет не попала. Владелец продал яхту себе в убыток, она пересекла своим ходом Атлантический океан, вошла в устье реки Делавэр и там была распилена на металлолом. Туалетный столик из покоев Гитлера уцелел и много лет красовался в автосалоне в городке Флоренция, штат Нью-Джерси.

В официальной истории израильского военного флота операции по подрыву «Aviso Grille» посвящена целая глава, однако из соображений не то профессиональной гордости, не то секретности роль разведчиков там опущена и все заслуги приписаны морякам. Учитель Саман со свойственной ему сдержанностью назвал подрыв яхты «классической моделью для любой сложной операции».

Казалось бы, кульминацией классической модели должна была бы стать ослепительная вспышка в гавани, при которой судно было бы испепелено, нацисты посыпались бы в воду, как горох, а диверсанты радостно чокались бы за окном ближайшего кафе. Такая яркая победа должна была бы изменить в последний момент ход крупного морского сражения. На деле же получилась избыточная трата усилий и напрасный риск на основании ненадежной и, видимо, ошибочно понятой информации, предпринятый по ложным соображениям, да еще с техническими погрешностями. При этом эффект был заранее непредсказуем и не подлежал точной последующей оценке. Самая что ни на есть классическая модель для настоящей шпионской истории!

17. Виселица

Если прикрепить взрывчатку к стене комнаты, погибнут или будут покалечены все, кто находится в комнате.

Если прикрепить взрывчатку к бензоцистерне из бетона или металла, бак взорвется.

Подрыв автомобиля приведет к гибели всех пассажиров.

Учитывая вышесказанное, подготовьте план с надлежащими целями и доложите мне.

Такую радиограмму принял Якуба через пять дней после операции «Grille». Она была передана в Бейрут с приказом сеять разрушение, используя не только оружие, с которым он прибыл, но и его взрывной характер. Шла война, и его задачей было навязать арабам борьбу в ответ на борьбу, навязанную арабами евреям.

Теперь внимание Якубы привлек крупный нефтеперерабатывающий завод на севере Ливана, в Триполи. Он мечтал поднять его на воздух, устроив самый впечатляющий фейерверк в истории Ближнего Востока. В разведывательной вылазке туда участвовал Ицхак. Джамил и Абдул Карим поехали по приморскому шоссе в такси «олдсмобил», как ехали в другом «олдсмобиле» через Хайфу после взрыва в автомастерской восемь месяцев назад.

Безопасность на предприятии соблюдалось слабо. Двум разведчикам необходимо было выяснить, чем заполнены разные цистерны — бензином, мазутом, сырой нефтью? Ицхак залезал на цистерну с банкой, клал в банку камень и опускал ее на веревке внутрь. Согласно плану, им предстояло преодолеть ограждение и прикрепить три мины к одной из цистерн. Четвертая мина предназначалась для соседнего водовода. От взрыва одной цистерны должны были воспламениться другие, горючее хлынуло бы вниз, на берег, и подожгло само предприятие. Цель диверсии была не нова. Первой крупной совместной акцией евреев и англичан в Палестине во время паники 1941 года была диверсия на том же самом нефтеперерабатывающем заводе, находившемся тогда под контролем вишистов. Беспалубное судно «Морской лев» с 25 еврейскими бойцами и одним британским наблюдателем вышло с этой целью в море и сгинуло без вести вместе со всем экипажем. К 1948 году командование британской разведки благополучно вернулось домой, где засело за романы и преподавание древнегреческого, но их блестящие наработки послужили основой для плана Якубы.

Примерно в это время началась распря Якубы и Гамлиэля. Она затянулась на полвека с лишним. В своих воспоминаниях Якуба запечатлел для потомков свои претензии к коллеге. Гамлиэль, опубликовав собственные воспоминания о событиях тех лет, поступил так же.

Гамлиэль считал себя не только главным из агентов, но и единственным среди них взрослым и ответственным человеком. Якуба считал его франтом, а то и трусом. Оба сознавали свою задачу — спасение новорожденного государства, но Гамлиэль полагал, что для этого нужно понимать арабский мир, желающий его разрушить, а Якуба выступал за открытие нового фронта. Это столкновение было не столько тактическим, сколько личностным. Пылкий Якуба был чужд дисциплине, Гамлиэль же был, скорее, человеком рациональным, уравновешенным, хотя не очень последовательным. В своих воспоминаниях он сознается, что в Бейруте грешил гаданием на кофейной гуще и хаживал к армянке-гадалке, считая, что такими способами можно заглянуть в будущее. Не сказать, чтобы он никогда не предлагал насильственных акций; мы уже видели переданный им в штаб список потенциальных целей. Однажды он даже предложил взорвать продовольственные склады в бейрутском порту, чтобы ливанцы раздумали участвовать в войне с Израилем. Но в принципе такие действия были ему не по душе. Ему было так чуждо кровопролитие, что, помнится, он даже взял с командиров Отдела обещание, что они никогда не принудят его к убийствам.

Вместо этого он предлагал разрешить ему вступить в Сирийскую социал-национальную партию — популярную организацию фашистского пошиба, — чтобы предоставлять надежные сведения об этом важном течении в ливанской политике. Выдавая себя за Юсефа аль-Хамеда, Гамлиэль обзавелся членским билетом ССНП и заделался заместителем главы районной партийной ячейки. Пришлось посещать их собрания и приветствовать однопартийцев выброшенной вперед рукой. Он цитировал в своих донесениях речи партийных лидеров и прикладывал снимки, сделанные на митингах, как этот, датированный мартом 1949 года (см. фотографию на ниже).

Он видел обязанность разведчика именно в этом и противился стремлению своего соперника взорвать нефтезавод.

Соперник пренебрежительно относился ко всей этой интеллигентщине. По словам Якубы, Гамлиэль считал, что его работа — «вставать по утрам и читать газеты». Сам Якуба был в курсе своей репутации необузданного типа и признавался: «Я был дикарем». В штабе не ухватились за его план подрыва нефтезавода; в одной радиограмме из Израиля содержалось предупреждение ничего не предпринимать без разрешения.

Изучая его воспоминания, мы обнаруживаем, что в те месяцы у порывистого агента было еще одно занятие. Власти устраивали публичные казни — в центре Бейрута, на заре, — и он повадился на них ходить. Эшафот был нехитрым. Из-под ног приговоренного выбивали доску, публика встречала очередную смерть хлопками. Зритель мог подобраться к эшафоту на расстояние нескольких ярдов. Обреченный поднимался на эшафот в капюшоне, но иногда сам просил его снять, и тогда можно было увидеть его глаза. Некоторые ходили под себя, некоторые несвязно бормотали, некоторые плакали, некоторые проклинали полицию и власти. Особенно сильное впечатление произвел на Якубу грабитель и убийца, засовывавший расчлененные трупы в мешки от угля. На глазах у Якубы он отказался от капюшона и обратился к толпе: «Это я — убийца? Правительство, которое пытает, мучает, обрекает на голод и казнит, — вот кто главный убийца!»

После этих слов обреченный обратился к палачу: «Вешая меня, ты делаешь свою работу, дай я тебя поцелую». И поцеловал палача. Якуба не мог забыть этот поцелуй, не мог забыть, как палач выбил из-под ног повешенного доску и как тот заболтался в петле.

Агент посещал казни не ради удовольствия, а потому, что, будучи наиболее подготовленным из четверых, чтобы убивать, больше их был готов смотреть смерти в лицо. Он думал о том, что сам может рано или поздно угодить в петлю, и хотел узнать, каково это. Многие из Арабского отдела уже погибли. Как поступит он, Якуба, когда настанет его черед? «Сначала я думал, — пишет он, — что заору во всю мочь на иврите: „Да здравствует Государство Израиль!“ Но потом опомнился и сказал себе: нет, так я выдам всех остальных. Лучше помалкивать, и пусть меня зароют, как собаку».

Неготовность Центра позволить Якубе орудовать в Ливане по-своему частично объясняется переломом в войне, развивавшейся уже не так, как в страшные первые дни года. Наступление арабских государств остановилось, натолкнувшись на яростное сопротивление евреев; сыграли свою роль соперничество между арабами и их неорганизованность. Изменились и настроения в арабских армиях. Сначала там уверенно заявляли, что вот-вот сбросят евреев в море, но теперь хвастовство поутихло. Гамлиэль разведывал преобладающие настроения на ливанско-израильской границе, где служили не только подразделения ливанской армии, но и добровольцы-мусульмане из Югославии:

Я слышал от сирийского солдата, рассказывавшего о наступлении на Малкию, о слабости ливанских и югославских сил и о стремительных атаках Хаганы. По его словам, Хагана всегда возникает внезапно, нарушая самый сладкий сон.

Теперь еврейские силы не просто удерживали позиции, а одерживали верх. Раньше еврейское государство представлялось чем-то туманным, неясным, колеблющимся, а теперь приобретало четкие очертания, превращалось в реальность.

Одним из первых шагов нового израильского руководства было решение избавиться от партизанских вооруженных формирований, действовавших до появления государства. Речь шла не только о правых группировках, несогласных с возобладавшей политической линией, но и о самом Пальмахе — сердце израильского вооруженного подполья, к которому всегда принадлежал Арабский отдел. Пальмах представлял собой левое крыло кибуцного движения; это были люди, для которых социализм и мировая революция были не пустыми словами; фотографии Сталина провисели на стенах в некоторых кибуцах до середины пятидесятых годов. Неприятие Пальмахом центральной власти приносило пользу, пока эта власть была британской, но теперь руководство стало еврейским и было еще слишком неустойчивым, чтобы подвергаться такой угрозе. Подразделения Пальмаха вели бои и летом, и даже осенью, но лидеры страны уже приступили к упразднению отдельных штабов ополчения, готовясь к расформированию Пальмаха как такового.

Эти изменения носили не только военный характер. Прежний Эрец-Исраэль с его эвкалиптами, скромными хижинами, широким выбором будущего и открытостью любым невероятным и безответственным идеям нужно было укротить, иначе не возникло бы нормальной страны. Новому государству предстояло стать шире былой мечты именно в силу его реальности. И одновременно у́же той мечты — в силу той же самой реальности. Уйти в прошлое приходилось многому, Пальмаху в том числе. Но его мирок был так могуч — своей незабываемой дружбой, своей «любовью, скрепленной кровью», как пелось в одной из его песен, — что многие бойцы так и не смогли с этим смириться. Проведя свой утлый жизненный плот среди опаснейших порогов и доплыв до спасательного корабля, они вдруг перестали чувствовать под собой этот плот. Их домом был Эрец-Исраэль; к государству же под этим именем они привыкнуть не смогли. Например, прославленный офицер Пальмаха Игаль Алон стал израильским генералом и видным политиком. В национальной памяти он остался славным героем. Но после его смерти товарищ по Пальмаху проводил его такими словами: «Игаль Алон умер без родины. Созданное им государство лишило его родины».

Пальмах представлял проблему для нового правительства и для армии, однако ценность его Арабского отдела ни у кого не вызывала сомнений. Люди, пришедшие к власти, относились к разведке со всей серьезностью. Времена, когда разведчики сами придумывали себе прикрытие и не имели денег на поездку в автобусе, ушли в прошлое. 16 сентября 1948 года директор разведки Большой Иссер подписал декларацию о переходе Арабского отдела, ранее подчинявшегося Пальмаху, под эгиду Армии обороны Израиля. Отдел получил название «Шин Мем 18» («шин» и «мем» — начальные буквы еврейского словосочетания «шерут модин», разведывательная служба). Теперь у службы было свое помещение, свой секретарь, свой бюджет. Офицер-кадровик с доступом к личным делам новобранцев обращал внимание на всех носителей «восточных» фамилий. Со временем учитель Саман получил ответственный пост в новом аппарате разведки и уже не занимался непосредственно созданным им отделом и людьми, которых он в свое время отобрал и обучил и которые смотрели на него как на родного отца.

Все эти перемены остались невидимыми для агентов, работавших в неприятельской столице на севере. Они по-прежнему торговали в своем киоске «Три луны», водили свое такси, слали радиограммы, пользуясь антенной в виде бельевой веревки. Единственной их связью с домом был писк морзянки. Они не знали, кто именно поддерживает с ними связь, но полагали, что на той стороне остаются всё те же люди. Гамлиэль, Ицхак и Хавакук были переброшены через границу еще весной, до провозглашения независимости, и не бывали в Государстве Израиль. В своих радиограммах они продолжали называть его Эрец-Исраэль. Они не были знакомы ни с кем в «ЦАХАЛ», к которому теперь принадлежали. Для них, смотревших вниз из окна мансарды, ничего не поменялось. По одну сторону простиралось море, во все другие стороны раскинулся до самого горизонта арабский мир.

В новом, 1949 году, после подрыва яхты «Grille», Гамлиэль и Якуба по-разному видели будущее своей бейрутской разведывательной ячейки: один считал главным сбор и анализ разведывательной информации, другой — диверсии. Бывший Арабский отдел Пальмаха превратился в воинское подразделение; тем не менее ему все еще была чужда сама мысль о подчинении старшим по званию, и никто в Центре, похоже, не старался приструнить своих агентов. Судя по радиопереговорам, там пытались их помирить и решить все же, кто из них старший. Например, Гамлиэлю радировали следующее: «Якуба имеет право планировать и готовить военные операции, однако он должен согласовывать и планирование, и подготовку с тобой. По всякой одобренной нами операции вы должны достигать взаимного согласия».

Но это не помогло, мир так и не воцарился. Ицхак и Хавакук наблюдали за конфликтом, часто вспоминая арабскую поговорку из тех, что приносил с улицы Ицхак: «Иза ана амир ва-инта амир — мин рах йисук аль-хамир?» — «Если я принц и ты принц, то кому же погонять ишаков?»

Ицхак и Хавакук не были принцами, оба были готовы погонять ишаков. Так или иначе, им так и не позволили взорвать нефтезавод. Вероятно, командование не захотело лишний раз бросать вызов ливанцам; в одном из источников высказывается также предположение, что оно побоялось раздражать европейские компании, финансово заинтересованные в продолжении работы предприятия. Кроме того, израильтяне, как всегда, пеклись о безопасности местных евреев. Причин отказаться от диверсии хватало, поэтому трезвые головы одержали верх.

Якуба не согласился с этим решением и клял штабных трусов даже не месяцы, а годы спустя. Когда по прошествии четырех десятилетий уцелевшие люди на седьмом десятке встретились, он все еще не успокоился. «Прими они тогда наш план, — бушевал он, судя по протоколу беседы в 1985 году, — мы бы перерезали снабжение топливом сирийской и иорданской армий, и это вошло бы в учебники истории!»

Гамлиэль, записавший свои воспоминания через полвека после событий, тоже не скрывал возмущения. «Когда он говорит о периоде работы в Ливане так, словно он, мы, кто-то еще был способен творить чудеса, обрушивать горы и проводить диверсии, которые потрясли бы мир, то это не просто фантазии; не хочется называть это злом…» — пишет он о своем сопернике. Книга Гамлиэля про Арабский отдел частично посвящена его конфликту с другим агентом; к тому времени обоим было примерно 80 лет.

18. Еврейское государство

Многие, принадлежащие к кругам студенчества и интеллигенции, знают, что немало их друзей, служивших в сирийской армии, погибли в боях с евреями.

Обыкновенный человек с улицы не имеет представления о событиях на разных фронтах… Но любой скажет, что у евреев несметные силы, с которыми никак не сладить на полях сражений.

Эта радиограмма была передана из Дамаска, куда агент Шимон, тот, кто привез радиопередатчик, переехал с целью создания второй заграничной ячейки Арабского отдела. К началу 1949 года бои в Палестине стали, наконец, стихать, начались мирные переговоры. Ивритский поэт Натан Альтерман еще в начале войны представлял себе будущую передышку как зловещий закат:

И успокоится земля, и красный глаз небес

Неспешно будет затухать над дымным рубежом.

Но быстрого успокоения ждать не приходилось. Сначала евреи думали, что после завершения боев воцарится мир, а потом настанет и нормализация отношений нового независимого еврейского государства с новыми независимыми арабскими государствами — Сирией, Иорданией, Ливаном и Ираком. В Европе насчитывались миллионы перемещенных лиц, все они находились в движении, так почему бы тому же самому не происходить на Ближнем Востоке? «Я тогда думал, что войне конец, — пишет о тех днях писатель и ветеран Пальмаха Йорам Канюк в своих мемуарах „1948“. — Я думал, что арабы в конце концов договорятся с нами, а мы с ними, и мы мирно заживем в своем государстве, рядом и с иорданским, и еще с каким-нибудь, на много-много лет».

Но те, кто наблюдал за арабским миром поверх дымящихся границ, в том числе наши разведчики, видели то, что было незаметно другим. К тому же им, уроженцам арабского мира, полагалось видеть происходящее по-своему: соседи Израиля, не желавшие быть таковыми, не собирались соглашаться с тем, что им нанесло поражение меньшинство на их собственной территории.

В начале 1949 года радио Дамаска сообщало слушателям, что некто Джамал Насир направляется в Англию с лекционным туром, в котором будет «объяснять, что война проиграна не еврейским армиям, а американским долларам и чешским самолетам». Когда Арабская освободительная армия потерпела поражение от защитников кибуца Мишмар-га-Эмек в Галилее, ее командир Аль-Кавукджи утверждал, что кибуцники на самом деле не евреи, а русские. Унижение было глубоким и стойким.

«Арабское бюро в Лондоне выступило с заявлением, что арабы не разбиты в войне с евреями, что кончился всего лишь ее первый раунд, — говорилось в сообщении Ближневосточного арабского радио. — Придет время, когда арабские армии возобновят полномасштабные военные действия». Одна из газет в Рамалле призывала к обязательной военной подготовке арабской молодежи, чтобы «можно было возобновить сражение и разгромить евреев». Если евреи мнят себя победителями, то «они — жертвы своей собственной лживой пропаганды, — говорил ведущий иорданского радио „Рамалла“ Азми Нашашиби. — Все дело в том, что арабские политики уступили в первом раунде борьбы, но арабские армии не разбиты».

В Израиле преобладали иные настроения. Израильская пресса докладывала о начале той упрямой жизни, которая отличает еврейское государство по сию пору: в Тель-Авиве отменили ограничения чрезвычайного положения, кафе могли теперь работать до часу ночи. На соковом заводе «Ассис» заработала новая производственная линия по извлечению спирта из апельсиновой кожуры. Рабочие текстильной фабрики «Ата» объявили забастовку и добились удовлетворения своих требований. Почтовое отделение в Яффо, закрытое после ухода англичан, открылось снова. Через хайфский порт в страну хлынул поток иммигрантов, многие тысячи каждую неделю; только за февраль их прибыло около 25 тысяч, за год — четверть миллиона. Население прирастало на один процент каждые десять дней.

Если отнестись к этим цифрам внимательно, нельзя не заметить двух существенных расхождений. Первое, самое очевидное — это вопиющее отличие Израиля от окружающих стран. Второе — последняя подробность, количество новых переселенцев — требует разъяснений. Это был тот самый момент, когда реальный Израиль разошелся с воображаемым, жившим в фантазиях его отцов-основателей. Мало что так помогает понять сегодняшнюю страну; именно поэтому историю наших четырех разведчиков стоит рассказать именно сейчас.

В первые месяцы 1948 года, когда начиналась наша история, почти все евреи в Эрец-Исраэль были родом из Европы, их вождями были суровые социалисты из сионистского движения. Государство Израиль расположено на Ближнем Востоке, но придумали его в Европе в качестве решения хронической европейской проблемы — патологической ненависти к евреям. Но был и другой еврейский мир — в землях ислама, где он сталкивался не с такой организованной враждебностью и казался более прочным. И хотя к сионизму влекло кое-кого и из этого мира, как, например, наших разведчиков, тамошними массами он не завладел.

Те немногие, кто перебрался в Страну, представляли, возможно, фольклорный интерес и могли использоваться для разведывательной работы, но угрозой не были, оставаясь экзотикой. Арабский отдел был обособленной частью Пальмаха, его диковиной. Его создали офицеры-ашкеназы, они же им командовали; можно было без всякой опаски посидеть у его костра, послушать арабские песни и попить кофе, не ставя под сомнение своего базового представления о том, что собой представляет страна и какой ей надо стать.

Когда наши разведчики отправлялись с заданием за границу, большинство евреев исламского мира еще оставалось в своих родных общинах, сформировавшихся за века; это был целый миллион людей в анклавах от Касабланки до Кабула. Теперь же люди из Арабского отдела наблюдали со своего насеста в киоске «Три луны», как этому миру наступает конец.

«Газета „Эн-Наср“ сообщает, ссылаясь на надежные источники, — гласит донесение Арабского отдела в начале 1949 года, — что восемьдесят процентов евреев Дамаска исчезли вместе со своим имуществом, не получив разрешения властей, и существует опасение, что эти евреи переправлены в Государство Израиль». Через две-три недели было передано следующее донесение: «Евреи Дамаска сосредоточены в своих кварталах. Им разрешено передвигаться только в пределах города… Сирийские власти арестовали состоятельных евреев и владельцев крупного бизнеса. Подробности уточняются».

Разведчики составляли свои донесения на сухом профессиональном языке, но сами события имели значение для них лично. Например, в момент отправки донесения из Дамаска там находилась мать Гамлиэля; оставалась она там и тогда, когда арабы убили нескольких евреев города и когда один из его родственников погиб от взрыва гранаты, брошенной в синагогу. После бегства его матери власти конфисковали ее дом и отдали его арабским беженцам из Палестины.

Арабские лидеры давно предупреждали, что судьба местных евреев будет зависеть от исхода войны с Израилем. «Жизнь миллиона евреев в мусульманских странах будет поставлена под угрозу учреждением еврейского государства», — угрожал один из представителей Египта в 1947 году, а иракский премьер-министр предлагал применить к ним «суровые меры». И вот это случилось. В сирийских газетах писали о замораживании банковских счетов евреев и о требовании правительства предъявить список их активов. Власти ограничили передвижение евреев и перечень разрешенных им профессий; вскоре в их паспорта стали ставить штамп «еврей».

В Египте евреи жили в «постоянной тревоге и страхе», об этом говорилось в докладе израильского МИДа. Власти конфисковали имущество состоятельных семейств; у бедных же еврейских масс были другие заботы, например взрывы в густонаселенных каирских кварталах, сеявшие смерть. По Йемену, Ливии, Марокко прокатились смертоносные погромы. В Багдаде предпринимателя-еврея, обвиненного в государственной измене, вздернули при стечении рукоплещущей толпы.

На одном из митингов Сирийской социал-национальной партии, где присутствовал член этой партии Гамлиэль-Юсеф, выступил популярный партийный лидер Антун Саада, говоривший о коварстве евреев арабского мира.

— Эти люди никогда не испытают чаяний остальной нации, — предостерег Саада толпу, — так как их чаяние — сионизм. Они нас предадут.

Под «нами» Саада имел в виду арабов. Сам он был христианином, но христиане, по мнению арабских националистов, могли быть арабами, в отличие от евреев арабского мира — им в этом было отказано, хотя они были такими же местными уроженцами, как и все остальные.

— Они богатеют за наш счет, и мы обязаны положить этому конец, даже силой, если возникнет необходимость, — заявил Саада. Гамлиэль передал содержание его речи в Центр.

В день начала войны в Палестине толпа разграбила старый квартал Ицхака в Алеппо, в чем он убедился во время своей короткой побывки. Горели еврейские дома и лавки, толпа вопила на улицах: «Палестина — наша земля, евреи — наши собаки!» Один мой знакомый, бывший в то время подростком и живший в Алеппо, рассказывал, что наблюдал сквозь закрытые ставни, как погромщики свалили в кучу и подожгли еврейские молитвенники, молитвенные накидки, коробочки-тфилин. Другой знакомый выскочил босой в окно за секунду до того, как толпа снесла ворота, хлынула во двор и подожгла лачугу его родителей.

Евреи прятались у себя дома или у соседей-мусульман. Когда они выглянули, то убедились, что от их общины остались одни руины. Большинство бежало в следующие год-два в Ливан и в Турцию, воспользовавшись потайными тропами, знакомыми сирийским беженцам уже нашего времени. Последних евреев Алеппо сирийский режим отпустил уже в начале 1990-х годов, закрыв синагогу, которая пребывала в непрерывном использовании дольше любой другой в мире. Так же перестали существовать сотни других общин.

Я побывал в заброшенной синагоге в еврейском квартале Каира — он по сей день носит это название, хотя там не осталось ни одного еврея. Посетил и древний еврейский квартал в марокканском Фесе, тоже оставшийся без евреев, а еще городок в горах Эр-Риф, где о евреях напоминает разве что сохранившаяся традиция красить дома в синий цвет. То же самое случилось с нашими агентами: их новой родиной становился Израиль, а вход в старую им был заказан. В песне «Из-за реки», которую они пели когда-то у костра, был припев: «Вперед, только вперед!» Оптимистические слова! Истина заключалась в другом: в отсутствии пути назад.

Еврейские кварталы Саны, Туниса, Багдада тоже пустели, их жителей гнала прочь исходившая от мусульман нарастающая угроза, но при этом они были окрылены возродившейся мечтой о спасении в Эрец-Исраэль. Тайные израильские агенты, способствовавшие иммиграции, помогали им попадать на борта судов и самолетов, доставлявших их в новое государство. Там росли палаточные городки новых иммигрантов, и идиш уже тонул среди арабских диалектов. Вскоре до наблюдателей стало мало-помалу доходить, что евреи из исламского мира не останутся брызгами восточного колорита на западном полотне, задуманном в Вене Теодором Герцлем. Их оказалось слишком много. Наплыв новичков менял сущность всей затеи. Отражая арабский натиск в 1948 году, сионистские лидеры понимали: либо мы, либо они. Благодаря их хитроумию и твердости победа осталась за нами. Кто же понимал тогда, кто такие эти «мы», кто догадывался, что «мы» окажемся в конце концов ближе к «ним», чем сначала думалось?

Людям, ковавшим еврейское государство на Ближнем Востоке, следовало бы раньше понять, что им могут пригодиться ближневосточные евреи. Тех следовало бы пригласить на роль равноправных партнеров при создании нового общества, но этого сделано не было. Вместо этого к ним снисходили, их теснили на периферию. То была одна из худших ошибок государства, и мы расплачиваемся за нее до сих пор. «Возможно, это не те евреи, чьего появления здесь нам хотелось бы, — проговорился один из чиновников, когда стала очевидна высота накатывавшейся людской волны, — но вряд ли мы можем запретить им приезжать». «Массовый наплыв из исламского мира повлияет на все аспекты жизни в стране», — указывалось в директиве для дипломатов в феврале 1949 года. Сохранение культурного уровня Израиля требовало больше иммигрантов с Запада, «а не только из отсталых стран Леванта».

Репортер ежедневной газеты «Гаарец» Арье Гельблум, командированный в один из лагерей арабоязычных олимов из Северной Африки, написал об их «неспособности воспринять что-либо интеллектуальное», об их «диких первобытных инстинктах». В апреле 1949 года он договорился до того, что «качественно они находятся даже на более низком уровне, чем палестинские арабы». Статья вызвала яростную отповедь иммиграционного агента Эфраима Фридмана, проработавшего несколько лет среди евреев Северной Африки: он назвал репортера «глашатаем расовой ненависти». «Что знает господин Гельблум об ожидании Мессии? — возмущался он. — Видел ли он женщин и детей из пустынных оазисов, которые никогда прежде не видели моря и бросались в глубокие волны, рискуя жизнью, чтобы попасть на лодку?» Пропасть, очевидная в этом противоречии, была и осталась зияющей.

На этих граждан смотрели и смотрят как на сноску к истории Израиля. Например, израильский писатель Амос Элон, набросавший в 1971 году в своей популярной книге «Израильтяне: основатели и сыновья» портрет страны, почти не нашел что сказать о людях из исламского мира. Все и так знали, кто такие израильтяне. В рассказах о самом себе Израиль до сих пор прибегает к европейскому дискурсу: Герцль, кибуцы, Холокост… Но у половины евреев Израиля корни в исламском мире, а не в Европе. Большинство относящихся к другой половине родились уже здесь, а не в Европе.

На израильской улице часто нелегко отличить еврея от араба. Среди преподавателей университета или в корпоративном менеджменте встретишь, скорее, израильтян, чьи дедушки были родом из Польши или из России, тогда как в трущобах, к стыду страны, чаще обитают внуки выходцев из Марокко и Алжира. Но если культура евреев из мира ислама когда-то была маргинальной, то теперь она переместилась в самое сердце жизни страны. В этом столетии Израиль можно как следует разглядеть только через ближневосточную линзу; отчасти именно поэтому людям с Запада становится все труднее его постигнуть. Понять сегодняшний Израиль, пользуясь рассказами о Бен-Гурионе и пионерах, — это почти то же самое, что ориентироваться на сегодняшнем Манхэттене, зная только про Томаса Джефферсона и пилигримов. Чтобы толком объяснить, что это за место, нужен новый нарратив.

Исходные доктрины сионистской веры, бывшие еще в силе во времена наших разведчиков, включали коллективистский идеал кибуца, желание появления «нового еврея», не имеющего иудейской веры, уверенность, что арабы в конце концов примирятся с еврейским государством, не зря же во всем мире воцаряется мир… Но все те европейские идеалы теперь мертвы. Последний премьер-министр из когорты кибуцников проиграл на выборах в начале нашего века, его мирный план не состоялся на теперешнем Ближнем Востоке, где торжествуют радикальная религия, черные маски и террористы-самоубийцы. После этого старая израильская элита — люди, впитавшие социалистический дух Пальмаха, — отошла в тень.

В наступившем идеологическом вакууме из подвалов вышла ближневосточная душа Израиля. Нынешние израильтяне имеют все возможности, чтобы понять, что в их регионе в еврействе нет ничего нового; что половина жителей страны происходит от тех, кто оставался евреем столетиями; и что в этом заключена, возможно, полезная мудрость. Это не простой стилистический сдвиг, а перемена, которую должна осознать вся страна; перемена, затрагивающая и ее религию, и политику, и популярную музыку. Я привожу эти примеры потому, что молодой Гамлиэль не был всему этому чужд и оставил кое-какие достойные внимания соображения.

Оказавшись в кибуце в 1940-х годах, после отъезда из Дамаска, когда его служба в разведке была еще в будущем, Гамлиэль сетовал, что здесь никто не слушает великих арабских певцов его юности, например египтянку Умм Кульсум. В чести были только мелодии из Европы. Так продолжалось десятилетиями: не считая некоторых мотивов, аккуратно зачислявшихся в категорию фольклора, а также слабого эха немногих песен, звучавших у костров Арабского отдела, ближневосточная музыка пренебрежительно отвергалась хранителями израильской культуры и звучала разве что в неопрятных лавках тель-авивского автобусного вокзала, торговавших аудиокассетами. В магазинах грампластинок в отделе «Израильская музыка» продавали в основном записи исполнителей-ашкеназов; существовал и специальный отдел музыки мизрахим, она же средиземноморская — тоже еврейской, исполняемой в Израиле, но, видимо, не вполне «израильской».

Тем не менее восточное звучание продолжало жить, исполнители на уде и кануне играли в маленьких клубах и гостиных и неторопливо впитывали новые влияния: греческой бузуки, русской народной музыки, фламенко, рок-н-ролла; наконец, несколько лет назад эти музыканты подняли голову и заняли первые строчки рейтингов. В 2017 году, когда я работал над этой книгой, в одной из израильских газет напечатали список пятнадцати самых популярных песен года, и среди них не нашлось ни одной, которую исполнял бы ашкеназский певец. Наиболее популярные музыканты, отстоящие на два поколения от языков своих дедов, теперь поют по-арабски, по-персидски, на ладино. Известный рок-музыкант Дуду Тасса выпустил альбом песен братьев Аль-Кувейти, знаменитых музыкантов из Ирака, один из которых приходился ему дедушкой. Гамлиэль не дожил до того дня, когда один из главных певцов его страны, Эяль Голан, записал в 2015 году свой хит — песню о женщине в крохотном бикини, в которой упоминается Умм Кульсум: музыкант слушает ее пение в машине по пути на пляж.

Или другой пример. В 1944 году Гамлиэль в письме из кибуца Эйн-Харод попытался описать религиозную жизнь тамошней общины. Вернее, нерелигиозную жизнь, ведь у кибуцников не было ни раввинов, ни синагог, им было не до веры в Бога. Их стремление вернуться в Эрец-Исраэль было атеистическим. Их иврит был не языком молитв, а простецким языком полевых работ, в котором появились слова для кражи и совокупления. Пареньку из Дамаска трудно было все это стерпеть.

Пока он рос в еврейском квартале, его семья не проявляла особенной религиозной ревностности, писал Гамлиэль. Они верили в то, что когда-нибудь вернутся в Эрец-Исраэль, как и полагалось евреям. Но, как и большинство евреев, они не считали это планом действий — сперва всё вокруг них должно было стать из рук вон плохо. Он изучал иврит, Тору, «чистосердечно» молился. В исламском мире не приживалось безбожие, в Дамаске немыслим был еврей без иудаизма, как и мусульманин без ислама. Иудаизм представлял собой несмываемую племенную идентичность, предполагавшую общинность и традиционность. Поменять традицию или отказаться от нее было невозможно, однако внутри традиции была доступна немалая гибкость. Дома у Гамлиэля стояли ящики для сбора пожертвований для недужных, для раввинов-мистиков, на сионистский Еврейский национальный фонд; для его родителей это и был иудаизм, это и была «основа сионизма, жившего в сердце почти каждого дамасского еврея».

Никто из нас не умел толком читать и писать, зато мы знали, что на небесах правит Бог и что мы не должны сходить с общинного пути. В Дамаске была большая еврейская община, следовавшая заповедям, но были и фанатики… Всю жизнь мы грезили о наступлении дня, когда Бог заберет нас из всех стран, когда мы окажемся в своей земле и станем свидетелями избавления…

Кибуцникам взгляды паренька из Сирии показались бы ветхими, не от мира сего. Однако его еврейство оказалось крепче их идей. Дни великого эгалитарного эксперимента с кибуцами, одной из прекраснейших идей, какие только пыталось воплотить в жизнь человечество, миновали. Безбожие утратило былую притягательность. Если попытаться внятно передать религиозный дух страны в наше время, дух, присущий не только евреям ближневосточного происхождения, то он вполне укладывается в слова Гамлиэля, написанные в 1944 году.

Как пример того, насколько судьбы людей из Арабского отдела способны помочь объяснить политику сегодняшнего Израиля, можно привести одно из важнейших политических событий в жизни Гамлиэля. Оно произошло до его отправки в Бейрут, еще при власти англичан, когда Отдел действовал в пределах Палестины. Однажды лидеру арабских националистов, изгнанному британскими властями, разрешили вернуться в родной Тулькарм. Он приехал на поезде. В одном вагоне с ним сидел молодой араб Юсеф аль-Хамед, наш Гамлиэль.

Как и все еврейские ребята в Дамаске, Гамлиэль привык к насмешкам: мусульмане дразнили его «яхуди», еврей. Но сцена на перроне была ему в новинку: поезд встречали сотни людей. Толпу привел некий полупроповедник, полуклоун, подбивавший всех без устали скандировать: «Нахна недбах аль-яхуди! Мы перережем евреев!»

Гамлиэля испугало выражение на их лицах, их дружная ярость. Они не шутили, их намерение пустить евреям кровь было совершенно искренним. «Он оказывал на них гипнотическое действие, — записал по поводу подстрекателя Гамлиэль. — Он вертелся, приплясывал, все позади него отбивали себе ладони. Он на ходу придумывал рифмы на тему убийства евреев, восхваления отваги арабов и своей светлой мечты — освобождения Палестины».

Гамлиэль всегда придерживался умеренных политических взглядов. Ненависть к врагу была ему чужда. «Это государства друг друга ненавидят, а народы — нет, — говорил он в старости. — Когда кто-то злословит об арабах, я всегда отвечаю, что среди них есть добрые, хорошие люди: у меня не было таких друзей среди евреев, как среди арабов». Но эпизод на вокзале его потряс: фанатик сумел привести людей в неистовство. Теперь он с бо́льшим пессимизмом судил о возможности разрешить когда-нибудь противоречия между крохотным еврейским населением и исламским большинством. В 1990-е годы, когда многие израильтяне верили в скорое соглашение о мире с арабским миром, Гамлиэль испытывал сомнения. «Те события на вокзале влияют на меня до сих пор», — записал он тогда.

Надо шевелить мозгами и иногда ставить себя на их место. Я не превращаюсь в человека, желающего мира любой ценой, с риском для нашей безопасности… Если девяносто процентов арабского населения хотят жить в мире с нами, трудиться вместе с нами, зарабатывать для себя и для своих семей, работая на евреев, с евреями или как-то еще, то достаточно остальных десяти процентов, которым охота пострелять, убить одного здесь, двоих там, чтобы с обеих сторон задули злые ветры… Контроль в руках экстремистов, с которыми у вас нет общего языка. Они живут на совершенно другом уровне; я имею в виду не мораль. Их вера записана совсем другими буквами.

Гамлиэль высказывает подозрения израильской улицы, коренящиеся в длительном и несчастливом опыте, в сочетании с пониманием, что евреи жили на этой улице всегда. Евреи, приехавшие в Израиль из исламского мира, привезли глубокую недоверчивость к этому миру, признание важности веры, часто непонятной для людей с Запада, и уверенность в незавидной доле слабых. Многие израильтяне еще недавно сочли бы этот подход отсталым, но события последних лет в Израиле и вокруг него многих заставили передумать. В словах Гамлиэля можно расслышать доминирующий политический мотив нынешних израильтян.

Для половины еврейского населения Израиля Ближний Восток не нов, как не нова напряженность с мусульманским большинством: это всего лишь новое проявление той силы, которая веками мучила их семьи. Они переехали в другое место в регионе, баланс сил изменился, но для евреев из исламского мира, пусть они теперь организованы и вооружены, будучи израильтянами, игроки остались прежними. Гамлиэль из Дамаска видел Войну 1948 года не так, как боец Пальмаха из Варшавы, хотя они воевали на одной стороне. Причина в том, что Израиль сложен. Для евреев Европы это беженский лагерь. Для исламского мира это мятеж внутреннего меньшинства.

Если поместить в центр израильской истории евреев из исламского мира, то прольется свет на некоторые неверно понимаемые аспекты здешнего конфликта, например, на острое неприятие в регионе израильтян как пришельцев — «крестоносцев», «колониалистов». В Каире, например, красуется огромная панорама, прославляющая форсирование египетской армией Суэцкого канала в войне 1973 года. Израильские солдаты изображены на ней как блондины в униженных позах, сдающиеся героям-египтянам. Это забавно, ведь если вы видели настоящих израильских солдат, то знаете, что многие из них — вылитые египтяне. Собственно, некоторые израильские солдаты на Суэцком канале и были, без сомнения, египтянами.

Для арабского мира все это непросто и обременительно. Возникают тяжелые вопросы: куда и почему девались египетские, иракские, марокканские евреи? Возникает понимание, что если Государство Израиль — проблема для арабского мира, то создал эту проблему в некоторой степени сам арабский мир, преследовавший, а потом и изгнавший евреев, принадлежавших к этому миру. Удобнее раздувать вину Европы и затушевывать свою собственную, клеймя израильтян как «колониалистов» и изображая их блондинами. Вышло так, что евреи, формирующие историю Израиля, обычно рады думать о себе как о блондинах, потому что в Европе их столетиями окарикатуривали, изображая людьми с Востока. Происходит причудливое совпадение интересов, при котором все спешат забыть, что эта картина имеет мало общего с той страной, которую вы увидите, если просто постоите на улице и понаблюдаете за ее жизнью.

Если суметь понять эту часть израильской истории, то проливается свет на важную сторону здешнего внутреннего диспута, часто неверно воспринимаемого извне. Некоторые дети и внуки сионистов — основателей государства из Европы не знают, как относиться к получившейся в итоге ближневосточной стране. Им недостает прежней страны, где все эти люди находились в тени, а их голоса почти не были слышны. Выражением обиды и негодования порой становится ностальгия по либерализму былых времен или острая критика в адрес «правых» и «религиозных». Чаще источником всего этого служит более глубокая неудовлетворенность: многие израильтяне не ожидали, что их Израиль окажется таким, каким оказался.

«Порой воображение играет с тобой злые шутки, — пишет французский писатель Ромен Гари в романе „Воздушные змеи“, герой которого, молодой французский крестьянин, мечтает в годы нацистской оккупации о женщине и о Франции. — Это касается женщин, идей, стран: ты любишь идею, она кажется тебе самой прекрасной, но когда она становится явью, то уже не похожа на себя; хорошо, если не становится полным навозом. Или, например, ты любишь свою страну, и уж так любишь, что в конце концов она совершенно перестает тебя устраивать, потому что никуда не годится». Многие израильские споры только кажутся сосредоточенными на других вещах, но на самом деле они — как раз об этом.

В общепринятой израильской истории такие люди, как четверо наших разведчиков, уроженцы исламского мира, примкнули к евреям из Европы. Но происшедшее на самом деле гораздо ближе к противоположному. Пальмах, дерзкое ополчение, обуреваемое революционной энергией Европы середины двадцатого века, стал одним из славных мифов об основании государства. Арабский отдел, маленький отряд ближневосточных евреев, осторожно пробиравшихся по опасному родному региону, славы не снискал. Но Пальмах мало что может объяснить в нынешнем Израиле, тогда как Арабский отдел объясняет многое. Многогранные личности его сотрудников, их сложносоставные истории — словно окно в многогранную природу самой страны и сложносоставные истории, которые она о себе рассказывает.

19. Жоржетта

В начале 1949 года Ицхак вряд ли мог ясно представить себе будущее Израиля и Ближнего Востока, как и свое место и там, и там в роли арабоговорящего еврея. Ему было понятно другое: он — молодой мужчина в большом городе. В Бейруте были кафе и пляжи. Бейрут источал энергию. Ицхак, как и остальные, стал ходить в танцевальные клубы, но оказалось, что в лучших среди них — «Кит-Кате» и «Черном слоне», обслуживавших иностранцев и богатых арабов, — требовалось умение танцевать в паре. Разведчики этим умением не обладали, ведь у пионеров сионизма «салонная» культура высмеивалась как буржуазная, у них в чести были только народные пляски.

Парни познакомились в центре Бейрута с армянской парой, имевшей фонограф и обучавшей у себя в гостиной бальным танцам; возможно, эти люди мнили себя богемой и мечтали о Париже, а возможно, вспоминали свое изысканное прошлое. Ицхак и Хавакук записались на уроки. Когда не хватало женщин, они танцевали вдвоем. Собственно, шикарными клубами выбор не исчерпывался: всегда можно было наведаться в простонародное заведение, где платные партнерши соглашались потанцевать с клиентом, выпить с ним и предоставить иные услуги.

Судя по фотографиям в архиве Пальмаха, у разведчиков было время на отдых. Гамлиэль совершал прогулки по живописным окрестностям, лакомился бананами (фото на ниже 1, 2). Якуба катался на лыжах в Ливанских горах, Ицхак — тоже (фото 3, 4). Кроме того, Ицхак полюбил пляж (фото 5). Там он набрел на волейбольную площадку, где регулярно играла группа молодых бейрутцев. В эту компанию входили и мусульмане, и христиане, молодежь либеральных воззрений; некоторые девушки не стеснялись появляться в купальниках. Там Ицхак познакомился с Жоржеттой, которой было девятнадцать лет, если не меньше.

1

2

3

4

5

Нелишне отметить, что почти все разведчики имели связи с женщинами. Мужчинам этого возраста не годится долго избегать романтических привязанностей, даже в обстановке крайней вражды. Якуба-Джамил вспоминал, например, некую Мари, дочь своего бейрутского знакомого по таксистскому ремеслу. Он согласился на помолвку, потому что только на этом условии семья разрешила ей с ним встречаться. Отношения развивались, они ходили в кино, и, возможно, дела зашли дальше — на этот счет он не слишком откровенничал. С ними посылали соглядатая — десятилетнего брата Мари, которого Якуба-Джамил подкупал фисташками или шоколадкой, после чего просил исчезнуть. Но предел все равно существовал: «Она была невинна, и я не хотел губить ей жизнь». Встречи длились какое-то время, а потом он прекратил эти отношения.

Гамлиэль-Юсеф встречался с сестрой своего партнера по бизнесу, мусульманина, — верующей девушкой, явившейся на первое свидание с закрытым лицом. Здесь тоже сразу зашла речь о браке. Девушка была из зажиточной семьи. Происхождение потенциального жениха было туманным, зато у него была торговля и кое-какие деньги. Если бы все стало серьезно, Гамлиэль, по его словам, мог бы забрать ее в Израиль и побудить принять иудаизм. Но этого не произошло, и через пару месяцев они расстались. Любопытно было бы представить, как «ставший как араб» возвращается в Израиль с арабкой, «ставшей как еврейка».

Через несколько лет, в пятидесятых годах, служба внутренней безопасности «Шабак» внедрила нескольких агентов в среду израильских арабов. Арабское население, оставшееся в стране после объявления независимости, вызывало у нового государства непонимание и воспринималось как потенциальная пятая колонна. Несколько «ставших как арабы» из этой группы женились для прикрытия на арабках. Одному из них, иракскому еврею, жена-мусульманка, не знавшая, кто ее муж на самом деле, даже родила ребенка, хотя его настоящая жена и ребенок жили в еврейском городке неподалеку. Через несколько лет разведчика отозвали, и ему пришлось расстаться с арабской семьей. В таком противостоянии трудно выносить моральные оценки: как соотносится одна загубленная женская жизнь со спасением сорока других жизней, а хотя бы и четырех? В данном случае принятая тактика не принесла достаточной пользы, поэтому от нее отказались. Когда об этом эпизоде рассказали в 2015 году на Десятом канале израильского телевидения, один из журналистов, раскопавших подробности, назвал его «историей, которую „Шабак“ предпочла бы забыть».

На заре деятельности Отдела, в 1941–1942 годах, когда сотрудники обучались в британской диверсионной школе, нескольких женщин учили работать вместе с мужчинами, выдавая себя для этого за их жен. Было понятно, что одиночество представляет проблему, как и то, что в арабском обществе неженатый мужчина привлекает ненужное внимание. Как мы видели, привлечь к сотрудничеству женщин-мизрахим было нелегко: ближневосточные родители не спешили отпускать дочерей в такие приключения; однако нескольких опытные разведчики все же уговорили. Одна из них, Эстер Йемени, рассказывала впоследствии, что ее учили арабскому, совершению диверсий и пользованию холодным оружием, хотя ее голова была занята совсем другим.

«Нас разбили на пары и стали тренировать, — вспоминала она. — Больше всего я боялась, как, находясь с моим партнером, сохранить невинность. Меня не страшила смерть, плен, тюрьма… Сохранение невинности — вот единственное, что не давало мне покоя, потому что я была тогда уверена, что беременность возникает от поцелуев». В конце концов Эстер и других молодых женщин отпустили по домам, отменив заброску, а мужчинам Арабского отдела предоставили самостоятельно решать проблему обзаведения спутницами.

Я видел, что отношения с Жоржеттой глубоко врезались в память Ицхака, и попробовал добиться от него подробностей. Какой она была внешне? Обыкновенной, отвечал он. Я проявил настойчивость и услышал, что у нее были черные волосы. Длинные? Да, длинные. Она была мусульманка? Нет, христианка. Красивая? Да, красивая. Из бедной семьи, брат торговал рыбой на рынке. Жоржетта была девушкой из неарабской части арабского города, так что на самом деле они были не такими уж разными. У Ицхака было бы не больше общего с социалисткой из еврейской Варшавы или с дочкой немецкоговорящего тель-авивского лавочника.

Ицхак разъезжал на принадлежавшем ячейке «олдсмобиле» — редкостная роскошь для Абдул Карима, учитывая занимаемую им ступеньку на социальной лестнице. Он понимал, что это прибавляет ему привлекательности. Встретив Жоржетту несколько раз на пляжной волейбольной площадке, Ицхак принялся возить ее в кино. В кинотеатрах Бейрута показывали египетские и американские фильмы; парочка предпочитала американские с Кларком Гейблом, Ингрид Бергман, Эстер Уильямс. Посещениями кино все и исчерпывалось, потому что Жоржетта не могла познакомить кавалера со своими родителями. Она была христианкой, он — мусульманином, а это были границы, через которые нельзя было переступить. Но они часто встречались и держались за руки. Ицхак сомневается, что она пользовалась косметикой, но помнит ее красивое платье.

Наблюдателя Хавакука ждала дома боец Пальмаха Мира, которой он слал весточки по радиосвязи. Секретарь Пальмаха передавала их ей и отправляла ему ее ответы. Их послания немного высокопарны, что неудивительно: трудно признаваться в любви, зная, что твои признания прочтут много пар глаз; им предстояли кодировка, передача морзянкой во враждебную страну, запись в журнал для длительного хранения. Весь пыл утекал в дырки между клавишами. Тем не менее Мира очень старалась.

15:15.

Мир тебе, дорогой мой Хавакук!

С радостью и огромным удивлением получила твое письмо. Надеюсь, ты появишься так быстро, как это только будет возможно. Я в порядке, собираю урожай цитрусовых и жду твоего возвращения.

Ицхака никто не ждал, и это делало его более подверженным таким ошибкам, как Жоржетта. Сама Жоржетта, конечно, не считала себя ни ошибкой, ни угрозой. У нее и в мыслях не было связываться с израильской разведкой. Она была простой молодой женщиной, не отягощенной подставными личинами, и ей нравился мужчина, с которым она познакомилась на волейболе. Возможно, она мечтала удрать в «олдсмобиле» этого мужчины от своей прежней жизни.

Жоржетта делала работу Ицхака менее страшной и скучной, благодаря ей ему легче было лгать, легче было отстукивать по рации из комнатушки под самой крышей:

По сообщениям прессы, (Арабская) Лига скоро не соберется. Пресса сообщает также об очень напряженной обстановке в Ираке, чреватой бунтами.

Согласно документам разведки 1949 года, израильтяне стремились внести в окружавший их мир подобие системы. Мы находим, например, нарисованные от руки карты ливанских аэродромов и причалов египетского Порт-Саида, наброски египетской военной формы. Читаем, что эмблема сирийского 3-го полка — «верблюд на красном фоне». Ицхак и другие разведчики в Бейруте делали все возможное, чтобы набрать подробностей. Вырисовывалась картина провинции с кодовым названием «Мудрость» — разведки, которой слали свои донесения агенты. Никто не мог похвастаться полным пониманием, даже возможности «Мудрости» были ограничены, но меньше всего знали наши герои, блуждавшие на ощупь в потемках и перекидывавшие то немногое, что могли нащупать, людям-невидимкам.

Некоторые материалы в документах кажутся малозначительными. Разведчики доносили из Бейрута, например, о выходе из порта египетского судна «Skara» с грузом «черного перца, различного текстиля, оливкового масла и халвы», отправляющегося в саудовский порт Джедда. Центр проявлял интерес как к мыслям, так и к фактам, поэтому Гамлиэль купил и отослал туда две книги о подъеме панарабских настроений, в том числе книгу египетского профессора Константина Зурейка. Но попадается и информация срочного характера, как, например, такая:

В мастерской Абд аль-Разека Хабиба в Махлат эс-Сафи, Бейрут, собирают автоматы, гранаты и минометы.

В Сирии, доносил агент Отдела из Дамаска, режим запретил по соображениям безопасности продажу географических карт и планирует закупку крупной партии оружия. Судя по информации из других источников, арабские страны активно вооружались. Сирийцы заказали у Тито Боло, итальянского торговца оружием из Лугано, тысячу английских винтовок, неуточненное количество пушек калибра 20 мм с 54 тысячами боеприпасов и несколько самолетов «фьюри».

Израильская разведка обращала также внимание на то, что ливанские власти ежедневно получали пятьдесят-шестьдесят обращений за разрешением на эмиграцию, по большей части в Латинскую Америку и в Европу. Марониты, главная христианская группа в Ливане, высказывали в прессе опасение в связи с тем, что большинство эмигрантов — христиане и что это может привести к неминуемому крушению позиций христиан в Ливане. Эта тревога была обоснованной. В донесениях разведчиков прослеживается первый этап заката не только христиан Ближнего Востока, но и всех остальных меньшинств исламского мира, для которых он раньше был домом. Уйдут и евреи, и христиане, и многие другие, оставив свою родину обедневшей.

Якуба по-прежнему считал, что ведет войну на вражеской территории, и не хотел переходить на сбор информации, как бы полезна она ни была для победы Израиля. Вместо этого он упорно вносил предложения о проведении диверсионных актов. Например, после окончательного разгрома Арабской освободительной армии Якуба выяснил, что бывший командующий этих формирований, знаменитый Аль-Кавукджи, перебрался в Бейрут и живет как ни в чем не бывало на той самой улице, где снимает квартиру он, Якуба, неподалеку от пляжа Сен-Мишель. Тот самый командующий, который в свое время пообещал «убивать и крушить» в Палестине всех и вся, оказавшихся на пути к победе над евреями. Теперь для него наступили, похоже, невеселые времена. Якуба встречал его прогуливающимся с женой-немкой и поражался тому, что выглядит он «совершенно заурядным, скорее, даже симпатичным, забывшим про свою былую наглость». Якуба задумал взорвать его машину, но этот его план, как раньше план диверсии на нефтезаводе, был отклонен Центром. К весне 1949 года этот арабский полководец и его Освободительная армия растеряли все свои былые силы, и его устранение утратило смысл.

Тогда Якуба предложил совершить покушение на премьер-министра Ливана Риада ас-Сольха. Тот был непримиримым врагом Израиля, хотя на трибуне вел себя несравненно отважнее, чем на поле боя, и ливанская армия внесла малозаметный вклад в общеарабские военные усилия. Объяснялось это тем, что ливанцев занимали не столько национальная гордость и борьба, сколько бизнес и средиземноморское солнышко. По этой же причине они, вероятно, были так слабы в контрразведке: строительство полицейского государства — не их сильная черта. В этом они были правы, тут я не могу с ними не согласиться.

План Якубы состоял в том, чтобы применить магнитную мину из тайника с оружием, зарытого на пляже. Ицхаку предстояло прикрепить эту мину к едущему автомобилю премьер-министра, поэтому он следовал за ним по всему Бейруту, как раньше следовал за муллой по Хайфе, захаживал в бакалейную лавочку рядом с домом политика, чтобы наблюдать за его отъездом и возвращением. Но в конце концов поступил приказ об отмене покушения. Если бы это было пьесой, то тайник на пляже послужил бы аналогом ружья на стене в первом акте, обреченного выстрелить в последнем. Но в том-то и дело, что происходило всё наяву, поэтому тайник так и остался невостребованным. Премьер-министр ас-Сольх погиб спустя два года, в 1951-м, от руки убийцы-араба.

Однажды вечером у Жоржетты и Ицхака случилась в центре Бейрута неприятность: их «олдсмобил» остановила полиция. Полицейский придрался к тому, что пассажирка сидит рядом с таксистом, а не на заднем сиденье, как полагалось. Обоих отправили в участок, где стали допрашивать по отдельности. Ицхак назвал свое имя и место рождения: Абдул Карим Мухаммед Сидки из Яффо, Палестина, перемещенное лицо.

Тема безопасности не сильно тревожила ливанцев, но настойчивость допроса обеспокоила Ицхака. После нескольких вопросов о Жоржетте он понял, что полиция подозревает ее в незаконной проституции за пределами выделенного для этого промысла «квартала красных фонарей» рядом с площадью Мучеников, с его лицензированными борделями, приносившими городу доход. Власти активно боролись с противозаконным предпринимательством. Ицхак заверил полицейского, что они близкие знакомые, пара, и для пущей убедительности ляпнул, что намерен жениться.

Это только усложнило ситуацию, потому что полицейский оказался противником браков между мусульманами и христианами. В Ливане этому не бывать, заявил он и предостерег: лучше держись от нее подальше, потому что ее брат — преступник, «наполовину убийца» (эти слова врезались Ицхаку в память).

После этого Ицхак и Жоржетта решили быть осторожнее. Они больше не разъезжали по городу вместе, а просто встречались в кинотеатре, откуда возвращались домой каждый сам по себе. После одного такого свидания Ицхак, простившись с Жоржеттой, отправился по привычке домой. Внезапно его прижали к стене в темном уличном углу, и в двух дюймах от его лица блеснул нож — здоровенный, такими орудуют торговцы рыбой. «Сам детина тоже был огромный, во-от с такой рожей!» — рассказчик расширил в притворном ужасе глаза. Но в тот момент его ужас был всамделишным. Он знал, с кем имеет дело, потому что однажды наблюдал братца Жоржетты, «наполовину убийцу», за прилавком рыбного рынка.

— Что у тебя с ней? — осведомился торговец рыбой, не давая Ицхаку шелохнуться. Ицхак был сильным, но малорослым, с этаким детиной ему было не сладить. Он повторил то, что могло тогда сойти за правду: он — Абдул Карим, беженец из Палестины, здесь он совсем один, они с Жоржеттой друзья.

— Забудь о ней, — приказал брат. — Ты мусульманин, а мы христиане, нам дорога наша честь. — Точно его слов Ицхак не запомнил, но смысл был именно этот.

— Скажи это своей сестре… — пролепетал Ицхак. — Она не хочет сидеть в четырех стенах.

— Сказано тебе: забудь! — повторил детина и оставил Ицхака переводить дух в темноте.

«Так я усвоил урок, — рассказывает Ицхак. — В Бейруте проще было погибнуть из-за религиозных трений, чем поплатиться за шпионаж».

Ицхак не пожелал продолжить со мной разговор о Жоржетте, но сама их история не исчерпалась тем вечерним эпизодом. Жоржетта всплывает в рассказах Гамлиэля с подробностями, подтверждающими версию Ицхака: она была христианкой, ее брат торговал рыбой и был «фигурой из преступного мира», а сама она часто ездила с Ицхаком в его такси. Но Гамлиэль описывает ее менее доброжелательно: например, по его утверждениям, Жоржетта прихрамывала. «Она в него влюбилась, — пишет он, — и просила на ней жениться». Гамлиэль считает их отношения искренними, а вмешательство брата Жоржетты не выглядит в его версии их завершением. Фактически отношения продолжались, пока Ицхак не исчез.

Перенесшись ненадолго вперед, в 1950 год, мы сможем поставить в их истории точку. Исчезновение Ицхака оскорбило и взбесило Жоржетту. Еще сильнее ее поразило то, что в «олдсмобиле» ее пропавшего друга теперь сидел новый водитель — другой молодой беженец из Палестины, тоже без родни. У нее возникли подозрения, хотя неизвестно, что именно она заподозрила.

Новым беженцем был агент Арабского отдела, севший в машину своего предшественника, что было нарушением элементарной осторожности. Звали его Йегошуа Мизрахи. Я встретился с ним, когда он, уже 86-летний, жил в тихом пригороде севернее Тель-Авива. По его словам, история с Жоржеттой поставила под угрозу всю бейрутскую операцию. Изучение радиопереговоров как будто это подтверждает, особенно радиограмма из Бейрута в Центр, переданная 25 апреля 1950 года, после исчезновения Ицхака:

Мы в опасном положении. Нас преследует девушка Ицхака Шошана с десятью хулиганами. Она выпытывала, как нас зовут и где мы живем. Мы немедленно переехали и стали видеться как можно реже. Она не сводит глаз с машины и все время выспрашивает у меня, где Ицхак… Мы считаем, что Ицхаку необходимо немедленно, без колебаний вернуться, прежде чем полиция что-то пронюхает и наше положение еще больше ухудшится.

Центр пытался обнадежить своих агентов. Рекомендовалось отвечать в случае расспросов, что они не знают ее друга Абдул Карима, просто купили машину у кого-то, уезжавшего из города. Но Жоржетту не удалось сбить с толку. Пришлось Гамлиэлю, рискуя разоблачением всей сети, встретиться с ней в кафе. Жоржетта знала его как Юсефа, беженца, как-то связанного с ее пропавшим другом. Она была вне себя.

— Ты не представляешь, как меня ранила его ложь. Он лжец, предатель! — говорила она Гамлиэлю-Юсефу. — У меня такое чувство, что всю мою судьбу швырнули на раскаленную сковороду.

Гамлиэль попытался привести ее в чувство: если она горит, сказал он, то, возможно, ее охладит мороженое. Она в ответ прыснула. Он посочувствовал ей, вместе с ней поругал беглеца, но постарался убедить, что новый хозяин машины никак с ним не связан.

— Если вдруг встречу Абдул Карима, непременно скажу ему, что он поступил с тобой подло, — пообещал Гамлиэль.

Встав, чтобы уйти, она дала Гамлиэлю свою фотографию и попросила передать ее Абдул Кариму. На обратной стороне было написано: «Тому, кто погубил мою жизнь. Мы еще встретимся и сведем счеты».

По словам Ицхака, рассказ Гамлиэля местами недостоверен, потому что его главная цель — изобразить себя самым способным среди агентов и указать на ошибки других. На расстоянии в семьдесят лет трудно разобраться, что произошло на самом деле. Но канва всей истории более-менее ясна. Когда надолго уезжаешь, твоя настоящая жизнь начинает тускнеть, а Ицхак к тому же не успел еще пожить настоящей жизнью. У него не было ни родителей, которые ждали бы его возвращения туда, где он вырос, ни жены, ни друзей-соседей. Он лишился своей прежней страны и еще не видел новой. Ему было двадцать четыре года, за его плечами был целый год смертей и изоляции. Жоржетта стала для него осязаемым дуновением нежности. Она не имела никакого отношения к войне, она была живым человеком.

Эта история напомнила мне документальный фильм о жителе Назарета, арабе-христианине Юсефе Шуфани, который я посмотрел несколько лет назад. В 1920-х годах его, младенца, нашли на ступеньках хайфской церкви и усыновили. Много лет он пытался выяснить свое происхождение, но раз за разом терпел неудачу. Он дожил до старости, воспитал кучу детей. После его смерти внучка-арабка узнала, что дед был незаконнорожденным сыном одного из братьев Белкиндов, прославленных еврейских воинов-пионеров. Родился ребенок, плод любви, — и стал арабом. Люди живут в тесном соседстве. Жизнь — запутанная штука.

20. Рыжий

С израильской стороны забора из колючей проволоки, разделившего Иерусалим, в доме у ворот Мандельбаума, ведущих в иорданский сектор, стоял у окна учитель Саман. Внизу двигалась к месту перехода из Израиля назад в арабский мир толпа арабских пленных. С двоих из них он не спускал глаз.

По первому плану требовалось трое агентов, но к командирам Отдела прибежала в слезах перепуганная беременная жена одного из них с мольбами отпустить ее мужа, и они дрогнули. Остались двое: двадцатилетний Эфраим, уроженец Багдада, выросший в Киркуке, и девятнадцатилетний Бокай из Дамаска. Бокай выделялся среди остальных, потому что, хоть и выглядел арабом так же, как все остальные, отличался светлой кожей и рыжей шевелюрой. Первым его именем было Яаков. Все его фотографии групповые, на них он в наполовину расстегнутой рубашке (фотография на ниже — крайний слева).

Дело было в начале мая 1949 года, ровно через год после того, как в разгар войны Ицхаку и Хавакуку дали пистолет и немного денег и отправили в неведомое, пожелав удачи. В подразделении военной разведки «Шин Мем 18», заменившем Арабский отдел, организованности было больше. Там разрабатывались подробные планы операций, легенды прикрытия придумывал отдельный офицер. За две недели до перехода на другую сторону Эфраима и Бокая внедрили в тюрьму, к военнопленным, для последующей отправки в Иорданию в рамках обмена пленными, предусмотренного соглашениями о перемирии, которыми недавно закончилась Война за независимость. В легендах прикрытия назывались их родные страны, Ирак и Сирия; сами они выдавали себя за добровольцев-иностранцев, примкнувших к борьбе. Надзиратели не давали им спуску, как и всем остальным.

Задание подразумевало прибытие в столицу Иордании Амман. Через несколько дней после этого намечалась их встреча с Гамлиэлем в кафе «Эр-Урдун» в центре города. Позже им должны были доставить радиопередатчик; пока же предполагалось поддерживать связь через письма, адресованные в Бейрут, Гамлиэлю; оттуда Хавакук передавал информацию в Центр при посредстве «бельевой веревки» на крыше. Был также вариант размещения шифрованных сводок в разделе «Письма беженцев родственникам» арабской газеты «Эн-Наср», предназначенном для связи между сотнями тысяч палестинских беженцев с близкими, которых разметала война. Центр, со своей стороны, включал свои шифровки в передачи арабской службы радиостанции «Голос Израиля».

3 мая двоих разведчиков привели вместе с группой пленных к воротам Мандельбаума. Бокай нес примус, в котором были спрятаны деньги; у Эфраима деньги находились в банке с вареньем. Саман со своего наблюдательного пункта — у окна на израильской стороне перехода — следил за каждым шагом, приближавшим разведчиков к иорданским пограничникам. Потом они исчезли внутри будки КПП. Из Центра полетела радиограмма в бейрутскую мансарду: «Два наши друга перешли границу».

План рухнул с самого начала. «В Бейруте сообщается, — радировал Гамлиэль в Центр, — об аресте двух евреев, переправленных в Иорданию вместе с новыми беженцами и признавшихся, что им дали задание совершить несколько убийств». Схожие сообщения, содержавшие, впрочем, и важные отличия, стали появляться в израильских газетах, вроде бы получавших сведения от арабских коллег. В одной было написано, что «два араба», арестованные при обмене военнопленными, дали признательные показания, что евреи приказывали им сеять смерть.

Кем были арестованные, евреями или арабами? Если евреями, то с ними было покончено. А если арабами, то либо в сообщениях говорилось о разных людях, что вряд ли, либо Бокай и Эфраим выдержали допрос и остались верными своим легендам. В Отделе запаниковали. Оба пропавших знали о работающих в Бейруте агентах, им даже были известны настоящее имя Гамлиэля и его псевдоним. Гамлиэль немедленно выехал в Амман, не успев получив суровый окрик из Центра:

Отмени свою поездку и не ходи за почтой до востребования. Предостереги своих товарищей, чтобы они тоже не делали ничего подозрительного; попробуйте временно, насколько возможно, замести следы, пока все не прояснится.

Агентам в Бейруте приказали залечь на дно, избегать контактов друг с другом, спрятать рацию и не возвращаться в свои квартиры. «Они знали наши адреса, — вспоминает Якуба, — так что вся сеть могла мигом провалиться». В бейрутской мансарде получили новую радиограмму:

Ввиду ареста двух наших товарищей в Трансиордании и опасения, что на допросе они могут выдать секреты, решено эвакуировать обе ячейки, из Сирии и из Ливана… Существует также опасность ареста в Трансиордании Гамлиэля[9].

Гамлиэль уже находился в Аммане. Он пришел в назначенное место, в кафе, но там его поджидала не иорданская полиция, а Эфраим. Новый агент весь трясся, выглядел больным, но сумел рассказать, как все было.

Военнопленным велели встать в цепочку у ворот Мандельбаума и ждать перехода на иорданскую сторону. Очередной пленный подходил к столу, за которым сидел иорданский офицер: он задавал каждому несколько вопросов, вручал пачку сигарет и немного денег и подзывал следующего. Эфраим без затруднений прошел первым и стал ждать напарника за переходом, на иорданской стороне. Прошло несколько минут, полчаса. Рыжий парень все не показывался. Эфраим понял, что его жизнь в опасности, ведь если его друг пойман и подвергнется пыткам, то расскажет о втором шпионе и иорданцы станут за ним охотиться. От Израиля Эфраима отделяло несколько десятков ярдов. Всего несколько минут назад все было в порядке. Но хватило одной оплошности, одной секунды, чтобы начался кошмар. Пути назад не было. Путь был один — вперед, вглубь вражеской территории. Как и планировалось, Эфраим приехал на автобусе в Амман, нашел отель и стал ждать худшего.

Позже в Отделе спорили, что могло вызвать подозрение у иорданских пограничников. Кто-то предположил, что дело было в сирийском удостоверении Бокая: в то время между иорданцами и сирийцами были напряженные отношения, и у пограничников могла иметься инструкция задерживать граждан Сирии для последующего допроса. Высказывалось предположение, что в решающий момент агента мог подвести его арабский, несмотря на то что это был его родной язык; возможно, он слишком долго разговаривал на иврите. В конце концов, парню было всего девятнадцать лет, и он мог запутаться. Диверсант Рика, взорвавший яхту «Grille», друг детства Бокая по Дамаску, был твердо уверен, что все дело было в его внешности — агент совершенно не был похож на араба, его вообще нельзя было забрасывать: «Зачислять Рыжего в Черный отдел с самого начала было ошибкой».

В те недели поиск следа пропавшего агента превратился в главную заботу Отдела. Все чувствовали за него ответственность, каждый знал, что сам мог бы оказаться на его месте — и сможет в любой момент. Гамлиэль остался в Аммане и каждый день наведывался в кафе «Эр-Урдун» в надежде, что пропавший объявится. К нему на подмогу отправили Ицхака, прилетевшего в иорданскую столицу из Бейрута. Это был его первый полет на самолете.

Ицхак и Гамлиэль штудировали иорданские газеты и ловили в кафе любые слухи насчет еврейского шпиона. Обрывки долетавших до них разговоров передавались в Центр, а с ними и кое-какие важные сведения: в Иордании не было заметно ни большого количества вооружений, ни мер противовоздушной обороны. В стране стояли два иракских батальона, но они уже готовились возвращаться домой. Ничто не указывало на скорое возобновление боев.

Как выяснилось в дальнейшем, куда большую важность имели данные о хлынувшем в пустынное королевство потоке беженцев из Палестины. «Я провел в Аммане неделю, — писал впоследствии Гамлиэль, — бродя по пыльным городским улицам, бедным кварталам, беженским лагерям, и у меня сердце разрывалось при виде голых детей с раздутыми от голода животами, наводнявших жалкие закоулки». Агенты Арабского отдела были не сильны в идеологии, они просто смотрели на людей, вслушивались в их разговоры и докладывали обо всем, что видели и слышали. В те первые послевоенные дни они первыми поняли, что такое беженство.

Эти люди, предупреждал Гамлиэль из Аммана, не смирятся со своей потерей. В отличие от евреев, они не перейдут к нормальной жизни. Эти беженцы хотели во что бы то ни стало вернуться в Палестину и жить под арабским правлением. Они ненавидели не только евреев, но и иорданского короля Абдуллу, подозревая его в сговоре с евреями и презирая за неспособность их разгромить. «Они не желают жить в бесплодной Трансиордании, — писал Гамлиэль, — они убеждены, что лучше погибнуть в бою, чем расстаться с родиной». В этих донесениях начала лета 1949 года, несмотря на тревогу за пропавшего разведчика, проглядывает реальность конфликта, растянувшегося потом на десятилетия.

В моих беседах с Ицхаком почти не звучало политических тем. Его отношение к арабскому миру было сложным. Он серьезно относился к самому арабскому народу, к его культуре и к его враждебности. Как и Гамлиэль, он не испытывал к этому миру ни ненависти, ни пренебрежения, он не питал иллюзий насчет участи слабых и поэтому считал, что евреям больше нельзя давать слабину. Вот и все, что он говорил на эту тему. Ближе всего он подошел к более широкому анализу, когда, описывая положение беженцев в Иордании, вспомнил вдруг одну притчу. «Чего наши вожди никак не поймут о нашем регионе, — сказал он, — это важности понятия „месть“».

Жил-был бедуин, продолжил он. Его брата убило соседнее племя. Племенной кодекс требовал, чтобы бедуин отомстил за брата, но тот всё не мстил — ни в год убийства, ни через год, ни потом. Так минуло двадцать, тридцать лет, бедуин состарился и только по прошествии сорока лет все же расквитался за смерть брата. И тогда соплеменники, придя к нему, спросили: «Зачем ты поторопился?»

Поиски Рыжего ничего не дали, его напарник Эфраим покинул Амман и объявился в Бейруте. Он не находил себе места, не сомневаясь, что за ним следят. Он не отходил далеко от киоска «Три луны», подвергая опасности других агентов, тоже вернувшихся после недолгого отсутствия, когда было отменено решение отозвать их в Израиль. Всем им было не по себе, все понимали, что Рыжий может расколоться на допросе и что это чревато для них серьезными последствиями: стуком в дверь среди ночи, выворачиванием рук, стаскиванием с кровати, приставленным к виску дулом, сырой камерой, капюшоном и петлей. В конце концов пришлось затолкать перепуганного агента в «олдсмобил», и Якуба отвез его под покровом ночи к ливанско-израильской границе. Хоть это и была граница между враждующими государствами, забор на ней еще не вырос, так что для перехода на другую сторону достаточно было дождаться, когда уйдет подальше ливанский патруль. На той стороне, притаившись в темноте, ждали несколько сотрудников Отдела. Якуба запомнил, как Эфраим переходил с чемоданчиком границу, возвращаясь в еврейское государство после проваленного задания.

В начале июля в одной из иорданских газет появился указ короля Абдуллы об утверждении смертного приговора еврейскому шпиону, «солдату израильской армии». Можно было подумать, что имеется в виду Бокай, но в заметке фигурировало другое имя — Элиягу Хадер Насер; у Рыжего был другой псевдоним. В оформленном при британском мандате фальшивом удостоверении личности разведчика, имеющемся в архиве Пальмаха, тот именуется Наджиб Ибрагимом Хамудой:

Поступила также информация об аресте четверых, заподозренных в шпионаже, из которых троих отпустили, а одного повесили, однако казненный был якобы арабом; в этом случае Рыжий должен был оказаться среди отпущенных. Если только он не остался верен легенде и не был повешен как араб.

Для Ицхака и Гамлиэля самый памятный момент был связан не с пропавшим разведчиком. Ничего не добившись в Аммане, они переехали в Иерусалим, где исчез их рыжий товарищ. После прошлогодних ожесточенных боев город остался разделенным надвое: Западный Иерусалим принадлежал теперь евреям, Восточный, включая Старый город, — Иордании, поэтому при поездке из иорданской столицы в Восточный Иерусалим не приходилось пересекать границу. Сев в Аммане в маршрутное такси, они покатили на запад через Эдомские горы, через реку Иордан, в Иудейские горы. После короткой остановки у исламской святыни Наби Муса, чтобы помолиться вместе с другими пассажирами, они продолжили путь через пустыню по узкой дороге, ведшей к Эль-Кудсу — так арабы называли Иерусалим.

Внутри стен Старого города они оказались уже вечером. Вокруг было темно. Древние улицы оставались изрытыми после войны, электричество не горело. Разрушенный Еврейский квартал был пуст: его жителей изгнали, народу, веками молившемуся у Западной Стены, запрещено было к ней приближаться.

Двое агентов поселились в гостинице «Петра», памятной Ицхаку по его довоенным заданиям в Иерусалиме, стоявшей — и стоящей до сих пор — у Яффских ворот. Оказалось, что гостиница частично используется иорданской армией, патрули которой расхаживали вдоль стены, следя через линию перемирия за еврейским сектором. Бои стихли, но иногда возобновлялась снайперская стрельба. Ицхак представился офицеру, как будто бывшему у военных за главного, сказав, что они с другом живут теперь в Ливане и приехали навестить свою родину, Палестину. Офицер проявил дружелюбие, менеджер гостиницы вспомнил Ицхака по довоенным временам и порадовал его, назвав «одним из славных бойцов джихада из Яффо» и поселив в хороший номер.

Иорданский офицер приказал одному из своих солдат провести гостей по армейским постам на стене; остатки этих позиций сохранились до сих пор — грубые бетонные блоки поверх изысканной оттоманской кладки. Ицхак и Гамлиэль последовали за проводником вверх по темным ступенькам, поднялись на гребень стены, к бойницам, — и их взорам открылся залитый светом еврейский Иерусалим.

Суровый город 1949 года не мог быть ярко освещен. Бои только что закончились, и полоса ничейной земли прямо перед ними была опутана колючей проволокой и завалена обломками. Но обоим запомнилось не запустение, а радостное сияние.

С арабского поста их взорам открылись здания в центре Иерусалима, оживленное движение на улице Яффо. Это было наибольшее их сближение с народом, с которым они разлучились, — с уцелевшими сотрудниками Отдела, с бойцами Пальмаха, со своими родными, с девушками, жившими в их мыслях.

Большую часть времени, прожитого на нелегальном положении, Ицхак был занят шпионажем и подрывом кораблей. А еще он скучал в киоске, играя совсем крохотную роль в жизни ливанской столицы — продавая школьникам сандвичи и ластики. Ластики и были его реальностью. Реальностью была улыбка, которой он встречал мальчугана, покупавшего леденцы. Реальностью была Жоржетта. Торговля в маленьком киоске в арабском городе тоже была реальностью. Все это могло бы быть его настоящей жизнью, если бы он не сбежал из Алеппо, если бы на него не пал выбор разведчиков, если бы не случился невероятный поворот в его судьбе, устремившейся в опасное русло. Что до еврейского государства, то оно сводилось для него к треску в радиоэфире. Возможно, его вообще не существовало. А если оно и было, то ему был отмерен короткий срок. Даже если бы оно устояло, Ицхак вряд ли дожил бы до встречи с ним.

А тут оно предстало перед ним вживую: спешащие по улице люди, плачущие дети, сохнущее на веревках застиранное белье и сияние электрических огней. Родной народ Ицхака покупал-продавал, жил под прицелом иорданских стрелков, засевших на крепостной стене; он, как и прежде, был отделен ощетинившейся границей, оставался недосягаемым, зато раскинулся здесь, прямо перед ним. Это ради него гибли друзья Ицхака, к нему тянулась его душа — к Государству Израиль.

Тем временем в застенках военной тюрьмы девятнадцатилетний парень писал письмо. Тюрьма находилась в Аммане, недалеко от горы Нево, посреди пустыни, где — на другой стороне Иордана, но видя за рекой Землю обетованную, — угас некогда Моисей.

Сейчас это письмо лежит передо мной. Вернее, лежит дошедший до нас перевод на иврит; оригинал был на арабском — хотя почему «был»? Быть может, он сохранился и где-то ждет, чтобы его нашли.

Непонятно, как быть с письмом Бокая дальше, хотя я перечитал его не один раз. Современный читатель заметил бы в нем противоречия, часто присутствующие в текстах, которые зачитывают заложники под угрозой смерти: «Мое положение ужасно, обращаются со мной хорошо, я по всем вам соскучился, сделайте то, чего они хотят, иначе я погибну…» По всей видимости, иорданские тюремщики знали, что их заключенный кое-чего стоит, поэтому велели ему написать письмо, надеясь на какой-никакой обмен, — хотя если это так, то дальнейшее выглядит бессмыслицей.

Похоже на то, что схваченный разведчик подружился с другим заключенным, палестинским арабом, ждавшим со дня на день освобождения. Бокай смекнул, что тот — его единственный шанс передать весточку на волю, и написал своим командирам письмо, которое вручил новому другу с просьбой каким-то образом переправить его в Израиль. Так, во всяком случае, это выглядит. Не исключено и даже вероятно, что в написании и в отправке письма участвовали те, кто поймал парня.

В тексте есть загадки: то, что Бокай, сознавшийся, что его забрасывали для шпионажа, продолжает использовать псевдоним; то, что псевдоним, которым он, судя по сообщению иорданской газеты, назвался, оказался не тем, который предполагала его легенда прикрытия; наконец, то, что рядом с этим вымышленным именем он приписывает истинное название своего секретного разведывательного подразделения. Некоторые места в письме звучат отчетливо по-мусульмански. Бокай начинает фразой «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного» — традиционным зачином исламских текстов, дальше желает мира «всем правоверным» — так мусульмане называют самих себя. В иудаизме эта фраза — редкость. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, при каких обстоятельствах писалось все же это письмо.

Заключенный обращается к учителю Саману. Начав с пространных приветствий и благословений в высоком арабском стиле, в том числе с «тысяч поцелуев и добрых пожеланий», он переходит к сути:

Пожелай я выплеснуть все, что накопилось у меня на сердце, не хватило бы всей бумаги в мире, чтобы выразить мою тоску по всем вам и по родине.

Брат! Я пишу эти строки из тюрьмы в Аммане, и руки у меня дрожат — так я по всем вам скучаю. Знай, моя совесть и сердце принадлежат вам, и так будет до тех пор, пока я останусь жить в этом темном мире.

Видимо, Бокай намекает, что он больше никого не предал. Насколько известно, так оно и было.

С меня довольно того зла, которое я встречаю изо дня в день, довольно жизни в страданиях, душевной пытки, бесчеловечного обращения.

Брат! Должен сообщить тебе, что суд приговорил меня к повешению. Я сижу и жду исполнения приговора. Мои условия ужасные, я закован в железные цепи, весящие больше двух руталов[10]. Моя пища — только хлеб и вода; глаза мои не смыкались во сне со дня моего пленения.

В моем сердце, в моих мыслях нет никакого зла, и я продолжаю говорить, что задание шло хорошо и лишь некоторые мелочи привели к провалу. Я считаю, что человек, которого я назвал перед уходом, — это тот, кто сообщил обо мне и заманил в ловушку. Если я переживу это и вернусь к вам, то мы больше поговорим об этом, если будет на то воля Всевышнего.

Похоже, Бокай предупреждал Центр, что еще перед уходом его кто-то заподозрил, возможно, один из пленных в израильском лагере военнопленных. Это человек, по его догадке, и донес на него пограничникам.

Дорогой брат! Прошу тебя, сделай все, чтобы выцарапать меня отсюда через Красный Крест. Уверен, у тебя получится, потому что здесь такое случается.

А теперь, дорогой мой друг, молю тебя, скажи моим друзьям и родным, что со мной все хорошо и что за меня не нужно волноваться. Привет всем нашим друзьям и всем командирам, мир вам и всем правоверным.

Твой верный друг

Хадер Насер, Шин Мем 18.

P. S. Прошу тебя, щедро вознагради человека, который доставит тебе это письмо, он был ко мне неизмеримо милосерден.

Посланец добрался с письмом до Израиля и после ряда проволочек передал его властям. К концу августа оно попало в Отдел, где вызвало оторопь. Это был первый признак жизни, поданный исчезнувшим агентом. Полученный спустя три недели после того, как надзиратели выволокли его из камеры и сунули в петлю.

21. Домой

Отзыв разведчиков из Бейрута произошел не сразу. Но гибель агента стала последним существенным эпизодом в жизни Арабского отдела.

Журнал радиопереговоров полон безошибочных признаков нарастающего нервного истощения. Якубе не терпится вернуться домой, но Центр просит его повременить: замена готовится, но еще не вполне готова. Хавакуку хочется того же, но ему отвечают то же самое. Ицхак сообщает о какой-то травме и о своем желании лечить ее в Израиле, но ему отвечают: лечись в Ливане.

Кроме обычных запросов из Центра, интересующегося сирийской военной авиацией и процедурой обращения за беженскими документами в Ливане, журнал содержит весточки от родных и друзей. Пленительная солдатка Мира, уже демобилизованная, уверяет Хавакука в любви и верности: она его ждет. В 10 часов вечера 22 сентября 1949 года Ицхаку сообщают, что его брат Аврагам, тоже перебравшийся в Израиль, сочетался браком. Это усугубило положение. Одно дело — лишения в военную годину, но теперь-то бои утихли, в Израиле кипит жизнь, люди, избежавшие смерти, бросились наверстывать упущенное. Агенты оказались отрезанными от реальной жизни. А ведь они не были профессиональными разведчиками, их не готовили к такому длительному испытанию, к бесконечному хождению по лезвию ножа и к неизбывной тоске — содержанию жизни настоящего шпиона. А тут еще гибель Рыжего, заставившая их осознать всю величину риска.

Прежде чем проводить их домой, поведаем об еще одной заметной истории, произошедшей в Бейруте.

Рядом со «шпионским» киоском «Три луны», на той же улице, находилась мастерская по ремонту часов, где работал армянин. По соседству с ней трудился сапожник, поблизости действовал и шиномонтаж. В отсутствие клиентов мастер по ремонту покрышек заглядывал, бывало, посудачить в киоск. Он знал, что торгующие там — беженцы из Палестины, и любил приносить им свежие сплетни. Если его клиенты оказывались из Палестины, он тоже отводил их в киоск — пускай Абдул Карим, Ибрагим и остальные пообщаются со своими.

Ицхак припоминает, как однажды шиномонтажник привел к ним мужчину в незамысловатой одежде. Тот был в летах, на вид под семьдесят; впрочем, тогдашние события могли согнуть и молодого, по-стариковски замедлив его движения. Как водится, Ицхак — Абдул Карим не преминул спросить нового знакомого, откуда он, прежде чем тот задаст этот же вопрос ему самому. Услышав «Из Хайфы», Ицхак сказал, что сам он из Яффо. Шиномонтажник удалился к себе, оставив беженцев вдвоем.

И тогда человек из Хайфы поведал Ицхаку свою историю. Он бежал из города вместе со всеми и теперь жил в беженском лагере. Но это было еще не все, главное ждало впереди.

У старика было двое сыновей, оба работали механиками в автомастерской в Хайфе. Когда началась война, евреи подбросили в их мастерскую бомбу, она взорвалась, и…

Эту историю Ицхак, конечно, знал, как и вы. Я спросил его, плакал ли старик, рассказывая ее.

— Нет, — ответил он. — Но ему было грустно.

Как мог Ицхак помочь ему? Только словами сочувствия и совместной мольбой к Богу о справедливом отмщении убийцам. Отец погибших механиков ушел, больше Ицхак его не видел.

Несколько раз в ходе нашего разговора с Ицхаком я пытался поднять тему его вовлеченности в мир насилия. Я пробовал задавать типичные для современных репортеров вопросы: «Каково вам было? Что вы думали об этом потом?» Он оставался вежлив, но, кажется, воспринимал этот мой интерес просто как новомодную глупость. Публичная рефлексия, пафосные речи об угрызениях совести — все это недавние несерьезные новшества. Арабский отдел придерживался совсем другого стиля.

— Нам поручали работу, — говорил он о тех днях, — и я горд тем, что не провалил ее. Это был успех.

Это все, чего я от него добился. Если бы я захотел узнать, что он подразумевает под успехом, то достаточно было привстать и выглянуть из окна его кухни на седьмом этаже. Под окном раскинулась Страна. Люди, зависевшие от милости большинства в Варшаве, Берлине, Касабланке и Алеппо, завоевали свой клочок земли. Где-то внизу, на улицах, обыкновенные люди заходили в супермаркет, ехали в автобусе, не зная, что обязаны своим существованием двоим молодым парням, Ицхаку и Якубе, постаравшимся субботним утром в далеком феврале 1948 года, чтобы бомба на колесах, замаскированная под скорую помощь, не взорвала кинотеатр.

И все же мне казалось, что в рассказе про того старика есть нечто, отличающее его от других рассказов Ицхака. Дело было, наверное, в намеке на близость, на тесное родство между всеми людьми: сыновья того старика были ровесниками Ицхака, почти что его земляками, говорили на одном с ним языке; один из них мог быть Ицхаком, а отец Ицхака мог бы оказаться на месте этого старого беженца; да что там, старым беженцем мог бы оказаться сам Ицхак… Услышав эту историю тогда, в киоске, он вряд ли все это прочувствовал, но тот Ицхак, который мне ее рассказывал, стал отцом и дедом и превзошел годами того безутешного отца. Договорив, Ицхак сделал рукой странный жест — раньше я у него такого не видел: то ли хотел выразить общую нашу беспомощность перед безжалостным роком, то ли отгонял непрошеные мысли.

Обычное место встречи агентов Отдела южнее Бейрута, на пляже Узаи.

Далеко в море появилась черная точка. Подплыв к берегу, она превратилась в шлюпку. До слуха Ицхака донесся тихий плеск весел. Вместе с ним на пляже стояли Хавакук и агент Шимон, дамасская ячейка собственной персоной.

— Мин хада? — крикнул издали Ицхак. — Кто такие?

Было условлено, что это пароль, в ответ на который гребцы должны крикнуть «Ибрагим», а Ицхак — спросить тоже по-арабски: «Мустафа с вами?»

Но на его «Мин хада?» ответа не прозвучало, зато Ицхак разобрал испуганный приказ на иврите: «Разворачивай!» Гребцы отчаянно налегли на весла, пытаясь развернуть шлюпку обратно в море. Их не предупредили о пароле! С берега раздались непонятные слова на чужом языке.

Пришлось Ицхаку прибегнуть к его излюбленному русскому ругательству, которое он узнал от ашкеназов, а потом крикнуть на иврите: «Давай назад!»

Пароль не пароль, но этим вечером он должен был уплыть домой. Шлюпка послушно подплыла к берегу.

— Мы приняли вас за патруль, — объяснил старший в шлюпке. — Чуть не открыли по вам огонь!

Агенты погрузились в шлюпку, моряки опять заработали веслами. Огни ливанской столицы стали удаляться, а вместе с ними стала удаляться вся их жизнь последних двух лет. В море смутно чернел катер израильского военного флота «Пальмах». Пассажиров подняли на борт, катер повернул на юг. С левого борта темнел берег, с правого — открытое море. Была весна 1950 года.

Якубу к тому времени уже забрали — он потребовал этого более энергично и даже пригрозил, что эвакуируется сам, без разрешения: просто подъедет к ливанско-израильской границе, бросит «олдсмобил», сам перейдет на израильскую сторону, остановит попутку и покатит домой. В Центре знали, что за ним дело не станет.

Гамлиэля эвакуировали отдельно. После возвращения его определили на офицерские курсы в новой армии. После учебы он явился в Арабский отдел, но оказалось, что такого больше не существует. Новых отправленных в Бейрут агентов, тех, у которых возникли там проблемы с Жоржеттой, через несколько месяцев отозвали, после чего все подразделение расформировали. Частично это стало следствием комплексной перестройки разведывательных служб молодого государства, частично — споров о том, кто кому должен подчиняться. Впрочем, причина могла быть и в другом: стало ясно, что Арабский отдел воспитал агента нового типа — «ставшего как араб» — и доказал пользу от такого агента, однако теперь настало время более высокого профессионализма. Арабский отдел был началом, теперь наступило продолжение.

После этого, по словам Гамлиэля, он какое-то время бездействовал, ожидая нового назначения. Оказавшись как-то раз в бурно растущем военном лагере в Тель-Авиве, он столкнулся со своей знакомой, секретарем двух офицеров, работавших в домике под эвкалиптами. По ее словам, этот домик был конторой под названием «Решут», что значит «Управление». Впоследствии это название заменили другим: «Ведомство», на иврите — «Моссад».

Гамлиэля приняли туда. Много лет он провел под личиной араба в Европе: сначала как секретарь в посольстве, потом как журналист. «Гамлиэль прославился в разведывательном сообществе как один из самых успешных израильских агентов, — написал один военный историк после его смерти в 2002 году. — Мы никогда о нем не слышали, потому что его ни разу не поймали». В ту же структуру поступили авантюрист Якуба, учитель Саман, диверсант Рика и другие встречавшиеся нам на этих страницах.

Израильской разведке повезло: ее благословением стало целое поколение «Кимов» из арабских стран. Но дети этих людей заговорили не на арабском, а на иврите. Это были уже люди новой породы, израильтяне. Израильская идентичность становится все более ближневосточной; тем не менее прежние языки и манеры ушли в прошлое, в этом сионистское движение преуспело. При всех преимуществах, которые это принесло еврейскому народу, для разведывательной деятельности это оказалось проклятием.

В иврите прижилось странное словечко «мистаарвим», «ставшие как арабы», но у него немного другой смысл. Теперь им обозначают военных и полицейских, которые совершают короткие операции, переодевшись арабами: во время рейдов в палестинские города они арестовывают или ликвидируют подозрительных. Они не ведут «арабскую» жизнь, да и не способны на это. «Быть „ставшим как араб“, — писал в свое время Саман, — значит походить на араба во всем: своим видом, разговором, поведением, жильем, развлечениями, включая правильное прикрытие, документы, легенду, происхождение». Сейчас в Израиле нет практически никого, кто отвечал бы этим требованиям.

Я многое дал бы, чтобы узнать, о чем думал Хавакук — радист, наблюдатель, «Ибрагим» из хайфского порта, — когда плыл вдоль берега домой той весенней ночью 1950 года. Но из четырех наших разведчиков Хавакук оставил после себя самый короткий след.

Первым делом он женился на солдатке Мире, сдержавшей слово и дождавшейся его. Свадьбу сыграли вскоре после его возвращения, в присутствии всего Отдела. Примерно тогда же Хавакука приняли в новую службу военной разведки, следившую за арабскими агентами. Как-то ночью в следующем, 1951 году он отправился на конспиративную встречу в пустыне на границе с Иорданией, но это оказалось ловушкой. Его застрелили и оставили лежать мертвым на песке. Хавакуку было двадцать четыре года.

Вскоре молодая вдова вышла замуж за Якубу. У них родилось трое детей. Агент, сам однажды назвавший себя «дикарем», всю жизнь проработал на разные секретные службы, меняя личины и паспорта; для одного из заданий он даже изменил внешность, сделав пластическую операцию. В последний раз он сослужил службу своей стране в 2002 году, в семьдесят восемь лет. Спустя год после смерти он был назван одной из крупнейших, самых красочных фигур в израильской разведке.

Я приехал на встречу с Мирой к ней в кибуц. Мы говорили рядом с хлопковым полем с созревающими коробочками, в красном домике под бугенвиллеей, построенном Якубой собственными руками шестьдесят три года назад, на заре израильского государства и их совместной жизни.

Эпилог

Я сижу на скамейке в Тель-Авиве и наблюдаю за киоском. Я занят этим уже битый час, хотя этот киоск не представляет ни малейшей загадки. Это просто домик размером с маленькую комнату, с полосатым козырьком и с рекламным плакатом лотереи сбоку.

Когда я сел на скамейку в семь часов утра с минутами, киоск был еще закрыт, но вскоре начался маленький балет: так выглядит процедура начала рабочего дня. Появляется аккуратно причесанная старушка и отпирает дверь. Мужчина средних лет в черной футболке приносит табуреты. Внутри копошится женщина в синем платье. Табуреты. Столик. Пепельница на столике. Троица находится в неустанном безмолвном кружении друг вокруг друга, каждый знает свою роль назубок.

Мужчина выставляет наружу тарелку с картофельными чипсами. Железная ставня на фасаде киоска едет вверх, становятся видны верхняя половина тела пожилой хозяйки и скромная обстановка киоска: холодильник с газировкой, прилавок с зажигалками и леденцами. Город кишит мелкими торговыми точками, предлагающими капучино и кексы без глютена для веб-дизайнеров, но здесь другой ассортимент. Это нехитрая торговля рядом с младшей школой. Если бы каким-то образом поднять киоск в небо и опустить к востоку отсюда, в Аммане, к западу, в Александрии, или где-нибудь на греческих островах, то он не привлек бы никакого внимания и мог бы преспокойно продолжить работу.

Проходящий мимо полицейский, не останавливаясь, здоровается с хозяйкой. Маленькая девочка с большим розовым ранцем привстает на цыпочки и покупает пачку жевательной резинки. Таксист просит сигареты L amp;M — определенно он давно знаком с продавщицей; трудно представить, сколько пачек сигарет перекочевало в его руки за долгие годы. Здесь, на восточном берегу Средиземного моря, начинается рабочий день, самый обыкновенный день конца лета. Море загорожено домами, но то и дело напоминает о себе порывами соленого ветра. В этой части мира сейчас самое время для прогулки: солнце еще ласковое, дневной зной еще впереди, до него несколько часов. Я прошу черный кофе. Пожилая хозяйка не знает меня, но называет «сладким» на иврите с арабским привкусом. Она исчезает из виду, но быстро появляется с бумажным стаканчиком. Я возобновляю наблюдение.

Я здесь потому, что стараюсь представить себе киоск в Бейруте, отгороженном от меня враждебным пограничным кордоном и семью бурными десятилетиями. Тот киоск, подобно этому, тоже стоит себе на тихой улице рядом со школой. Море, то же самое море, шумит совсем рядом, сюда доносится его запах. В то утро, которое я сейчас силюсь вообразить, утро позднего лета 1948 года, клерки и рабочие шли мимо закрытого киоска в направлении центра города, откуда долетают гудки автомобилей, тарахтенье конных повозок, звон трамваев. Трое школьников перебегают улицу и подходят к «Трем лунам».

Изнутри доносится щелчок. Шторка ползет вверх.

За прилавком двое молодых людей. Судя по их поведению, они добрые знакомые. Оба усатые, один в очках. У меня есть их фотография. Оба улыбаются в объектив, волосы зачесаны назад, воротники расстегнуты. Видно, что они способны и пошутить, и применить силу. Если спросить, как их зовут, один назовется Абдул Каримом, другой — Ибрагимом.

К тротуару подъезжает «олдсмобил», из него выходит третий юнец. Как и первые двое, он тоже усатый брюнет, но по его движениям видно, что он гораздо нахальнее их. У него громкий голос, ему присуща дерзость. Подойдя к двоим в киоске, он здоровается с каждым за руку, чмокает каждого в щеку. Это Джамил. Мимо шагает четвертый, Юсеф. У него серьезный вид, он интеллигент. Все четверо ведут себя непринужденно, но пусть это не сбивает нас с толку. Пятеро их друзей уже лежат в неглубоких могилах, их самих ждет неясная пока судьба. Они очень стараются уловить, что происходит вокруг них и что произойдет в скором времени, — по обрывкам разговоров, по намекам в газетах; все, что удается узнать, они передают по рации при помощи антенны, замаскированной под бельевую веревку, хотя даже настоящее, не говоря о будущем, чаще всего затянуто туманом. Они ютятся, как в спасательной шлюпке, в своем киоске, единственной на много миль вокруг щепке, держащейся на плаву. Присаживаясь к этому киоску в настоящем, я почти вижу эту их лодчонку. Если кто-то из них пройдет мимо, я не удивлюсь.

Недалеко от киоска стоит обыкновенный жилой дом. На двери фамилии: Каташ, Рубинштейн, Александров, Камахджии, другие — обозначения людей, прибывших сюда из других краев, чтобы стать другими людьми. У одного из звонков значится фамилия, которую выбрал себе Ицхак, когда решил стать хозяином своей судьбы. Кабина лифта объемом не больше телефонной будки поднимает меня на седьмой этаж. Вот и он, усатый старичок в очках — Ицхак Шошан, Заки Шашо, Абдул Карим.

Карьера Ицхака продолжалась в различных структурах израильской разведки. Некоторое время он обеспечивал евреям, бежавшим из Сирии, тайные тропы спасения: одна из них, начинавшаяся в его родном Алеппо, проходила через Бейрут. Потом корабль подбирал беглецов с прибрежного мелководья и доставлял в хайфский порт. Ицхак помогал создавать по примеру специальной британской десантной службы отряд коммандос, предназначенный для действий на вражеской территории. Это Ицхак, гоняя будущих бойцов отряда по пляжу, научил их навязчивой арабской песенке «Муза Зейн», от мотива которой они долго потом не могли отделаться. Он слышал ее в детстве на мусульманских свадебных процессиях, тянувшихся по улицам близ его еврейского квартала.

Другой старый разведчик, тоже мой знакомый, наблюдал, как Ицхак наставлял агента на конспиративной квартире в Иерусалиме. Дело было в младенческие годы государства. Стажер только начинал понимать, что разведчики отличаются от героев кино. Ицхак не запугивал, но и не злоупотреблял учтивостью. Он был скуп на слова, этот психолог без диплома, наставник-самоучка, знаток человеческой натуры и Ближнего Востока.

Яфа, первая жена Ицхака, болела и умерла молодой. Потом он женился на Рахель, младшей сестре мальчишек, которых знал по Алеппо. Пара много лет счастливо живет в этом самом многоквартирном доме. Один его сын в Тель-Авиве, другой в Нью-Йорке, внук — пианист. Возвращаясь домой той ночью весной 1950 года, он не мог представить своего будущего. Он и не пытался, прошлое его тоже мало занимало: все недолгое плавание он провел в рвотных спазмах, перегнувшись через ограждение.

На рассвете они вошли в порт Хайфы. Матросы перебросили на причал швартовочные тросы, двигатель заглох. Расставшись со спутниками, Ицхак остался на пристани один. Героя никто не приветствовал и даже не встречал, он всего лишь получил от чиновника талон на ночевку в армейском общежитии — больше ему негде было прикорнуть. Но свою первую ночь на родине он провел не сомкнув глаз. Он надеялся, что встретит кого-нибудь из Пальмаха, чтобы поделиться воспоминаниями, но Пальмаха больше не существовало. Он вернулся в тот же город, откуда уехал два года назад в автобусе с беженцами, но теперь это был уже другой город, где в старых домах жили новые люди. Это была та же страна, которую он покинул в разгар военного хаоса, — и совершенно другая, где он еще не бывал. Сам он тоже был и тем же самым, и совсем другим.

В одной из завершающих наших бесед для этой книги 93-летний Ицхак признался, что часто вспоминает мать. Он произнес это удивленным тоном, так, как будто раньше с ним такого не случалось. Ее звали Мазаль. Она умерла при родах, когда ему было семь лет, в старом Алеппо, в том, прежнем мире, каким он был до того, как двадцатый век все разметал и перемешал.

Он не знает, какой она была внешне, и это не дает ему покоя. Иногда ему кажется, что он может к ней прикоснуться, но иллюзия быстро испаряется. Фотографий матери нет. Сосредоточившись, он видит ее силуэт, как если бы смотрел на нее снизу вверх, а свет бил ей в спину. Возможно, это было солнце Алеппо. Возможно, он запомнил ее в тот момент, когда она хотела взять его на руки.

Мать худая и высокая, с маленькой золотой подвеской на груди. Но он не может разглядеть ее лицо, расслышать ее голос. Ицхак гадает, звала ли она его тем же именем, что и все остальные, или как-то по-особенному, ласково, именем, известным только им двоим. Как же звала его мать? Ему необходимо это знать, он силится вспомнить, но где там…

Примечания по использованным источникам

Эпиграф взят из статьи английского писателя Уильяма Бойда «Почему Джон Ле Карре — не только автор шпионских романов» (Нью Стэйтсмен. 2015. 21 октября).

Предисловие

Первое интервью я взял у Ицхака Шошана в феврале 2011 года у него дома в Бат-Яме, последнее — в июле 2016 года. Нас познакомил отставной офицер разведки Рафи Саттон, сыгравший центральную роль в «Кодексе Алеппо» («Книжники»; «Текст», 2016). Укороченный вариант рассказов Ицхака я опубликовал в статье «Наш человек в Бейруте» в газете «Таймс оф Израэл» (2013. 15 апреля).

Соображение, что примерно половина населения Израиля имеет корни в исламском мире — при той оговорке, что смешанные браки израильтян-евреев затемняют статистику, — взято из интервью с израильским демографом из Еврейского университета Серджио Делла Пергола, проведенного в мае 2012 года.

1. Лазутчик

Подробности отъезда Гамлиэля Коэна (Юсефа) из Хайфы 17 января 1948 года взяты из 205-страничной записи устных воспоминаний Гамлиэля, сделанной музеем Игаля Алона и предоставленной мне архивом Пальмаха (Музей Пальмаха, Тель-Авив). Эта запись не имеет даты, но относится, похоже, к концу 1990-х годов. Дополнительные подробности взяты из опубликованного рассказа Гамлиэля об Арабском отделе «Га-Мистаарвим га-Ришоним» (Под прикрытием: нерассказанная история секретного Арабского отдела Пальмаха. Тель-Авив: Министерство обороны; Институт оборонных исследований Галили, 2002).

За помощь в воссоздании пейзажа Хайфы в 1948 году я выражаю благодарность Игалю Грейверу из Исторического общества Хайфы и Джафару Фараху из Центра «Моссава» (Хайфа).

«К благородному арабскому населению: опасайтесь пятой колонны!» Этот плакат, датированный 12 декабря 1947 года, описан Мухаммед Нимром аль-Хатибом в книге «Мин Атхар эн-Накба» (Из фрагментов катастрофы. Дамаск: Эль-Матба’ах эль-Умомойя, 1951). Отрывки из этой книги на арабском языке, включая текст плакатов, развешанных тогда арабским руководством в Хайфе, переведены на иврит после войны и помещены в изданной «ЦАХАЛ» книге «Бе Эйней Ойев: Шлоша Пирсумим Аравиим од Мильхемет Хакомемиют» (Глазами врага: три арабских описания Войны за независимость/пер. капитана С. Сабага. Тель-Авив: Ма’арашот, 1954). Дополнительные отрывки из книги Аль-Хатиба перевел для меня с арабского Йонатан Горенберг.

«Благородные арабы! Национальный комитет не жалеет усилий…» Этот плакат, тоже описанный в книге Аль-Хатиба «Мин Атхар эн-Накба», появился на стенах Хайфы 8 декабря 1947 года.

За разрешение использовать фотографию Гамлиэля, сделанную в Бейруте в 1950 году, я признателен Архиву фотоматериалов Пальмаха.

«Крики официантов и ругань картежников…»: из разведывательного донесения Хавакука Коэна (Ибрагима) в Арабский отдел весной-летом 1947 года (из документов Пальмаха, архив кибуцного движения в Яд-Табенкин).

Разведывательные донесения о различных кафе Хайфы взяты из «Батей га-кафе га-арвиим бе-Хайфа бешалхей ткуфат га-мандат аль пи сикрей га-эсек шель шерут га-едиот шель га-Хагана» («Арабские кафе Хайфы на закате периода мандата, согласно обзору бизнесов разведки Хаганы»): Сафран, Яир; Горен, Тамир. Haifa: The Newsletter of the Haifa Historical Society. 2014. № 12. December. Обзор не имеет даты.

Фотография расшифровки разговора арабских боевиков в Яффо о судьбе двух арестованных разведчиков приведена в книге «Весодам лакху элей кевер» («Они забрали тайну с собой в могилу»), самостоятельном мемориальном издании семей Давида Шамаша и Гидеона Бен-Давида (архив Пальмаха). Расшифровка магнитофонной записи разговора (20 декабря 1947 года) обнаружена профессором Йоавом Гельбером из университета Хайфы в архиве Бен-Гуриона; видимо, она попала туда из-за бюрократической неразберихи, тогда как другие документы Арабского отдела оказались в архивах Пальмаха, Хаганы, «ЦАХАЛ» и кибуцного движения.

Подробности исчезновения «разносчика» — девятнадцатилетнего агента Арабского отдела Нисима Аттийи — взяты из интервью от 31 января 2017 года с двумя офицерами «Эйтан», подразделения «ЦАХАЛ», занимающегося поиском пропавших солдат. Тело Аттийи так и не было найдено, его дело остается открытым. По одним сведениям, в день исчезновения он изображал разносчика, по другим — парикмахера; если исходить из документов «ЦАХАЛ», верно второе, Гамлиэль придерживается первой версии.

Сообщение арабской газеты «Эш-Шааб» (24 декабря 1947 года) приводится в книге Цвики Дрора «Га-Мистаарвим шель га-Пальмах» («Арабисты» Пальмаха. Тель-Авив: Министерство обороны, 1986). Я ссылаюсь на эту книгу как на «официальную историю». Фигурирующий в сообщении агент Арабского отдела — четвертый арестованный за ту неделю и единственный выживший — это Шмуэль (Сами) Мамруд. Он рассказал свою версию ареста на собрании ветеранов Арабского отдела в январе 1985 года. Протокол этого собрания хранится в архиве Пальмаха, а также в архиве кибуцного движения в Яд-Табенкин (с рукописными комментариями Гамлиэля Коэна).

Боец Сабари, погибший вместе с еще тридцатью четырьмя, когда их отряд попал в засаду 16 января 1948 года, — семнадцатилетний Давид Сабари из Иерусалима.

2. Лагерь

На фотографии запечатлен лагерь Арабского отдела в кибуце Ягур в 1946 году; ко времени возвращения Гамлиэля из Бейрута лагерь переехал в другой кибуц, Гиват-га-Шлоша. Благодарю за разрешение опубликовать фотографию архив Пальмаха.

Описание людей в лагере дал в интервью со мной Ицхак; описания лагеря есть также в устных и опубликованных рассказах Гамлиэля и в расшифровке пространного интервью Якубы Коэна (Джамила), которое он дал Изе Дафни из музея Игаля Алона в марте-апреле 2001 года. Полное имя учителя Самана было Шимон Сомех, Дауда — Давид Мизрахи, Эзры — Эзра Афгин (сменил фамилию на ивритскую, Хорин), Рики — Элиягу Рика, Бокая — Яаков Бокай.

«Старый граммофон»: из книги Элиягу Рики «Парпар га-шахар» (Мотылек на заре. Тель-Авив: Йорикель-Пресс, 1987).

За фотографию игроков в нарды я признателен архиву фотоматериалов Пальмаха.

«Независимость не дают, ее берут силой»: донесение Гамлиэля и Ицхака в Арабский отдел (ноябрь 1946 года) о митинге арабских националистов в Наблусе. Оратора звали Фаик Инбатави. Из опубликованного рассказа Гамлиэля.

«В проповеди ни слова не было о политике»: донесение в Арабский отдел из деревни Ягудия, 30 июня 1947 года (архив Хаганы).

«Кинофильм произвел на них сильное впечатление»: донесение Хавакука из Хайфы, весна-лето 1947 года (архив кибуцного движения в Яд-Табенкин).

«Я видел толпу детей, 20–30 человек»: донесение в Арабский отдел из Хайфы, 16 июня 1947 года (архив Хаганы).

Арабские поговорки Ицхака собраны в сборнике «Питгам Яшан-Шошан» («Старые поговорки Шошана»), составленном его дочерью Этти Йодан и самостоятельно изданном ею в Тель-Авиве в 2016 году.

«Частный автомобиль с номерным знаком 6544»: донесение в Арабский отдел из Яффо, 1 декабря 1947 года (архив Хаганы).

3. Автомастерская

Описание операции в автомастерской «Абу Шам» в Хайфе в феврале 1948 года взято из моих интервью с Ицхаком и из устного свидетельства Якубы. Дополнительные подробности почерпнуты из официальной истории Ц. Дрора и из опубликованного рассказа Гамлиэля.

Подробности детских лет Якубы взяты из его устных рассказов.

За фотографию Якубы (дата и место съемки неясны) я благодарен архиву фотоматериалов Пальмаха.

«Одолжить „минокс“ у знакомого штатского человека…»: из официальной истории Ц. Дрора. Фотоаппарат принадлежал Аарону Цилингу из кибуца Эйн-Харод, ставшему в дальнейшем министром сельского хозяйства. У Дрора написано, что агентам сказали в шутку: «Неважно, вернетесь ли вы; главное, чтобы вернулся фотоаппарат».

«Контакты с арабами сильно пострадали»: эти слова Яакова Шимони процитированы в книге Йена Блэка и Бенни Морриса «Israel’s Secret Wars: A History of Israel’s Intelligence Services» (Тайные войны Израиля: история израильской разведки. New York: Grove Press, 1991).

«Приходится предполагать, что они могут прикидываться и евреями»: из документа (без даты) «Доклад об арабских бандах в центре и на юге Палестины» (архив Хаганы).

«Когда в 1944 году нацисты забросили в Палестину немецко-арабскую диверсионную группу»: описание этого происшествия содержится в книге Михаэля Бар-Зохара и Эйтана Хабера «The Quest for the Red Prince» (Поиски Красного принца. London: Weidenfeld and Nicolson, 1983).

«Любой чужак, даже араб, появлявшийся в Яффо…»: из краткой истории Отдела, составленной Саманом (Шимоном Сомехом) 17 июня 1971 года для внутреннего пользования (архив Хаганы).

Количество погибших от взрыва в мастерской «Абу Шам» неясно. Согласно документу Пальмаха, цитируемому Блэком и Моррисом в «Тайных войнах Израиля», их набралось тридцать; в опубликованном рассказе Гамлиэля приводится цифра двадцать, в официальной истории Хаганы — пять. В плакате, вывешенном Хаганой сразу после диверсии, было написано: «Мастерская разрушена, дома по соседству с ней повреждены, несколько арабов убито, десятки ранены». Поиски в богатом архиве арабской прессы в Центре Ближнего Востока и Африки имени Моше Даяна Тель-Авивского университета не позволили обнаружить сообщений с арабской стороны о случившемся и о цифре пострадавших.

4. Наблюдатель (1)

Описание прибытия судна с нелегальными беженцами «Hannah Senesh» в Рождество 1945 года содержится в устных воспоминаниях Гамлиэля и Якубы.

Стихотворение Натана Альтермана «Не’ум тшува ле-рав-хавлим италки ахарей лейл хорада» («Речь в ответ итальянскому капитану после ночи высадки») было написано после прибытия «Ханны Сенеш» и впервые напечатано в газете «Давар» 15 января 1946 года.

«…видевшие смерть и не ведающие страха»: донесение в Арабский отдел из Яффо, 16 июня 1947 года (архив Хаганы).

Подробности повседневной жизни Ибрагима в Хайфе взяты из донесения Хавакука из города за весну-лето 1947 года (архив кибуцного движения в Яд-Табенкин).

5. «Тигр»

Источники, рассказывающие об арабской Хайфе в 1948 году, включают книги Бенни Морриса «1948: A History of the First Arab-Israeli War» (1948: История первой арабо-израильской войны. New Haven, CT: Yale University Press, 2008), Тамира Горена «Хайфа га-аравит бе-ташах» (Падение арабской Хайфы в 1948 году. Тель-Авив: Университет им. Бен-Гуриона в Негеве; Министерство обороны, 2006) и Аль-Хатиба «Мин Атхар эн-Накба», а также донесения разведки, содержащиеся в архиве Хаганы.

Агентом, описавшим молитву вместе с семьюстами правоверными в Яффо, был Шем-Тов Алони, выступивший на собрании Арабского отдела в 1985 году (расшифровка в архиве Пальмаха).

Характеристика Гамлиэлем муллы Нимра аль-Хатиба как «настоящего разжигателя смуты» и его размышления о насильственном акте в мечети взяты из его устного рассказа.

Донесение Гамлиэля о митинге «Братьев-мусульман» (10 июля 1947 года) хранится в архиве Хаганы. Из самого документа неясно, кто его автор, но в своем устном рассказе Гамлиэль подтверждает, что это был он.

«Если под нашим контролем будут только Тель-Авив и города приморской равнины…»: Азриэль Карлебах в ивритской газете «Маарив», 22 апреля 1948 года.

Документ Пальмаха с описанием попытки покушения хранится среди других документов Пальмаха в архиве кибуцного движения в Яд-Табенкин. Дата отсутствует (вероятно, это конец февраля — начало марта 1948 года), название — «Доклад о проведении акции „Скворец“ против шейха Нимра аль-Хатиба». Эта акция («мивца зарзир» на иврите) представляла собой часть обширного плана по ликвидации арабских военных лидеров.

6. Ицхак

О своем детстве Ицхак рассказывал мне в интервью.

«Презирают евреев даже больше, чем христиан»: из труда Александра Рассела «Естественная история Алеппо», изданного в Лондоне в 1756 году; цитируется в книге Нормана Стиллмана «The Jews of Arab Lands: A History and Source Book» (Евреи арабского мира: история и источники. Philadelphia: Jewish Publication Society, 1979).

Фотография Ицхака Шашо с младшими братьями и сестрой приводится с его любезного согласия.

«Антенны на крышах…»: стихотворение Леи Гольдберг «Хамаса га-кацар бе-йотер» («Кратчайший путь»), описывающее Тель-Авив 1935 года, включено в ее сборник «Им га-лайла га-зе» (С этой ночью. Мерхавия: Сифриат а-Поалим, 1964). Приводится в книге А. Фридмана в его переводе на английский язык с разрешения издательства «А-Кибцу Хамешад-Сифриат Поалим» (Израиль, Бней-Брак).

«Хотя родина есть только имя, только слово»: из романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита».

Притча Бенни Маршака про расселину пересказана в официальной истории Ц. Дрора.

«Самоуверенность, взросшая на смеси невежества…» — из книги Аниты Шапиры «Yigal Allon, Native Son. Biography» (Игаль Алон, родной сын. Биография/пер. с ивр. Эвелин Абель. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2008).

«Перетяните стрелку весов…»: слова Ицхака Саде приведены в книге Хаима Гури и Хаима Хефера «Мишпахат га-Пальмах» (Семья Пальмаха. Изд. 4-е. Тель-Авив: Yediot Books, 1977).

О встрече в кибуце с Маршаком и Саманом Ицхак рассказал мне в интервью; дополнительные подробности взяты из истории Ц. Дрора.

Описания тренировок Арабского отдела взяты главным образом из моих интервью с Ицхаком, а также из опубликованных устных рассказов Гамлиэля и из устных рассказов Якубы.

Обе фотографии Самана (Шимона Сомеха) используются с любезного разрешения архива фотоматериалов Пальмаха.

«Мы почитали [Самана] больше, чем кого-либо еще»: из устных рассказов Якубы.

О роли Самана в операции Эли Коэна подробно рассказано в книге Шмуэля Сегева «Бодед бе-Домесек» (Один в Дамаске: жизнь и смерть Эли Коэна. Доп. изд. Иерусалим: Keter Books, 2012).

О скепсисе офицеров израильской разведки относительно эффективности Арабского отдела говорится в официальной истории Ц. Дрора.

«Полезные сведения о боевом духе арабов…»: Блэк, Йен; Моррис, Бенни. Тайные войны Израиля.

«Отдел разработал собственную методику, ни у кого ее не переняв…»: слова ветерана Арабского отдела Яира Харари (Субхи) на собрании ветеранов в 1984 году (расшифровка в архиве Пальмаха).

«Должен быть выходцем из восточной еврейской общины…»: эти слова Самана приведены в опубликованном рассказе Гамлиэля.

«Девять из десяти евреев Палестины приехали из Европы»: Моррис, Бенни. 1948: История первой арабо-израильской войны.

Об отсутствии у Пальмаха средств, вплоть до периодической невозможности платить за еду и кров, говорится в устном рассказе Гамлиэля.

Численность Отдела колебалась, за годы через него прошли десятки людей. На собрании 1958 года присутствовало 49 человек; в эту цифру не входят, естественно, погибшие в 1948 году и позже, но число действующих агентов в каждый конкретный момент было гораздо меньше; судя по документам, к началу Войны за независимость в конце 1947 года их было не больше десяти.

«Сабры отличаются полным пренебрежением к форме и к формальностям»: Ш. Д. Гойтейн. Jews and Arabs: Their Contacts through the Ages (Евреи и арабы: века контактов. Нью-Йорк: Schocken Books, 1955).

«Был не просто смуглым усатым юношей…»: из внутреннего документа Самана, цитируемого в труде Яакова Марковицки «Га-ехидот га-ябаштиот га-мейюхадот шел-га-Пальмах» (Специальные сухопутные отряды Пальмаха. Тель-Авив: Министерство обороны, 1989).

«Танцующий очкарик Ицхак Шошан в мешке, с веревкой в руке…»: из опубликованного рассказа Гамлиэля.

Фотография Миры Коэн приводится с ее любезного согласия. Я брал у Миры интервью в кибуце Алоним в августе 2016 года.

Песни, звучавшие у костров Пальмаха, и арабские слова, вошедшие в иврит через сленг Пальмаха, взяты из книги Гури и Хефера «Мишпахат га-Пальмах». Песня «Из-за реки» («Ме-эвер ла-Наар», музыка Антона Рубинштейна, слова Саула Черниховского) — из той же книги. Песню можно найти на YouTube в исполнении военного ансамбля (Наал Энтертейнмент, 1972).

«К рассвету, когда костер догорел, я чувствовал себя оплеванным»: из статьи Иегуды Нини «Хирхурим аль а-хурбан а-шлиша» (Раздумья о третьем разрушении // журнал кибуцного движения «Шдемот». 1972. № 41).

«Для них мы наряжались арабами…»: из устного рассказа Гамлиэля.

«Иногда я думал: чем больше искр от нашего костра…»: из воспоминаний одного из первых ветеранов Арабского отдела Моше Адаки «Бе-эш нецура» (Под заградительным огнем. Тель-Авив: Ам Овед, 1975).

7. Операция «Скворец»

Подробности попытки покушения глазами Ицхака даны в основном по моим интервью с ним, с дополнительными деталями, взятыми из их совместной с Рафи Саттоном книги о годах службы в израильской разведке «Аншей га-сод веха-сетер» (Люди тайны, люди загадки. Тель-Авив: Эданим, 1990), а также из документа Пальмаха с описанием операции «Скворец», хранящегося в архиве в Яд-Табенкин.

Как написал сам Нимр аль-Хатиб в своей книге «Мин Атхар эн-Накба», он уехал в Сирию 15 февраля 1948 года. Нападение произошло при его возвращении обратно через четыре дня, 19 февраля.

Все отрывки из рассказа Мухаммед Нимра аль-Хатиба о покушении взяты из его книги «Мин Атхар эн-Накба», переведенной для меня с арабского Йонатаном Горенбергом. Я смог раздобыть всего один экземпляр этих мемуаров — он имеется только в библиотеке Палестинского университета Эн-Наджах в Наблусе, городе на Западном берегу реки Иордан. В поисках мне помогли два палестинских журналиста; они же привезли книгу в Яффо на несколько часов, чтобы я успел ее переснять.

«ИЦХАК. Рано утром мы выдвинулись к месту засады; мне казалось, что я вижу шейха, но уверенности не было»: из книги Ицхака и Рафи Саттона.

«ДОНЕСЕНИЕ ПАЛЬМАХА. В 10 часов проехала машина…»: из документа «Операция „Скворец“» (архив в Яд-Табенкин).

«ИЦХАК. Я подал им сигнал — высунул в окно руку с платком»: из моего интервью с Ицхаком.

«ИЦХАК. Мы обогнали машину шейха, сбросили скорость и принудили его машину к тому же»: из книги Ицхака и Рафи Саттона.

«МАЛИНКИ, СТРЕЛОК ИЗ ПЕРВОЙ МАШИНЫ. Мы изрешетили машину очередями»: из книги Цадока Эшеля «Мааршот га-Хагана бе-Хайфа» (Сражения Хаганы в Хайфе. Тель-Авив: Министерство обороны, 1978). Имя Малинки (искаженное русское «маленький») — кличка; личность стрелка не раскрыта.

«ИЦХАК. Я собирался вылезти с пистолетом…»: из моего интервью с Ицхаком.

Сообщение в «Ад-Дифаа» приведено в книге Аль-Хатиба «Мин Атхар эн-Накба».

8. «Кедр»

Описание пребывания Гамлиэля в Бейруте, его детства в Дамаске и первых месяцев в Палестине взяты из его устного рассказа.

Агенты, руководившие тайной эмиграцией из Ирака, пользовались паролем «арци», сокращением от «Эрец-Исраэль». Из книги Шломо Хилеля «Operation Babylon: Jewish Clandestine Activity in the Middle East 1946–1951» (Операция «Вавилон». Еврейская подпольная деятельность на Ближнем Востоке, 1946–1951. Glasgow: William Collins, 1988).

«Один боец отряда Хаганы, француз, имел кличку Француз»: Блэк, Йен; Моррис, Бенни. Тайные войны Израиля.

Донесение Гамлиэля о митинге «Братьев-мусульман» в Хайфе (10 июля 1947 года) взято из архива Хаганы. То же относится к его донесениям о собрании арабских коммунистов города (13 мая 1947 года) и о митинге националистов в Шейх-Мунисе (26 июня 1947 года).

«Ведь это я тянулся к ним»: из устного рассказа Гамлиэля.

Подробности последующей жизни Гамлиэля приводятся по короткому фильму о нем, снятому на конференции в музее Пальмаха 21 февраля 2012 года, через десять лет после его смерти; видеозапись конференции хранится в архиве Пальмаха. Использовано также интервью (апрель 2018 года) с его женой Ализой Коэн и дочерью Мирой Шамир (получившей при рождении, когда ее отец нелегально находился в Европе, имя Самира аль-Хамед). Надпись, сделанная Бат-Шевой, приведена по устному рассказу Гамлиэля.

«Чаша весов в войне склоняется, похоже, на сторону арабов»: британский верховный комиссар Алан Каннингэм в докладе министру по делам колоний 3 апреля 1948 года (Моррис, Бенни. 1948: История первой арабо-израильской войны).

Поза — Хаим Познански, погибший в возрасте двадцати одного года в бою в Неби-Самуэль 23 апреля 1948 года.

Описание гибели Абд аль-Кадера аль-Хусейни в Кастеле приводится с небольшими расхождениями в разных источниках. Я использовал самый последний: Рубинштейн, Данни. Зе анахну о хем (Бой на Кастеле: сутки, изменившие ход войны 1948 года между палестинцами и израильтянами. Тель-Авив: Альят а-Хаг, 2017).

«Так и Лимас, уступая силе воображения…»: Ле Карре, Джон. Шпион, пришедший с холода. London: Victor Gollancz, 1963. (Русское издание: М.: Лимбус Пресс, 2000.)

9. Наблюдатель (2)

Эта глава основана на донесении Хавакука (Ибрагима), переданного сразу после падения Хайфы 22 апреля 1948 года. Полностью донесение зачитал Гамлиэль на встрече ветеранов Арабского отдела в кибуце Гиват-га-Шлоша 10 апреля 1969 года; его выступление сохранилось в виде расшифровки в архиве Пальмаха; следов оригинала я не обнаружил.

«К сражающейся нации!» Текст плаката от 20 марта 1948 года приведен в книге Аль-Хатиба «Мин Ахтар эн-Накба».

«Беженцы, спасавшиеся от наступающих колонн…»: из статьи Валида Халиди «The Fall of Haifa Revisited» («Еще раз о падении Хайфы»), первоначально напечатанной в сборнике: Middle East Forum. 1959; перепечатка: Journal of Palestine Studies. 2008. Vol. 37. № 3. Весна.

«Ни шагу назад. Укрепляйте ваши позиции»: текст плаката, вывешенного 12 декабря 1947 года, приведен в книге Аль-Хатиба «Мин Атхар эн-Накба».

«Арабские госпитали переполнены убитыми и ранеными»: донесение бригады «Кармели», 22 апреля 1948 года. Моррис, Бенни. The Birth of the Palestinian Refugee Problem Revisited (Еще раз о появлении проблемы палестинских беженцев. Кембридж: Cambridge University Press, 2004).

«Еврейский мэр Хайфы, примчавшийся в порт, умолял людей остаться»: Моррис, Бенни. The Birth of the Palestinian Refugee Problem Revisited и другие источники.

«Небо пламенело, стояла оглушительная пальба…»: из повести Гасана Канафани «Returning to Haifa» // Palestine’s Children: Returning to Haifa and Other Stories («Возвращение в Хайфу» в сборнике: Палестинские дети: возвращение в Хайфу и другие рассказы/пер. на англ. Б. Харлоу и Л. Райли. Boulder, CO: Lynne Rienner, 2000).

10. «Ким»

«От проэллинских господ до мошенников с хорошими связями»: Бивор, Энтони. Crete: The Battle and the Resistance (Крит: сражение и сопротивление. London: John Murray, 1991).

В 2016 году я видел в Хайфском историческом обществе британские карты предполагавшейся обороны Хайфы во Второй мировой войне.

Статья Йонатана Бен-Нахума о зарождении идеи «ставших как арабы», самая исчерпывающая из всех, которые я читал на эту тему, так, похоже, и не была напечатана; я наткнулся на ее машинописный черновик в архивах кибуцного движения в Яд-Табенкин. Бен-Нахум (р. 1941), весьма уважаемый израильский автор, опубликовал свою вторую и последнюю книгу в 1999 году, после чего его хватил удар и он потерял способность общаться. Я разговаривал с его братом Изхаром Бен-Нахумом в апреле 2018 года, но ничего нового о статье не узнал.

Николас Хаммонд, специалист по взрывчатым веществам из Кембриджа, приглашенный на работу в разведку, впоследствии уважаемый исследователь Древней Греции, повествует о пережитом им во время войны в книге «Venture Into Greece: With the Guerrillas, 1943–1944» (Рискуя собой в Греции: с партизанами. London: William Kimber, 1983). Первые сотрудники Арабского отдела с восхищением вспоминали Хаммонда, делившегося с ними своим бесценным опытом на заре существования подразделения. Однако сам Хаммонд ни слова не пишет об Отделе в своих воспоминаниях, где речь идет только о Греции, а его пребывание в Палестине упоминается вскользь.

«Вечерами мы горланили у лагерного костра немецкие песни»: Йегуда Бригер; цит. в: «Маген ба-сетер» (Тайный щит/изд. Зерубавель Гилад, Галия Ярдени. Иерусалим: Еврейское агентство, 1948).

11. Исключительные шансы

Докладная записка Хилеля, Исраэля Галили, от 6 мая 1948 года хранится среди документов Арабского отдела в архиве «ЦАХАЛ» в Тель-га-Шомере. Странно, что цифра 6 вписана от руки, остальное отпечатано на машинке. На эту особенность стоит указать, поскольку в истории Ц. Дрора говорится о записи в дневнике Давида Бен-Гуриона с той же датой, 6 мая 1948 года, согласно которой два агента отбыли на два дня раньше. Если считать, что Бен-Гурион имел в виду Ицхака и Хавакука, то тогда они отбыли 4 мая, то есть через 13 дней после падения Хайфы 22 апреля. В этом случае «6 мая» в записке Хилеля — ошибка, и записка подана до 4 мая.

«Город-труп»: сравнение Давида Бен-Гуриона, побывавшего в Хайфе 1 мая. Приводится в статье Шая Фогельмана «Порт в шторм» (журнал-приложение к газете «Гаарец». 2011. 3 июня).

Об отъезде Ицхака и Хавакука рассказал мне в интервью сам Ицхак.

«На страже моей стоять буду…»: Книга Хавакука (пророка Аввакума), 2:1–3.

«Настроение у меня бывало хуже некуда»: Хавакук в донесении из Хайфы весной-летом 1947 года (архив в Яд-Табенкин).

Саман высказывался в пользу «заброски» агентов на долгий срок. О его разочаровании тем, что этого не делалось в большем объеме до Войны 1948 года, см. в пятистраничном документе по Арабскому отделу от июня 1956 года (архив в Яд-Табенкин). Якуба описывал свою жизнь в Хайфе под прикрытием в устном рассказе.

Реклама отеля «Тельц-хаус» («красивейший и удобнейший отель Хайфы») была помещена в ивритской газете «Давар» 12 июля 1937 года (из онлайн-архива «Historical Jewish Press», Национальная библиотека, Иерусалим).

Обещание Фавзи аль-Кавукджи вести «тотальную войну» против евреев и «убивать, крушить, рушить все на своем пути» приведено в: Моррис, Бенни. 1948: История первой арабо-израильской войны.

12. Падение Израиля

Описание увиденного Ицхаком при переходе из Палестины в Ливан взято из моего интервью с ним.

«Оставалось одно: верить в этих людей»: из моего интервью с Мирой Коэн в кибуце Алоним августе 2016 года. Брат Миры Бен-Цион Мизрахи погиб в бою в Неби-Самуэль 23 апреля 1948 года в возрасте двадцати семи лет.

«Немыслима прелесть этого места»: из книги Ян Моррис «A Writer’s World» (Мир писателя. London: Faber amp; Faber, 2004).

Описывая тогдашний Бейрут, в том числе центр города и ночные клубы, я использовал английский перевод книги Самира Касира «Бейрут», выполненный М. Б. Дебевуазом (Berkeley: University of California Press, 2010).

«Старались воссоздать церемониал парижских ночей»: из книги Касира «Бейрут».

«Ходили слухи, что шпиона можно узнать по отметине на спине или во рту»: из устного рассказа Гамлиэля.

«Таких людей разоблачали в сирийской области Хауран и в других местах»: из написанного от руки 14-страничного донесения Гамлиэля в Арабский отдел (архив «ЦАХАЛ»). Это донесение без даты находится вместе с документами лета 1949 года, но, судя по содержанию, написано раньше, скорее всего, осенью 1948-го.

«Эзра уже не улыбался, у него были подбиты оба глаза»: из опубликованного рассказа Гамлиэля.

«В египетском коммюнике говорилось, что их схватили вблизи египетского лагеря с кувшином, содержавшим бактерии тифа и дизентерии»: из сообщения агентства «Рейтер» (перепечатанного газетой «Едиот Ахронот» 25 мая 1948 года, см. онлайн-архив газеты в Национальной библиотеке в Иерусалиме), приводившего официальное заявление египетской армии. По данным «ЦАХАЛ», обоих разведчиков казнили в Газе через три месяца, 22 августа.

Происшествие в лагере бедуинов в Галилее датировано примерно июлем 1947 года. Его описание взято из моего интервью с Ицхаком, из записи его дочери Этти Йодан (октябрь 2006 года) и из выступления Ицхака на собрании ветеранов Арабского отдела в 1985 году (расшифровка из архива Пальмаха).

«Арабский легион захватывает Иерусалим»; «В Ливане передано первое военное донесение»: заголовки в газете «Аль-Хаят» 6 мая 1948 года. Ее экземпляры (как и экземпляры остальных упомянутых в этой главе арабских газет) хранятся в архиве арабской прессы в Центре Моше Даяна. Перевод Йонатана Горенберга.

32-минутная церемония: Моррис, Бенни. 1948: История первой арабо-израильской войны. В то утро пали три поселения — Ревадим, Эйн-Цурим и Масуот Ицхак, — расположенные в блоке Эцион к югу от Иерусалима.

«Быть отрезанным от радиосвязи»: Ксан Филдинг (Бивор, Энтони. Crete).

«Арабская артиллерия обстреливает пустеющие еврейские кварталы»; «Последнее препятствие»: заголовки в газете «Аль-Хаят» от 23 мая 1948 года.

«Мы с Хавакуком смотрели друг на друга»: из книги Ицхака и Рафи Саттона.

13. Киоск «Три луны»

«Во время сессии все ведущие к парламенту улицы были перекрыты»: из радиограммы в Арабский отдел (27 января 1949 года; журнал радиопереговоров, документы Арабского отдела, архив «ЦАХАЛ»).

Подробности обращения с беженцами со стороны ливанцев и войск ООН, а также настроений в Ливане в те месяцы взяты из 14-страничного донесения Гамлиэля (архив «ЦАХАЛ»).

О повседневной работе в киоске мне рассказал в интервью Ицхак.

«То, как устроена лавка внутри, имеет для нас стратегическую важность»: из радиограммы Ицхака в Центр без даты; упомянуто в письменном рассказе Гамлиэля.

«Бейрут не защищен от авианалетов»: из резюме разведывательных донесений из Бейрута и Дамаска (4 августа 1948 года, архив «ЦАХАЛ»).

Заказанная сирийской армией тысяча биноклей, приход в Бейрут американского торгового судна, поставка итальянского оружия: из разведывательного донесения от 22 февраля 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

Список поставок в Бейрут («100 тонн кож» и др.): разведывательное донесение от 6 февраля 1949 года, получено разведкой Шин Мем 10 (архив «ЦАХАЛ»).

Донесение об авиабазе Раяк: разведывательное донесение от 8 сентября 1949 года, источник — «осведомитель» (архив «ЦАХАЛ»).

Координаты различных целей в Бейруте даны в приложении к 14-страничному донесению Гамлиэля (архив «ЦАХАЛ»).

«Противник может прослушивать наши переговоры»: радиограмма из штаба Арабского отдела в Бейрут, 10 декабря 1948 года, 6:15 (архив «ЦАХАЛ»).

«Противник располагает станцией прослушивания»: радиограмма из штаба Арабского отдела в Бейрут, 16 декабря 1948 года, 6:00 (архив «ЦАХАЛ»).

«Центр посоветовал Хавакуку приобрести какой-нибудь электроприбор»: радиограмма из штаба Арабского отдела в Бейрут, 13 августа 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

Фотография Давида Мизрахи и Эзры Афгина (Хорина) в египетском плену приводится с любезного разрешения архива Пальмаха.

14. Казино «Медитеране»

Подробности отъезда Якубы в Бейрут, его детства, первых лет службы в Пальмахе взяты из его устного рассказа.

Происшествие, в котором Якуба принял участие примерно в 1943 году, — оскопление предполагаемого насильника в городе Бейсан, — было в то время хорошо известно и упоминается в нескольких источниках, но ключевые детали так и остались неясны — в частности, имя подозреваемого и дата. Самый внятный из найденных мной рассказов — это статья журналиста Амоса Нево в «Едиот Ахронот» (30 апреля 1993 года). Из нее следует, что инцидент имел место, вероятно, в июне 1943 года, подозреваемого звали Мухаммед Таваш.

Фотографии (без даты) Якубы в форме ополчения «Наджада» и Якубы с «олдсмобилем» приводятся с любезного согласия архива фотодокументов Пальмаха; Ицхака и Хавакука в «олдсмобиле» — с любезного согласия Ицхака Шошана.

15. Яхта Гитлера

Сведения о яхте Гитлера «Aviso Grille» взяты из характеристик судна, приведенных Ревелом Баркером, бывшим репортером Флит-стрит, управляющим редактором «Mirror Group Newspapers». Баркер, с которым я переписывался в апреле 2018 года, изучил историю яхты после приобретения «Grillet» — шлюпки с нее — и напечатал результаты в 2001 году в «The Story of Motorboot 1» («История моторного катера 1») — самостоятельно изданной брошюре для желающих его осмотреть (доступна онлайн: http://strangevehicles.greyfalcon.us/AVISO%20GRILLE. htm).

«Акция против „Grille“ проводится по решению главного штаба армии»: радиограмма из штаба Арабского отдела в Бейрут, 17 ноября 1948 года, 6:00 (архив «ЦАХАЛ»).

«Подтвердите, что вам все ясно»: радиограмма штаба Арабского отдела в Бейрут, 19 ноября 1948 года, 6:00 (архив «ЦАХАЛ»).

Немецкие танки «тигр» в египетской армии: как явствует из донесения разведки, имеющегося в архиве «ЦАХАЛ» (от 24 сентября 1948 года), 19 июля 1948 года четыре таких танка заметил один информатор, 25 августа три таких танка — другой.

Прибытие 25 офицеров вермахта, специалистов по артиллерии, танкам и военной авиации, и возможность прибытия 2500 бывших немецких солдат: из донесения от 20 января 1949 года, хранящегося в архиве «ЦАХАЛ», якобы из «серьезного источника», но воспринятого с «надлежащей осторожностью».

«Служат на „Grille“, личной яхте фюрера»: из опубликованного рассказа Гамлиэля; судя по пометкам, письмо находится в архиве автора.

«Теперь яхта принадлежала ливанскому предпринимателю… и предназначалась для короля Египта Фарука»: из официального описания операции, составленного лейтенантом-коммандером израильского ВМФ Элиэзером Талем «Мивцаэй хейл га-ям бе-милхемет га-комемиют» (Морские операции в израильской Войне за независимость. Тель-Авив: «ЦАХАЛ»; Маарашот Пресс, 1964). Ливанского предпринимателя звали Жорж Арида.

«Существенно усилит египетский флот…»: из официального текста Элиэзера Таля.

«Казалось, мучитель переворачивается в могиле…» Рики Э. Парпар га-шахар.

«Сладкий привкус мести»: из опубликованного рассказа Гамлиэля.

«Исходя из фазы луны и из волнения на море…»: радиограмма штаба Арабского отдела в Бейрут, 22 ноября 1948 года, 6:00 (архив «ЦАХАЛ»).

«Евреи становились мишенями для „диких выходок“»: из 14-страничного донесения Гамлиэля в Центр (архив «ЦАХАЛ»).

«Однажды наш посланник в одной арабской стране…»: цитата из Игаля Алона, найденная Цвикой Дрором, приведена в статье Меира Хареувени в газете «Маарив» (1987. 16 марта).

«Вы, конечно, понимаете, что мы не можем изменить наши рабочие принципы»: радиограмма штаба Арабского отдела в Бейрут, 1 января 1949 года, 7:00 (архив «ЦАХАЛ»).

Рассказ Гамлиэля о встрече с братом и с родителями опубликован.

Рассказ Ицхака о его возвращении в Алеппо в начале лета 1948 года взят из моего интервью с ним.

Знакомый из Алеппо, вспоминавший слухи: Рафи Саттон, израильский разведчик, бывший тогда ребенком.

Воспоминания Гамлиэля о том, как он, проходя в Европе мимо синагоги, услышал молитву, взяты из посвященного ему короткого документального фильма, снятого на конференции в музее Пальмаха в 2012 году и хранящегося в архиве Пальмаха. Дополнительные подробности — из моего интервью с его вдовой Ализой Коэн в апреле 2018 года.

Рассказ Якубы о встрече в Дамаске с торговцем-евреем в начале 1948 года — часть его устных воспоминаний.

16. Диверсант

«Обмен паролями на пляже, после прибытия лодки»: радиограмма штаба Арабского отдела в Бейрут, 24 ноября 1948 года, 6:00 (архив «ЦАХАЛ»).

«Акция будет проведена сегодня»: радиограмма штаба Арабского отдела в Бейрут, 29 ноября 1948 года, 6:45 (архив «ЦАХАЛ»).

Подробности диверсии глазами Рики — из его воспоминаний «Парпар га-шахар» и из его донесения сразу после акции, подробно процитированного Элиэзером Талем. В 1964 году, когда был издан текст Э. Таля, Рика продолжал служить в разведке, поэтому назван в нем «экспертом по взрывчатым веществам».

«Ампула все время выскальзывала…»: из донесения Рики, процитированного Э. Талем.

«Примите поздравления от всех участников операции»: радиограмма штаба Арабского отдела в Бейрут, 1 декабря 1948 года, 6:15 (архив «ЦАХАЛ»).

«Язык пламени высотой тридцать метров»: из статьи в газете «Аль-Хаят», процитировано Э. Талем. Взрыв, по его утверждению, произошел 17 декабря 1948 года, через 18 дней после операции.

О странной судьбе туалетного столика с яхты «Grille» рассказал Александр Эйсиман (Hitler’s Toilet Is in New Jersey // Tablet. 2013. 29 января). По его словам, после распиливания яхты владельцем верфи в Нью-Джерси Гарри Доном в начале пятидесятых годов кое-что с нее — тиковые панели, стол, иллюминатор и туалетный столик — было спасено жителями городка Флоренция и других окрестных мест. Столик простоял в автомастерской Грега Колфилда до 2015 года, когда тот продал его («меньше чем за пять тысяч баксов») неназванному англичанину (Geselowitz G. Hitler’s Toilet Sold // Tablet. 2015. 20 апреля). В статье в «Миррор» (Manger W. The Man Who Salvaged Hitler’s Toilet. 2017. 8 мая) написано, что новый владелец — Брюс Кромптон, британский телеведущий и коллекционер.

17. Виселица

«Если прикрепить взрывчатку к стене комнаты…»: радиограмма штаба Арабского отдела в Бейрут, 4 декабря 1948 года (архив «ЦАХАЛ»).

О своем плане диверсии на нефтеперерабатывающем заводе в Триполи мне рассказывал сам Якуба, об этом же говорил в интервью Ицхак.

О гадании на кофейной гуще и о посещении предсказательницы рассказывал сам Гамлиэль. О своем членстве в ССНП он упоминал устно и письменно.

Сделанная Гамлиэлем фотография митинга ССНП (1 марта 1949 года) приведена с любезного разрешения архива Пальмаха.

«…считал, что его работа — „вставать по утрам и читать газеты“; „я был дикарем“»: из устного рассказа Якубы.

Описание казней в Бейруте и мыслей Якубы о том, что он сам сказал бы перед казнью, — из его устных воспоминаний.

«Я слышал от сирийского солдата…»: из 14-страничного донесения Гамлиэля (архив «ЦАХАЛ»).

«Любовь, скрепленная кровью»: из «Песни дружбы» Хаима Гури, написанной в разгар боев в 1948 году.

«Игаль Алон умер без родины»: писатель Амос Кейнан, 1980 год. (Шапира А. Игаль Алон, родной сын).

Докладная записка от 16 сентября 1948 года о переводе Арабского отдела в военную разведку хранится в архиве «ЦАХАЛ».

Кадровик, выявлявший по фамилиям мизрахим среди призывников, — Йосеф Бен-Саадия, выступавший на собрании Арабского отдела в 1985 года (расшифровка в архиве Пальмаха).

«Якуба имеет право планировать…»: радиограмма штаба Арабского отдела в Бейрут, 24 декабря 1948 года, 7:00 (архив «ЦАХАЛ»).

«Если я принц и ты принц»: из коллекции арабских поговорок Ицхака.

«Прими они тогда наш план»: Якуба в выступлении на собрании Арабского отдела в 1985 году (расшифровка в архиве Пальмаха).

«Когда он говорит о периоде работы в Ливане»: устный рассказ Гамлиэля.

18. Еврейское государство

«Многие, принадлежащие к кругам студенчества и интеллектуалов»: донесение Арабского отдела, 23 марта 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

«И успокоится земля…»: из стихотворения Натана Альтермана «Серебряное блюдо», впервые напечатанного в газете «Давар» 19 декабря 1947 года.

«Я тогда думал, что войне конец»: из воспоминаний Йорама Канюка «Ташах» (1948; Тель-Авив: Ediot Books and Hemed Books, 2010).

«Война проиграна не еврейским армиям, а американским долларам и чешским самолетам»: из передачи радио Дамаска, пересказанной в обзоре арабской прессы израильского МИД, 19–20 февраля 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

«Аль-Кавукджи утверждал, что бойцы-кибуцники на самом деле не евреи, а русские»: Моррис, Бенни. 1948: История первой арабо-израильской войны.

«Арабское бюро в Лондоне выступило с заявлением»: доклад о передачах ближневосточных радиостанций, документы МИД Израиля о прессе, 21–22 февраля 1949 года.

«…можно было возобновить сражение и разгромить евреев»: цитата из передачи арабского радио «Рамалла» в статье в газете «Эль-Баат», документы МИД Израиля о прессе, 1–2 февраля 1949 года.

«Все будущее арабского мира»: цитата в передаче радио «Рамалла» из статьи в «Ад-Дифаа», документы МИД Израиля о прессе, 1–2 февраля 1949 года.

«Евреи могут думать, что победили в войне»: ведущий радио «Рамалла» Азми Нашашиби, документы МИД Израиля о прессе, 17–18 февраля 1949 года.

«В Тель-Авиве отменили ограничения чрезвычайного положения»: из обзора статей в израильской прессе, подготовленного МИД Израиля, 9 января 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

«На соковом заводе „Ассис“ заработала новая производственная линия… Рабочие текстильной фабрики „Ата“ объявили забастовку…»: из листовки Еврейского агентства о новостях Израиля, 12–18 марта 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

«Почтовое отделение в Яффо… открылось снова. Через хайфский порт в страну хлынул поток иммигрантов, многие тысячи каждую неделю; только за февраль их прибыло около 25 тысяч, за год — четверть миллиона»: из обзора статей израильской прессы, сделанного МИД Израиля, 10 января 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

«Население прирастало на один процент каждые десять дней»: газета «Давар», 10 марта 1949 года; цитата в обзоре прессы МИД Израиля (архив «ЦАХАЛ»).

«Газета „Эн-Наср“ сообщает…»: донесение Арабского отдела, 1 февраля 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

«Евреи Дамаска сосредоточены в своем квартале»: донесение в архиве «ЦАХАЛ», 23 марта 1949 года. Источник не указан, похоже на другие донесения Арабского отдела в той же папке.

«Жизнь миллиона евреев в мусульманских странах будет поставлена под угрозу»: из выступления главы делегации Египта в ООН 24 ноября 1947 года, цит. по: Моррис, Бенни. 1948: История первой арабо-израильской войны.

«Суровые меры…»: слова премьер-министра Ирака, записка британского «Форин-офис», 12 сентября 1947 года, цит. по: Моррис, Бенни. 1948: История первой арабо-израильской войны.

«В сирийских газетах писали о замораживании банковских счетов евреев»: из обзора сирийской прессы, документы МИД Израиля, 22–23 февраля 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

Евреи Египта жили «в постоянной тревоге и страхе»: из доклада МИД Израиля 26 августа 1948 года (архив «ЦАХАЛ»).

«Эти люди никогда не испытывают чаяний остальной нации»: из речи Антуна Саада, устный рассказ Гамлиэля.

«Палестина — наша земля, евреи — наши собаки!» Этот лозунг и прочие подробности беспорядков в Алеппо 30 ноября 1947 года взяты из моих интервью 2009–2010 года с евреями из Алеппо, которые там находились, в т. ч. с Рафи Саттоном (уже упоминавшийся подросток), рабби Исааком Тавилом, Йосефом Энтеббе (мальчиком, выскочившим босым из окна), Батей Рон и другими. Более полное описание событий того дня см. в «Кодексе Алеппо».

Некоторые темы этой главы почерпнуты из моего эссе «Нация мизрахим», помещенного в журнале «Mosaic» 1 июня 2014 года. Об опыте жизни евреев мизрахим в Израиле см.: Шенхав Й. Арабские евреи: постколониальное прочтение национализма, религия и этничность (The Arab Jews: A Postcolonial Reading of Nationalism, Religion, and Ethnicity. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006). Об исходе евреев из арабских стран см.: Julius L. Uprooted: How 3000 Years of Jewish Civilisation in the Arab World Vanished Overnight (Выкорчеванные: как за одну ночь пришел конец 3000-летней еврейской цивилизации в арабском мире. London: Vallentine Mitchell, 2018).

«Возможно, это не те евреи, чьего появления здесь нам хотелось бы»: из выступления главы ближневосточного отдела Еврейского агентства Яакова Зрубавеля на собрании сионистского руководства 5 июня 1949 года. Приведено в книге Тома Сегева «1949: The First Israelis» (1949: Первые израильтяне/изд. Арлин Нил Вайнштейн. New York: Henry Holt, 1986).

«…повлияет на все аспекты жизни в стране»: из циркуляра МИД Израиля 2 октября 1949 года, цит. по: Сегев Т. 1949…

Статья Арье Гельблума напечатана в газете «Гаарец» 22 апреля 1949 года и процитирована в: Сегев Т. 1949… Ответ Эфраима Фридмана в «Гаарец» (8 мая 1949 года) доступен в виде микрофильма в Национальной библиотеке Израиля (Иерусалим). Фридман, уроженец Голландии, проработал годы в Северной Африке эмиссаром сионизма, организуя эмиграцию в Израиль.

Соображения Гамлиэля о культурной, религиозной и политической жизни страны, цитата из его письма 1944 года и описание происшествия на железнодорожном вокзале в Тулькарме взяты из его устного рассказа.

Наблюдение об отсутствии исполнителей-ашкенази в числе самых популярных музыкантов я позаимствовал у репортера газеты «Едиот Ахронот» Амихая Атали, поместившего 3 сентября 2017 года в своем твиттере список из пятнадцати песен.

«Порой воображение играет с тобой злые шутки»: из романа Р. Гари «Воздушные змеи».

19. Жоржетта

Описание жизни Ицхака в Бейруте и Жоржетты было дано им самим в интервью.

Фотографии в этой главе приводятся с любезного разрешения архива фотоматериалов Пальмаха.

Якуба вспоминал Мари в своем устном рассказе. Воспоминания Гамлиэля о сестре делового партнера взяты из его устного рассказа.

Подробности дела Ури Исраэля и других агентов «Шабак», женившихся на арабках, приведены Ором Хеллером в документальной программе 10-го канала израильского телевидения 6 сентября 2015 года. Журналистку, сказавшую, что «Шабак» предпочла бы забыть это дело, зовут Марина Голан.

«Нас разбили на пары и начали тренировать»: Эстер Йемени, официальная история Ц. Дрора.

«Мир тебе, дорогой Хавакук!» Радиограмма штаба Арабского отдела в Бейрут, 6 декабря 1949 года, 15:15 (архив «ЦАХАЛ»).

«По сообщениям прессы, (Арабская) Лига скоро не соберется»: донесение Арабского отдела, 15 января 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

«Нарисованные от руки карты аэродромов… и причалов египетского Порт-Саида… наброски египетской военной формы… эмблема сирийского 3-го полка»: из разведывательных донесений (архив «ЦАХАЛ»).

«Отплытие египетского судна „Skara“»: донесение Арабского отдела, 6 марта 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

Гамлиэль купил две книги о подъеме панарабских настроений: упомянуто в его 14-страничном донесении (архив «ЦАХАЛ»).

«В мастерской Абд аль-Разека Хабиба»: разведывательное донесение, 1 марта 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

Сирийский режим запретил продажу географических карт по соображениям безопасности: донесение Арабского отдела, 6 марта 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

Сирийцы сделали заказ Тито Боло: донесение разведки, 16 февраля 1949 года (архив «ЦАХАЛ»).

«Ливанские власти ежедневно получали по пятьдесят-шестьдесят запросов на эмиграцию…», «неминуемое крушение позиций христиан в Ливане»: из доклада МИД, август 1948 года (архив «ЦАХАЛ»).

«…выглядит совершенно заурядным, скорее, даже симпатичным, забывшим про свою былую наглость»: из устного рассказа Якубы.

Предложение убить ливанского премьер-министра: из моего интервью с Ицхаком и из опубликованного рассказа Гамлиэля.

Инцидент с бейрутской полицией Ицхак описывал мне в интервью.

«Так я усвоил урок»: из книги Ицхака и Рафи Саттона.

«Она в него влюбилась»: из опубликованного рассказа Гамлиэля.

«Нас преследует девушка Ицхака Шошана»: из радиограммы из Бейрута в штаб Арабского отдела 25 апреля 1950 года, упомянутой в воспоминаниях Йегошуа Кедема (Мизрахи) «Га-мистаарев га-ахарон бе-леванон» («Последний подпольный арабский агент в Ливане: из Дамаска в Рамат-га-Шарон»), самостоятельно изданных в 2013 году. Я взял интервью у Йегошуа Мизрахи (впоследствии взявшего ивритскую фамилию Кедем) в феврале 2016 года.

«Он лжец, предатель»: из устного рассказа Гамлиэля.

«Тому, кто погубил мою жизнь»: из устного рассказа Гамлиэля.

Историю Юсефа Шуфани рассказали Бен Шани и Эфрат Лехтер в программе «Увда» 2-го канала израильского телевидения 8 апреля 2013 года.

20. Рыжий

Двоих агентов, заброшенных 3 мая 1949 года, звали Яаков Бокай и Эфраим Эфраим (среди ближневосточных евреев иногда встречались люди, чье имя было таким же, как фамилия). Мой рассказ об их проникновении в Иорданию (официальное название операции — «Гошен») опирается в основном на опубликованный рассказ Гамлиэля и на воспоминания Йегошуа Кедема (Мизрахи), отчасти на воспоминания Элиягу Рики «Парпар га-шахар», мое интервью с Ицхаком и устный рассказ Якубы. Описывая это происшествие в своей книге, Гамлиэль обильно цитирует источники, которые называет «Дело 50» и «Дело 51», из архива «ЦАХАЛ», однако дел с такими номерами там нет — возможно, из-за реорганизации архива уже после работы в нем Гамлиэля в конце девяностых годов. Не исключено также, что этот материал имеет категорию секретности, позволявшую ему, бывшему разведчику, работать с ним, в отличие от стороннего исследователя, не обладающего допуском. То же самое может относиться к Кедему (Мизрахи), называющему даты и время, а также к донесению Эфраима; я всего этого не получил, поэтому при необходимости прибегаю к цитатам из их книг, а не к первоисточникам.

Фотография Бокая и его друзей взята из архива Пальмаха. Справа на ней — Иегошуа Кедем (Мизрахи).

«Два наши друга перешли границу»: радиограмма из штаба в Бейрут, 3 мая 1949 года, дело № 50 в архиве «ЦАХАЛ», цитируемое в опубликованном рассказе Гамлиэля.

«Сообщается об аресте двух евреев»: радиограмма Гамлиэля в Центр, 11 мая 1949 года, дело № 51 в архиве «ЦАХАЛ», цитируемое в опубликованном рассказе Гамлиэля.

«Они знают наши адреса»: из устного рассказа Якубы.

«Ввиду ареста двух наших товарищей в Трансиордании…»: сообщение из Центра, 12 мая 1949 года, цитируется в опубликованном рассказе Гамлиэля.

Рассказ Эфраима о происшедшем содержится в его донесении, написанном позднее, и полностью приводится в воспоминаниях Кедема (Мизрахи). Донесение не датировано, но предположительно относится к середине лета 1949 года. Эфраим называет датой своего возвращения в Израиль 20 июля. О нервном состоянии Эфраима свидетельствуют другие агенты, в том числе Якуба (устный рассказ), Гамлиэль (опубликованный рассказ) и Ицхак (мои интервью).

«Зачислять Рыжего в Черный отдел с самого начала было ошибкой»: из воспоминаний Рики «Парпар га-шахар».

«Я провел в Аммане неделю»; «они не желают жить в бесплодной Трансиордании»: из опубликованного рассказа Гамлиэля.

Описание возвращения Эфраима в Израиль содержится в его устном рассказе.

Британское удостоверение личности Бокая на имя Наджиб Ибрагима Хамуды приведено с любезного согласия архива Пальмаха.

Поездку в Иерусалим Ицхак описывал в интервью со мной, ее описывал устно и письменно также Гамлиэль.

Идентичная версия письма Бокая на иврите приводится в книгах Мизрахи и Гамлиэля. Как считает специалист по начальному периоду работы Арабского отдела Ярон Бехар, этот перевод выполнил Саман сразу после поступления письма на арабском в августе 1949 года. Следов оригинала я не обнаружил. По утверждению Гамлиэля, освобожденного заключенного, доставившего письмо из Иордании, звали Хасан Ибрагим Али, он был палестинским арабом из городка Силвад на Западном берегу.

Согласно израильским документам, казнь Бокая состоялась в Аммане 2 августа 1949 года.

21. Домой

Ицхака, Хавакука и Шимона Хореша эвакуировали, согласно рассказу Гамлиэля, 19 апреля 1950 года. Якуба не называет в устном рассказе точной даты своего возвращения в Израиль, но, похоже, это произошло на два-три месяца раньше. Гамлиэль вернулся в Израиль, по его собственным словам, в конце июня — начале июля. Агент Шауль Кармели (Тофик) вернулся годом раньше — 8 июня 1949 года, согласно документам из архива «ЦАХАЛ», — перейдя сухопутную границу.

Про старика, заглянувшего в киоск в Бейруте, рассказал мне Ицхак в интервью.

Описание эвакуации Ицхака, Хавакука и Шимона с пляжа в Узаи содержалось в интервью Ицхака.

О своем поступлении в «Моссад» Гамлиэль рассказал сам. Его служба длилась с 1952 по 1964 год.

«Гамлиэль прославился в разведывательном сообществе как один из самых успешных израильских агентов»: историк Меир Паиль в некрологе на кончину Гамлиэля, статья Одеда Шалома в «Едиот Ахронот» (2002. 17 июля).

Эпилог

«Другой старый разведчик, тоже мой знакомый, наблюдал, как Ицхак наставлял агента»: это был Рафи Саттон, описавший Ицхака в одной из наших многочисленных бесед; то, как он наблюдал за работой Ицхака, описано в их совместной книге в 1990 году.

Свое возвращение в Хайфу Ицхак описывал в моих интервью с ним.

Благодарность

Я благодарен моему редактору Эми Гош за ее непревзойденную проницательность и за согласие последовать за мной в еще одну ближневосточную кроличью нору; сотрудникам «Алонкин Букс»; моему агенту Деборе Харрис; моему канадскому издателю Дугу Пепперу из «Пингвин Рэндом Хаус Канада»; Фелиции Херман, членам «Натан» и Совету еврейской книги за великодушие и доверие. Спасибо за чтение рукописи и за советы Митчу Гинсбургу, Бенджамину Балинту, Джорджу Элтману, Джорджу Дику и Дие Эль Радва Хадид; моей сестре Саре Сорек и моим родителям, Имоджин и Рафаэлю Фридманам. Спасибо Рафи Саттону, познакомившему меня с миром первых израильских разведчиков (и с Ицхаком Шошаном); Йонатану Горенбергу за переводы с арабского и Дэвиду Безмозгису за помощь с русскими ругательствами. Я особенно признателен историку Бенни Моррису, потратившему столько времени на чтение первого варианта книги и внесшему полезные поправки, и Ярону Бехару, специалисту по раннему периоду израильской разведки, терпеливо отвечавшему на мои вопросы, когда я не знал еще почти ничего. Спасибо Джорджу Рору и всей семье Рор, чья помощь в написании моей первой книги помогла написать еще две. А также моей жене Нааме и нашим детям Авиву, Михаэлю, Тамар и Асафу, прожившим последние несколько лет в компании Арабского отдела.

В своих изысканиях я пользовался бесценными фондами израильских библиотек и архивов, помощью их любезных сотрудников (Элдада Харуви в архиве Пальмаха, Йифат Арнон в архиве «ЦАХАЛ» и других) и еще многих, кто не жалел времени на беседы со мной. Без них не было бы этой книги. Но прежде всего я благодарен Ицхаку Шошану за его терпение и за его рассказы.

Из четырех главных героев книги трое дожили до почтенных лет в стране, которую помогли создать. Один не дожил: это Хавакук, сын Йоны и Йосефа Коэнов, родившийся в Йемене в 1927 году и убитый в декабре 1951 года в пустыне на границе Израиля с Иорданией. Ему было двадцать четыре года. Кроме неугасающей любви к нему тех, кто его знал, и немногих разведывательных донесений, свидетельствующих о его вдумчивой натуре и чувствительной душе, Хавакук не оставил после себя почти ничего. Эта книга посвящена ему.

Примечания

1

Организация запрещена в РФ. — Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

2

Страна, подобно героям этой истории, носит множество имен. Британцы в период своего правления (1917–1948) называли ее Палестиной. Тамошние арабы называли ее так же (по-арабски «Фыластын»), хотя многие не признавали границ, проведенных западными властителями, и считали себя частью большого арабского или исламского единства. Для евреев эта страна была Землей Израиля, Эрец-Исраэль, или просто Землей, га-Арец. Палестинцами арабов Палестины стали называть позже, тогда же возникло понятие «израильтяне». Я предпочитаю называть любого так, как он сам себя тогда определял, — арабом или евреем. — Примеч. авт.

3

«Наджада» — такое название носило одно из противостоявших Пальмаху арабских ополчений.

4

«Братья-мусульмане» — международная религиозно-политическая организация, основанная в 1928 году и пользующаяся сильным влиянием в арабских странах. В России организация признана террористической, деятельность её на территории РФ запрещена.

5

Чарльз Диккенс, «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита», пер. Н. Дарузес.

6

Джерри Сигел и Джо Шустер в 1938 году придумали Супермена, который носил земное имя Кларк Кент.

7

Место расположения штаб-квартиры ЦРУ недалеко от Вашингтона.

8

Хилель — псевдоним Исраэля Галили, члена сионистского руководства, отвечавшего за оборону. —  Примеч. авт.

9

Весной 1949 года Трансиордания официально изменила свое название на Иордания, но еще некоторое время страну продолжали называть по-старому. — Примеч. авт.

10

Оттоманская мера веса: два рутала равны примерно 13 фунтам.

Content

Матти Фридман
Безродные шпионы. Тайная стража у колыбели Израиля

Предисловие

Часть I Хайфа

1. Лазутчик

2. Лагерь

3. Автомастерская

4. Наблюдатель (1)

5. «Тигр»

6. Ицхак

7. Операция «Скворец»

8. «Кедр»

9. Наблюдатель (2)

Часть II Бейрут

10. «Ким»

11. Исключительные шансы

12. Падение Израиля

13. Киоск «Три луны»

14. Казино «Медитеране»

15. Яхта Гитлера

16. Диверсант

17. Виселица

18. Еврейское государство

19. Жоржетта

20. Рыжий

21. Домой

Эпилог

Примечания по использованным источникам

Предисловие

1. Лазутчик

2. Лагерь

3. Автомастерская

4. Наблюдатель (1)

5. «Тигр»

6. Ицхак

7. Операция «Скворец»

8. «Кедр»

9. Наблюдатель (2)

10. «Ким»

11. Исключительные шансы

12. Падение Израиля

13. Киоск «Три луны»

14. Казино «Медитеране»

15. Яхта Гитлера

16. Диверсант

17. Виселица

18. Еврейское государство

19. Жоржетта

20. Рыжий

21. Домой

Эпилог

Благодарность

Примечания