Фрэнсис Бернетт

Как стать леди

EMILY FOX-SETON

BEING “THE MAKING OF A MARCHIONESS” AND “THE METHODS OF LADY WALDERHURST”

BY Frances Eliza Hodgson Burnett

© Наталия Рудницкая, перевод на русский язык, 2020

© Livebook Publishng Ltd, 2020

Часть I

Появление маркизы

Глава 1

Выходя из городского омнибуса, мисс Фокс-Ситон с присущими ей аккуратностью и изяществом приподняла ладно скроенную юбку, поскольку давно уже выработала манеру садиться в омнибус и выходить из него, не запятнав подола лондонской грязью. Женщина, чьему наряду предназначено служить два или три года, быстро овладевает искусством сохранять юбки в чистоте, а также освежать их по мере надобности. Этим утром на улицах было сыро, однако Эмили Фокс-Ситон была чрезвычайно внимательна, и теперь возвращалась к себе на Мортимер-стрит столь же незапятнанной, как и когда покидала дом. Она много размышляла о своих нарядах – особенно об этом платье, верой и правдой служившем ей уже целых двенадцать месяцев. Юбки, конечно, претерпели некоторые не совсем приятные изменения, и каждый раз, проходя по Риджент-стрит и Бонд-стрит, она останавливалась перед витринами лавок, над которыми было написано «Пошив дамских нарядов и амазонок», и разглядывала нарядно одетые манекены с неестественно тонкими талиями. В открытом чистом взоре ее больших карих глаз можно было заметить некоторое беспокойство. Она пыталась понять, где следует располагаться швам и оборкам, и носят ли вообще в этом сезоне оборки, и возможно ли так расположить модные швы и складки, чтобы решить сложную проблему – без особых затрат переделать прошлогоднюю юбку, или юбка воспротивится новшествам. «Как хорошо, что юбка обыкновенного коричневого цвета, – пробормотала она про себя, – тогда можно докупить примерно ярд похожей ткани, вставить клин сзади, где фалды, и ничего видно не будет».

Придя к такому замечательному заключению, она просияла. Она была настолько простым и здравомыслящим созданием, что для того, чтобы жизнь снова заиграла всеми красками, а на лице ее появилась милая детская улыбка, ей достаточно было совсем малого. Выказанное расположение, маленькое удовольствие, некоторое удобство – и лицо ее светилось от радости. Так что, выбираясь из омнибуса и подбирая пресловутую коричневую юбку, чтобы преодолеть топи Мортимер-стрит, она уже пребывала в отличном настроении. Не только ее улыбка сохранила детскость – лицо тоже казалось слишком юным для особы ее возраста и комплекции. Ей было уже тридцать четыре года, и фигура у нее была вполне зрелой – прямые широкие плечи, стройная талия, крепкие бедра. Она была крупной, но статной, и, решив с помощью собственной энергичности и распорядительности сложную проблему регулярной смены платьев, которых у нее появлялось всего по одному в год, она носила эти платья так изящно, а перешивала прошлогодние наряды так умело, что всегда выглядела довольно модно. Лицо у нее было круглое, щеки свежие, глаза красивые, большие и ясные, густые светло-каштановые волосы и небольшой прямой носик. Она обращала на себя взоры, и своим неподдельным интересом к людям, умением радоваться малому, ясным взглядом больших глаз скорее походила на миловидную девочку-переростка, чем на взрослую женщину, чья жизнь состояла из непрестанной борьбы с очень непростыми обстоятельствами.

Происхождения она была благородного и получила хорошее образование, в чем бы ни состояло образование для женщин ее сословия. Родственников у нее было мало, и ни у одного из них не нашлось желания взвалить на себя заботу об оставшейся без средств девушке. Все они являлись людьми достойными, но заботились главным образом о том, чтобы отправить сыновей в армию или во флот, а дочерей выдать замуж. Когда матушка Эмили скончалась, а вместе с нею кончилась и скромная ежегодная рента, никто из них не пожелал взять к себе костлявого долговязого подростка, о чем ей со всей откровенностью и сообщили. В восемнадцать лет она начала работать помощницей учительницы в маленькой школе, спустя год заняла место няни-гувернантки, затем служила чтицей и компаньонкой у некоей неприветливой пожилой особы в Нортумберленде. Пожилая дама жила в деревне, и родственники в ожидании ее кончины кружили над нею, словно стервятники. Жизнь в доме была настолько мрачной и суровой, что девушка менее здравомыслящая, чем Эмили, легко впала бы в болезненную меланхолию. Эмили Фокс-Ситон переносила все тяготы с неизменно светлым расположением духа, чем в конце концов пробудила в душе своей хозяйки огонек человечности. Когда старая дама умерла и Эмили пришлось выйти в большой мир, оказалось, что ей в наследство досталось несколько сотен фунтов и письмо, содержавшее практичный, хотя и резковато высказанный совет.

«Возвращайтесь в Лондон, – писала миссис Мэйтем своей скрюченной подагрой рукой. – Вы недостаточно умны, чтобы зарабатывать себе на жизнь чем-то примечательным, но у вас добрая натура, и вы можете стать полезной всяческим беспомощным созданиям, они станут платить вам, чтобы вы присматривали за ними и их делами, которыми они не могут управлять сами в силу лености или глупости. Вы также могли бы устроиться на работу в какой-нибудь из этих модных листков и отвечать на нелепые письма о ведении домашнего хозяйства, или об обоях, или о веснушках. Вы понимаете, что я имею в виду. Вы могли бы писать письма, или вести счета, или ходить по магазинам для какой-нибудь лентяйки. Вы практичны, честны, и у вас хорошие манеры. Я часто думала, что вы обладаете тем набором ничем не примечательных качеств, которые могут сослужить службу многим ничем не примечательным людям. На Мортимер-стрит проживает моя старая служанка, которая, вероятно, сможет предоставить вам недорогое приличное жилье и ради меня вести себя с вами пристойно. У нее есть причины относиться ко мне с любовью. Скажите ей, что это я прислала вас, и что она должна брать с вас десять шиллингов в неделю».

Эмили прослезилась и с той поры возвела старую миссис Мэйтем на пьедестал в своей душе как праведную покровительницу, хотя после того, как она положила в банк свое наследство, выяснилось, что оно приносит в год всего двадцать фунтов.

– Какая она добрая! – говаривала Эмили в порыве благодарности. – Я и представить себе не могла такой необыкновенной щедрости. У меня не было никаких прав на подобную доброту, никаких!

Такова была ее манера выражать самые искренние чувства – выделяя голосом значимые слова, полные радости и признательности.

Она вернулась в Лондон и представилась бывшей служанке. У миссис Купп действительно имелись резоны вспоминать свою хозяйку с благодарностью. В далекие времена, когда молодость и неосмотрительность довели ее до беды, миссис Мэйтем спасла ее от явного позора и позаботилась о ней.

Старая леди, которая в те времена еще была энергичной и острой на язык женщиной средних лет, заставила любовника-солдата жениться на его впавшей в отчаяние подружке, а когда он вскоре после этого допился до смерти, купила для овдовевшей служанки дом, в котором та сдавала комнаты и тем самым вполне прилично содержала себя и дочь.

На втором этаже этого респектабельного, но закопченного дома располагалась небольшая комната, которую она меблировала специально для друга покойной хозяйки. Днем спальня становилась гостиной, и маленькая кушетка, которую Эмили купила сама, превращалась в диванчик с помощью наброшенного на нее красно-синего пледа из «Комо». Единственное окно выходило на темный задний дворик, окруженный покрытой сажей стеной, местом встречи тощих кошек – они то куда-то по ней крались, то сидели неподвижно, мрачно таращась на уготованную им судьбу. В декоре апартаментов пригодились коврики из «Комо». К одному из них Эмили пришила тесьму, и теперь он висел на двери, исполняя функции портьеры. Другой коврик прикрывал тот угол комнаты, который служил мисс Фокс-Ситон гардеробной. Начав работать, это радостное создание купило себе квадратный кенсингтонский ковер самого насыщенного по меркам кенсингтонских ковров красного цвета и покрыло стулья самостоятельно сшитыми ярко-красными ситцевыми чехлами, присборив их вокруг сидений. Занавески были из дешевого белого муслина (по восемь фунтов и одиннадцать пенсов за пару в «Робсонс»), поверх которых она повесила ярко-красные драпри. На распродаже в «Либерти» она приобрела диванную подушку и несколько недорогих фарфоровых фигурок, украшавших теперь узкую каминную полку. Лакированный чайный поднос и чайный сервиз, состоявший из чашки, молочника, тарелки и заварочного чайника, казались ей признаками истинного богатства. После дня, проведенного на мокрых и холодных улицах, которые она исхаживала вдоль и поперек, выполняя поручения своих патронесс – делая покупки, разыскивая новых портних или домашнюю обслугу, – она с радостью предвкушала возвращение в спальню-гостиную. К этому времени миссис Купп разводила огонь в крохотном камине, и это пламя, а также веселый свет лампы под самодельным абажуром из красного японского пергамента, пение стоявшего на каминной решетке маленького пузатого черного чайника представлялись уставшей и продрогшей девушке настоящей роскошью.

Миссис Купп и ее дочь Джейн Купп были к ней весьма добры и внимательны. Она пришлась по душе всем обитателям дома. Она не создавала никаких неудобств и была настолько рада любым проявлениям внимания, что Куппы – а, надо заметить, остальные их постояльцы, именующие себя «представителями свободной профессии», порою вели себя с хозяйками надменно и хамовато, – ее просто обожали. Случалось, что «представители свободной профессии», чрезвычайно изящные дамы и господа, которые исправно посещали балы или играли небольшие роли в театрах, задерживали плату за жилье или внезапно съезжали, не заплатив, но плата от мисс Фокс-Ситон поступала столь же регулярно, как регулярно наступали субботние вечера. Хотя, правду сказать, бывали времена, когда стесненные обстоятельства заставляли Эмили всю неделю почти голодать, поскольку она ни за что бы не потратила предназначенные на оплату жилья деньги на обед в чайной для дам.

Для благочестивых матери и дочери Куппов она была чем-то вроде предмета гордости. Казалось, она принесла в их мрачный дом дух большого мира – мира, обитатели которого жили в Мэйфере или в загородных имениях, где устраивались приемы для любителей пострелять по тарелочкам или поохотиться, где существовали горничные, хозяйки которых, окутанные волнами шелка, тюля и кружев, дрожали на утреннем весеннем холодке в украшенных плюмажами экипажах, ожидая своей очереди быть допущенными в приемную Букингемского дворца. Миссис Купп знала, что мисс Фокс-Ситон была «со связями», и что у нее имелась титулованная тетушка, хотя эта высокородная особа никогда не проявляла к племяннице ни малейшего интереса. Джейн Купп покупала «Современное общество» и время от времени с удовольствием зачитывала своему молодому человеку заметки о замках или особняках, которые леди Молфрай, тетушка мисс Фокс-Ситон, посещала в обществе графов и фаворитов самого принца. Джейн также знала, что время от времени мисс Фокс-Ситон отсылала письма, адресованные «достопочтенной графине Такой-то», и получала ответы, печати на которых были украшены короной пэров. Однажды она даже получила письмо с листьями земляники[1] – этот инцидент стал для миссис Купп и Джейн темой приятного обсуждения за чаем с тостами с маслом.

Однако сама Эмили Фокс-Ситон была далека от того, чтобы извлекать какую-либо выгоду из подобных знакомств. Со временем она до такой степени прониклась любовью к Куппам, что откровенно поведала им о том, что связывало ее с сильными мира сего. Кто-то из друзей графини Такой-то рассказал ей о мисс Фокс-Ситон, благодаря которой удалось отыскать превосходную гувернантку, и графиня поручила ей найти горничную, подходящую юным леди. Что же касается герцогини, то Эмили выполняла кое-какую секретарскую работу в патронируемом высокочтимой особой благотворительном обществе. На самом деле эти великосветские дамы знали ее как хорошо воспитанную молодую женщину, которая за скромное вознаграждение могла выполнить бесчисленное множество разнообразных поручений. Она же знала о них гораздо больше и со свойственным ей искренним восхищением теми, кто проявлял к ней доброту, иногда рассказывала миссис Купп и Джейн об их красоте и благородстве. Естественно, некоторые из патронесс проникались к ней симпатией, а поскольку она была приятной особой с безупречным воспитанием, щедро оказывали ей мелкие знаки внимания – приглашали ее на чай или ленч или вывозили с собой в театр.

В таких случаях ее радость и благодарность были настолько искренними, что Куппы не могли не радоваться вместе с ней. Кое-что смыслившая в портновском искусстве Джейн Купп почитала за счастье оказывать ей помощь в переделке старого наряда или сооружении нового. Между собой Куппы называли свою высокую, хорошо сложенную постоялицу красавицей и помогали ей облачаться в вечернее платье, обнажавшее стройную шею и белые плечи, втыкали в уложенные в сложную прическу волосы украшения и усаживали ее в кэб. После чего удалялись в кухню и продолжали говорить о ней, недоумевая, почему до сих пор ни один достойный джентльмен, которому требовалась восседавшая во главе его стола красивая, элегантная женщина, до сих пор не сложил свою жизнь и достояние к ее ногам.

– В фотоателье на Риджент-стрит выставлены портреты дам, украшенные фамильными гербами, так они и вполовину не столь хороши, как наша мисс, – часто повторяла миссис Купп. – У нее прекрасный цвет лица, чудесные волосы и, как по мне, самый ясный и чистый взор, какой надлежит иметь настоящей леди. А посмотрите, как она сложена – какая шея, какая талия! Такая шея прямо создана для жемчугов да бриллиантов! Она прирожденная леди, она так проста, так естественна, так невероятно мила. Я не знаю никого, кто был бы равен ей по доброте и приветливости!

Среди клиенток мисс Фокс-Ситон имелись не только аристократки, но и дамы из буржуазного сословия; по правде говоря, их было куда больше, чем герцогинь, и потому у нее была возможность оказывать семейству Куппов некоторую поддержку. Джейн Купп не раз обшивала обитательниц Мэйда Вейл и Блумсбери, а у миссис Купп уже несколько лет столовался некий отрекомендованный Эмили молодой человек. Она настолько высоко ценила оказываемые ей благодеяния, что не упускала возможности оказывать их другим и по мере возможностей помогать всем и каждому.

Именно доброта, проявленная одной из симпатизировавших ей клиенток, заставила мисс Фокс-Ситон улыбаться, пока она этим утром пробиралась по уличной грязи. Она очень любила загородную жизнь, но, пережив то, что сама называла «неудачной зимой», не видела ни малейшей возможности этим летом выбраться из города. Погода становилась на редкость жаркой, в ее маленькую красную комнату, казавшуюся такой уютной в зимние месяцы, не проникало ни ветерка из-за высокой стены на заднем дворе. Порою она лежала, задыхаясь от жары, на своей кушетке и думала о том, что когда все частные омнибусы, набитые сундуками и слугами, доставят свой груз к загородным станциям, пребывание в городе станет довольно тоскливым. Все разъехались кто куда, и на Мортимер-стрит в августе царила меланхолия.

И вдруг леди Мария пригласила ее в Моллоуи. Какая невероятная удача – и какая невероятная доброта!

Она не знала, каким источником удовольствия служила она для леди Марии и до какой степени пришлась по душе этой искушенной пожилой даме. Леди Мария Бейн была самой умной и злоязыкой особой в Лондоне. Она знала всех и в молодости перепробовала все, причем многое из перепробованного вряд ли можно было счесть пристойным. Некий герцог наслаждался ее обществом, и в связи с этим люди поговаривали о ней всякое. Но леди Марию это не смущало. Она сама умела говорить всякое, а поскольку была женщиной остроумной, то к ее высказываниям прислушивались и затем передавали их из уст в уста.

Поначалу Эмили Фокс-Ситон являлась к леди Марии на час каждый вечер и служила ей всего лишь писцом. От ее имени она отсылала, отклоняла и принимала приглашения, избегая просьб о пожертвованиях и наводивших тоску людей. Эмили обладала твердым и разборчивым почерком, практическим умом и необходимыми знаниями. Со временем леди Мария стала полагаться на нее все больше и чаще посылала ее с различными поручениями. Как следствие, она стала чаще бывать на Саут-Одли-стрит, и однажды, когда леди Мария заболела и ужасно за себя испугалась, Эмили так хорошо за ней ухаживала, что леди Мария продержала ее подле себя целых три недели.

– Эта особа настолько мила и настолько лишена дурных наклонностей, что находиться с нею рядом даже приятно, – говорила потом ее светлость своему племяннику. – Большинство женщин похожи на раздраженных кошек. А ей ничего не стоит сходить за пилюлями или пластырем, при этом она обладает достоинством принцессы, поскольку делает все просто и легко, без дурных мыслей и зависти.

Вот так и получилось, что время от времени Эмили надевала лучшее платье и самую изящную шляпку и отправлялась на Саут-Одли-стрит на чаепитие. (Иногда перед этим она ездила с пересадками в одно местечко в Сити, где можно было приобрести особый чай, о котором много говорили.) Здесь она встречала интересных людей, среди которых редко попадались глупцы, ибо леди Мария была заключена в чудесную броню сдобренного юмором эгоизма, который на корню уничтожал всякие поползновения на скуку.

– Терпеть не могу скучных людей, – любила повторять она. – Я сама скучная.

В то утро, с которого начинается наш рассказ, Эмили Фокс-Ситон застала леди Марию за изучением книги посетителей и составлением списка.

– Составляю списки для приемов в Моллоуи, – сердито пояснила она. – До чего же утомительное занятие! Те, кого хочешь видеть, в это время находятся на другом краю земли. А о ком хочешь посплетничать, так о них, оказывается, уже сплетничают! Эти забавные Декстеры! Чудесная пара – оба приятные на вид, и оба готовы флиртовать с кем угодно. Но, боюсь, слишком уж готовы! Господи! Если у меня в доме не случится скандала, которым можно втихую позабавиться, то лучше вообще обойтись без скандала. Помогите мне, Эмили.

Эмили присела подле нее.

– Видите, это список для приема в начале августа, – сказала ее светлость, почесывая тупым концом карандаша изящный носик. – Ко мне приедет Уолдерхерст. Мне нравится принимать Уолдерхерста. Стоит ему войти в комнату, как дамы начинают манерничать и принимают томный вид, кроме тех, кто затевает интересные разговоры, чтобы привлечь его внимание. И все это в надежде женить его на себе. Если б он был мормоном, то мог бы завести себе целую толпу маркиз Уолдерхерст всех возможных фасонов и размеров.

– Полагаю, – сказала Эмили, – он очень любил первую жену и не намерен жениться снова.

– Да не любил он ее вовсе, не больше, чем какую-нибудь горничную! Просто надо было жениться, что его весьма раздражало. Поскольку бедняжка умерла, он считает своим долгом жениться снова, но ненавидит саму мысль об этом. Это довольно вялый тип, он не выносит, когда вокруг него суетятся жаждущие любви женщины.

Они продолжали листать книгу посетителей и обсуждать людей и даты. Наконец список был составлен, приглашения написаны, и Эмили собралась уходить. Но только когда она встала и принялась застегивать накидку, леди Мария высказала свое пожелание.

– Эмили, я намерена попросить вас прибыть в Моллоуи второго числа. Хочу, чтобы вы помогли мне позаботиться о гостях и о том, чтобы они не наскучили мне и друг другу, хотя то, что они могут наскучить друг другу, заботит меня и вполовину меньше того, что они могут наскучить мне. Мне нужна возможность уйти и передохнуть немного в любое удобное для меня время. Не собираюсь их развлекать. А вы могли бы куда-нибудь их отвести – например, пособирать что-нибудь, посмотреть на колокольни. Надеюсь, вы приедете.

Эмили Фокс-Ситон залилась краской, глаза ее загорелись.

– О, леди Мария, вы так добры! – воскликнула она. – Я была бы счастлива! Я так много слышала о Моллоуи. Все говорят, что он прекрасен, и что таких садов во всей Англии не найти!

– Действительно, сады хороши. Мой муж был помешан на розах. Вы можете воспользоваться поездом в 2.30 от Паддингтона, приедете как раз к чаю на лужайке.

Эмили расцеловала бы леди Марию, если б они были в тех отношениях, которые дозволяют проявлять привязанность. С таким же успехом она могла бы расцеловать дворецкого, когда он как-то за ужином склонился к ней и сдержанно-доверительно прошептал: «Портвейн или шерри, мисс?» Бибсуорт был бы поражен не менее леди Марии и наверняка бы удалился в ужасе и негодовании.

Садясь в омнибус, она сияла от восторга, который красит любую женщину. Только подумать, как ей повезло! Она выберется из своей душной комнатушки и станет гостьей в одном из самых прекрасных старых домов Англии! До чего же восхитительно пожить хоть сколько-нибудь так, как живут те, кому улыбнулась Фортуна, прикоснуться к их замечательному порядку, живописной жизни, полной достоинства! Отдыхать в прелестной спальне, да чтобы по утрам тебя будила вышколенная горничная, пить утренний чай из изящной чашки и слушать пение птиц в парке! Она искренне ценила простые радости, и мысль о том, что она каждый день будет надевать свои самые красивые платья и каждый вечер переодеваться к ужину, наполняла ее несказанной радостью. Она умела брать от жизни гораздо больше, чем многие другие, пусть даже и не осознавала этого.

Открыв своим ключом дверь дома на Мортимер-стрит, она поспешила наверх, даже не вспоминая о тяжелой влажной жаре. Джейн Купп как раз спускалась по лестнице, и Эмили расплылась в счастливой улыбке.

– Джейн, если вы не очень заняты, я бы хотела с вами поговорить. Вы не зайдете ко мне?

– Да, мисс, – ответила Джейн с привычным видом горничной из хорошего дома. Джейн мечтала когда-нибудь стать горничной у знатной леди и в глубине души считала, что общение с мисс Фокс-Ситон послужит ей хорошей школой. Она просила разрешения помочь ей одеться, когда та собиралась на выход, и считала особой привилегией позволение «убрать» ей волосы.

Джейн помогла Эмили снять уличный костюм и аккуратно сложила ее перчатки и вуалетку. А заметив, что Эмили присела, чтобы стащить грязные ботинки, ловко опустилась перед ней на колени.

– О, благодарю, Джейн, – воскликнула Эмили, по обыкновению выделяя слова. – Вы так добры, а я так устала, правда! Но произошло нечто замечательное! Я получила восхитительное приглашение на первую неделю августа.

– Уверена, что это вас обрадовало, мисс! В августе так жарко.

– Леди Мария Бейн была так добра, что пригласила меня в Моллоуи-корт, – пояснила Эмили, с улыбкой глядя, как Джейн надевает дешевый шлепанец на ее крупную, но хорошей формы стопу. Она была скроена по большой мерке, и ножки у нее были отнюдь не как у Золушки.

– О, мисс! Это чудесно! Как раз на днях я читала в «Современном обществе» о Моллоуи, и там говорилось, какие изысканные приемы дает ее светлость. И еще рассказывалось о маркизе Уолдерхерсте.

– Он приходится кузеном леди Марии и тоже приглашен.

Эмили была общительной, но жила вдали от подходящих собеседников, так что даже болтовня с Джейн и миссис Купп доставляла ей удовольствие. Они не распускали сплетен и не совали нос в чужие дела, и Эмили считала их своими подругами. Как-то раз она заболела, пролежала в постели целую неделю и вдруг поняла, что у нее нет никого из близких, и что если ей придется умирать, то напоследок ей суждено лицезреть лишь миссис Купп и Джейн. В ту ночь она даже немного поплакала, но потом сказала себе, что в таких печальных мыслях следует винить высокую температуру и общую слабость.

– Из-за этого приглашения я и хотела с вами, Джейн, поговорить. Видите ли, пора бы нам побеспокоиться о платьях.

– И в самом деле, мисс. Хорошо, что сейчас летние распродажи, не так ли? Вчера я видела хлопок чудесных расцветок. И такой дешевый! Для загородного отдыха будет в самый раз. И потом, ведь у вас есть новое чесучовое платье с голубым воротником и кушаком, оно вам так идет!

– Я думаю, чесуча всегда выглядит свежо, – заметила Эмили. – А еще я видела действительно симпатичный маленький бежевый ток из соломки, мягкой такой, за три фунта одиннадцать пенсов. Если его украсить голубым шифоном и декоративной строчкой, будет смотреться замечательно.

Руки у нее были ловкие, и она часто мастерила чудесные вещички с помощью пресловутых шифона и декоративной строчки, а еще из льна, муслина да обрезков купленного на распродаже кружева. Они с Джейн довольно весело провели весь день в совместных размышлениях о том, как еще разнообразить ее скудный гардероб, и пришли к выводу, что коричневую юбку вполне можно перелицевать, а если к жакету сделать новые лацканы и воротник, а еще соорудить жабо из светло-бежевого кружева, костюм будет выглядеть как новенький! Еще можно переделать черное вечернее платье, которое в прошлом году ей подарила одна из дам. У Эмили свежий цвет лица, белые плечи, черное ей пойдет как нельзя лучше. Есть еще белое платье, которое надо отправить в чистку, и старое розовое – оно очень широкое, но если его дополнить кружевом, получится чудесно.

– Что ж, полагаю, с платьями к ужину у меня все в порядке, – сказала Эмили. – В конце концов, никто и не ждет, что я буду каждый день надевать новое. Если вообще кто-либо обратит на меня внимание.

Она не осознавала ни степени своего смирения, ни ангельского простодушия. На самом деле она никогда и не размышляла о качествах, присущих ей самой, предпочитая рассуждать о восхищавших ее качествах других людей. Эмили Фокс-Ситон не голодала, у нее была крыша над головой, замечательный гардероб, и она полагала, что этого ей вполне хватает, как хватает всего остального ее более удачливым знакомым. Всего, что у нее имелось, она достигла тяжелым трудом, и была удовлетворена своим скромным достатком. На летних распродажах она приобрела пару ситцевых платьев, в которых, благодаря своему росту и тонкой талии, выглядела вполне элегантно. Матросская шляпка с изящной лентой и изысканно расположенным перышком, несколько свежих воротничков, бант, смело повязанный шелковый платок, несколько пар свежих перчаток – о да, она считала, что экипирована вполне прилично.

Во время своей последней экспедиции по распродажам она наткнулась на симпатичный белый парусиновый жакет и юбку и купила их в подарок Джейн. Да, после этого у нее не осталось денег на покупку зонтика, о котором ей мечталось, но она нисколько не жалела. Если бы у нее были средства, она бы делала подарки всем-всем, кого знала, но особенно приятно было ей дарить что-то Куппам, которые, как она всегда считала, делали для нее гораздо больше, чем обычные хозяева для своих обычных жильцов. Порядок, который они наводили в ее маленькой комнате, всегда поджидавший ее свежезаваренный чай, букетик нарциссов, время от времени появлявшийся у нее на столе – все это было проявлениями доброты, и она была им за это благодарна.

– Я так обязана вам, Джейн! – сказала она, усаживаясь в четырехколесный экипаж, который должен был доставить ее на вокзал. – Не представляю, что бы я делала без вас! Вот этот наряд, вы так замечательно его обновили, я чувствую себя в нем превосходно. Если вдруг горничная леди Марии вздумает уйти, я непременно буду рекомендовать вас на ее место!

Глава 2

В 2.30 с Паддингтона отбывали в Моллоуи-корт и другие гости, но поскольку все они принадлежали к высшим слоям общества, дежурный в фуражке с кокардой и в длинном серо-коричневом плаще препроводил их в вагон первого класса. Эмили путешествовала третьим классом, вместе с рабочим людом, нагруженным разнокалиберными узлами, и видела в окно тех, кто шествовал к первому классу – если б она не была так взволнована, она, может, и вздохнула бы с легким сожалением. Она надела ту самую обновленную коричневую юбку и белую льняную блузку с коричневыми крапинками, свежий воротничок стягивал шелковый коричневый галстук, а на голове красовалась новая матросская шляпка. Коричневые перчатки, коричневый зонтик – все было аккуратным, свежим, но явно недорогим. Частые гости распродаж, платившие за ярд по три одиннадцать, могли бы точно высчитать, во сколько ей все это обошлось. Но людей, способных на такие подсчеты, среди гостей Моллоуи быть не могло. Даже слуги их были наверняка не так хорошо осведомлены о ценах.

Пассажирами, которых дежурный в серо-коричневом плаще провожал в первый класс, были мать и дочь. У матери были правильные черты лица, она могла бы казаться даже привлекательной, если б не чрезмерная полнота. Одета она была в изящный дорожный костюм и чудесный пыльник из тонкого светлого шелка. Ей вряд ли подходило слово «элегантная», но наряд отличался роскошью – понятно было, что эта дама скупиться не привыкла. Дочка выглядела очень миленькой, с тонкой гибкой талией, мягкими розовыми щечками и пухлыми губками. На ней была шляпка из голубой соломки с широкими полями, газовым бантом и цветами – шляпа выглядела как-то уж слишком по-парижски.

«Немножечко чересчур, – подумала Эмили, – но как она прекрасно в ней смотрится! Полагаю, она просто не смогла устоять – так эта шляпка ей идет! Уверена, что от Виро…»

Пока она в восхищении разглядывала девушку, мимо окна прошел некий джентльмен. Высокий, с квадратной челюстью. Он скользнул взглядом по Эмили, словно та была невидимкой, и прошествовал в следующий за ее вагоном вагон для курящих.

Когда поезд остановился в Моллоуи, он вышел одним из первых. На платформе прибывающих ожидали двое слуг леди Марии – Эмили узнала их ливреи. Один из них подошел к высокому джентльмену, поприветствовал его и проводил к двуколке, в которую был запряжена нетерпеливо приплясывающая чудесная темно-серая лошадь. Джентльмен взобрался на высокое сиденье, слуга встал сзади, и лошадь потрусила по дороге. Второй слуга препроводил мисс Фокс-Ситон и ее попутчиц к поджидавшему их у станции ландо. При этом слуга оказывал матери и дочери все надлежащие почести, а взглянув на Эмили, лишь прикоснулся к шляпе, понимая, что она в состоянии позаботиться о себе сама.

Что она и сделала, проследив, чтобы ее багаж загрузили в омнибус до Моллоуи. Подойдя к ландо, она увидела, что обе других гостьи уже в нем расположились, и смиренно уселась спиной к лошадям.

Мать и дочь не понимали, как себя вести. Обе они производили впечатление особ приветливых, но не знали, как начать разговор с дамой, которую им никто не представил, но которая оказалась гостьей того же поместья.

Эмили сама решила эту проблему, с милой дружелюбной улыбкой произнеся ни к чему не обязывающую фразу:

– Какой очаровательный вид, вы не находите?

– Замечательный, – отозвалась мать. – Я никогда раньше не бывала в Европе, и английская сельская местность кажется мне просто изумительной. У нас в Америке тоже есть летний дом, но виды там совершенно другие.

Она была расположена поболтать, и с деликатной помощью Эмили Фокс-Ситон разговор завязался. Они еще не преодолели и половину пути до Моллоуи, как выяснилось, что мать и дочь живут в Цинциннати, что зиму провели в Париже, по преимуществу нанося визиты то к Пакен, то к Дусею, то к Виро[2], что на предстоящий сезон сняли дом в Мэйфере. Они назвали свою фамилию – Брук, и Эмили вспомнила, что слышала о них как о людях, в тратах не стесняющихся, посещающих бесконечные приемы, причем всегда в новых и красивых нарядах. Девушку вывел в свет американский посланник, и благодаря своим исключительным нарядам и изяществу в танцах она пользовалась успехом. Это была типичная американка, которой суждено выйти замуж за титулованную особу. У нее были сияющие глаза и аккуратный вздернутый носик. Но даже Эмили была способна догадаться, что маленькая мисс Брук ловка и сообразительна.

– Вы уже бывали в Моллоуи-корт? – осведомилась она у Эмили.

– Нет, и я предвкушаю большую радость, дом воистину прекрасен.

– Вы хорошо знаете леди Марию?

– Я знакома с ней около трех лет. Она была очень ко мне добра.

– Ну, я бы не назвала ее добрым человеком, у нее довольно острый язык.

Эмили улыбнулась:

– Она очень умна и остроумна.

– А с маркизом Уолдерхерстом вы знакомы? – осведомилась миссис Брук.

– Нет, – ответила Эмили, не принимавшая участия в той части жизни леди Марии, в которой присутствовали кузены-маркизы. Лорд Уолдерхерст никогда не посещал чаепитий – он приберегал себя для званых ужинов.

– А вы обратили внимание на того господина, который уехал в двуколке? – живо поинтересовалась миссис Брук. – Кора полагает, что это и есть маркиз. Слуга, который его встречал, был в той же ливрее, что и наш, – и она кивнула в сторону возницы.

– Это один из слуг леди Марии, – пояснила Эмили. – Я видела его на Саут-Одли-стрит. И лорд Уолдерхерст должен посетить в Моллоуи, леди Мария говорила об этом.

– Вот так, мама! – воскликнула Кора.

– Что ж, конечно, если и он здесь, тогда визит обещает быть интересным, – откликнулась миссис Брук, и в голосе ее почудилось некоторое облегчение. Эмили предположила, что мать хотела поехать куда-то в другое место, но дочь твердой рукой направила ее в Моллоуи.

– В этом сезоне в Лондоне о нем много говорили, – продолжала миссис Брук.

Мисс Кора Брук рассмеялась:

– Мы слышали, что по меньшей мере полдюжины юных леди вознамерились выйти за него замуж. Полагаю, для него будет приятным разнообразием встретить равнодушную к нему девицу.

– Однако не стоит быть слишком уж равнодушной, Кора, – довольно неуместно заметила ее мать.

Это было неосторожное замечание, и миссис Брук слегка покраснела. Если бы мисс Эмили Фокс-Ситон была более проницательной, она бы пришла к выводу, что во время этого визита лорду Уолдерхерсту может грозить опасность со стороны пикантной, красивой, но равнодушной молодой особы из Цинциннати и ее довольно бестактной матушки. Впрочем, представив картину в целом, можно было бы сказать, что именно бестактность матушки могла бы служить ему своего рода защитой.

Но Эмили всего лишь рассмеялась, так как сочла это замечание просто милой шуткой. Она с готовностью видела милую шутку во всем.

– Что ж, он может составить прекрасную партию для любой девушки, – сказала она. – Вы знаете, он так богат. Очень-очень богат!

По прибытию в Моллоуи их проводили на лужайку, где под раскидистыми деревьями был сервирован чай с маленькими горячими пирожками и где уже расположились гости с чайными чашками в руках. Здесь было несколько молодых женщин, и одна из них – очень высокая блондинка с огромными глазами цвета незабудок и в платье того же оттенка, что и глаза, – считалась признанной красавицей прошедшего сезона. Это была леди Агата Слейд, и Эмили восхитилась ею с первого взгляда. Она восприняла присутствие леди Агаты как дополнительный подарок и без того благосклонной к ней судьбы. Как же замечательно, что это прелестное создание, чьи портреты Эмили видела в иллюстрированных дамских журналах, тоже посетила Моллоуи! Ах, если бы эта красавица пожелала стать маркизой Уолдерхерст, разве что-то могло бы помешать осуществлению этого желания? Уж точно не сам лорд Уолдерхерст, поскольку он всего лишь человек. Леди Агата Слейд стояла, прислонившись к стволу остролиста, и слегка поглаживала изящной ручкой прижавшуюся к ее ногам белоснежную борзую с удлиненной изящной мордой. Поза была необыкновенно эффектной, и в этот миг леди Мария, оглянувшись, произнесла:

– А вот и Уолдерхерст.

По лужайке к ним направлялся тот самый джентльмен, который ехал в двуколке. Возраста он был среднего, обладал самой обыкновенной внешностью, однако был высок и представителен – возможно, потому что прекрасно представлял, что ему нужно, а что – нет.

Эмили Фокс-Ситон сидела в плетеном кресле с удобной подушечкой, пила чай и размышляла о том, кажется ли он выдающейся личностью и похож ли на истинного аристократа. Вообще-то, подумала она, ни то, ни другое, однако он хорошо сложен, хорошо одет, у него хорошие светло-карие глаза и пепельно-каштановые волосы. Среди этой светской публики, которой двигали побуждения какие угодно, кроме альтруизма, у мисс Фокс-Ситон имелось огромное преимущество: ей и в голову не могло прийти, что она может заинтересовать хоть кого-то. Эмили не подозревала, что именно это и составляло ее жизненный капитал, потому что простое удовлетворение действительностью было частью ее естества. Она об этом просто не думала. По правде говоря, Эмили с радостью играла роль аудитории, зрителя, и потому даже не заметила, что когда лорду Уолдерхерсту представляли гостей, он лишь скользнул по ней взглядом и, скорее всего, через секунду совершенно о ней забыл. Она просто наслаждалась прекрасным чаем и изумительной булочкой с маслом и без всяких задних мыслей наблюдала за лордом Уолдерхерстом, пытаясь составить собственное о нем мнение.

Леди Мария, похоже, любила его и была рада встрече с ним. И он тоже, пожалуй, любил леди Марию, хотя никоим образом этого не демонстрировал, и так же просто, без всякой аффектации, радовался чаю и возможности присесть рядом с кузиной. Больше он ни на кого особого внимания не обращал. Эмили была даже слегка разочарована тем, что он лишь однажды глянул на красавицу с борзой, да и то, похоже, его больше занимала борзая. Эмили не могла также не заметить, что как только он присоединился к их обществу, общество – в особенности женская его часть – как-то воспрянуло духом. Она вспомнила, что говорила о нем леди Мария. Действительно, беседы стали оживленнее, то тут, то там раздавался смех, слышались милые шутки, и все это каким-то образом было адресовано лорду Уолдерхерсту, хотя никто и не обращался к нему напрямую. Исключение составляла лишь мисс Кора Брук, внимание которой было целиком занято неким молодым человеком в белом хлопковом костюме, намекавшем на его страсть к теннису. Она сидела немножко в стороне от остальных гостей и говорила достаточно тихо, как бы исключая лорда Уолдерхерста из круга своего общения. Затем она и ее компаньон встали и вообще ушли. Они спустились по широкой каменной лестнице к теннисному корту, прекрасно видному всем собравшимся на лужайке, и начали партию в теннис. Мисс Брук порхала по корту, словно ласточка, и край ее кружевной нижней юбки очаровательно порхал вслед за ней.

– Этой девушке не следовало бы играть в теннис на таких нелепых каблуках, – заметил лорд Уолдерхерст. – Она так весь корт испортит.

Леди Мария усмехнулась:

– Ну что ж делать, если ей именно сейчас приспичило поиграть. Она только что приехала, и ей просто не пришло в голову выйти к чаю в теннисных туфлях.

– И все равно, она испортит корт, – повторил маркиз. – Что за наряды! Просто поражаюсь, как нынче одеваются девушки!

– Я бы тоже не прочь так одеваться! – снова усмехнулась леди Мария. – У нее очень милые ножки.

– И каблуки, как у Людовика XV[3], – упорствовал его светлость.

Во всяком случае, подумала Эмили Фокс-Ситон, мисс Брук придерживается своего намерения держаться подальше от маркиза и не прибегать ни к каким соблазнительным уловкам. Когда теннисная партия подошла к концу, она принялась прогуливаться со своим компаньоном по лужайке и террасам, при этом держала раскрытый зонтик так, чтобы на его фоне ее милая головка смотрелась особенно удачно. Ее общество явно радовало молодого человека – то и дело доносился его хохот и ее дразнящий серебристый смех.

– Интересно, что это там Кора рассказывает? – спросила миссис Брук, обращаясь ко всем сразу. – Уж что-что, а рассмешить мужчин она умеет.

Эмили Фокс-Ситон тоже стало интересно – их веселье показалось ей очень привлекательным. Однако она подумала, что умение смешить мужчин вряд ли порадует человека, который не мог не обратить внимания на мисс Кору, но кого мисс Кора сама вниманием не удостоила.

Что касается леди Агаты Слейд, то ей внимания маркиза досталось в этот вечер больше, чем кому бы то ни было. За обедом она сидела рядом с ним и выглядела в бледно-зеленом шифоне просто изумительно. У нее была изящная маленькая голова, мягкие волосы, уложенные легкими волнами, и длинная шея, гибкая, как стебелек. Она была настолько хороша, что любой, засмотревшийся на нее, мог предположить, что она еще и глупа к тому же, однако она была отнюдь не дурочкой.

Леди Мария не могла не прокомментировать этот факт, когда мисс Фокс-Ситон зашла перед сном к ней в спальню. Леди Мария любила поболтать с полчасика на сон грядущий, а искренний интерес Эмили Фокс-Ситон ко всему, что она говорила, одновременно и бодрил, и успокаивал. Ее светлость была из тех старых женщин, которые не стеснялись доставлять себе удовольствие откровенными разговорами. И хотя она не терпела рядом с собой глупцов, умники тоже не всегда ее радовали.

– Они держат меня в постоянном напряжении, – говорила она. – Все, кто способны на хлесткие фразы, заставляют меня прыгать выше головы. А я сама люблю изъясняться афоризмами.

Эмили Фокс-Ситон принадлежала к золотой середине, к тому же являлась прирожденной слушательницей. Ей доставало сообразительности, чтобы при повторении не испортить сути высказывания – в этом отношении на нее всегда можно было положиться, к тому же она непременно отдавала должное автору. Леди Мария знавала тех, кто, услышав хорошую фразу, бесстыдно ее присваивал. А при Эмили она могла без всякого стеснения подвести итоги сегодняшнего вечера и своих наблюдений.

– Я уже трижды приглашала Уолдерхерста, и каждый раз надеялась, что он выйдет от меня с новой маркизой. Довольно уж ему болтаться между небом и землей, это ужасно раздражает. Человек в его положении, если у него хватает характера сделать выбор, ни за что не позволит жене доставлять себе какие-либо неудобства. Он даст ей хороший дом, повесит на нее фамильные бриллианты, наймет кого-то вроде дуэньи, какую-нибудь достойную пожилую женщину, короче, поставит ее в стойло, где она может взбрыкивать сколько угодно, не нарушая при этом приличий. Однако он не станет допускать ее в свои комнаты – это для него святое. Как и его клубы, и его личные интересы. В наши дни мужья и жены могут почти не действовать друг другу на нервы. Супружеская жизнь стала сравнительно сносной.

– Полагаю, его жена будет очень счастлива, – прокомментировала Эмили. – Он показался мне человеком добрым.

– Насчет его доброты ничего сказать не могу. У меня никогда не было нужды занимать у него деньги.

Хозяйка дома умела произносить протяжным тоном настоящей леди довольно странные вещи.

– Он гораздо респектабельнее многих своих ровесников. Фамильные бриллианты просто великолепны, и у него имеются не только три поместья, но и средства на их содержание. Итак, на сегодняшнем приеме мы обнаружили троих претенденток. Вы, Эмили, конечно, уже догадались, кто это?

Эмили Фокс-Ситон смутилась: она почувствовала, что ее просят отбросить деликатность.

– Леди Агата, конечно же, – сказала она. – И миссис Ральф, она очень умна. И мисс Брук тоже очень приятная.

Леди Мария хмыкнула.

– Миссис Ральф свое дело знает. Она загонит Уолдерхерста в угол и примется, закатывая глаза, рассуждать о литературе, пока он ее не возненавидит. Эти пишущие дамочки всегда так самодовольны! А если у них в придачу имеется еще и приятная внешность, тогда они уверены, что могут женить на себе любого. У миссис Ральф глаза красивые, но она их все время закатывает. Уолдерхерста взглядами не проймешь. Эта девица Брук будет поумнее Ральф. Очень умная девушка. Сходу начала.

– Но я… Но я ничего такого не заметила, – в недоумении ответила Эмили.

– Да нет же! Вы все видели, просто не поняли, в чем дело. Этот теннис, эти шуточки с молодым Хериотом на террасе! Она подает себя как эдакую пикантную штучку, совершенно не заинтересованную в моем кузене и во всей этой суете. Настоящая героиня современных романов. Но по-настоящему успешная женщина всегда знает, когда можно финтить, а когда следует остановиться. Уолдерхерст слишком высокого о себе мнения, чтобы заинтересоваться девушкой, флиртующей с другими мужчинами, его на мякине не проведешь.

Эмили Фокс-Ситон невольно вспомнила совет миссис Брук: «Не стоит быть слишком уж равнодушной, Кора». Ей даже не понравилось это мелькнувшее воспоминание, потому что она чувствовала симпатию к матери и дочери Брук и хотела верить в их искренность. Нет, такая привлекательная девушка не может не заинтересовать маркиза Уолдерхерста! И все же, подумалось ей, как проницательна леди Мария!

– Ах, леди Мария, вы все подмечаете! – воскликнула она. – Просто удивительно!

– Я выдержала сорок семь лондонских сезонов. Это много, очень много. Сорок семь сезонов и толпа дебютанток с мамашами на пути к просветлению. Итак, осталась Агата Слейд, бедное дитя! Таких, как она, я знаю как облупленных. При всей ее родовитости и красоте она совершенно безнадежна. Ее семья настолько бедна, что впору обращаться за благотворительной помощью, при этом ее родители произвели на свет шестерых – подумать только, шестерых! – дочерей, что, согласитесь, совершенно неприлично! Все с прекрасной кожей и с очаровательными маленькими носиками, божественными глазами и все такое прочее. Большинство мужчин не могут позволить себе такую жену, а они не могут позволить себе большинство мужчин. Еще немного, и Агате придется отойти в сторонку, дать шанс другим, если, конечно, ей не удастся все-таки выйти замуж. В этом сезоне иллюстрированные газеты ее хорошо прорекламировали, она была нарасхват. Дебютанток нынче рекламируют как мыло, разве только зазывалы с их именами по улицам не расхаживают! Но Агате особо нечего предложить, и я знаю, что и она, и ее матушка в смятении. В следующем сезоне надо будет уже вывозить Аликс, а они не могут позволить себе два комплекта бальных нарядов. Агате придется вернуться в их родовой замок в Ирландии, а отправиться в Касл-Клер – это все равно, что отправиться в Бастилию. Оттуда живой не выберешься. Она постепенно перестанет быть изящной и станет просто тощей, а личико из нежного превратится в бесцветное. Нос заострится, волосы поредеют…

– Ох! – воскликнула Эмили с искренним сочувствием. – Какая жалость! Я надеюсь, правда, надеюсь, что она понравилась лорду Уолдерхерсту!

– О, она всем нравится, но если никто не сделает следующего шага, то ничто ее, бедняжку, от Бастилии не спасет! Ладно, Эмили, пора в постель. Мы с вами заболтались.

Глава 3

О как же приятно просыпаться в тихой, роскошно обставленной спальне, в которую сквозь зеленую листву пробиваются мягкие лучи утреннего солнышка! И как это не похоже на обычные пробуждения мисс Фокс-Ситон, когда первое, что она видела, открыв глаза, были покрытые дешевыми обоями четыре стены, а первыми услышанными ею звуками был грохот колес по мостовой и перестук молотков: в соседнем доме жил человек, колотивший чем-то тяжелым с самого раннего утра.

Проснувшись в свое первое утро в Моллоуи, она с наслаждением, совсем как ребенок, потянулась. Как сладостно просыпаться на мягкой, пахнущей лавандой постели, как свежи шторы из вощеного набивного ситца! Отсюда, с подушки, ей были видны кроны деревьев, в которых щебетали скворцы. Принесенный утренний чай казался напитком богов. У нее было отменное здоровье и такой же по-детски неиспорченный вкус. Ее способность радоваться была естественна и нормальна, что в наши дни кажется совершенно ненормальным.

Она поднялась и быстро оделась, желая как можно скорее выйти на солнышко. На лужайке она оказалась раньше всех, там не было никого, кроме лежавшей под деревом борзой, которая, увидев Эмили, поднялась и с достоинством к ней направилась. Воздух был свеж, роскошный привольный вид купался в солнечных лучах, на высаженных вдоль дорожек цветах блестела роса. Она прошла по свежестриженному газону и остановилась, завороженная раскинувшимися перед ней далями. Ей захотелось расцеловать белых овечек, пасущихся в полях и группками лежавших в тени деревьев.

– Какие милые! – не сдержавшись, воскликнула она.

Она что-то говорила собаке, нежно ее поглаживая. Пес, казалось, понял ее чувства и, когда она остановилась, тесно прижался к ее ногам. Затем они вместе отправились на прогулку по саду, где наткнулись на резвящегося ретривера, который тут же пристроился следом. Эмили любовалась цветами, время от времени останавливаясь и погружая лицо в ароматные лепестки. Она была так счастлива, что, казалось, радость лилась из ее глаз.

Повернув в узкий проход между розовых кустов, она вздрогнула от неожиданности – навстречу ей шел лорд Уолдерхерст. Он выглядел чрезвычайно свежо в светлом легком костюме с брюками-гольф, который, надо отметить, был ему к лицу. За ним следовал садовник, он срезал розы, на которые, видимо, указывал маркиз, и укладывал их в плетеную корзину. Эмили Фокс-Ситон принялась лихорадочно перебирать в уме фразы, уместные в этих обстоятельствах – если он соизволит остановиться и заговорить с ней. Но затем успокоила себя, подумав, что ей действительно есть что сказать о красоте садов и о небесно-голубых колокольчиках в цветочных бордюрах. Это такое облегчение – говорить о том, что видишь на самом деле, а не что-то там придумывать! Но его светлость и не подумал останавливаться и вступать с ней в разговор. Его интересовали исключительно розы (которые, как потом выяснилось, он намеревался послать в город своему больному другу), и когда она подошла поближе, он отвернулся, чтобы дать какие-то указания садовнику. Дорожка была узкой, и когда Эмили попыталась пройти мимо, он вынужден был снова повернуться и тогда уже не мог не посмотреть ей в лицо.

Они были почти одного роста и поскольку оказались в такой непосредственной близости друг от друга, оба испытали некоторую неловкость.

– Простите, – сказал он, посторонившись и приподнимая соломенную шляпу.

Он не сказал «простите, мисс Фокс-Ситон», и Эмили поняла, что он снова ее не узнал, и что у него нет ни малейшего представления о том, кто она и откуда.

Она прошла мимо со спокойной дружелюбной улыбкой, припомнив сказанные леди Марией накануне слова:

«Подумать только, если он женится на леди Агате, она станет хозяйкой трех имений, равных по красоте Моллоуи, трех прелестных старинных домов и трех садов, в которых каждый год цветут тысячи цветов. Как это будет мило! Она так хороша, что он просто обязан в нее влюбиться! А потом, когда станет маркизой Уолдерхерст, она сможет позаботиться о своих сестрах».

После завтрака Эмили занялась многочисленными делами леди Марии. Писала письма, помогала планировать развлечения для гостей. Эмили была очень занята и радовалась этому. После обеда она отправилась через поросший вереском торфяник в деревню Монделл. Вообще-то Эмили ехала туда с поручением от хозяйки, но ей так нравилось править, а бурая лошадка была такая красавица, что она воспринимала эту поездку как еще одно проявление гостеприимства ее светлости. Правила она умело, а ее высокая сильная фигура так хорошо смотрелась в коляске, что на нее обратил внимание сам лорд Уолдерхерст.

– У этой женщины такая ровная, прямая спина, отличная осанка, – заметил он леди Марии. – Как ее зовут? Когда кого-то представляют, имена запомнить совершенно невозможно.

– Зовут ее Эмили Фокс-Ситон, – ответила ее светлость, – и это очень милое создание.

– Большинство мужчин ужаснулись бы, услышав такой отзыв о женщине, но для человека эгоистичного и сознающего, что он из себя представляет, милое создание может стать милым компаньоном.

– Вы совершенно правы, – ответила леди Мария, глядя сквозь лорнет на удаляющуюся коляску. – Я сама эгоистка, и понимаю, что именно поэтому Эмили Фокс-Ситон стала для меня просто путеводной звездой. Это так приятно, когда тебя балует человек, даже не понимающий, что он кого-то балует. Она и не подозревает, что заслуживает благодарности.

Этим вечером миссис Ральф вышла к ужину в янтарном шелке, что, видимо, каким-то образом подчеркивало ее желание блистать. Она была достаточно остроумна, чтобы собрать кружок слушателей, и лорд Уолдерхерст также к нему присоединился. Это явно был вечер миссис Ральф. Когда мужчины вернулись в гостиную, она сразу же набросилась на его светлость и смогла удержать его при себе. Беседу вести она умела, и, возможно, лорд Уолдерхерст даже получал от этой беседы удовольствие. Впрочем, насчет удовольствия Эмили Фокс-Ситон не была так уж уверена, однако он все-таки слушал. Леди Агата Слейд выглядела слегка утомленной и бледной. Какой бы красавицей она ни была, обрести свой кружок ей удавалось не всегда, а в этот вечер она жаловалась на головную боль. Она прошла в другой конец комнаты, села рядом с мисс Эмили Фокс-Ситон и заговорила с ней о благотворительной акции, предпринятой леди Марией – по ее инициативе дамы вязали разные поделки для моряков и рыбаков. Эмили была благодарна ей за внимание и нашла, что разговаривать с леди Агатой легко и приятно. Она не сознавала, что в этот момент сама оказалась наиболее приятной и уместной компанией для леди Агаты Слейд. Во время прошедшего сезона о леди Агате много говорили, и Эмили запомнила некоторые мелочи, которые могли бы поднять настроение впавшей в уныние девушке. Порою балы, на которых присутствовавшие во все глаза наблюдали за тем, как она танцует, комплименты в ее адрес, сменявшие друг друга надежды и ожидания – все это казалось Агате чем-то ненастоящим, нереальным, похожим на сны. По правде говоря, все действительно оказалось сном, мечтой, растаявшей в царившей в родном доме тяжелой атмосфере неоплаченных счетов. Особенно остро она ощутила это сегодня, получив от матери длинное и взволнованное письмо, в котором та расписывала необходимость пораньше начать готовиться к выходу в свет Аликс – ее и так придержали на год, и на самом деле ей было уже ближе к двадцати, чем к девятнадцати.

«Насколько проще живется тем, чьи имена не входят в “Дебретт” и в “Берк”»[4], – сетовала в своем письме леди Клерауэй. – Но как быть тем, у кого есть дочери, чей возраст можно узнать у любого книгопродавца?»

Мисс Фокс-Ситон видела портрет леди Агаты на выставке в Академии художеств и лично убедилась в том, что вокруг него толпится публика, послушала, что говорили собравшиеся, и была согласна с теми, кто утверждал, будто портрет не в состоянии передать всей красоты оригинала.

– Увидев ваш портрет в первый раз, я стояла неподалеку от сэра Брюса Нормана и некоей пожилой леди, – говорила Эмили, начиная новый ряд шарфа из белой шерсти, предназначенного для застигнутых непогодой рыбаков. – Он был крайне раздосадован. Я слышала, как он говорил: «Портрет совсем не хорош. Она гораздо, гораздо красивее. У нее глаза, как незабудки». И я, как только вас увидела, тоже поняла, что неотрывно смотрю вам именно в глаза. Надеюсь, вы не сочли меня бесцеремонной.

Леди Агата улыбнулась, слегка покраснев, и подхватила изящной рукою моток белой шерсти.

– Есть люди, по природе своей неспособные быть бесцеремонными и грубыми, – любезно произнесла она, – и вы, я уверена, как раз из этой породы. Ваше вязание выглядит очень мило. Интересно, могла бы и я сделать шарф для рыбака?

– Почему бы вам не попытаться? Я наберу для вас нужное количество петель, а вы продолжите. У леди Марии есть несколько пар деревянных спиц. Хотите?

– Конечно, пожалуйста. Вы очень добры!

В этот момент в монологе миссис Ральф возникла пауза, и она, взглянув на то, как мисс Фокс-Ситон, склонившись к леди Агате, учит ее вязать, объявила:

– Ну что за добросердечное создание…

Лорд Уолдерхерст со скучающим видом вставил в глаз монокль и тоже посмотрел в другой конец комнаты. Эмили надела свое черное вечернее платье, выгодно оттенявшее белизну горделивых плеч и шеи. От сельского воздуха и солнышка лицо ее слегка посмуглело, каштановые волосы сверкали в свете стоявшей неподалеку лампы. Казалось, от нее самой исходит теплый и ровный свет, и она была искренне увлечена действиями своей ученицы.

Лорд Уолдерхерст молча ее разглядывал. Он был человеком неразговорчивым, и дамы порою считали его слишком холодным. На самом же деле он считал, что человеку его положения ни к чему себя утруждать: вести беседу он предоставлял женщинам. Они хотели говорить, потому что желали, чтобы он их слушал.

Вот миссис Ральф и говорила.

– Я не знаю никого, кто был бы более естественным и безыскусным, чем она, просто какая-то первобытная простота! Она принимает свою судьбу без всякого намека на сожаление или разочарование.

– И что же с ее судьбой? – осведомился лорд Уолдерхерст, по-прежнему разглядывая Эмили сквозь монокль и не удосужившись даже повернуться к миссис Ральф, задавая свой вопрос.

– Обычная судьба женщины из хорошей семьи, но без гроша за душой, вынужденной самой зарабатывать себе на пропитание. Она по первому же зову откликается на все предложения работы. Это один из тех новых способов, которыми женщины могут заработать себе на жизнь.

– Хорошая кожа, – несколько невпопад отозвался лорд Уолдерхерст. – Хорошие волосы – и густые.

– В ее жилах течет благородная кровь, из самых знатных в Англии, – сказала миссис Ральф, – а мою новую кухарку нашла мне именно она.

– Надеюсь, кухарка оказалась хорошей.

– Весьма. Эмили Фокс-Ситон обладает удивительной способностью отыскивать приличных людей. Полагаю, это потому, что она сама такая приличная особа, – усмехнулась миссис Ральф.

– Выглядит вполне прилично, – согласился лорд Уолдерхерст.

А урок вязания шел своим чередом.

– Странно, что вам удалось повидать сэра Брюса Нормана, – сказала Агата Слейд. – Наверное, это было как раз перед тем, как его снова направили в Индию.

– О да! Он отплывал на следующий день. Я это знаю потому, что буквально в двух шагах от вашего портрета встретила своих знакомых, и они мне о нем рассказали. До этого я не знала, что он настолько богат. Оказалось, что у него в Ланкашире есть угольные копи. О, как бы мне хотелось самой иметь копи! – И глаза Эмили засверкали от восторга. – Наверняка это так приятно – быть богатым!

– Я никогда не была богатой, – с печальной улыбкой сказала леди Агата, – зато знаю, как неприятно быть бедной.

– Я тоже никогда не была богатой, – ответила Эмили, – и никогда не буду. Вы в несколько ином положении, – смутившись, добавила она.

Леди Агата снова слегка покраснела.

Эмили Фокс-Ситон сочла уместным пошутить:

– Потому что глаза у вас, как незабудки!

Леди Агата подняла свои незабудковые глаза, в которых светилась печаль.

– О, порой мне кажется, что совсем не важно, есть у тебя хоть какие-то глаза или нет, – произнесла она с горечью.

Эмили Фокс-Ситон с удовольствием призналась себе, что после этого разговора красавица прониклась к ней симпатией. Их сближение, начавшееся над шарфом для неизвестного рыбака, шарфом, который они вынесли на лужайку и затем оставили среди разбросанных по креслам и диванчикам ковриков и подушек, продолжилось. Кстати, шарф потом вместе с ковриками и подушками занесли в дом слуги – они уже привыкли находить на лужайке связанные из белой и серой шерсти шарфы и шапки, поскольку леди Мария привлекла к работе всех гостей Моллоуи. Вечером леди Агата зашла в комнату Эмили, чтобы та объяснила, что делать со спустившейся петлей, и это посещение стало чем-то вроде отправной точки, после которой они начали обмениваться визитами.

Тем временем положение леди Агаты все осложнялось. Ситуация дома складывалась наихудшим образом, и замок Клер маячил на ее горизонте, словно грозный призрак. Некоторые торговцы, которым, по мнению леди Клерауэй, следовало бы проявлять терпение и ждать, пока ситуация изменится и им, наконец, заплатят, начали проявлять бесстыдное нетерпение. А ввиду того, что в следующем сезоне предстоит вывозить в свет Аликс, это доставляло значительные неудобства. Ни одну девушку нельзя представить и соответствующим образом выпустить в большой мир, где у нее может появиться хоть какой-нибудь приличный шанс, без определенных на то затрат. Для семейства Клерауэй затраты означали кредиты, и в тех местах, где леди Клерауэй писала об ужасном поведении торговцев, чернила расплывались от пролитых ею слез. Порою, писала она в отчаянии, кажется, что семье экономии ради надо укрыться в замке Клер, как в окопе, но как тогда быть с Аликс и ее сезоном? А ведь есть еще и Миллисент, и Хильда, и Ева…

Не раз незабудковые глаза леди Агаты затуманивались от слез. Доверие, возникшее между двумя девушками, становилось все прочнее по причинам самым простым. Эмили Фокс-Ситон не могла припомнить, в какой именно момент она поняла, что светская красавица пребывает в тоске и беспокойстве, леди Агата также не могла вспомнить, когда начала все больше откровенничать с Эмили. Агату утешали разговоры с этим рослым, простым, безыскусным созданием – пообщавшись с Эмили, она уже не чувствовала себя такой подавленной. Эмили Фокс-Ситон часто и по-доброму восхищалась красотой Агаты, что возрождало ее веру в себя. По правде говоря, Агата сама всегда считала себя красивой и верила, что привлекательность и составляет ее основной капитал. Эмили восхищалась этой красотой и даже не думала усомниться в ее всемогуществе. Она жила в мире, в котором брак не имел никакого отношения к любви и романтике, в этом же мире жила и Агата. Конечно, хорошо, если девушке нравится мужчина, вознамерившийся на ней жениться, но это не главное – если он прилично себя ведет, если он покладист, если у него имеются средства, то, совершенно естественно он ей в конце концов обязательно понравится, во всяком случае, она будет ему благодарна за удобную или даже роскошную жизнь и за то, что она не останется обузой для родителей. Это было таким облегчением для всех – сознавать, что девушка «устроена», и прежде всего это было огромным облегчением для самой девушки. Даже романы и пьесы больше не походили на волшебные сказки, в которых в первой главе околдованный красотою молодой человек и юная красавица влюблялись друг в друга, а затем, претерпев череду красочных невзгод, добирались до последней главы, в которой женились в полной уверенности, что впереди их ждет только бесконечное блаженство. Ни леди Агата, ни Эмили не воспитывались на подобного рода литературе, обе они росли в атмосфере, где к сказкам относились скептически.

У обеих жизнь складывалось непросто, и обе хорошо представляли, что их ждет впереди. Агата знала, что она должна выйти замуж или увянуть, раствориться в узком мирке скуки и обыденности. Эмили знала, что у нее вообще нет никаких перспектив пристойного брака. Она не имела соответствующего окружения, была слишком бедна и не настолько хороша собою, чтобы привлекать восхищенные взоры. Более-менее прилично содержать себя, время от времени получать поддержку от своих более удачливых друзей, являя себя миру – если повезет! – не совсем уж нищей – вот и все, на что Эмили могла рассчитывать. Но она была уверена, что леди Агата имеет право на большее. Эмили не задумывалась о причинах такого своего отношения или о том, почему у леди Агаты есть такие права, она просто принимала это как данность. Она самым искренним образом была заинтересована в судьбе леди Агаты и испытывала к ней абсолютно откровенную симпатию. Когда лорду Уолдерхерсту случалось беседовать с леди Агатой, Эмили беспокойно на него поглядывала. Это была поистине материнская тревога – Эмили пыталась разгадать его намерения. И ведь какая хорошая партия! Из него получится замечательный муж – и не стоит забывать о трех имениях и восхитительных бриллиантах… Леди Мария описывала ей некую тиару, и Эмили частенько представляла себе, как сверкает она на изысканно низком лбу леди Агаты. Тиара куда больше к лицу ей, чем мисс Брук или миссис Ральф, хотя и они носили бы ее с гордостью. Она не могла не понимать, что в состязании за тиару придется в равной степени считаться и с блистательной миссис Ральф, и с задорно-хорошенькой мисс Брук, но леди Агата все-таки, казалось, в большей степени достойна этого приза. Эмили заботилась о том, чтобы ее подопечная всегда выглядела наилучшим образом, и когда письма из дома навевали на леди Агату уныние, когда она бледнела из-за плохих вестей, Эмили старалась ее приободрить.

– Полагаю, нам не помешала бы короткая прогулка, – говорила она. – А потом вы могли бы вздремнуть. Выглядите немного усталой.

– О, как любезно! – как-то раз сказала Агата. – Вы так беспокоитесь из-за моего цвета лица, из-за того, как я выгляжу!

– На днях лорд Уолдерхерст сказал мне, что вы единственная из известных ему женщин, которая всегда прекрасно выглядит! – таков был ангельски тактичный ответ Эмили.

– Правда?! – воскликнула, слегка покраснев, леди Агата. – Сэр Брюс Норман на самом деле мне тоже так однажды сказал. Я ответила, что это самое приятное из всего, что может быть сказано женщине. Тем более, – добавила она со вздохом, – что утверждение далеко не всегда соответствует истине.

– Лорд Уолдерхерст считает, что все именно так, – возразила Эмили. – Вы же знаете, он не из тех, кто ведет праздные разговоры. Он человек серьезный!

Ее собственное восхищение лордом Уолдерхерстом граничило с благоговением. У него действительно были безупречные манеры, он очень порядочно вел себя со своими арендаторами, он патронировал несколько уважаемых благотворительных обществ. Для некритичного ума Эмили Фокс-Ситон этого было достаточно, чтобы лорд Уолдерхерст и внушал ей почтение, и казался привлекательным внешне. Она знала, хоть и не очень близко, многих благородных персон, которые не могли идти с ним ни в какое сравнение. По взглядам своим Эмили принадлежала к ранневикторианской эпохе и уважала то, что достойно уважения.

– Я плакала, – призналась леди Агата.

– Этого-то я и опасалась, леди Агата.

– На Керзон-стрит все совсем безнадежно. Утром я получила письмо от Миллисент. Она следующая за Аликс и пишет… о, много чего пишет! Когда девушки видят, что что-то от них ускользает, они становятся очень раздражительными. Миллисент семнадцать, она очень миленькая. У нее волосы словно красное золото, а ресницы в два раза длиннее моих, – леди Агата снова вздохнула, и ее губы, так похожие на розовые лепестки, предательски задрожали. – Они все расстроились из-за того, что сэр Брюс Норман уехал в Индию, – добавила она.

– Но он же вернется! – воскликнула Эмили и необдуманно добавила: – Правда, это может быть слишком поздно. А он видел Аликс? – внезапно спросила она.

На этот раз Агата уже не порозовела, а покраснела: у нее была тонкая кожа, и каждое движение души было слишком хорошо заметно.

– Да, он ее видел, но она была в учебной комнате… И я не думаю…

Она резко замолчала и застыла, устремив взор в открытое в парк окно. Выглядела она совсем несчастной.

Эпизод с сэром Брюсом Норманом был коротким и каким-то невнятным. Начиналось все прекрасно. Сэр Брюс встретил красавицу на балу, они танцевали, и даже не раз. В сэре Брюсе привлекали не только его длинная знатная родословная и угольные шахты – он приятно выглядел, у него были смеющиеся карие глаза и острый ум. Танцевал он очаровательно и отпускал шутливые комплименты. Короче, представлялся отличной партией. Агате он понравился. Эмили подозревала, что даже очень понравился. Матушка Агаты тоже ему симпатизировала и полагала, что и он не остался равнодушен. Они несколько раз общались в свете, а потом встретились на лужайке Гудвуда[5], и он объявил, что отправляется в Индию. Он отбыл, а Эмили предположила, что каким-то образом в этом обвиняют леди Агату. Родители не были до такой степени вульгарны, чтобы открыто ей об этом заявить, но она это чувствовала. Младшие же сестры единодушно дали ей это понять. От нее не скрыли, что если бы Аликс, или золотоволосая Миллисент, или даже Ева, которая была похожа на цыганку, поучаствовали бы в таком сезоне, да еще в платьях от Дусея, да в сочетании с их замечательным цветом лица, изящными подбородками и носиками, то ни один их знакомый по доброй воле ни за что не удрал бы от них на пароходе компании P&O в Бомбей.

В утреннем письме темперамент Миллисент взял верх над правилами хорошего тона, поэтому милая Агата и расплакалась. Поэтому же пересказанные Эмили слова лорда Уолдерхерста показались ей столь утешительными. Да, он уже не молод, но он очень приятный человек, и некоторые экзальтированные особы от него без ума. Очень, очень приятные слова.

Итак, они прогулялись, и щеки леди Агаты вновь обрели цвет. За ужином она была просто очаровательна, и вечером у нее образовался целый круг придворных. На ней был розовый наряд, голову ее украшал венок из цветов шиповника, она была вся такая тонкая и воздушная, что походила на нимфу Боттичелли. Эмили заметила, что лорд Уолдерхерст обратил на нее особое внимание. Он сидел в удобном угловом кресле и посматривал на леди Агату через монокль.

У леди Марии всегда находилась для Эмили какая-нибудь работа. Эмили обладала отменным вкусом в составлении букетов, и с самого начала ее визита так сложилось, что аранжировка цветов стала ее обязанностью.

На следующее утро она рано отправилась в сад, чтобы собрать еще не отряхнувшие росу розы. Она как раз тянулась за восхитительной «Миссис Шарман Кроуфорд», как произошло нечто, заставившее ее стыдливо опустить подоткнутую было юбку. А именно: к ней направлялся маркиз Уолдерхерст. Инстинкт подсказал ей, что он хочет поговорить о леди Агате Слейд.

Пожелав ей доброго утра, он заметил:

– А вы встали раньше леди Агаты.

– Она чаще бывает за городом, чем я, – ответила Эмили. – Когда мне выпадает счастье гостить за городом, мне хочется проводить на открытом воздухе все время. По утрам здесь так славно! Совсем не так, как у меня на Мортимер-стрит.

– Вы живете на Мортимер-стрит?

– Да.

– И вам там нравится?

– Там очень удобно. Мне повезло, у меня прекрасная хозяйка. Она и ее дочь очень ко мне добры.

Утро действительно было божественное. На цветах еще лежала роса, но солнышко уже начинало припекать, и в воздухе стоял густой аромат. Маркиз сквозь монокль посмотрел на синее небо, на деревья, в которых музыкально курлыкали горлицы.

– Да, – согласился он, – пожалуй, это явно отличается от Мортимер-стрит. Вам нравится сельская жизнь?

– О, да, – выдохнула Эмили, – о, да!

Она не была мастерицей длинных речей и не смогла бы сказать что-то кроме «О, да!» о своей любви к сельским пейзажам, к этим звукам и запахам. Но когда она подняла на него свои большие добрые карие глаза, в них была такая сила чувства, что слова и не требовались – такое с ней случалось часто, когда взгляд говорил о ее переживаниях выразительнее слов.

Лорд Уолдерхерст смотрел на нее сквозь монокль с тем же видом, с каким он обычно на нее смотрел – ровно, без раздражения, но и без всякого интереса.

– А леди Агате нравится загородная жизнь? – поинтересовался он.

– Она любит все прекрасное, – ответила Эмили. – Я считаю, что у нее такой же чудесный характер, как и лицо.

– Неужели?

Эмили отошла на пару шагов к розам, карабкавшимся по серо-красной стене, и принялась срезать бутоны и складывать их в корзину.

– Она во всем очаровательна, – сказала она. – По характеру, в манерах – во всем. Она не способна никого разочаровать или совершить ошибку.

– Она вам так нравится?

– Она была добра ко мне.

– Вы часто говорите о том, как люди к вам добры.

Эмили замерла в смущении. Она поняла, что вела себя не очень умно, и, будучи по натуре застенчивой, вообразила, что тем, что, словно попугай, повторяла одну и ту же фразу, нагнала на него скуку. Она залилась краской.

– Но все люди добрые, – пролепетала она. – Я… Видите ли, мне нечего им дать, но я все время от них что-то получаю…

– Надо же, как вам повезло, – произнес он, спокойно ее разглядывая.

Она почувствовала себя очень неловко, и когда он оставил ее, чтобы присоединиться к вышедшей на лужайку другой ранней пташке, ощутила одновременно и облегчение, и легкую грусть. По какой-то таинственной причине он нравился Эмили Фокс-Ситон. Возможно, постоянные разговоры о нем подогрели ее воображение. Он ни разу не сказал ей ничего такого уж умного или значительного, но ей казалось, что все им сказанное было и умным, и значительным. Он вообще не отличался разговорчивостью, однако никогда не выглядел глупцом. В свое время он произнес несколько речей в Палате лордов, нельзя сказать, чтобы блестящих, но разумных и исполненных достоинства. Он также написал два памфлета. Эмили испытывала глубочайшее уважение к чужому уму, и часто – стоит признать – принимала за глубокий ум то, что таковым отнюдь не являлось. Она была не привередлива.

Во время своих летних выездов в Моллоуи леди Мария устраивала деревенский праздник. Она давала такие праздники уже сорок лет, и это оживляло летнюю страду. Несколько сотен деревенских ребятишек объедались булочками и пирогами, запивая их чаем из глиняных кружек, после чего сражались за призы в разных соревнованиях и вообще развлекались, как могли. В этом леди Марии помогали добровольцы из числа ее гостей.

В помощники вызывались далеко не все, хотя все находили праздники милыми. Никто не возражал против резвящихся детей, а некоторые даже заражались их беззаботным весельем. И Эмили Фокс-Ситон оказалась, по мнению леди Марии, просто бесценной помощницей в этом начинании. На нее было так легко переложить всю нудную организационную работу, не чувствуя при этом никаких угрызений. А дел была масса, хотя Эмили Фокс-Ситон и не воспринимала их как что-то тяжелое и сложное. Ей бы и в голову не могло прийти, что она делает для леди Марии куда больше, чем подрядилась (если можно так выразиться), как никогда она не думала о том, что ее светлость, дама интересная и достойная всяческого восхищения, была по сути совершенной эгоисткой и никогда ни с кем не считалась. И пока Эмили Фокс-Ситон не выказывала явных признаков усталости, леди Мария и не помышляла о том, что она может уставать, как все люди из плоти и крови, и что ее ноги, пусть молодые и сильные, тоже могут болеть от бесконечной беготни туда-сюда. Леди Мария была счастлива, что приготовления к празднику идут так гладко и что Эмили в любой момент у нее под рукой. Эмили составляла списки и вела подсчеты, разрабатывала планы и делала покупки. Она вела переговоры с деревенскими матронами, которые пекли пироги и булочки и кипятили огромные медные чайники, она выбирала женщин, которые станут помогать нарезать пироги, мазать маслом хлеб и подавать все это, заказывала навесы, палатки, столы – ей приходилось держать в голове массу вещей.

– Действительно, Эмили, – сказала леди Мария, – не представляю, как я обходилась без вас все эти сорок лет. Впредь вы всегда будете заниматься такими праздниками в Моллоуи.

Веселая и общительная по природе, Эмили радовалась радостям других. В такой атмосфере она просто расцветала. Во время бесконечных походов в деревню она с удовольствием наблюдала, как все явственнее на детских личиках проступало волнение, каким счастливым предвкушением светились их глазенки, и улыбалась им в ответ. В день праздника она в очередной раз зашла в дом, в котором пеклись пироги, и дети сопровождали ее до самого крыльца, они толпились вокруг, хихикая и подталкивая друг друга. Когда она вышла, они осмелели настолько, что обступили ее – отчасти из любопытства, отчасти от нетерпения: ну когда же, наконец, последует обещанное угощение? Они улыбались, щеки у них раскраснелись, и Эмили улыбалась им в ответ, испытывая такую же, как и они, детскую радость. Она получала от их предвкушения такое удовольствие, что и не думала о том, сколько ей пришлось трудиться, готовя праздник. Она придумала множество новых развлечений, и это именно она, с помощью садовников, превратила обычные палатки в крытые пышной зеленью шалаши, украсила цветами столы и ворота в парк.

– А вы все бегаете! – сказал ей лорд Уолдерхерст, когда она в очередной раз спешила мимо собравшихся на лужайке гостей леди Марии. – Вы хоть представляете, сколько вы уже сегодня времени на ногах?

– Мне это нравится, – ответила она на бегу, краем глаза заметив, что он сидит чуть ближе к леди Агате, чем раньше, и что Агата в своей воздушной белой шляпе выглядит совсем как ангел – так ярко сияли ее глаза, так светилось лицо. Она выглядела по-настоящему счастливой.

«Наверное, он говорит ей всякое такое, – подумала Эмили. – Как счастлива она будет! У него такие хорошие глаза. Он сделает счастливой любую женщину!» С ее губ сорвался легкий вздох. Она очень устала, хотя еще и не осознавала этого. Если бы она так не устала, ей бы ни на мгновение не пришла в голову мысль, что она, увы, не из тех женщин, которым говорят «всякое такое» или с которыми может случиться «всякое такое».

– Эмили Фокс-Ситон, – заметила леди Мария, обмахиваясь веером, поскольку было ужасно жарко, – дарит мне восхитительное ощущение. Она заставляет меня чувствовать себя великодушной. Да, мне следует отдать ей самые чудесные вещички из гардеробов моих родственниц.

– Вы отдаете ей вещи? – спросил Уолдерхерст.

– Ну, у меня самой не так уж много того, что я могла бы ей отдать. Но ей все пригодится. Наряды у нее ужасно трогательные: настолько ловко придуманы и сделаны, что производят, при всей их дешевизне, очень приличное впечатление.

Лорд Уолдерхерст вставил монокль и проводил взглядом прямую спину удаляющейся мисс Фокс-Ситон.

– Я считаю, – нежным голосом произнесла леди Агата, – что она по-настоящему красива.

– Так и есть, – признал Уолдерхерст, – очень привлекательная женщина.

Вечером леди Агата пересказала его слова Эмили, и та была настолько поражена, что даже покраснела.

– Оказалось, лорд Уолдерхерст знает сэра Брюса Нормана, – сказала Агата. – Разве это не удивительно? Он сегодня говорил со мной о нем. Сказал, что он очень умный.

– Вы сегодня хорошо побеседовали, не так ли? – спросила Эмили. – Вы оба выглядели такими… такими… Как будто получаете большое удовольствие от беседы.

– Вам показалось, что ему нравится наш разговор? Он был очень мил. Даже не знала, что он может быть таким приятным.

– А я никогда не видела его таким довольным, – ответила Эмили Фокс-Ситон. – Хотя, по-моему, ему всегда нравится беседовать с вами, леди Агата. А эта легкая белая шляпа, – добавила она мечтательно, – она вам очень идет.

– Ужасно дорогая, – со вздохом произнесла прелестная Агата. – Эти шляпы такие непрочные! Мама сказала, что покупать такую – настоящее преступление.

– Как замечательно было бы, – ободряюще воскликнула Эмили, – если бы… Если бы в таких вещах вообще не было нужды!

– О, это был бы настоящий рай! Люди не понимают, они думают, девушки такие легкомысленные, что им все так просто дается, что все это несерьезно. Но когда ты знаешь, что у тебя должны быть такие вещи, что они словно хлеб… Это ужасно!

– Но вещи действительно много значат, – Эмили призвала все свои силы на обсуждение данного предмета и с искренней озабоченностью добавила: – Вы надеваете новое платье и представляете собою совсем иную картину. А у вас есть что-то новое на сегодняшний вечер и на завтрашний?

– У меня есть два вечерних платья, которые я здесь еще не надевала. Я… Я их припасла на особый случай… Одно очень легкое черное, затканное серебром и с серебряной бабочкой на плече, вторую бабочку закалывают в волосы.

– О, наденьте его сегодня! – с энтузиазмом воскликнула Эмили. – Когда вы спуститесь в нем к ужину, вы будете выглядеть так… Так по-другому! Я всегда думала, что когда блондинка впервые появляется в черном, это поразительно… Может, поразительно – и не то слово, однако… Да, наденьте его непременно!

И леди Агата надела. Эмили Фокс-Ситон зашла к ней перед ужином, чтобы помочь нанести последние штрихи. Она предложила заколоть чудесные белокурые волосы красавицы повыше и узел сделать попышнее, чтобы еще выразительнее трепетали в волосах леди Агаты легкие крылышки серебряной бабочки. И она сама приколола такую же бабочку к плечу ее черного платья.

– Восхитительно! – воскликнула она, отступив на шаг, чтобы полюбоваться результатом. – Позвольте мне спуститься на пару минут раньше вас, чтобы посмотреть, как вы входите.

В момент появления своей подопечной она сидела в кресле неподалеку от лорда Уолдерхерста и заметила, что он действительно был слегка поражен появлением леди Агаты. Монокль выпал у него из глаза, он подцепил его за шнурок и вставил обратно.

– Психея! – негромко воскликнул он, видимо, желая одним словом выразить свое мнение. – Психея!

Сказал он это скорее себе, чем Эмили или кому-то еще. Восклицание было удивленно-одобряющим, впрочем, особым энтузиазмом не отмеченным. После чего он весь вечер беседовал исключительно с леди Агатой.

Перед сном Эмили зашла к леди Агате, которая выглядела слегка взволнованной.

– В чем вы собираетесь пойти на завтрашний праздник?

– В белом муслиновом с кружевами, в той моей большой шляпе, с белым зонтиком и в белых ботинках, – ответила леди Агата. Было видно, что она нервничает, на ее щеках проступили красные пятна.

– А что у вас на завтрашний вечер?

– У меня есть бледно-голубое… Вы не присядете, дорогая мисс Фокс-Ситон?

– Нам обеим пора спать. Вы не должны выглядеть усталой.

Однако, заметив мольбу в глазах девушки, Эмили все-таки уступила и села.

С вечерней почтой пришло письмо с Керзон-стрит, еще более грустное, чем прежние. Леди Клерауэй вся извелась от материнского волнения, что было вполне понятно и даже довольно трогательно. Портниха подала на них в суд. Эта история, конечно же, попадет в газеты.

«Если не произойдет чего-нибудь, что сможет это как-то оттянуть, нам придется всем срочно возвращаться в замок Клер. И тогда все будет кончено. После этого никого из девочек уже нельзя будет вывозить. Они такого не любят», – писала леди Клерауэй.

Под «они» подразумевались, несомненно, те, кто задавали тон в лондонском свете.

– Вернуться в замок Клер, – дрожащим голосом произнесла леди Агата, – это все равно, что быть приговоренной к голодной смерти. Аликс, Хильда, Миллисент, Ева и я будем медленно умирать от голода, лишенные всего того, что делает жизнь девушки, рожденной в определенном сословии, хоть сколько-нибудь сносной. И даже если в ближайшие три или четыре года случится чудо, все равно для четверых из нас это будет слишком поздно – поздно даже для Евы. Тех, кто уезжает из Лондона, сразу забывают. Люди не могут не забывать. Да и как не забывать, если каждый год в свете появляются толпы новых девушек?

Эмили поспешила ее разуверить. Она была искренне убеждена, что им не придется возвращаться в замок Клер. Со всей присущей ей деликатностью она постаралась подарить леди Агате надежду, рассказав, какой эффект произвели серебряные бабочки.

– Полагаю, именно из-за бабочек лорд Уолдерхерст, увидев вас, сказал: «Психея! Психея!», – добавила она как бы между прочим.

– Правда?! – воскликнула леди Агата и тут же устыдилась своего восклицания.

– Да, – ответила Эмили, тактично напустив на себя самый равнодушный вид. – В черном вы выглядите такой неземной, такой воздушной, кажется, что еще немного – и вы улетите. Ну а сейчас вам пора спать.

Леди Агата проводила Эмили до дверей, пожелала ей спокойной ночи и тоненьким голоском добавила:

– О, мисс Фокс-Ситон! Вы так добры!

В глазах леди Агаты стояли слезы.

Глава 4

Когда на следующее утро мисс Фокс-Ситон вышла в парк, здесь уже вовсю кипела работа. Расставлялись столы, к навесу, где должны были готовить чай, подносились корзины с хлебом, пирогами и сладостями. Настроение у рабочих было хорошее, они приветствовали Эмили, приподнимая шляпы, а женщины из обслуги ласково ей улыбались. Все они на собственном опыте убедились в ее дружелюбии и в том, что она с честью выполняла обязанности представительницы ее светлости.

– Она настоящая трудяга, эта мисс Фокс-Ситон, – говорили они. – Мы никогда не видели, чтобы леди вела себя так, как она. Леди, даже самые добросердечные, обычно стоят в сторонке и только указывают, как и что нужно делать, при этом сами плохо представляют, как и что должно быть сделано. А мисс Фокс-Ситон не такая: она сама резала хлеб и мазала его маслом, а вчера собственноручно наделала пакетиков со сладостями для детей. Пакетики она скручивала из цветной бумаги, перевязывала цветными лентами, потому что, говорит, детям больше нравятся цветные пакетики, чем просто белые – и так оно и есть. Дети и правда любят всякое красное да синее…

Эмили все утро нарезала хлеб и пироги, расставляла стулья и раскладывала по столам игрушки. Погода стояла ясная, хотя было немного жарковато. Эмили настолько заработалась, что забыла позавтракать. Гости леди Марии пребывали в приподнятом настроении, да и сама хозяйка радовалась не меньше. На следующий день она запланировала поездку к живописным руинам, а на вечер – званый ужин. В расположенное в пяти милях от Моллоуи имение приехали на лето ее любимые соседи, и они тоже были приглашены. Большинство соседей наводили на нее тоску, и она принимала их маленькими порциями – как невкусное лекарство. Но Локиры были молоды, приятны на вид и умны, и поэтому она всегда радовалась, когда они приезжали к себе в Лок во время ее пребывания в Моллоуи.

– Среди них нет ни старых грымз, ни зануд, – пояснила она. – Все эти сельские жители если не зануды, так старые грымзы, а если не старые грымзы, то зануды, я же боюсь превратиться и в то, и в другое. Полтора месяца ужинов с такой публикой, и я сама начну носить полушерстяные нижние юбки и рассуждать о разложении лондонского общества.

После завтрака она повела всю стаю гостей на лужайку под падубами.

– Пойдемте, вдохновим рабочих, – призвала она. – Понаблюдаем, как трудится Эмили Фокс-Ситон. Поверьте, на это стоит посмотреть!

Странным образом этот день оказался днем мисс Коры Брук. Вдруг как-то незаметно для нее самой она очутилась на лужайке рядом с лордом Уолдерхерстом. Это получилось совершенно случайно.

– Мы с вами еще никогда не беседовали, – сказал он.

– Что ж, – ответила Кора, – зато мы много разговаривали с другими, по крайней мере, я разговаривала.

– Да, я заметил, вы довольно разговорчивы, – заявил маркиз.

– То есть вы хотите сказать, я много болтаю?

Он поглядел на хорошенькую американку сквозь монокль. Возможно, разлитый в воздухе дух праздника подействовал и на него.

– Я всего лишь хочу сказать, что вы мало говорили именно со мной. Вы посвятили все свое время уничтожению молодого Херриота.

Она многозначительно усмехнулась.

– Вы весьма независимая молодая леди, – заметил Уолдерхерст в несколько более легкомысленной манере, чем обычно. – Вы вполне способны сказать что-то такое… уничижительное.

– Но вовсе не обязана, – спокойно произнесла Кора.

– Не обязаны или не станете? – переспросил он. – Маленьким девочкам – или молодым леди – вряд ли стоит употреблять оба эти выражения в разговорах со старшими.

– И то, и другое, – ответила мисс Кора Брук, слегка зардевшись от удовольствия. – Давайте пройдем к палаткам и посмотрим, как там справляется бедная Эмили Фокс-Ситон.

– Бедная Эмили Фокс-Ситон, – бесстрастно повторил за ней маркиз.

Что они и сделали, но надолго там не задержались. Праздник должен был вот-вот начаться, и Эмили Фокс-Ситон была очень занята. К ней то и дело подходили за распоряжениями, ей нужно было массу дел сделать самой, а также за многим присмотреть. Следовало по порядку разложить подарки и призы для детей – отдельно для мальчиков и отдельно для девочек, отдельно для малышей и отдельно для тех, кто постарше. Никого нельзя было обделить или вручить не тот подарок.

– Это же будет ужасно, – сказала она, когда мисс Кора Брук и лорд Уолдерхерст подошли к ней с расспросами, – если большой мальчик получит деревянную лошадку, а малыш – крикетную биту и шар. А как будет разочарована маленькая девочка, получив корзинку для рукоделия – так же, как большая, получив куклу. Так что все надо держать под контролем. Они ждут этих подарков и призов, а так мучительно видеть, когда ребенок разочарован, не правда ли?

Уолдерхерст вдруг утратил всю свою внушительность.

– А кто занимался этим для леди Марии до вас? – спросил он.

– О, кто-то другой. Но леди Мария говорит, что это было очень утомительно, – лицо ее вдруг озарилось улыбкой. – Она попросила меня в следующие двадцать лет всегда приезжать в Моллоуи к празднику. Она так добра!

– О да, Мария добрая женщина, – сказал он, как показалось Эмили, с восхищением. – Она любит добрые развлечения и весьма добра в первую очередь к самой Марии Бейн.

– Она добра ко мне, – с горячностью воскликнула Эмили. – Вы даже не представляете, как мне все это нравится.

– Этой женщине нравится все, – сказал лорд Уолдерхерст Коре, когда они уже отошли от палатки Эмили. – Что за удивительный характер! Я бы не пожалел никаких денег, чтобы у меня самого был такой же!

– Она живет так скромно, – сказала Кора, – и неудивительно, что все это кажется ей замечательным. Она очень милая. Мы с мамой ею просто восхищаемся. Мы подумываем пригласить ее в Нью-Йорк, дать ей возможность развлечься.

– Ей, конечно, понравится Нью-Йорк.

– А вы там бывали, лорд Уолдерхерст?

– Нет.

– Тогда вы должны побывать, непременно. Сейчас туда приезжает много англичан, и всем нравится.

– Может быть, и поеду, – сказал Уолдерхерст. – Я уже думал об этом. Устаешь от континента, да и в Индии тоже все знакомо. Наверное, стоит посмотреть на Пятую авеню, на Центральный парк, на Скалистые горы.

– Они того стоят, – заявила хорошенькая мисс Кора.

Это определенно был ее день! Перед ленчем лорд Уолдерхерст пригласил ее с матушкой прокатиться в его фаэтоне на высоких колесах. Ему нравилось править самому, и фаэтон с лошадьми прибыл в Моллоуи вместе с ним. Катал он только тех, кто ему нравился, и хотя при этом сохранял невозмутимый вид, присутствовавшие на лужайке обменивались понимающими улыбками. Гости с удивлением поглядывали друг на друга, когда фаэтон, в котором восседали взволнованные и раскрасневшиеся мисс Брук и ее матушка, покатил по сельской дороге.

Леди Агата поспешила к себе в комнату, где засела за длинное письмо на Керзон-стрит. Миссис Ральф принялась разъяснять молодому Херриоту и группе гостей ценность пьес с социальной проблематикой.

Сверкающий полдень принес в Моллоуи новую партию гостей. Леди всегда приглашала на свой праздник соседей, дабы веселье было еще более масштабным. В два пополудни мимо дома в отведенную для праздника часть парка прошествовала процессия из деревенских детишек, их друзей и родителей, сопровождаемая деревенским оркестром. Леди Мария и ее гости стояли на широких ступеньках и приветствовали веселую толпу кивками и улыбками. Все пребывали в чудесном настроении.

Когда селяне собрались в парке, гости из господского дома прошли к ним через сад. Приглашенный из Лондона фокусник давал представление под большим раскидистым деревом, и дети визгом и смехом приветствовали кроликов, которых он доставал из карманов, и сыпавшиеся из шляпы апельсины. Гости леди Марии веселились вместе с детьми.

После представления наступила пора грандиозного чаепития. Никакой праздник нельзя считать состоявшимся, если дети до ушей не напьются чаю и не наедятся булочками и пирогами, особенно пирогом со сливами.

Леди Агата и миссис Ральф раздавали пироги сидевшим на траве детям. Мисс Брук, расположившаяся под деревом и выглядевшая весьма соблазнительно в шляпе, украшенной маками, и с алым, как маков цвет, зонтиком, сказала лорду Уолдерхерсту:

– Мне тоже следует помочь раздавать пироги.

– Как следовало бы этим заняться и моей кузине Марии, но она этого делать не станет, как не стану делать и я, – заметил он. – Лучше расскажите мне о надземной железной дороге и о Пять тысяч пятьсот какой-то там улице, – со скучающим видом произнес он.

Мисс Кора нашла эту его манеру впечатляющей.

Эмили Фокс-Ситон раздавала угощение и регулировала поставку припасов с присущим ей тактом и хорошим настроением. Когда пришла очередь чая для старшего поколения, она переходила от стола к столу и уделяла внимание каждому. У нее так и не нашлось времени самой угоститься чаем в компании леди Марии и ее гостей на лужайке возле дома – так увлечена она была своей ролью гостеприимной хозяйки праздника. Ей удалось съесть бутерброд и выпить чаю вместе с несколькими пожилыми женщинами, с которыми она подружилась во время подготовки. Она получала истинное наслаждение, хотя ей и приходилось несколько раз присаживаться – так болели усталые ноги. Вокруг нее все время вились толпы детей, она знала, где хранятся все игрушки, какие призы предназначены для каких состязаний: она единолично представляла собою закон и порядок, а также комиссию по награждению. Улыбающиеся женщины из деревни надели свои лучшие платья, мужчины участвовали в соревнованиях и беззлобно подначивали друг друга, и эта молодая леди успевала повсюду. Казалось, она олицетворяет собою сам дух праздника. Одета она была гораздо скромнее других гостей леди Марии – на ней было голубое льняное платье с белыми полосами и матросская шапочка с бантом, однако для сельских жителей она была представительницей мира ее светлости и Лондона, но нравилась она им куда больше других знатных дам. Праздник явно удался, и благодарить за это следовало эту милую молодую леди. В Моллоуи еще никогда не было такого веселого и дружного праздника.

Приближался вечер. Дети так набегались и наигрались, что буквально валились с ног. Старики прохаживались или сидели группками и слушали деревенских музыкантов. Гости леди Марии, получив свою порцию сельских увеселений, вернулись в сад и в отличном настроении отправились поболтать и понаблюдать за игрой на теннисном корте.

Впечатления Эмили Фокс-Ситон нисколько не утратили своей яркости, чего нельзя было сказать о ее щеках. Ноги у нее ужасно болели, ее по-прежнему улыбающееся лицо было бледным. Она стояла под березой, наблюдая за последними событиями. Леди Мария и ее гости снова вышли к сельским жителям. На прощание был спет национальный гимн и прозвучало троекратное «ура!» в адрес ее светлости. Благодарственные выкрики были такими искренними и сердечными, что на сияющие карие глаза Эмили навернулись слезы: растрогать ее было легко.

Лорд Уолдерхерст стоял подле леди Марии и тоже выглядел довольным. Эмили видела, как он что-то сказал леди Марии и как та улыбнулась в ответ. Он вышел вперед. Выглядел он, как всегда, спокойным, монокль, как всегда, покоился у него в глазу.

– Мальчики и девочки, – произнес он чистым, звучным голосом, – я хочу, чтобы вы троекратным «ура!» громко-прегромко поблагодарили ту леди, которая сделала все возможное, чтобы у вас был прекрасный праздник. Ее светлость сказала, что никогда раньше такого чудесного праздника здесь не бывало. Троекратное «ура!» в честь мисс Эмили Фокс-Ситон!

У Эмили перехватило дыхание. Она вдруг почувствовала себя чуть ли не особой королевских кровей, и не знала, что делать.

И все, и молодые, и старые, и мужчины, и женщины разразились троекратным «ура!» в ее честь. В воздух полетели шляпы и кепи, все в восторге смотрели на нее, а она покраснела и поклонилась.

– О, леди Мария! О, лорд Уолдерхерст! – сказала она, когда к ней вернулся дар речи. – Вы так добры ко мне!

Глава 5

Выпив свой утренний чай, Эмили Фокс-Ситон снова откинулась на подушки и устремила взор на зеленые деревья за окном. Она блаженствовала. Да, она очень устала, но была счастлива. Как все чудесно прошло! Какой довольной была леди Мария, и как добр был лорд Уолдерхерст, предложив селянам ее поприветствовать! О таком признании она и мечтать не могла. Ей никогда не оказывали такого внимания. Она улыбнулась своей детской улыбкой и покраснела, вспоминая приветственные выкрики. Она считала, что, как правило, люди к ней очень расположены. И всегда относились к ней хорошо, думала она – ей и в голову не могло прийти, что, не будь она такой для них полезной, они могли бы быть менее дружелюбными. Она ни на секунду не смогла бы усомниться в своем мнении о леди Марии как о самом восхитительном и щедром человеке. И на секунду ей не могло прийти в голову, что ее светлость получала от нее намного больше, чем дарила ей. Надо отдать справедливость ее светлости: ей это тоже в голову не приходило, она считала, что Эмили нравится, что ею пользуются.

Однако, встав с постели, она поняла, что устала гораздо сильнее, чем когда бы то ни было, а такая усталость у женщины, привыкшей бегать с поручениями по всему Лондону, о чем-нибудь да говорит. Она заметила, что ноги у нее по-прежнему отекшие, и, усмехнувшись, подумала, что придется надеть самые растоптанные туфли. «Сегодня мне надо бы как можно больше сидеть», – решила она, а потом вспомнила, что на утро назначена экскурсия к руинам, а на вечер – званый ужин, следовательно, леди Мария ждет, что она поможет ей в хлопотах.

Леди Мария действительно с радостью попросила ее о помощи. Поездка к руинам должна была состояться до ленча, потому что некоторые из гостей считали, что дневная поездка утомит их, и они не смогут в должной мере насладиться ужином. Леди Мария к руинам ехать не собиралась, однако, как оказалось, экипажи все равно были заполнены, и места для Эмили Фокс-Ситон не нашлось. На самом деле Эмили была только рада остаться дома, и они с леди Марией распрощались с экскурсантами.

– У меня нет ни малейшего желания растрясти свои старые кости в день, когда я даю званый ужин, – заявила ее светлость. – Пожалуйста, позвоните в звонок, Эмили. Хочу узнать, что там с рыбой. Рыба – одна из проблем сельской жизни. Торговцы рыбой – настоящие дьяволы, они способны довести до безумия всякого, кто живет больше чем в миле от них.

Моллоуи-корт находился на таком расстоянии от соседнего городка, чтобы этот городок не нарушал окружающей имение сельской пасторали, но вот по отношению к рыбе это расстояние было недружественным. А какой ужин без рыбы? Городок был маленьким и небогатым ресурсами, единственный торговец рыбой отличался неблагонадежностью и вообще был слабоват на голову.

Явившийся на звонок слуга сообщил ее светлости, что кухарка, как всегда, беспокоится по поводу рыбы. Торговец усомнился в том, что сможет удовлетворить все кухаркины потребности, к тому же его повозка вряд ли появится раньше половины первого.

– Господь всемогущий! – воскликнула ее светлость, когда слуга удалился. – И что мы будем делать без рыбы?! Старый генерал Барнс – самый привередливый гурман в Англии, он публично клеймит тех, чьи ужины ему не по вкусу. Мы все его немножко побаиваемся, а я должна признать, что по части ужинов несколько тщеславна. Это последняя из привлекательных черт, остающихся на долю немолодой женщины – умение давать хорошие ужины. Я буду просто в ярости, если случится что-нибудь неподобающее!

Они сидели в утренней гостиной, писали письма и разговаривали, поглядывая на часы – близилось время появления повозки рыбника. Пару раз леди Мария заговаривала о лорде Уолдерхерсте.

– На мой взгляд, он довольно интересный человек, – сказала леди Мария. – Мне он всегда нравился. Нельзя сказать, чтобы он отличался особым блеском, но у него бывают оригинальные идеи. Мне кажется, в разговорах со мной он более свободен, чем с другими, хотя не могу сказать, что он такого уж высокого обо мне мнения. Вчера вечером он, по своему обыкновению, вставил в глаз эту свою стекляшку, и заявил: «Мария, вы самая чудовищно эгоистичная женщина, которую я когда-либо встречал, но вам это идет». При этом я знаю, что он меня любит. Знаете, что я ему ответила? «Это не совсем верно, Джеймс, – сказала я. – Я эгоистична, но не чудовищно. Чудовищно эгоистичные люди раздражительны и всегда пребывают в мерзком настроении, а вот уж в чем, а в раздражительности и вечном дурном настроении меня никто упрекнуть не может. У меня очень ровный темперамент».

На подъездной дорожке послышался стук колес.

– Эмили, это рыбу привезли? – спросила ее светлость.

Эмили выглянула в окно:

– Нет, это повозка мясника.

– Его отношения с нашими дамами доставили мне немало удовольствия, – продолжала леди Мария, с улыбкой разглядывая очередной вязаный шлем для рыбака. – Он прекрасно ведет себя со всеми, но я вряд ли поставила бы на какую-то одну. Однако я должна кое о чем вам сказать, Эмили.

Мисс Фокс-Ситон с интересом ждала продолжения.

– Он собирается положить конец всей этой истории и на ком-то точно жениться. Нутром чувствую.

– Вы правда так думаете?! – воскликнула Эмили. – О, я надеюсь, что это будет… – и она оборвала себя.

– Вы надеетесь, что это будет Агата Слейд, – закончила за нее леди Мария. – Ну, может, и так. Я сама иногда думаю, что это будет скорее всего Агата. И все же уверенности у меня нет. С Уолдерхерстом никто ни в чем уверенным быть не может. Он всегда держит рот на замке. Может, у него припасена какая-то другая дама?

– А почему вы вообще решили?.. – начала Эмили.

– По особой причине. У Уолдерхерстов имеется семейная реликвия – кольцо, которое из поколения в поколение дарится той женщине, на которой кто-то из них женится. Кольцо смешное – потому что рубин величиной с пуговицу от штанов действительно смешон. Он так бросается в глаза! С этим кольцом связана какая-то история – много веков назад и всякое такое, что-то по поводу женщины, для которой его заказал первый Уолдерхерст. Она была дамой чего-то там и отвергла притязания короля, и король так этим впечатлился, что решил, будто она святая, потому и презентовал ей этот рубин. Так вот, по чистой случайности я узнала, что Уолдерхерст посылал слугу в город за кольцом, и два дня назад его привезли.

– Как интересно! – Эмили была заинтригована. – Конечно, это что-то должно значить.

– А может, это просто шутка… Снова кто-то едет. Рыбник, наконец-то?

Эмили снова выглянула в окно.

– Да, если его зовут Баггл.

– Его зовут Баггл, и мы спасены, – заявила леди Мария.

Но спустя пять минут на пороге утренней гостиной появилась кухарка собственной персоной. Она была женщиной в теле, и потому задыхалась от быстрой ходьбы и чистым платочком вытирала со лба пот.

При этом она была бледна, насколько может быть бледна особа ее комплекции.

– Что случилось на этот раз? – осведомилась леди Мария.

– Этот Баггл, ваша светлость! Он говорит, что сильно сожалеет, но если вечером ему привезли несвежую рыбу, то наутро она свежее не станет! Он привез ее, чтобы я могла сама убедиться, и могу вам сказать, что использовать ее нельзя. Я так расстроилась, ваша светлость, что посчитала нужным прийти и самолично вам объяснить.

– Но что же делать?! – воскликнула леди Мария. – Эмили, придумайте что-нибудь!

– Мы даже не можем быть уверены, – сказала кухарка, – что у Бэтча есть что-нибудь подходящее. У Бэтча порой бывает, но лавка же у него в Монделле, а до него еще четыре мили, а послать туда, ваша светлость, совершенно некого, когда в доме столько народу и никого из слуг оторвать от дел нельзя.

– Да что ж такое! – возмутилась леди Мария. – Эмили, ну действительно, это кого угодно может свести с ума! Если бы всех лошадей не разобрали, я уверена, вы могли бы съездить в Монделл… О, вы такой хороший ходок, – в глазах леди Марии мелькнула искорка надежды, – как вы считаете, вы могли бы туда дойти пешком?

Эмили постаралась сохранить лицо. Ситуация, в которую попала леди Мария, ужасна для любой хозяйки. И эта прогулка ничего бы для Эмили не значила, если бы она не так устала накануне. Она с удовольствием ходила пешком, и при других обстоятельствах восемь миль были бы для нее не проблемой. Она привыкла преодолевать большие расстояния в Лондоне, а прогулка по полям, овеваемым свежим ветерком, не могла сравниться с ходьбой по запруженным толпой улицам.

– Думаю, я могу с этим справиться, – любезно произнесла она. – Если бы мне не пришлось столько бегать вчера, это вообще было бы пустяком. Но, конечно же, без рыбы не обойтись. Я пойду в Монделл через торфяник и скажу Бэтчу, чтобы он сразу же отправил рыбу. А обратно уже пойду помедленнее. По дороге смогу присесть, отдохнуть. Днем вересковая пустошь очень живописна.

– Дорогая моя! – леди Мария схватила ее руки в свои. – Вы настоящее сокровище!

Она чувствовала самую горячую признательность. У леди Марии даже возникло желание тут же предложить Эмили Фокс-Ситон постоянное проживание, однако она была слишком опытной и слишком долго жила на свете, чтобы не поддаваться первым позывам. Но в глубине души дала себе обещание как можно чаще приглашать Эмили на Саут-Одли-стрит и делать ей хорошие подарки.

Когда Эмили Фокс-Ситон, переодевшись для прогулки в свое самое легкое коричневое льняное платье и надев самую широкополую из шляп, шла через холл, почтальон как раз отдавал слуге дневную почту. Слуга, в свою очередь, подал ей поднос с корреспонденцией, поскольку на самом верху лежало письмо для нее, Эмили. Под ним Эмили разглядела письмо, адресованное почерком леди Клерауэй леди Агате Слейд. Это была одна из многостраничных эпистол, заставлявших бедную Агату лить тихие слезы. Ее же конверт был надписан знакомым почерком миссис Купп, и Эмили недоумевала, что именно он мог содержать.

«Надеюсь, у них все в порядке, – подумала Эмили. – Они подозревают, что молодой человек, регулярно у них обедающий, готовится к свадьбе. Если он женится и съедет – не представляю, что они будут делать. Он один из постоянных гостей».

День был хотя и жарким, но приятным, и Эмили, сменив легкие туфли на не менее легкие бежевые башмаки, решила, что вполне в состоянии снова пользоваться своими усталыми ногами. Ее привычное стремление всегда поступать как можно лучше придавало ей храбрости, столь необходимой для пешей восьмимильной прогулки. Воздух над вересковой пустошью был сладостным, жужжание занятых сбором меда пчел действовало успокаивающе, и она убедила себя, что четыре мили до Монделла – это не так уж и далеко.

Ей предстояло столь многое обдумать, что она только на середине пути через пустошь вспомнила, что засунула письмо от миссис Купп в карман, так его и не прочитав.

– Ох, Господи! – воскликнула она. – Надо посмотреть, что же такое могло случиться!

Она вскрыла конверт и принялась читать на ходу, но через несколько шагов остановилась и издала негромкий возглас:

– Как это мило с их стороны! – произнесла она, слегка при этом побледнев.

Стороннему взгляду могло показаться, что новости, содержавшиеся в послании, были действительно благоприятны для Куппов. Но для бедной мисс Фокс-Ситон это был настоящий удар.

«У нас большие новости, с одной стороны, – писала миссис Купп, – и все же ни я, ни Джейн не можем не грустить при мысли о том, что перемены, которые нам предстоят, сулят разлуку с вами, дорогая мисс, если я могу так выразиться. Мой брат Уильям заработал приличные деньги в Австралии, но его всегда тянуло в старую страну, как он называет Англию. Его жена была из колоний, и когда она умерла год назад, он решил вернуться и поселиться в Чичестере, где родился. Он говорит, что ничто не может идти в сравнение с городом, в котором имеется кафедральный собор. Он купил прекрасный дом с большим садом и хочет, чтобы мы с Джейн переехали жить к нему. Он говорит, что всю жизнь тяжело трудился, а сейчас мечтает о комфорте и не хочет заниматься домашним хозяйством. Он обещает хорошо о нас обеих позаботиться и хочет, чтобы мы как можно скорее продали дом на Мортимер-стрит. Но мы будем скучать о вас, дорогая мисс, и хотя Джейн благодарна дяде Уильяму за заботу, она все равно расстроилась, и даже плакала вчера вечером и сказала мне: “Ох, матушка, если бы мисс Фокс-Ситон только могла помочь мне устроиться горничной, я бы с радостью это предпочла. Конечно, у дяди нам будет хорошо, но сердце у меня к этому не лежит, да и мисс Фокс-Ситон это вряд ли обрадует”. Во всяком случае, рабочие придут паковать наше имущество, и мы хотим знать, что делать с вещами из вашей спальни-гостиной».

Дружелюбие верных матери и дочери Купп и скромный ярко-красный уют ее комнатки – вот и весь дом, который знала Эмили Фокс-Ситон. Когда ее охватывала грусть, когда она уставала от бесконечных поручений и мелких неприятностей, она поднималась в свою комнатку, к маленькому камину, в котором пел маленький пузатый черный чайник, к поджидавшему ее чайному сервизу за два фунта одиннадцать пенсов. Не привыкшая задумываться о будущем, она никогда даже не рассматривала ужасную возможность того, что ее могут лишить этого убежища. Ей в голову не приходила мысль, что на земле у нее вообще больше никакого убежища не существует.

Она шагала по вересковой пустоши, среди роскошного полуденного жужжания пчел, и вдруг до нее дошел весь смысл произошедшего. Глаза ее наполнились слезами, слезы покатились по щекам, они капали на льняную блузу, оставляя на ней свои следы.

– Мне надо найти другую комнату, – сказала она самой себе, – и это будет так странно – жить рядом с незнакомыми людьми. Миссис Купп и Джейн… – тут ей пришлось воспользоваться носовым платочком. – Боюсь, мне не удастся найти ничего пристойного за десять шиллингов в неделю. Это было так дешево – и так замечательно…

К ней вернулась вся ее утренняя усталость. Ноги разболелись, ступни буквально горели, солнце пекло нещадно. Туман перед глазами мешал ей видеть тропу, и она пару раз споткнулась.

– Похоже, здесь гораздо больше, чем четыре мили, – сказала она себе. – А предстоит еще и обратный путь. Как же я устала! Но надо идти, я должна.

Глава 6

Вояж к руинам удался на славу. Он длился ровно столько, чтобы воодушевить гостей, но не утомить их. Путешественники вернулись к ленчу с отменным аппетитом. Леди Агата и мисс Кора Брук приятно разрумянились. Маркиз Уолдерхерст был чрезвычайно мил с обеими. Он подавал им руку, помогая пробираться среди развалин, поднялся с ними по крутой лестнице на одну из башен и оттуда показывал им и рвы, и турели, а поскольку хорошо знал историю этого замка, то мог указать, где когда-то находились часовня, банкетный зал, двор и службы, а также рассказывал им всякие ужасные истории о томившихся в здешних застенках узниках.

– Он оказывал нам всякие любезности, – рассказывала мисс Кора Брук своей матери. – А вчера был крайне любезен даже с этой бедняжкой Эмили Фокс-Ситон. Очень достойный мужчина.

За ленчем звучало много смеха и шуток. Мисс Кора Брук блистала остротами. И хотя она была более разговорчива, чем леди Агата, сравниться с нею красотой она все-таки не могла.

На этот раз письмо с Керзон-стрит не довело ее до слез. Она вздрогнула, когда по возвращению с экскурсии ей вручили послание, и нетвердой походкой отправилась с ним к себе в комнату. Но к ленчу она спустилась походкой легкой, как у нимфы, с безмятежным личиком. Она охотно радовалась каждой шутке, глаза ее сияли, и вся она дышала какой-то детской свежестью.

Она как раз смеялась над очередной остротой мисс Брук, как вдруг лорд Уолдерхерст, сидевший подлее нее, оглядел стол и спросил:

– А где мисс Фокс-Ситон?

Следует отметить, что к этому моменту никто и не заметил ее отсутствия. Ответила леди Мария:

– Ах, мне почти неловко об этом рассказывать, но, как я уже не раз говорила, Эмили Фокс-Ситон стала просто основой моего существования. Я без нее ни минуты прожить не могу! Она пошла в Монделл. Убедиться, что мы на ужин не останемся без рыбы.

– Она пошла в Монделл пешком? – спросил лорд Уолдерхерст. – После вчерашнего?

– Но все экипажи были заняты! – ответила леди Мария. – Это, конечно, ужасно, но она любит прогулки и заверила меня, что вовсе не так уж устала. Нет, что ни говорите, но за спасение званого ужина и за то, что мы не останемся без рыбы, она заслуживает медали!

Маркиз Уолдерхерст достал монокль и уверенным движением вставил его в глаз.

– Дело не только в том, что до Монделла целых четыре мили, – заметил он, глядя в стол, а не на леди Марию. – От Монделла сюда еще четыре мили.

– Это чистое совпадение! – ответила леди Мария.

Смех и шутки продолжались, однако лорд Уолдерхерст, по причине, известной только ему самому, утратил аппетит. Несколько секунд он сидел, глядя в скатерть, затем отодвинул едва начатую котлету и встал из-за стола.

– Извините меня, Мария, – сказал он и без дальнейших объяснений вышел из комнаты. Он отправился на конюшню.

Рыба в Монделле оказалась замечательная – свежая, такая, как надо, и Бэтч согласился ее доставить. Будь она в обычном своем состоянии, Эмили бы с легкостью и с ощущением триумфа преодолела бы четыре мили до Моллоуи, подбадривая себя в пути предвкушением той радости, которую доставит леди Марии.

Но письмо от миссис Купп свинцовым грузом лежало у нее в кармане. Оно заставило ее предаться размышлениям настолько горестным, что она не замечала ни цветущего вереска, ни пчел, ни по-летнему яркого неба. Она чувствовала себя куда более усталой, чем после долгого блуждания по Лондону. По правде говоря, она еще никогда не ощущала такой гнетущей усталости. Каждый шаг, казалось, уводил ее все дальше от нескольких скромных квадратных ярдов под крышей миссис Купп, которые она считала своим домом. Домом для нее была даже не эта комнатка на третьем этаже – домом были сами мать и дочь Купп, которые считали ее кем-то вроде члена семьи, которые помогали ей и делали это с любовью.

– Мне надо искать новое место, – повторяла она себе, – и оно будет среди совсем чужих людей.

Ее вдруг поглотило совершенно новое для нее чувство – чувство бессилия. Умом она понимала, что домов в Лондоне, где можно снять комнату – десятки тысяч, но в данный миг ей чудилось, что ей ни за что не найти крыши над головой. Она не могла заставить себя поверить, что могут существовать и другие Куппы или кто-то, похожий на них – это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она была физически истощена и до того, как прочла письмо, сейчас же свалившаяся на нее ноша оказалась совершенно непосильной, и она не могла с ней справиться. Ей не удавалось даже сдержать непрестанно лившихся слез, ее платочек совершенно промок.

– Надо это прекратить, – остановившись, сказала она вслух, но голос ее, вместо того чтобы прозвучать решительно, прозвучал жалко. – А то нос станет красным и распухнет, будто у меня насморк.

Хотя рыба у Бэтча была, причем предостаточно, он, к сожалению, не мог ее сразу же послать в Моллоуи, так как его повозка отъехала, а когда вернется, не знал никто.

– Что ж, – сказала Эмили, – тогда мне придется самой отнести рыбу, если вы ее аккуратно упакуете.

– Простите, мисс, мне очень жаль, мисс, – твердил Бэтч, вытирая со лба пот.

– Вряд ли корзина будет такой уж тяжелой, – уверила его Эмили, – зато ее светлость будет точно знать, что рыба к ужину имеется.

Так что на обратном пути через пустошь она несла еще и корзину с рыбой. Она была до такой степени несчастна, что подумала, что запах свежей рыбы теперь навсегда будет связан для нее с чувством горечи и потери. Она знала людей, у которых портилось настроение, когда они чувствовали аромат цветов или слышали какую-то мелодию, а в ее случае это будет запах рыбы. Если б у нее было чувство юмора, она бы даже засмеялась при этой мысли, но чувства юмора у нее не было, и сейчас…

«Мне надо искать новое жилье, а я ведь прожила в этой комнатке столько лет!» – крутилось и крутилось у нее в голове.

Солнце припекало все сильнее, ноги болели все больше, каждый шаг давался с все большим трудом. Она совсем забыла, что ушла из Моллоуи до ленча, и что в Монделле ей следовало бы подкрепиться хотя бы чашкой чая. Отшагав где-то около мили, она поняла, что голодна и катастрофически теряет силы.

«А по пути нет даже какого-нибудь дома, где можно попросить стакан воды», – подумала она.

Корзина с рыбой, которая на самом деле была относительно легкой, теперь стала ужасно тяжелой, и она почувствовала, что натерла левую ногу. Как же это было больно, и как она устала, как устала! И когда ей придется покинуть Моллоуи – чудесный, роскошный Моллоуи, – она уже не сможет вернуться в свою маленькую комнату, такую чистую после обычной генеральной осенней уборки, во время которой Куппы стирали и гладили ее красные шторы и чехлы на стулья, ей придется перебираться в какую-нибудь каморку. А миссис Купп и Джейн уже будут в Чичестере.

– Но как удачно для них все сложилось! – пробормотала она. – Им больше не придется беспокоиться о будущем. Как это прекрасно – знать, что не надо беспокоиться о будущем! А мне… Нет, думаю, что надо присесть.

Она села среди согретого солнцем вереска и спрятала заплаканное лицо в ладонях.

– О, Господи, Господи, Господи! – произнесла она безнадежно и беспомощно. – Я не могу себе этого позволить, не должна! О Господи, Господи!

Она была до такой степени поглощена этим ощущением собственной слабости и сознанием того, что должна ее преодолеть, что не слышала ничего вокруг. Колеса по мягкой дороге катились почти беззвучно, и поэтому, когда высокая повозка резко затормозила возле нее, она подняла голову с испугом.

Это была повозка лорда Уолдерхерста. Она с удивлением смотрела на него заплаканными глазами, а он спешился и махнул своему кучеру, который нетерпеливо стегнул лошадей.

Губы Эмили дрогнули в жалкой попытке изобразить улыбку, она протянула нетвердую руку к корзине с рыбой, схватила ее и начала подниматься.

– Я… Я присела немного отдохнуть, – выдохнула она, словно оправдываясь. – Я ходила в Монделл, а сегодня так жарко…

Как раз в этот миг налетевший легкий ветерок охладил ее лицо. Она была так благодарна ветерку, что улыбка у нее стала менее вымученной.

– Я нашла все, что просила леди Мария, – добавила она, и на щеке у нее появилась детская ямочка – от улыбки, так противоречащей муке, стоявшей в ее глазах.

Маркиз Уолдерхерст выглядел довольно странно – Эмили никогда его таким не видела. Он спокойно достал из кармана серебряную фляжку и что-то плеснул в крышку-стаканчик.

– Это шерри, – сказал он. – Выпейте. А то вы что-то совсем ослабли.

Она быстро протянула руку – ей было не до хороших манер.

– О, спасибо, спасибо! Я так хотела пить!

Шерри показался ей нектаром, напитком богов.

– А теперь, мисс Фокс-Ситон, – сказал он, – пожалуйста, присядьте снова. Я приехал отвезти вас в Моллоуи, но мой экипаж вернется не раньше, чем через четверть часа.

– Вы специально приехали за мной?! – воскликнула она, пораженная. – Как это… Как это замечательно с вашей стороны, лорд Уолдерхерст! Как прекрасно!

Это был самый невероятный и самый волшебный момент в ее жизни, но уже через мгновение она по какой-то причине пришла к выводу, что поводом стала вовсе не она, Эмили Фокс-Ситон, а что все это каким-то образом связано с леди Агатой. Эта мысль мгновенно мелькнула у нее, когда она усаживалась среди вереска. Он присел рядом с ней и посмотрел ей прямо в глаза.

– Вы плакали, – заявил он.

Отрицать не имело смысла. Тем более что на нее пристально смотрел сквозь монокль этот серый глаз с карими крапинками. Она была так тронута мыслью о его доброте – и… И еще каким-то непонятным чувством?

– Да, – созналась она. – Я редко плачу… Но… Да, плакала.

– И что послужило причиной?

В этот миг сердце у нее непривычно сжалось. Она еще никогда такого не испытывала. Наверное, все потому, что она так сильно устала? Голос у него был такой тихий… Еще никогда ни один мужчина не разговаривал с ней таким голосом. Он говорил так, как будто не был таким значительным джентльменом, а просто очень, очень добрым человеком. Но она не должна пользоваться его добротой и рассказывать о своих таких прозаических, мелких заботах! Она постаралась улыбнуться, как будто ничего страшного не случилось.

– О, это не важно, – она постаралась говорить так, как будто случилось действительно что-то незначительное, – это кажется важным только мне, а для человека… Для того, у кого есть семья, это совсем не важно. Просто люди, с которыми я жила и которые были очень ко мне добры, уезжают.

– Вы говорите о Куппах? – спросил он.

Она взглянула на него с удивлением.

– Откуда… – голос у нее дрогнул. – Откуда вы о них знаете?

– Мне рассказала Мария, – ответил он. – Я у нее спрашивал.

Это было так по-человечески – но так странно – интересоваться ею. Она ничего не понимала. Она все время думала, что он едва замечает ее существование. И она снова сказала себе то, что повторяла часто: люди гораздо добрее, чем можно подумать.

Она почувствовала, что глаза ее снова наполняются слезами и, стараясь с ними справиться, уставилась на вереск.

– Я рада за них, – торопливо добавила она. – Это для них очень хорошо. Брат миссис Купп предложил им жить с ним, в прекрасном доме. Им больше ни о чем не придется беспокоиться.

– Но они уедут с Мортимер-стрит, а вам придется покинуть вашу комнату.

– Да, но я найду что-то другое, – слеза-предательница покатилась по щеке. – Я могу найти комнату, наверное, но я не смогу найти… – и она вынуждена была откашляться, потому что горло у нее перехватило.

– И вы поэтому плакали?

– Да, – ответила она и замолчала.

– И вы не знаете, где вам теперь жить?

Она так пристально смотрела прямо перед собой и так старалась собой овладеть, что не заметила, как он придвинулся ближе. Но мгновенье спустя она это поняла, потому что он взял ее руку и твердо накрыл своей.

– Согласитесь ли вы… – произнес он. – На самом деле я приехал, чтобы спросить, согласитесь ли вы жить со мной?

Ее сердце оборвалось, буквально оборвалось. В Лондоне постоянно ходили грязные истории о том, что вытворяли мужчины его ранга – об изменах, мерзких шалостях, жестокости. Это ни для кого не было секретом. Были мужчины, которые, сохраняя видимость респектабельности, творили ужасные дела. И жизнь благовоспитанных, но вынужденных бороться за существование женщин была очень тяжелой. Некоторые из них соглашались на неприличные предложения, потому что искушение было слишком велико. Но она никогда не думала, она и помыслить не могла…

Она вскочила на ноги. Он тоже встал, а поскольку она была женщиной высокой, глаза их были почти вровень. Ее огромные честные глаза были широко раскрыты и полны слез.

– Ох, – в голосе ее слышались беспомощность и безнадежность. – Ох!

Наверное, это была самая эффектная из женских реакций. От этого «Ох!» могло разорваться любое сердце. Она не могла произнести никакого другого слова, ведь он был таким могущественным, таким важным, а она – такой беспомощной и даже бездомной!

Потом, позже, он не раз говорил о ее красоте, и у нее были свои прекрасные моменты в жизни, но Уолдерхерст никогда не рассказывал ей о том, что самым прекрасным моментом в его жизни был тот, когда она стояла перед ним навытяжку среди вереска, просто стояла, опустив руки, ее огромные, полные слез карие глаза смотрели прямо на него. В ее беззащитности было столько женского, что перед ней не мог бы устоять ни один мужчина на земле. Несколько секунд они просто стояли друг против друга и смотрели друг другу в душу – обычно хладнокровный аристократ и обычно вполне прозаичная молодая женщина с третьего этажа дома на Мортимер-стрит.

Затем в его глазах что-то сверкнуло, и он шагнул к ней.

– Боже милосердный! – воскликнул он. – Боже милосердный! О чем, по-вашему, я могу вас просить?

– Я… не знаю… Не знаю…

– Девочка моя! – воскликнул он даже с некоторым раздражением. – Я прошу вас стать моей женой. Я попросил вас жить со мной самым уважительным образом, стать маркизой Уолдерхерст.

Эмили недоверчиво прикоснулась кончиками пальцев к своей обтянутой коричневой льняной блузкой груди.

– Вы… просите… меня?

– Да, – ответил он. Монокль выпал у него из глаза, он подхватил и вставил его обратно. – Вон уже Блэк возвращается. Я вам все подробно объясню, все расскажу по дороге в Моллоуи.

Корзину с рыбой погрузили в двуколку, туда же посадили Эмили Фокс-Ситон, а лорд Уолдерхерст отобрал у кучера поводья.

– Вам придется возвращаться пешком, Блэк, – сообщил он. – Вот по этой тропе, – и махнул рукой в неопределенном направлении.

Они ехали через вереск, и Эмили дрожала с головы до пят. Она никому не могла бы объяснить, что именно она чувствовала. Да никто бы ее и не понял, кроме женщины, которая жила так, как жила она, и была воспитана так, как была воспитана она. То, что произошло, было совершенно неслыханно, она этого нисколько не заслуживает, твердила она себе. Это было настолько невероятно, что даже видя перед собой благородную голову серого жеребца, видя рядом с собой лорда Уолдерхерста с поводьями в руках, она не могла оправиться от мысли, что все это сон. Мужчины еще никогда не говорили ей «всякого такого», а тот, кто ей такое сказал – это был сам маркиз Уолдерхерст! Да, он сказал все это не так, как говорят другие мужчины, но его слова настолько тронули ее душу, что она трепетала от счастья.

– Я не принадлежу к тому типу людей, которым нравится жениться, – пояснял он, – но я должен жениться, а вы мне нравитесь больше всех других известных мне женщин. Я не большой поклонник женщин. Я эгоист, и мне нужна женщина, лишенная эгоизма. Большинство женщин столь же эгоистичны, как и я. Вы меня заинтересовали, когда Мария о вас еще только рассказывала. Я наблюдал за вами и думал о вас с самого первого момента, как приехал в Моллоуи. Вы нужны всем, без вас никто не может обойтись, и вы настолько скромны, что даже не понимаете этого. Вы красивая женщина, и при этом вы всегда думаете о том, как красивы другие, и стараетесь, чтобы они выглядели как можно лучше.

Эмили глубоко вздохнула.

– Но леди Агата… Я была уверена, что вы выберете леди Агату.

– Мне не нужна юная девушка, – ответил его светлость. – Девушки утомляют меня до смерти. Я не намерен нянчиться с девушкой в свои пятьдесят четыре года. Мне нужна спутница, компаньонка.

– Но я далеко не умна, – слабо возразила Эмили.

Маркиз повернулся и посмотрел на нее. В его взгляде было нечто такое, что заставило Эмили покраснеть, а сердце ее забиться чаще.

– Вы именно такая женщина, которая мне нужна, – ответил он твердо. – Вы делаете меня сентиментальным.

К тому моменту, как они достигли Моллоуи, на пальце Эмили уже сверкал рубин, который леди Мария образно сравнила с пуговицей от штанов. И правда, он был такой большой, что Эмили с трудом натянула перчатку. Она все еще не верила в случившееся, однако расцвела, словно крупная роза. Лорд Уолдерхерст наговорил ей столько «всякого», что, казалось, перед ней открылись и новые небеса, и новая земля. Все происходящее захватило ее до такой степени, что у нее не осталось ни секундочки – кроме самого первого порыва, – чтобы подумать о леди Агате.

Но, очутившись в своей спальне, она вернулась на землю. Никто такого и представить не мог, никто! Как же сказать об этом леди Агате? И что леди Агата может ответить, хотя она, Эмили, ни в чем не виновата? Она же и мечтать о таком не смела! Ну как сказать, как сказать?

Она стояла посреди комнаты, нервно сжимая руки. Раздался стук в дверь, и леди Агата сама к ней явилась.

С леди Агатой тоже происходило что-то особенное. Это было заметно по глазам девушки, по ее деликатной стыдливости.

– Случилось нечто необыкновенное, – сказала она.

– Нечто необыкновенное? – переспросила Эмили.

Леди Агата села. В ее руке было зажато письмо с Керзон-стрит.

– Я получила письмо от матушки. Конечно, не очень прилично говорить об этом так скоро, но мы с вами столько раз беседовали, и вы были так ко мне добры, что я хочу рассказать вам сама. Сэр Брюс Норман говорил с моим папой – обо мне.

Для Эмили это было последней каплей.

– Он снова в Англии?

Агата кивнула.

– Он уезжал, только чтобы… Ну, только чтобы проверить свои чувства. Матушка от него в полном восторге. Завтра я уезжаю домой.

Эмили слегка покачнулась

– Он вам всегда нравился? – спросила она.

Леди Агата очень мило покраснела.

– Я чувствовала себя такой несчастной, – сказала она и закрыла лицо руками.

А в это время в утренней гостиной лорд Уолдерхерст беседовал с леди Марией.

– Вам нет нужды отдавать Эмили Фокс-Ситон старые платья, – объявил он. – В будущем я сам буду ее обеспечивать. Я сделал ей предложение.

Леди Мария тихонько ахнула, а потом рассмеялась.

– Что ж, Джеймс, – сказала она, – я всегда полагала, что вы куда более разумны, чем большинство мужчин вашего круга и возраста.

Часть II

Манеры леди Уолдерхерст

Глава 7

Мисс Эмили Фокс-Ситон готовилась к невероятной перемене в своей жизни – превращению из бедной работающей женщины в одну из богатейших маркиз Англии. Все это время леди Мария Бейн, кузина лорда Уолдерхерста, была к ней чрезвычайно добра. Она не скупилась на советы, и хотя совет – недорогой подарок и не требует больших затрат от дающего, для принимающей стороны он может оказаться чрезвычайно ценным. Советы леди Марии были бесценны для Эмили Фокс-Ситон, перед которой стояла грандиозная по сложности задача – приспособиться к простирающемуся перед ней блистательному будущему.

Эмили ловила себя на том, что постоянно повторяет одну и ту же фразу. Эта фраза срывалась с ее губ, когда она была наедине с собой в своей спальне, когда ехала к портнихе, а порою и когда пребывала в обществе своей прежней патронессы.

– Не могу поверить, что это правда! Не могу!

– Что неудивительно, дорогая, – ответила леди Мария, когда услышала эту фразу от Эмили во второй раз. – Но обстоятельства таковы, что вам придется научиться в это верить.

– Да, – ответила Эмили, – я понимаю, что должна. Но все равно все это кажется сном. Порой, – и она со смешком потерла лоб, – мне кажется, что я вот-вот проснусь у себя в комнате на Мортимер-стрит, и Джейн Купп принесет мне утренний чай. И я снова увижу и эти обои на стенах, и красные занавески. Одна из них немного коротковата, и я все думала, что надо купить другую, да только никак не могла выкроить денег.

– И сколько же стоит ярд такой ткани? – полюбопытствовала леди Мария.

– Семь пенсов.

– А сколько ярдов вам было нужно?

– Два. Я могла бы купить ткань за фунт и два пенса, но решила, что могу обойтись и так.

Леди Мария взяла лорнет и принялась разглядывать свою протеже с интересом, граничащим с восторгом – эта история немало ее позабавила.

– А я и не подозревала, что дела так плохи! Даже представить себе такого не могла! Вы всегда держались с таким достоинством и так блюли приличия…

– Я была куда беднее, чем кто-либо мог себе представить… Люди не любят разговоров о чужих трудностях. А те, кто, как я, вынуждены зарабатывать себе на жизнь, должны и вести себя соответственно. Не стоит никого обременять своими проблемами.

– Как умно, что вы это понимаете! – сказала леди Мария. – Вы всегда улыбались, всегда были в таком хорошем настроении! Это одна из причин, почему Уолдерхерст вами восхищался.

Будущая маркиза залилась краской. Леди Мария с удивлением отметила, что у Эмили покраснела даже шея. Ее в немалой степени позабавил тот факт, что Эмили краснеет при одном упоминании ее жениха.

«Она так волнуется, что это даже восхитительно! – подумала старая дама. – Полагаю, она в него попросту влюблена, как может быть влюблена в помощника мясника какая-нибудь нянюшка».

– Понимаете ли, – продолжала Эмили доверительным тоном (одной из наиболее поразительных привилегий ее нового положения была возможность доверительно беседовать с леди Марией), – беспокоишься ведь не только о том, как прожить каждый новый день, главное, что беспокоит – Будущее. (Леди Мария поняла, что этом случае слово непременно должно начинаться с прописной буквы.) Никто ведь не понимает, что сулит Будущее женщине без средств. Становишься старше, здоровье уже не то, сил может не хватать на все поручения, и что тогда? Ах, леди Мария, чтобы иметь крышу над головой и хоть сколько-нибудь приличный гардероб, требуются и ум, и находчивость. Смею признаться, я не очень-то умна, если б была поумнее, может, и придумала бы что-нибудь. А так я иногда просыпалась среди ночи и все представляла, как буду жить, когда мне будет, например, шестьдесят пять… И заснуть после таких мыслей уже не могла, лежала и дрожала до утра, – она побледнела при этом воспоминании. – Понимаете, у меня ведь нет никого… Никого.

– Зато теперь вы станете маркизой Уолдерхерст, – заметила леди Мария.

Эмили сжала руки.

– В это-то и невозможно поверить! – горячо воскликнула она. – Я так благодарна… – и Эмили снова залилась краской.

– Просто скажите «Джеймсу», – с ехидцей предложила леди Мария, забавляясь комичностью ситуации. – Вам придется привыкнуть называть его Джеймсом, хотя бы про себя или в определенных обстоятельствах.

Но Эмили не могла произнести «Джеймс». В ее чувствах по отношению к лорду Уолдерхерсту было что-то одновременно и утонченное, и невинное. Она испытывала благоговение перед ним и перед маячившей на ее горизонте роскошью, но в глубине души испытывала трепет, сходный с религиозным трепетом ребенка. Это было комбинацией благодарности и невинной страсти женщины, чья чувственность еще не была разбужена, женщины, которая не надеялась на любовь и не позволяла себе думать о любви, а потому не до конца понимала, что это такое. Она не смогла бы объяснить это чувство словами, да и не пыталась. А если бы это чувство попытался объяснить ей человек более способный к выражению мыслей и ощущений, она была бы крайне удивлена и сконфужена. Крайне удивлены были бы и лорд Уолдерхерст, и леди Мария. Впрочем, леди Мария, удивившись, все равно потом усмехнулась бы.

В город мисс Фокс-Ситон вернулась вместе с леди Марией и поселилась у нее на Саут-Одли-стрит. Этап жизни на Мортимер-стрит был завершен, дом Куппов был закрыт. Миссис Купп и Джейн отбыли в Чичестер, а Джейн оставила для Эмили письмо, написанное с похвальной аккуратностью и лишь в паре-тройке мест закапанное слезами. В нем Джейн в уважительной манере выражала восхищение чудесной новостью, вычитанной в «Современном обществе» – таким образом ей удалось узнать о переменах в жизни мисс Фокс-Ситон до того, как та сама ей об этом сообщила.

Послание заканчивалось следующим образом:

«Боюсь, мисс, что я недостаточно опытна, чтобы прислуживать даме столь высокого положения, однако не сочтите за наглость попросить вас, если вашей личной горничной понадобится в помощь молодая женщина, я была бы очень благодарна, если бы вы вспомнили обо мне. Возможно, мне послужит рекомендацией то, что я знаю ваши предпочтения, а также умею и люблю шить».

– Мне бы очень хотелось, чтобы Джейн была моей горничной, – сказала Эмили леди Марии. – Как вы полагаете, я могу ее нанять?

– Она наверняка стоит полдюжины французских вертихвосток, которые только и заняты интрижками с лакеями, – ответила леди Мария с прямотой, рожденной богатым жизненным опытом. – Я бы сама приплачивала по десять фунтов в год за рабскую преданность, если б этого можно было требовать от агентств по найму слуг. Пошлите ее на выучку к французскому парикмахеру, и она станет поистине бесценной. А прислуживать вам будет целью всей ее жизни.

Так что со следующей почтой к Джейн Купп отправилось вот такое послание:

«Дорогая Джейн! Как это похоже на вас – написать мне такое чудесное письмо, уверяю вас, я высоко ценю все ваши добрые пожелания. Мне на долю выпала огромная удача, и, конечно, я очень счастлива. Я говорила о вас с леди Марией Бейн, и она считает, что вы могли бы принести мне огромную пользу в качестве горничной, если вы позволите предложить вам пройти обучение у парикмахера. Я, со своей стороны, уверена, что мне не найти более преданной, надежной и заинтересованной во мне помощницы. Если ваша матушка согласится вас отпустить, я с радостью вас найму. На первых порах вы сможете получать тридцать пять фунтов в год (и, конечно, пропитание), далее, по мере того как вы освоитесь со своими обязанностями, плата будет повышена. Я рада была узнать, что ваша матушка в добром здравии и пребывает в уюте и удобстве. Передайте ей, пожалуйста, мои самые добрые приветы. Искренне ваша, Эмили Фокс-Ситон».

Читая это письмо, Джейн Купп даже побледнела от радости.

– Ох, мама! – воскликнула она, задыхаясь от счастья. – Только подумать! Ведь она уже почти маркиза! Интересно, куда мы с ней сначала отправимся – в замок Осуит, в Маубрей или в Херст?

– Как же тебе повезло! – отвечала ей миссис Купп. – Ты станешь горничной при настоящей леди, вместо того чтобы жить в уединении в Чичестере. Хотя ты же знаешь, тебе совсем не обязательно идти в услужение! Твой дядюшка всегда готов о тебе позаботиться.

– Я знаю, знаю! – вскричала Джейн, слегка нервничая из-за того, что на пути к ее давно лелеемой мечте могут возникнуть какие-нибудь препятствия. – Он очень добр и, поверь, я ему благодарна. Я никак не хочу оскорбить его чувства подобными разговорами, но вы же с ним понимаете, что, самостоятельно зарабатывая себе на жизнь, я буду более независимой, и к тому же это будет настоящая жизнь – прислуживать титулованной леди, одевать ее для приемов, скачек и всякого такого прочего, сопровождать в поездках в эти прекрасные дворцы, где она будет жить, и во время визитов. К тому же, матушка, я слышала, что у слуг в таких домах есть свои гостиные, и у них там прямо настоящая светская жизнь. Дворецкие, лакеи и горничные в таких домах повидали мир и у них прекрасные манеры. Помнишь, какой достойной и элегантной была Сьюзен Хилл, горничная леди Косборн? И она побывала с ней и в Греции, и в Индии! Если мисс Фокс-Ситон и его светлость любят путешествовать, я тоже смогу побывать во всяких замечательных местах! Только подумать!

И она в волнении обняла миссис Купп. Джейн выросла в цокольном этаже дома на Мортимер-стрит и надеяться не могла, что когда-нибудь оттуда выберется. А теперь!

– Ты права, Джейн! – и миссис Купп закивала в подтверждение своих слов. – Это очень важно, особенно пока ты еще молода. Очень важно.

Когда о помолвке лорда Уолдерхерста стало известно, многие впали в недоумение и даже ужаснулись, и здесь леди Мария оказалась в своей стихии. Она с удовольствием ставила на место всех, кто пытался вести неприличные и бестактные расспросы. Особенно славно она расправилась с леди Молфрай. У леди Молфрай проснулся хотя и запоздалый, но совершенно естественный в данных обстоятельствах интерес к племяннице. Нет, она вела себя вполне пристойно: не бросилась прижимать Эмили к груди в водевильной манере Золушкиной мачехи, когда на ту свалилось неслыханное богатство. Она поздравила Эмили письмом, а затем лично явилась на Саут-Одли-стрит и как бы между прочим предложила свое общество и свой дом в качестве дома ближайшей родственницы женского пола – покровительницы будущей маркизы на время подготовки к торжественному событию. Она и сама потом не могла объяснить, как так получилось, поскольку напрямую ничего сказано не было, однако уже к середине визита ей дали понять, что Эмили собирается остаться у леди Марии Бейн, и что леди Мария намерена держать ее при себе. Сцена, разыгравшаяся между ними тремя, была слишком изящна, чтобы ее можно было бы представить на театре, однако, поверьте, это была красивая сцена. Имели место и стремление прильнуть к племяннице, и отторжение, и все это было выражено без слов, а как бы телепатически. Во всяком случае, после этого визита леди Мария дала волю своему настоявшемуся с годами чувству юмора и издала сухой смешок, а леди Молфрай явилась домой чрезвычайно раздраженной.

Она была в таком отвратительном настроении, что когда этот старый болван, ее муж, приветствовал ее радостным «Ну и как, Джеральдина?», она лишь возмущенно вздохнула в ответ, гневно скосив глаза на кончик носа.

– Прости, – прошипела она, – не понимаю, о чем ты.

– Что значит не понимаешь? Как там Эмили Фокс-Ситон?

– У нее все хорошо и, конечно, она всем довольна. А как иначе? Леди Мария Бейн за ней присматривает.

– Ну да, она же кузина Уолдерхерста! Так, так, это, конечно, грандиозная перспектива для девушки!

– Грандиозная, – подтвердила леди Молфрай. Что-то в ее голосе подсказало сэру Джорджу, что дискуссия окончена: племянница жены не поселится в их доме, и места им в грандиозных перспективах почти что нет.

Итак, Эмили пребывала под крышей дома леди Марии с Джейн Купп в качестве горничной. То есть леди Мария, если так можно выразиться, должна была собственными руками вручить ее жениху. Ее светлость по обыкновению старалась извлечь максимум удовольствия из всех обстоятельств: она наслаждалась раздававшимся со всех сторон тихим шипением многочисленных матерей и дочерей, ее забавляло выражение лица Уолдерхерста, который принимал поздравления с настолько холодным и невозмутимым видом, что поздравлявшие тушевались и ретировались, ее закаленную душу и почти окаменевшее старое сердце согревала искренность Эмили, которая с трудом справлялась с эмоциями.

Если бы не ее непретенциозность, хорошее воспитание и неиспорченный вкус, то Эмили в процессе трансформации могла бы выглядеть смешной.

– Я все забываю, что могу себе кое-что позволить, – говорила она леди Марии. – Вчера я все ноги исходила в поисках нужного шелка и так устала, что села в омнибус. И только потом вспомнила, что мне следовало бы нанять экипаж. Как вы думаете, – озабоченно спросила она леди Марию, – лорд Уолдерхерст не стал бы возражать?

– В настоящее время, я думаю, лучше было бы, чтобы вы ездили за покупками в экипаже, – насмешливо произнесла леди Мария. – Но вот когда вы станете маркизой, вы, если захотите, вполне можете сделать поездки в дешевых омнибусах некой своей маркой, отличительной чертой. Я лично не могу передвигаться в омнибусах, потому что там трясет и они постоянно останавливаются и кого-то там подбирают, но если вам нравится, то пожалуйста! Это будет даже оригинально.

– На самом деле вовсе не нравится, – сказала Эмили. – Я их терпеть не могу. О, как я мечтала, устав, когда-нибудь нанять экипаж!

В свое время она положила наследство, оставшееся ей от старой миссис Мэйтем, в банк, и поскольку теперь у нее не было нужды в двадцати фунтах годового дохода, могла тронуть основной капитал и из него оплачивать все необходимое. Это было очень удобно и очень ее успокаивало. Это даровало ей независимость в подготовке к жизненным переменам. Если бы ей на этом жизненном перекрестке пришлось прибегнуть к чьей-то помощи, она бы определенно чувствовала себя неловко. Более того: это было бы для нее совершенно невыносимо. Ей казалось, что в эти дни все высшие силы просто сговорились, чтобы она чувствовала себя и удобно, и достойно, и чтобы ничто не мешало ее счастью.

Лорд Уолдерхерст с интересом наблюдал за нею и за ее действиями. Он хорошо знал себя и по поводу собственного характера не питал почти никаких иллюзий. Он всегда старался беспристрастно анализировать свои чувства, и в Моллоуи пару раз спрашивал себя, а не может ли случиться так, что скромный свет его запоздалого лета растает, и он почувствует усталость и разочарование переменами в его прежде упорядоченной жизни, в которой он был занят исключительно собой. Вот захотел ты жениться, а потом вдруг видишь все дефекты и несообразности этого предприятия – то есть в конце концов, даже сама женщина, при всех ее замечательных и желанных качествах, может оказаться этой несообразностью, ведь потребуются усилия, и немалые, чтобы приспособиться к тому факту, что эта женщина все время будет рядом. Естественно, неприятно было бы прийти к такому заключению уже после того, как связал себя обещанием. На самом деле Уолдерхерст думал о подобном аспекте этой истории, но, будем справедливыми, до того, как подобрал Эмили на жаре. После же он, слегка отстранившись, просто наблюдал за развитием ситуации.

На Саут-Одли-стрит он видел Эмили каждый день, и с удивлением обнаружил, что она продолжает ему нравиться. Он не делал умственных попыток ее анализировать, он просто за нею наблюдал, всегда с любопытством и, скорее, интересом к чему-то новому, чем с наслаждением. Как только он появлялся в доме, она оживала, а это льстит любому мужчине, даже начисто лишенному воображения. Ее глаза загорались, на щеках проступал румянец, она хорошела. Он замечал, что наряды ее становились все лучше, и она меняла их чаще, чем в Моллоуи. Более наблюдательный человек был бы тронут, видя, как она, словно цветок, раскрывается лепесток за лепестком, и каждый новый наряд был таким очередным лепестком. Он даже ни разу не заподозрил, что это ее новое стремление ухаживать за собой и становиться более привлекательной говорит о том, что она надеется приподняться до уровня его вкусов.

Что касается его вкусов и свойств, то сами по себе они не были столь уж выдающимися, однако казались таковыми Эмили. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы пробудить в человеческом существе чувство, которое называется любовью, чувство действительно очень важное, которое, что бы мы по его поводу ни думали и ни говорили, правит и жизнью, и смертью. Людей оно иногда настигает, а обстоятельства всегда ему способствуют – с одним и тем же результатом, пока стоит этот свет. Эмили Фокс-Ситон была глубоко и трогательно влюблена в этого прозаичного, воспитанного в аристократической холодности человека, и все ее существо сосредоточилось на его обожании. В своих скромных фантазиях она приписывала ему свойства, вряд ли присущие какому бы то ни было человеческому созданию. Она считала, что, снизойдя до нее, он проявил такую немыслимую доброту и щедрость души, что уже одним этим заслуживает благоговения. Все было далеко не так, но для нее истина заключалась именно в этом. И как следствие таких своих мыслей, она предавалась обновлению гардероба, как предавалась бы какой-то торжественной религиозной церемонии. Обсуждая фасоны с леди Марией, заказывая платья у личной портнихи ее светлости, она представляла в этих платьях не себя, а маркизу Уолдерхерст – такую маркизу Уолдерхерст, которую бы маркиз Уолдерхерст одобрил и которой был бы доволен. Ей и в голову не приходило ожидать от него такого отношения, с каким относился к леди Агате сэр Брюс Норман.

Агата и ее возлюбленный жили в совершенно другом измерении. Эмили виделась с ними нечасто, потому что молодая любовь эгоистична и редко замечает, что, помимо влюбленных, существуют и другие люди. Они собирались пожениться как можно скорее и безотлагательно отбыть в страну грез. Оба любили путешествовать, и предстоящее морское путешествие они воспринимали как чудесно-медлительное знакомство с миром и друг с другом. Они были блаженно захвачены друг другом, им полностью хватало общества друг друга, в котором они могли беззаботно предаваться всем своим прихотям.

Морщины на лице леди Клерауэй разгладились, и стало понятно, кому ее дочери обязаны своей красотой. Этот восхитительный брак решил все проблемы. Сэр Брюс считался «самым очаровательным мужчиной в Англии» – шарм ему придавал сам факт такой его оценки. Больше не было нужды как-то менять жизнь на Керзон-стрит и задабривать торговцев и мастеровых. Впервые встретившись в городе – это произошло в гостиной на Саут-Одли-стрит, – леди Агата и Эмили Фокс-Ситон сжали друг другу руки и обменялись восхищенными взглядами.

– Вы выглядите… Вы выглядите так чудесно, мисс Фокс-Ситон, – с искренней теплотой и нежностью произнесла Агата.

Если бы она не боялась показаться слишком несдержанной, она бы назвала Эмили красавицей, поскольку та буквально расцвела. Но Агата была воспитанной молодой леди, и потому просто отметила чудесный внешний вид мисс Фокс-Ситон.

– Счастье вам к лицу, – добавила она. – Позволите ли вы мне выразить глубочайшую радость?

– Благодарю, благодарю вас, – ответила Эмили. – Все так изменилось, вы не находите?

– О да, изменилось все.

Они постояли, глядя друг другу в глаза, затем, расцепив руки и смущенно посмеиваясь, уселись поболтать.

Говорила в основном леди Агата, а Эмили Фокс-Ситон тактично направляла ее деликатные изъявления восторга этими наполненными блаженством днями. Перед Эмили разворачивалась старая добрая волшебная сказка, ставшая былью. Агата теперь еще прелестнее, думала она – стала еще более гибкой, ее светлые волосы посветлели еще сильнее, а глаза цвета незабудок сейчас еще синее, они сияли счастьем, словно настоящие, растущие на берегах рек, незабудки, синева которых всегда глубже, чем у садовых цветов. Она показалась Эмили еще выше, чем была ранее, а ее маленькая изящная головка еще больше походила на склонившийся на тонком стебельке цветок. Эмили была счастлива ее счастьем и не удивлялась ничему, что Агата рассказывала ей о сэре Брюсе. Когда она упоминала его имя или какое-то его деяние, в ее голосе появлялась особая нотка, сопровождавшаяся внезапно вспыхивавшим легким румянцем. Общаясь с другими, она была способна сохранять свою обычную легкую отстраненность, но Эмили Фокс-Ситон не была «другими». Она была той, которой изливали сердце. Агата сознавала, что мисс Фокс-Ситон застала ее в Моллоуи в том состоянии, в котором ее до той поры никто никогда не видел, что она была с ней предельно откровенна – она и сама не понимала, почему, но это произошло очень просто и естественно. Потом она была столь же искренней с Брюсом, но только с Брюсом. Между ними сформировался тот особый вид доверия, близкого к интимности, которого ни одна из них ранее не испытывали.

– Мама так счастлива, – сказала девушка, – и это чудесно. А Аликс, и Хильда, и Миллисент, и Ева – о, теперь все для них будет по-другому! Я смогу доставить им столько радостей! – с любовью воскликнула Агата. – Любая девушка, которая счастливо выходит замуж, может изменить все для своих сестер, если она, конечно, помнит, каково это… А я помню, и буду помнить. Знаю, что это такое, по опыту. А Брюс, он такой добрый, и веселый, и так гордится тем, что они красавицы. Только представьте, как они взволнованы тем, что станут подружками невесты! Брюс говорит, что все вместе мы будем похожи на сад, полный весенних цветов. И я так счастлива, – тут в глазах ее отразилось радостное облегчение, – что он молод!

Через секунду радость в ее глазах померкла – это восклицание вырвалось у нее ненамеренно. Она на мгновение вспомнила о тех днях, когда на нее с покровительственной улыбкой взирал Уолдерхерст, бывший на два года старше ее отца. Это воспоминание ее встревожило: как неделикатно было с ее стороны об этом упомянуть!

Но Эмили Фокс-Ситон тоже была искренне рада тому факту, что сэр Брюс – человек молодой, что оба они молоды и что их ждет счастье. Она была так счастлива сама, что не задавалась никакими вопросами.

– Это прекрасно! – сказала она с искренней симпатией. – Вас будут радовать одинаковые вещи. Это так чудесно, когда муж и жена любят одно и то же. Например, вам обоим может быть по душе выходить в свет или путешествовать, или вам может это не нравиться, если не нравится сэру Брюсу!

Говоря так, она ни в малейшей мере не думала о ситуациях, когда глава семейства впадал в дурное настроение из-за необходимости принимать приглашения, одеваться, ехать куда-то, в то время как его жена и дочери с нетерпением ждали приглашений. Грустные мысли о том, что ей тоже придется сидеть дома, если Уолдерхерст не захочет отправляться на званый ужин или на бал, ей и в голову прийти не могли. Она просто радовалась за леди Агату, которой было двадцать два и которая выходила замуж за человека двадцати восьми лет.

– Ваша жизнь не похожа на мою, – объясняла она. – Мне приходилось так тяжело работать, что для меня все в радость. Уже одно сознание того, что мне никогда не придется голодать и что мне не грозит работный дом – это такое облегчение…

– О! – воскликнула леди Агата, непроизвольно схватив Эмили за руку – ее потрясло не только то, что Эмили говорила, но и то, как она это говорила: просто констатируя факт.

Эмили, поняв, что творится на душе у Агаты, улыбнулась.

– Возможно, мне не следовало бы об этом говорить. Я забылась. Но все это вполне возможно, когда состаришься и уже не можешь работать, а поддержать тебя некому. Вы вряд ли это поймете. Когда человек беден, он пребывает в постоянном страхе и не может в одночасье перестать об этом думать.

– Но теперь, теперь! О, теперь все изменится! – воскликнула с искренним энтузиазмом Агата.

– Да, теперь мне нечего бояться. И я так благодарна… лорду Уолдерхерсту.

И назвав его имя, Эмили опять (как ранее подметила леди Мария) покраснела. В этих простых словах крылось ее благоговение перед Уолдерхерстом.

Спустя полчаса прибыл и сам лорд Уолдерхерст. Он застал Эмили стоящей у окна. Она улыбнулась.

– Вы выглядите просто замечательно, Эмили. Полагаю, все дело в белом платье. Вам следует как можно чаще носить белое.

– Обещаю, – ответила Эмили. Он заметил не только белое платье, но и милый румянец, и мягкий блеск глаз. – Я бы хотела…

Она, застеснявшись, умолкла.

– Так чего бы вы хотели?

– Я бы хотела радовать вас не только цветом платья, все равно, белого или черного…

Он смотрел на нее, как всегда, через монокль. Его всегда смущали даже малейшие намеки на проявления чувств, он сразу становился очень скованным. Он хорошо знал за собой это свойство, и не вполне понимал, почему слова Эмили Фокс-Ситон ему даже нравятся, хотя и не мог ответить на них с той же непосредственностью и прекрасно это сознавал.

– Что ж, тогда носите время от времени желтое или розовое, – сказал он с неловким смешком.

До чего же у этого создания большие и честные глаза, как у хорошего ретривера или у той зверушки, которую он как-то видел в зоопарке!

– Я буду носить только то, что вам нравится, – ответила она и посмотрела ему в глаза. Он отметил про себя, что она выглядит отнюдь не глупо, хотя обычно говорящие о чувствах женщины выглядят ужасно глупыми. – Я всегда буду поступать так, как нравится вам, лорд Уолдерхерст. Вы даже не понимаете, как много для меня сделали.

Они шагнули друг к другу, эти два человека, неспособные выразить свои чувства. Он выронил монокль и погладил ее по плечу.

– Называйте меня Уолдерхерст или Джеймс… Или… Или «мой дорогой», – сказал он. – Мы же собираемся пожениться.

И он удивился сам себе, поняв, что хотел бы поцеловать ее в щеку.

– Иногда мне хочется, чтобы вернулась мода говорить «милорд», как говорила леди Каслвуд в «Эсмонде»[6]. Мне это всегда нравилось, – горячо произнесла она.

– В наши дни женщины не столь уважительно относятся к своим мужьям, – засмеялся он, – да и мужья не так достойны уважения.

– Но лорда Каслвуда трудно назвать достойным джентльменом, не так ли?

Он снова усмехнулся:

– Вы правы. Но во времена королевы Анны с уважением относились к его титулу. Наши времена куда более демократичны. Если вам так нравится, я тоже стану звать вас «миледи».

– О, нет, нет! – в ужасе воскликнула она. – Я о таком даже и не думала!

– Знаю, знаю, – успокоил он ее. – Вы не такого сорта женщина.

– Как я могу?.. Нет, я бы ни за что…

– Совершенно верно, вы бы ни за что, – шутливо передразнил он. – Вот поэтому вы мне и нравитесь.

Затем он объяснил, почему явился именно в этот час. Он намеревался подготовить ее к встрече с Осборнами, которые только что вернулись из Индии. Некоторое время назад капитан Осборн отправился – или его отправили – в долгую поездку. Когда Эмили услыхала имя Осборна, ее сердце забилось чаще. После помолвки леди Мария, что совершенно естественно, много и в подробностях рассказывала ей о семье. С тех пор как лорд Уолдерхерст овдовел, капитан Осборн жил надеждой – и с каждым годом надежда его все крепла, – что ему повезет, и он унаследует состояние и титул нынешнего маркиза Уолдерхерста. Он не был таким уж близким родственником, однако ближе него у лорда Уолдерхерста все же никого не было. Это был крепкий молодой человек, а Уолдерхерсту все-таки сравнялось пятьдесят четыре, и его врач имел основания беспокоиться, хотя болел маркиз не очень часто.

– Он явно не из тех, кто доживает до ста пятидесяти, – с ухмылкой заявил Алек Осборн после особенно щедрого на напитки ужина. – А единственное, что могло бы заставить меня проронить слезу, с ним вряд ли случится. Он человек не сентиментальный и здравомыслящий и к перспективе брака относится с содроганием. Вы и представить себе не можете, как за ним увиваются женщины. Конечно, человека в его положении вряд ли оставят в покое. Но ему не импонирует сама идея женитьбы, он точно знает, что ему нравится, а что – нет. Единственный его ребенок умер, жениться снова он не намерен, так что мне ничто не грозит. Господи! Как же все тогда переменится! – и его неприятная улыбочка стала еще неприятнее.

Говорил он это за три месяца до того, как маркиз Уолдерхерст отправился по жаре за Эмили Фокс-Ситон и нашел ее, заплаканную, среди вереска над корзиной с рыбой для леди Марии, после чего сделал ей предложение.

Когда новость дошла до Алека Осборна, он закрылся у себя в комнате и изрыгал проклятия до тех пор, пока по его побагровевшему лицу не потекли струи пота. Вот это не повезло так не повезло, никакими проклятиями и бранью не выразить! Стены его бунгало сотрясались от ужасающих воплей, и даже самые отчаянные ругательства не могли передать ярости капитана Осборна.

Когда муж промчался мимо нее в свои апартаменты, миссис Осборн и не пыталась за ним последовать. Они были женаты всего два года, но она уже хорошо изучила его гримасы, и прочувствовала всю злость, которую он вложил в слова, брошенные в ее сторону на бегу:

– Уолдерхерст собирается жениться!

Миссис Осборн скрылась в своей комнате, и сидела там, спрятав лицо в маленьких смуглых ручках. Она была смешанного происхождения – наполовину индианка, наполовину англичанка, и нигде не чувствовала себя комфортно, да и в жизни ей не очень везло. А самое большое невезение заключалось в том, что родственники выдали ее замуж за этого человека, причем только потому, что он был родственником лорда Уолдерхерста. Она была натурой любопытной, страстной, и на свой манер даже любила мужа. Семья ее была небогатой и не пользовалась уважением. Она была лишена многого, но не определенного женского тщеславия и жажды общественного признания; одета она была бедно, ее чурались те, к кругу которых она стремилась принадлежать, и она с завистью и горечью наблюдала за ровесницами, куда менее красивыми и темпераментными, однако наслаждавшимися обществом блестящих молодых офицеров. Поэтому, когда капитан Осборн обратил на нее внимание, она вздохнула с облегчением: теперь-то она сравнялась с другими девушками. Ее радость быстро переросла в страстную влюбленность. Родственники быстро и по-умному устроили все остальное, и Осборн оказался женат, даже не поняв, как это получилось. А, осознав произошедшее, был крайне раздосадован на самого себя. Его до некоторой степени утешала мысль, что он стал жертвой ловкого обмана, что его обвели вокруг пальца и заставили сделать то, что он делать не намеревался, а также тот факт, что девушка оказалась интересной, умной и красивой странной неанглийской красотой.

Красота была настолько неанглийской, что, вполне возможно, была бы зачтена ему в плюс – по контрасту, в той мере, в какой в Англии допустимы контрасты. Она была смуглой, с густыми волосами, прекрасной кожей и большими миндалевидными глазами с тяжелыми веками. Фигурой она почти не отличалась от женщин своей расы – она была маленькой, изящной и гибкой. Воспитывали ее местные слуги. В детстве они были практически единственными ее компаньонами, и она научилась от них многим непонятным для англичанина вещам. Она знала местные мифы и песни и впитала многие оккультные верования – знания эти она держала в тайне.

Многое из того, что она знала, было интересно Алеку Осборну, который и сам был довольно привлекателен, если не обращать внимания на то, что голова у него была вытянутой, словно пуля, а нижняя челюсть говорила о жестокости. Она все время помнила о том, что у него имелись все шансы стать маркизом Уолдерхерстом и отвезти ее в Англию, где она будет наслаждаться роскошью. Она грезила об этом по ночам. Она мечтала о замке Осуит и о том, как будет стоять среди всяких высокопоставленных гостей на лужайке перед замком – на той лужайке, которую ей часто описывал муж, когда они невыносимо жаркими днями сидели среди тропической растительности, жадно ловя ртом воздух. Когда время от времени в разговорах упоминалась маловероятная, но ужасная возможность, что Уолдерхерст может поддаться искушению жениться, ей делалось плохо. Она тогда так стискивала кулаки, что ногти врезались в ладони. Она не могла перенести эту мысль. Как-то раз она вызвала грубый хохот Осборна, намекнув, что есть способы – волшебные способы – отогнать дурную судьбу. Отсмеявшись, он цинично заявил, что ей следует над этим поработать.

Когда Осборн отправлялся в Индию, по нему никто не плакал. Дома он был, скорее, паршивой овцой, и его попросту выпихнули в колонии. Если бы он был более приятным человеком, Уолдерхерст, скорее всего, выделил бы ему содержание, но он вел такой образ жизни, который Уолдерхерст не переносил, и уж тем более считал отвратительным в людях, так или иначе связанных с благородными фамилиями. Он проявлял мало интереса к этому молодому человеку. Да и внешне Осборн казался не слишком симпатичным на беспристрастный мужской взгляд: глаза у него были маленькие, челюсть – тяжелой, а лоб низковатым. Сложен он был ладно, ему шла военная форма, и вообще в нем была все-таки некоторая животная привлекательность, которая, правда, быстро исчезает. Лица такого типа расползаются и темнеют от постоянного пьянства, и к сорока годам грубая нижняя челюсть станет еще тяжелее и станет затмевать все остальные черты.

Пока Осборн пребывал в Англии, Уолдерхерст с ним почти не виделся, зато слышал неприятные разговоры о его эгоистичных дурных манерах, беспорядочном образе жизни, о связях с непотребными женщинами. Он сам однажды видел Осборна, восседавшего на втором этаже омнибуса с какой-то ужасной похожей на продавщицу девицей. Девица вульгарно хихикала, в шляпе у нее торчали огромные перья, а из-под шляпы виднелись развившиеся кудряшки, из-за жары прилипшие к потному лбу. Осборн опытной рукой обнимал девицу за талию, и хоть и старался делать это незаметно, но Уолдерхерст, правивший собственным ландо, а потому наблюдавший эту картину снизу, прекрасно видел, как рука Осборна щупала девицу под прикрытием расшитой бисером накидки. Уолдерхерст покраснел от возмущения и отвернулся, делая вид, что не узнал своего родственника. Он был преисполнен негодования, потому что Осборн демонстрировал то, что маркиз ненавидел всей душой – дурной вкус и наглую вульгарность. Что самое ужасное, из-за таких, как Осборн, молодых, но глупых аристократов, танцорки из мюзик-холла и певички, исполнявшие скабрезные куплеты в комических операх, превращались в герцогинь и хозяек старинных замков. После этой истории его светлость старался как можно реже встречаться со своим наследником и, по правде говоря, капитан Алек Осборн сыграл свою роль в истории с Эмили Фокс-Ситон. Если бы сын Уолдерхерста не умер в младенчестве и если бы Осборн был благовоспитанным, пусть и ничем не выдающимся человеком, то вряд ли его светлость думал бы о том, чтобы обзавестись новой маркизой.

Длительное пребывание капитана Осборна в Индии отнюдь не избавило его от долгов. Он был из тех, кто не привык себе ни в чем отказывать. За ним все время гонялись кредиторы, и он пытался исправить положение игрой в карты и скачками. Он то выигрывал, то проигрывал, и к моменту отставки был уже в отчаянном положении. В отставку он подал потому, что решил, будто возвращение в Англию в статусе женатого человека пойдет на пользу его отношениям с Уолдерхерстом. В этом он полагался на Эстер: она определенно могла бы чего-то добиться от богатого родственника. Как только она начнет рассказывать свои занимательные восточные истории, он точно не устоит! Она умела очаровывать – поднимала свои тяжелые веки и устремляла взор черных миндалевидных глаз прямо в глаза слушателю, и так зачарованному рассказами о тайнах туземной жизни. Она знала столько интересных, малоизвестных вещей, что ее рассказами заслушивались даже в Индии, где подобные истории были привычным делом, а уж в Англии она точно станет сенсацией!

Осборну удалось мало-помалу, постепенно, приучить ее к мысли о том, какую задачу он собирается ей поручить. В течение нескольких месяцев, оставшихся до отъезда, он, словно семена, ронял то слово, то фразу, и эти семена прорастали в ее воспитанной в восточном духе – с его тайнами, интригами, видениями – душе. У Эстер была горничная, которая когда-то, в детстве, была ее «айа», няней. Эта женщина хорошо знала традиции и верования своего народа. Она казалась неразговорчивой и редко выходила из дома, но была в курсе всего обо всем. Ее хозяйка точно знала: когда б она ни спросила о тайной стороне существования как темнокожих, так и белых людей, она получит абсолютно надежную информацию. Немолодой горничной также ведомо было все о прошлом, настоящем и даже будущем капитана Осборна, а значит, и о возможном наследстве.

Оправившись от первого шока, миссис Осборн призвала к себе горничную и, взглянув на нее, сразу поняла, что та знает о постигшем семью бедствии. Мы не будем рассказывать здесь, о чем они говорили, тем более что многое было понятно им и без слов. Куда интереснее те разговоры, которые миссис Осборн вела перед отъездом со своим мужем.

– Его надо заставить понять, что он буквально выбил у меня почву из-под ног, – сказал Осборн. – И поэтому нам придется подружиться с этой женщиной, в петле бы ей болтаться!

– Да, Алек, да, – с горячностью ответила Эстер Осборн. – С ней следует подружиться. Говорят, она приличная женщина и сама была чудовищно бедна.

– Зато теперь, черт бы ее побрал, она богата, – злобно заметил капитан Осборн. – С удовольствием сломал бы ей шею. Интересно, она ездит верхом?

– Уверена, что ее воспитание вряд ли позволяло ей подобные занятия.

– Тогда придется ее научить! – Он злобно расхохотался, повернулся на каблуках и принялся прохаживаться по палубе с одним из пассажиров.

К встрече с этими людьми и хотел ее подготовить лорд Уолдерхерст.

– Я знаю, что Мария вам о нем рассказывала, – сказал он. – Смею предположить, что она была вполне откровенна, объясняя, почему я не желаю иметь с ним дела. Он умеет себя подать, но за этим фасадом скрывается плут и наглец. Я должен вести себя с ним как цивилизованный человек, но я его не люблю. Если бы он родился в другой среде, то непременно стал бы преступником.

– О! – испуганно воскликнула Эмили.

– Да, если бы не обстоятельства, некоторые люди определенно становились бы преступниками. Это в немалой степени зависит от формы черепа.

– О! – снова воскликнула Эмили. – Вы действительно так думаете?

Она считала, что плохие люди становятся плохими по собственному выбору, хотя и не понимала, как можно было сделать такой выбор. Она с детства свято верила всему, что произносилось с церковной кафедры. И то, что Уолдерхерст высказывал идеи, которые представители англиканской церкви сочли бы еретическими, ее пугало, однако ничто из сказанного им все равно не могло бы спугнуть ее преданную любовь.

– Да, я так считаю, – ответил он. – Форма черепа у Осборна неправильная.

Но когда вскоре после этого разговора капитан Осборн вместе со своим черепом появился в гостиной, при этом череп был увенчан аккуратно расчесанными и коротко подстриженными волосами, Эмили сочла его – череп – вполне симпатичным. Ну, может, несколько вытянутым, да и лоб оказался низковат, однако он ничем не напоминал зловещие черепа убийц с выступающими надбровными дугами, как они обычно изображались в иллюстрированных газетах. Она сказала себе, что, наверное, не замечает того, что так очевидно лорду Уолдерхерсту, но ведь она и на самом деле не так умна, проницательна и образована, как он!

Капитан Осборн был хорошо одет, у него были прекрасные манеры, и его обращение с ней было самым светским и вежливым. Когда она подумала о том, что разрушила все его надежды на богатство, то прониклась к нему сочувствием и сочла его ненавязчивую вежливость очень милой. А миссис Осборн! Какая она была интересная, какая необычно красивая! Каждое движение ее изящного маленького тела было таким грациозным! Эмили вспомнила романы, в которых героини двигались «струящейся походкой». Миссис Осборн именно струилась. Эмили никогда не видела таких продолговатых черных глаз, полуприкрытых тяжелыми веками. А когда она поднимала их, глядя на собеседника, взгляд был такой робкий, потерянный! Чтобы смотреть на высокую Эмили, ей приходилось задирать голову, и рядом с мисс Фокс-Ситон она походила на школьницу. Эмили была из тех легко заблуждающихся созданий, чья совесть мгновенно откликалась на тяготы, которые злой рок возложил на плечи других. Она, невзирая на форму ее черепа, тут же начинала чувствовать себя чуть ли не преступницей. Ее собственное незаслуженное счастье и удача лишили счастья и удачи эту милую молодую пару! Как жаль, что так получилось! И она принялась безо всяких на то оснований упрекать себя. Она жалела миссис Осборн и симпатизировала ей, будучи уверенной, что та испугалась строгого родственника своего мужа. Эмили и сама занервничала, потому что лорд Уолдерхерст вел себя с подчеркнутой вежливостью и за все время разговора ни разу не вынул из глаза монокль. Если б он его уронил и позволил беспечно болтаться на шнурке, Эмили почувствовала бы себя спокойнее, потому что тогда она была бы уверена, что это в какой-то степени успокоит и подбодрит Осборнов.

– Вы рады, что вернулись в Англию? – спросила она миссис Осборн.

– Я никогда здесь раньше не бывала, – ответила та. – Я не бывала нигде, кроме Индии.

В ходе беседы она пояснила, что в детстве вовсе не была болезненной неженкой и нормально переносила климат Индии, но даже если бы он и оказался для нее вреден, родители не могли бы позволить себе отослать ее в Англию. Инстинкт подсказал Эмили, что миссис Осборн вряд ли видела в жизни много хорошего, и что она не относится к породе энергичных и неунывающих созданий. Дни ранней юности, проведенные в размышлениях о несчастливой судьбе, наложили свой отпечаток на прекрасное лицо миссис Осборн, в особенности это было заметно по печальному взгляду ее черных глаз.

Было очевидно, что этот визит – дань долгу, они пришли засвидетельствовать свое уважение женщине, разрушившей их надежды. Если б они этого не сделали, они тем самым продемонстрировали бы свое отрицательное отношение к этому браку.

– Им это, конечно, не понравилось, – подвела итог встречи леди Мария, – но они решили проглотить горькую пилюлю с достоинством и уважением.

– Мне так их жаль! – сказала Эмили.

– Еще бы! Вы, возможно, захотите проявить к ним доброту, но не стоит быть слишком альтруистичной, моя дорогая Эмили. Он – довольно одиозный человек, а она настоящая туземная красавица. Она меня немного пугает.

– Я не считаю капитана Осборна одиозной фигурой, – ответила Эмили. – А она на самом деле красавица. Скорее, это она нас боится.

Помня о тех днях, когда она сама была в заведомо проигрышном положении рядом с теми, кого судьба наделила значительностью, вспоминая свой тайный трепет перед ними, Эмили была очень любезна с миниатюрной миссис Осборн. Она из собственного опыта знала немало такого, что могло оказаться той полезным – где лучше поселиться, в каких магазинах делать покупки. Осборн снял жилье на Дьюк-стрит, а этот район был Эмили хорошо знаком. Уолдерхерст сквозь монокль наблюдал, как она разговаривала с миссис Осборн, и решил, что у нее отменные манеры. Одной из привлекательных черт была ее прямота. Она никогда без необходимости не вспоминала те дни, когда ей приходилось делать покупки для других, а если и приобретать что-то для себя, то на самых дешевых распродажах, однако она и не испытывала неловкости, когда приходилось упоминать об этом. Уолдерхерсту, которому изрядно наскучили окружающие и который изрядно наскучил сам себе, показалось удивительно освежающим наблюдение за тем, как женщина, хоть и из благородного класса, однако работавшая много и тяжело, прилаживается к роли маркизы, и делает это просто, не прилагая никаких особых усилий. Если б она была женщиной хитроумной, в этом ничего особенного не было бы. Но ее нельзя было назвать ни хитрой, ни такой уж умной, однако она без труда достигала эффекта, над которым хитроумной женщине пришлось бы не просто потрудиться – для этого требовался бы талант на грани гениальности. Как, например, случилось, когда она впервые после объявления о помолвке встретилась с одной знатной дамой, к сожалению для Уолдерхерста, состоявшей с ним в родстве. Герцогиня Меруолд считала маркиза чуть ли не своей собственностью, поскольку ему самой природой предназначено было стать супругом ее старшей дочери, замечательной молодой леди с выпирающими зубами. Она сочла успех Эмили Фокс-Ситон чем-то непристойным и не видела причин скрывать свои чувства.

– Должна вас горячо поздравить, мисс Фокс-Ситон, – объявила она, чуть ли не по-матерински покровительственно сжимая ей руку. – С того времени, как мы виделись последний раз, ваша жизнь невероятно изменилась.

– Да, невероятно, – зардевшись от благодарности, ответила Эмили. – Вы очень добры, спасибо, спасибо!

– Огромные, огромные перемены, – продолжала герцогиня с хищной улыбкой, и Уолдерхерст ждал, что она скажет далее. – Последний раз мы виделись, когда вы заходили спросить меня что-то о покупках, которые вы для меня делали. Помните? Кажется, речь шла о чулках и перчатках.

Уолдерхерст ждал, что Эмили покраснеет, стушуется в этой неловкой ситуации. Он уже был готов вмешаться, но тут Эмили, совершенно не изменившись в лице, простодушно посмотрела ее милости в глаза и с легким сожалением произнесла:

– Это были чулки. У Барратта были действительно хорошие чулки, которые уценили до фунта и одиннадцати с половиной пенсов. Вам нужно было четыре пары. Но когда я туда добралась, оказалось, что уцененные уже закончились, а те, которые продавались по два фунта и три пенса, были ничем не лучше. Я была так разочарована! Неудачно получилось.

Уолдерхерст, чтобы скрыть усмешку, поспешно принялся манипулировать моноклем. Герцогиня была одна из самых прижимистых знатных особ в Лондоне, о ее жадности ходили легенды, и эта история была из разряда тех, о которых непременно станут говорить. Тем более что при разговоре присутствовали многие, в воображении которых уже сформировался образ ее милости, разочарованной тем, что уцененные чулки закончились. А какое при этом у Эмили было лицо! В нем читались и сожаление, и доброта, и сочувствие, и все это совершенно искренне! Чудесная история!

«И она сделала это случайно! – ликуя, твердил себе Уолдерхерст. – Совершенно случайно! Она не до такой степени умна, чтобы устроить такое нарочно. Если б она сделала такое нарочно, то ее можно было бы считать самой остроумной и самой проницательной особой на свете!»

Так и сейчас, совершенно непроизвольно припоминая прошлый свой опыт, она старалась быть полезной миссис Осборн. Она изо всех сил пыталась ей помочь, чтобы хоть как-то компенсировать удар судьбы, в котором она, хоть и без всякого умысла, сыграла немаловажную роль. Точно так же, почувствовав в свое время, что должна помогать леди Агате, она почувствовала, что должна помогать Осборнам.

– Она и правда хорошая, – сказала Эстер, когда они вышли от леди Марии. – Она еще не забыла свои тяжелые времена. И в ней нет никакой претенциозности, никакой искусственности. Из-за этого ее проще терпеть.

– И на вид женщина крепкая, – добавил Осборн. – Уолдерхерст за свои деньги получил то, что требуется. Из нее получится классическая британская мать семейства.

На щеках Эстер вспыхнули красные пятна, и она с тяжелым вздохом произнесла:

– Да, наверное.

Это и на самом деле было так, отчего будущее Осборнов, отчаянно цеплявшихся за призрачный шанс, выглядело еще безнадежнее.

Глава 8

Сперва состоялась свадьба леди Агаты, и это было настоящее празднество. Дамочки, писавшие для модных газет, начали неплохо зарабатывать за несколько недель до события и продолжали еще некоторое время после. Потому что писать было не переписать. Следовало детально обрисовать каждый «цветочек из весеннего сада» – сестер-подружек невесты, их платья, глаза, восхитительную кожу и волосы каждой по отдельности, что к моменту выхода в свет уже прославит их как настоящих красавиц. Ведь красавиц под крылом леди Клерауэй оставалось пятеро, причем самой младшей было всего шесть лет. Это восхитительное создание несло невестин шлейф, а помогал ей маленький мальчик, разодетый в кружева и белый бархат.

То была свадьба года, волшебный праздник юности и красоты, счастья и надежды.

Одним из самых интересных моментов было присутствие будущей маркизы Уолдерхерст, «прекрасной мисс Фокс-Ситон». Модные газеты уделили пристальное внимание внешности Эмили. В одной было написано, что она ростом, осанкой и профилем напоминает Венеру Милосскую. Джейн Купп вырезала все упоминания о своей хозяйке и после того, как зачитывала их вслух своему молодому человеку, отсылала в Чичестер. Сама же Эмили, ревностно стремясь приспособиться к требованиям грядущего величия, была встревожена описаниями своих красот и достижений, когда случайно натыкалась на них в разных изданиях.

Свадьба же самих Уолдерхерстов была достаточно богатой и полной достоинства, но не столь пышной. А для описания чувств, которые владели Эмили в течение всего дня – от раннего утра, когда она проснулась в тишине спальни на Саут-Одли-стрит, до вечера, когда она оказалась наедине с маркизом Уолдерхерстом в частной гостиной отдаленного отеля, – потребовалось бы слишком много места.

Первое, что она, проснувшись в то утро, услышала, было биение ее собственного сердца – оно билось совсем не так, как обычно, потому что, открыв глаза, она поняла, что этот день наконец настал. То самое событие, которое еще год назад не могло привидеться ей даже во сне, сегодня должно было стать свершившимся фактом, удача, которая заставляла бы ее благоговеть, выпади она на долю какой-то другой женщины, выпала именно ей. Чем она заслужила эту удачу? – подумала она и, прижав руку ко лбу, судорожно вздохнула.

– Надеюсь, я смогу ко всему этому привыкнуть и не стану… Не разочарую его, – сказала она себе вслух и покраснела. – О! Как он добр ко мне! Разве я когда-нибудь…

Весь этот день ей казалось, что она спит и видит сон. Когда Джейн Купп принесла ей утренний чай, она приказала себе проснуться – хотя уже некоторое время бодрствовала. Джейн, которая была созданием эмоциональным, и сама находилась в таком волнении, что прежде, чем постучать в спальню, некоторое время стояла под дверью, кусая губы и стараясь овладеть собой. И все равно, когда она ставила поднос с чаем, у нее заметно дрожали руки.

– Доброе утро, Джейн, – произнесла Эмили, стараясь, чтобы голос у нее звучал как обычно.

– Доброе утро, мисс, – отозвалась Джейн. – Какое прекрасное утро, мисс. Я надеюсь… Вы хорошо себя чувствуете?

И день начался.

Он длился и длился, медленно, торжественно. Сначала шли часы удивительной подготовки к событию. Потом – великолепная торжественность самого события, собравшаяся в церкви блистательная, сверкавшая бриллиантами публика, и зрители попроще, столпившиеся у храма; люди подталкивали друг друга, обменивались более-менее уважительными комментариями, во все глаза – кто с благоговением, кто с завистью, – таращились на выходивших из храма новобрачных и их свиту. Представители знатнейших фамилий, чьи имена Эмили видела в газетах или слышала из уст своих патронесс, подходили к ней с поздравлениями. Все это время она находилась в центре постоянно менявшейся толпы и думала лишь о том, как сохранить внешнее спокойствие. Никто не знал, что она, чтобы успокоиться и убедиться, что все это происходит наяву, все повторяла и повторяла про себя: «Я выхожу замуж. Это моя свадьба. Я, Эмили Фокс-Ситон, выхожу замуж за маркиза Уолдерхерста. Ради него я не должна выглядеть глупой или взволнованной. И это не сон».

Сколько раз она повторяла себе эти слова во время церемонии, после нее и по пути на Саут-Одли-стрит, где был сервирован свадебный завтрак, сосчитать невозможно. Когда лорд Уолдерхерст помог ей выйти из кареты, и она ступила на красный ковер и увидела толпы ротозеев по обе его стороны, белые банты на сюртуках кучера и лакеев, подъезжавшие к дому один за другим экипажи, у нее закружилась голова.

– Вот она какая, маркиза! – воскликнула молодая женщина с шляпной картонкой, толкая локтем свою компаньонку. – Вот она. Что-то бледненькая, правда?

– Да Господи, ты только посмотри на все эти бриллианты и жемчуга! – воскликнула подруга. – Вот бы мне такие!

Завтрак был роскошным и долгим, гости тоже были роскошными и уходить не торопились, и когда пришло время сменить великолепие брачного наряда на дорожный костюм, Эмили уже была не в силах выдерживать напряжение. Оказавшись в тишине своей спальни вместе с Джейн Купп, она испытала невероятное облегчение.

– Джейн, – взмолилась она, – вы ведь точно знаете, сколько времени мне надо на то, чтобы одеться, и когда я должна спуститься к экипажу. Вы позволите мне смочить лоб одеколоном и просто прилечь на пять минут? Всего пять минут, Джейн. Но, пожалуйста, проследите за этим.

– Да, мисс… Простите, миледи. У вас точно есть пять минут.

И ни минутой больше: Джейн сидела в гардеробной с часами в руках и ревностно следила за стрелками. Но даже пять минут сделали свое дело.

Спускаясь по лестнице и идя сквозь толпу об руку с лордом Уолдерхерстом, она чувствовала себя уже гораздо увереннее. Гостиная, полная нарядных, сверкающих драгоценностями гостей, казалась ей волшебным садом. А потом она снова ступила на красный ковер, и снова увидела уличную толпу, ливрейных лакеев, замерших у экипажей, и большие белые банты.

Оказавшись внутри экипажа, оставляя позади затихающие вопли толпы, она повернулась к лорду Уолдерхерсту и посмотрела на него с безмятежной улыбкой.

– Что ж, – произнес он со свойственной ему оригинальностью, – вот все и закончилось.

– Да, – согласилась с ним Эмили. – И я никогда не забуду доброту леди Марии.

Уолдерхерст смотрел на нее и в голове у него шевелился какой-то вопрос. Какой именно – он и сам не мог понять. Но почему-то из-за этого он чувствовал некоторое возбуждение. Наверное, это из-за того, как она держалась на церемонии и все это время. Немногие женщины способны пройти через такое испытание с таким достоинством. Ее прямую, статную фигуру прекрасно облегал отделанный соболем бледно-лиловый дорожный костюм. В этот момент большие, доверчивые глаза Эмили встретились с его глазами. Несмотря на всю свою зажатость, он вдруг понял, что его невеста прекрасна.

– Вот теперь я могу, – сказал он с неловким смешком, – обращаться к вам так, как муж в «Эсмонде» обращался к своей жене. Я могу называть вас «миледи».

– О… – только и могла сказать она, пытаясь улыбкой скрыть дрожь.

– Вы выглядите очень мило, – сообщил он. – Поверьте моему слову.

И поцеловал ее в дрожащие честные губы, как мог бы поцеловать полноправный муж – каковым он уже почти и был.

Глава 9

Свою новую жизнь они начали в Полстри-мэнор, древнем и прекрасном. Ни одно из владений Уолдерхерста не могло сравниться с ним по освященной временем красоте. Эмили чуть не плакала от этой красоты, хотя не могла бы объяснить словами и как-то обозначить основания для обуревавших ее чувств. Она была абсолютно несведущей в архитектурных тонкостях. Для нее это место выглядело как просторный, хоть и невысокий волшебный дворец – дворец спящей красавицы, который за сто лет ее сна оплели вьющиеся растения. Они полностью укрыли его стены и башни, украсили его кружевами из листьев, молодых побегов и прочных ветвей. Огромный парк казался лесом, вдоль подъездной дороги росли гигантские липы, их ветви смыкались, образуя громадные арки, а корни прятались во мху – такие дороги бывают только в сказках.

Первый месяц в Полстри Эмили тоже провела словно во сне. Сном казался каждый день, и старый дом – с бесконечными комнатами, чудесными переходами и коридорами, окружавший его сад с дорожками, лабиринтами из вечнозеленых растений, тропинками, ведущими к неожиданно прекрасным полянам с глубокими, чистыми прудами, в которых росли кувшинки и плавали сонные карпы, – тоже был частью этих снов. В саду Эмили порою казалось, что Мортимер-стрит не существовала никогда, а в самом доме она иногда переставала верить в свое собственное существование. Особенно остро она это ощущала в картинной галерее. Мужчины и женщины, когда-то такие же живые, как она, теперь смотрели на нее из рам, и сердце у нее колотилось, будто она столкнулась с чем-то пугающе-мистическим. Ее зачаровывали их странные, безобразные или прекрасные, богато украшенные наряды; их лица – суровые или полные страсти, такие же безобразные или прекрасные, – казалось, чего-то от нее требовали (по крайней мере, ей хватало воображения чувствовать этот их призыв к ней). Уолдерхерст был с ней очень добр, но она боялась прискучить ему постоянными расспросами о людях, о которых он знал с детства, его предках. Казалось невероятным, что кто-то может быть так близко связан с этим мужчиной в латах или с той женщиной в фижмах. Люди, чьи предки всю жизнь взирают на них со стен, естественным образом могут забывать, что для других их предки – номера в каталогах художественных выставок.

У картин в галерее Полстри имелся собственный каталог, Эмили его разыскала и с глубоким интересом изучала. Она лелеяла трогательное тайное желание узнать как можно больше о прежних маркизах Уолдерхерст. Она выяснила, что, кроме нее, никто из них не явился к своим мужьям из убогих гостиных, по ночам становившихся спальнями, из расположенных на заштатных лондонских улицах меблированных комнат. Список благородных невест восходил к временам Генриха I, и иногда сознание этого подавляло леди Уолдерхерст, но не слишком богатое воображение и отсутствие склонности все усложнять избавляло ее от излишних страданий.

На самом деле спустя несколько недель она вынырнула из этого состояния сна наяву и поняла, что просто и незатейливо счастлива. Каждое новое утро приводило ее в восторг, и, поскольку она была невероятно нормальным созданием, этот восторг мог бы длиться до конца ее дней. Чудесно было уже то, что Джейн Купп помогала ей одеться изящно и к лицу, и что не надо было думать, как исхитриться, чтобы каждый следующий наряд выглядел свежим и новым. Она наслаждалась нешумной, отлаженной до совершенства работой большого домашнего хозяйства, возможностью поехать, куда хочется и когда захочется, при этом либо самой править лошадьми, либо прибегнув к услугам кучера, возможностью гулять, читать, бродить по прекрасным садам и оранжереям – все это было новой и непреходящей роскошью для женщины с незамутненной способностью радоваться.

Уолдерхерст обнаружил, что она не только не мешает, но способствует его комфорту. Она никогда не путалась у него под ногами. У нее обнаружилась способность появляться и исчезать, никоим образом его не потревожив. Она была понятливой и ласковой, но ни в коем случае не навязчивой. Он знал мужчин, чьи первые годы брака, не говоря уже о первых месяцах, становились совершенно невыносимыми из-за того, что их жены постоянно требовали или ожидали от них всяческих сантиментов, ради которых несентиментальные по природе мужья вынуждены были совершать над собой героические усилия. И потому мужья были постоянно раздражены или утомлены, а жены разочарованы. Эмили ничего подобного от него не требовала и, совершенно очевидно, не чувствовала никакого разочарования. Ее вид постоянно радовал глаз, и она все время была счастлива. Она очень похорошела, и когда у них начали появляться визитеры и она сама стала наносить визиты, ее везде принимали с удовольствием. Нет, он определенно был прав, решив жениться именно на ней. А если она родит ему сына, он тем более себя поздравит, потому что чем чаще он видел Осборна, тем меньше тот ему нравился. К тому же, судя по всему, у них мог появиться ребенок.

Это и на самом деле было так, Эмили была этим известием несказанно тронута и прониклась к Осборнам еще большим сочувствием. Она постепенно стала понимать, что Осборны куда беднее, чем ей показалось поначалу. Эмили обнаружила, что жилье даже на Дьюк-стрит им уже не по карману, хотя и не знала, из-за чего. А причина заключалась в том, что капитан Осборн вынужден был платить некоторую сумму за то, чтобы избежать скандала, связанного с особой, чью талию его руки обвивали на верхнем этаже омнибуса и свидетелем чему был сам Уолдерхерст. Осборн прекрасно понимал: если он хочет получить от лорда Уолдерхерста хоть что-то, ему следует позаботиться о кое-каких своих секретах. Недопустимы даже слухи о прошлых скандалах, не говоря уже о сегодняшних ошибках. Так что девица в расшитой бисером накидке знала, как на него надавить. Вот им и пришлось искать более дешевое жилье, хотя даже комнаты на Дьюк-стрит были далеки от желаемого.

Как-то раз леди Уолдерхерст вернулась с утренней прогулки раскрасневшаяся, с горящими глазами и, даже не снимая шляпы, прошла в кабинет мужа.

– Можно к вам?

Уолдерхерст в этот момент писал какое-то ни к чему не обязывающее письмо и потому поглядел на нее с улыбкой.

– Конечно, – ответил он. – Как свежо вы сегодня выглядите! Вам явно полезны упражнения. Вам следует научиться ездить верхом.

– Об этом говорил и капитан Осборн. Если не возражаете, я хотела бы кое о чем вас попросить.

– Не возражаю. Вы, Эмили, женщина разумная. С вами чувствуешь себя в безопасности.

– Но это связано с Осборнами.

– Неужели? – в его голосе послышался холодок. – Вы знаете, что они меня не интересуют.

– А она вам тоже не нравится?

– Ну-у, этого я сказать не могу.

– А она… По правде говоря, она чувствует себя не очень хорошо, – неуверенно заговорила Эмили. – То место, где они живут, не очень ей подходит, а они не могут позволить себе ничего приличнее.

– Если бы он был более надежным и уважаемым человеком, его обстоятельства были бы совершенно иными, – весьма сдержанно ответил его светлость.

– Да, – торопливо согласилась она, – уверена, что вы совершенно правы. Но… Я думала… Я думала, возможно…

Уолдерхерсту нравилась ее робость. Приятно сознавать, что эта высокая, статная, с горделивой осанкой женщина краснеет из-за того, что боится его каким-то образом обидеть.

– Так что же вы думали? Что «возможно»?

Она покраснела еще сильнее, но на этот раз от того, что почувствовала облегчение: совершенно очевидно, что, вопреки ее опасениям, он не был так уж сильно недоволен ее обращением.

– Я сегодня утром предприняла длинную прогулку, – ответила она. – Прошла через лес и вышла к месту, которое называется Псовой фермой. По дороге я все думала о бедной миссис Осборн – утром я получила от нее письмо, и она так несчастна! Я как раз перечитывала ее послание, когда вышла на лужайку перед домом. Оказалось, что он пустует, и я не могла удержаться – подошла посмотреть. Это такой прелестный старый дом, с забавными окнами, трубами, он весь увит плющом, который, похоже, никто никогда не подстригал. Дом просторный, удобный – я заглянула в окна и увидела большие камины. Жаль, что в таком месте никто не живет, и… И я подумала, что может, вы будете столь добры и сдадите его Осборнам, пока они в Англии?

– Да, это станет изрядным проявлением доброты! – заметил его светлость без всякого воодушевления.

От этих слов Эмили так разволновалась, что даже решилась на бесцеремонность – протянула руку и коснулась его. Она всегда чувствовала, что в супружеской фамильярности присутствует некая бесцеремонность, по крайней мере, до сих пор не могла преодолеть это свое ощущение. А фамильярность Уолдерхерст также не жаловал: он был убежден, что лишен того глубоко запрятанного тщеславия, которое нуждается в подкормке подобного рода. На самом деле в силу своего мышления он не так уж хорошо знал самого себя и не мог проанализировать причины, по которым ему что-то или кто-то нравился или не нравился. Сам-то он полагал, что знает эти причины, однако частенько бывал далек от четкой и беспристрастной их оценки. Хорошо знает себя только человек, обладающий безупречной логикой и проницательностью гения, и в результате такой человек бывает чрезвычайно несчастлив. А Уолдерхерст несчастлив не бывал никогда. Он мог быть разочарован или раздражен, но не более.

Ему доставило удовольствие прикосновение Эмили, и с видом удовлетворенного своим браком супруга он поощрительно похлопал Эмили по руке.

– Изначально этот дом был построен для нашего семейного егеря, при нем была и псарня, поэтому его стали называть Псовой фермой. Там давно уже никто не жил, и он стоит заброшенный, потому что меня не интересуют обычные арендаторы. Он из тех домов, которых уже почти не осталось, а обычные деревенские фермеры не ценят редкости.

– Если его обставить так, как надлежит, – сказала Эмили, – он будет просто прекрасен! В Лондоне можно отыскать по-настоящему старинные вещи, хотя, конечно, для этого тоже нужны средства. Я видела подобные вещи, когда занималась покупками для дам. Они не дешевы, но можно найти что-то подходящее.

– И вы могли бы взяться за меблировку? – осведомился Уолдерхерст. Осознание того, что он может себе позволить такую экстравагантность, даже вызвало в нем нечто вроде воодушевления, которое подогревалось энтузиазмом, загоревшимся в глазах Эмили: она чрезвычайно обрадовалась возникшей перспективе. Для человека, рожденного в богатстве, но без богатого воображения, само богатство было чем-то обыденным, просто обеспечивающим каждодневное существование.

– Могла бы я? О, дорогой! – воскликнула она. – Да я о таком и мечтать не смела!

Это правда, подумал он, и мысль об этом добавила приятности моменту. Людей, которые могли бы потратить ту или иную сумму на что-то совершенно необязательное, на то, чтобы всего лишь потрафить собственному вкусу, не так уж и много. Он об этом никогда не задумывался, и сейчас, осознав этот факт, почувствовал благодарность к Эмили, поскольку она подарила ему новое ощущение.

– Что ж, займитесь этим, если вам так хочется, – сказал он. – Я как-то раз показывал это место архитектору, и он сказал, что для того, чтобы привести дом в порядок, сделать удобным, сохранив его старинный дух, потребуется около тысячи фунтов. На самом деле дом еще крепкий и его стоит спасти. Стены и трубы хорошо сохранились. Я об этом позабочусь, а вы доделаете все остальное по своему вкусу.

– Да, но старинные вещи стоят дорого! – забеспокоилась Эмили. – В наши дни на них большой спрос!

– Ну, не двадцать же тысяч фунтов они будут стоить! В конце концов, это фермерский дом, а вы – женщина практичная. Восстановите его. Разрешаю.

Эмили закрыла лицо руками. Вот что значит быть маркизой Уолдерхерст! Мортимер-стрит осталась где-то далеко в прошлом, она уже казалась нереальной. Эмили опустила руки и засмеялась даже чуть нервно.

– Я не знаю, как вас благодарить! Я не знала… Я и представить себе не могла, что есть люди, способные на такие чудесные поступки!

– Такие люди есть, – сказал он. – Вы – одна из них.

И тут она вдруг вспомнила, с чего начался весь этот разговор. Восторг ее мгновенно угас.

– О, как я могла забыть… – начала она. – Простите, забылась, потому что так обрадовалась! Когда дом будет готов и обставлен…

– А, вы об Осборнах? Что ж, мы позволим им там пожить, во всяком случае, несколько месяцев.

– Они будут так вам благодарны! – с чувством воскликнула она. – Вы окажете им такое благодеяние!

– Я делаю это для вас, а не для них. Мне нравится вас радовать.

Она вышла, чтобы снять, наконец, шляпу, и глаза ее были полны слез благодарности за такую необыкновенную щедрость. Она еще некоторое время не могла успокоиться и все ходила и ходила по своей спальне, затем села, чтобы написать письмо миссис Осборн. Но потом снова вскочила и, подойдя к постели, встала на колени. Она вознесла хвалу Богу в тех же словах, в каких благодарила Его во время воскресной службы. Ее представления о Господе были простыми и незатейливыми. И она была бы поражена и даже испугана, если бы ей сказали, что она приписывает Всевышнему черты маркиза Уолдерхерста. Но во всяком случае, это ни в коей мере не умаляло ее набожности.

Глава 10

Письмо от леди Уолдерхерст принесли, когда Осборны завтракали в своей малосимпатичной гостиной на Дьюк-стрит. Тосты были жесткие и подгоревшие, яйца того сорта, которые продавались по шиллингу за полторы дюжины, сама квартира пропахла копченой селедкой, а капитан Осборн в очередной раз бранился по поводу выставленного хозяйкой еженедельного счета. Эстер вскрыла конверт с гербом на штемпеле. (Каждый раз, когда Эмили приходилось писать что-то на украшенной гербом бумаге, она краснела и чувствовала, что все это лишь сон и пора просыпаться.) Миссис Осборн и сама выглядела не лучшим образом. Эстер плохо себя чувствовала, нервничала, раздражалась, недавно она опять плакала и жаловалась, что лучше бы ей умереть, что вызвало очередную ссору с мужем, который был не в настроении терпеть «нервы».

– Мне письмо от маркизы, – заметила она, как бы тем самым высказав мужу презрение.

– А у меня от маркиза ничего нет, – ощерился Осборн. – Мог бы снизойти до ответа, хладнокровный мерзавец.

Эстер принялась читать свое письмо. К концу первой страницы выражение ее лица изменилось. Супруги уже прежде обсуждали эпистолярный стиль леди Уолдерхерст и сошлись во мнении, что он далек от блистательного и даже литературного, и все же миссис Осборн, судя по всему, была довольна прочитанным. Чем дальше она читала, тем явственнее на ее лице проступало удивление, превратившееся в конце концов в облегчение.

– Ну что я могу сказать? Это очень порядочно с их стороны, – выдохнула она. – Очень порядочно!

По-прежнему злой Алек Осборн поднял на нее хмурый взгляд.

– Что-то я не вижу никакого чека, – заметил он. – Вот это было бы по-настоящему порядочно. Я уже устал от этой чертовой хозяйки, которая выставляет нам счета за третьесортную еду и за эти ужасные комнаты, которые вообще десятого сорта!

– Это лучше, чем чек. Это означает, что нам достанется кое-что, заплатить за которое нам никаких чеков бы не хватило! Они предлагают нам пожить в прекрасном старом доме.

– Что?! – воскликнул Осборн. – Где?

– Рядом с Полстри-мэнор, там, где они сами сейчас живут.

– Рядом с Полстри? Насколько рядом? – до этого он сидел, лениво развалясь, а теперь подтянулся и придвинулся к столу.

Эстер снова просмотрела письмо.

– Она не пишет. Это какой-то старинный дом, называется Псовая ферма. Ты бывал в Полстри?

– Ну, не в качестве гостя, – в его голосе прозвучал сарказм, как всегда, когда он говорил об Уолдерхерсте. – Но как-то раз я случайно попал в ближайший городок и специально проехал через имение. Господи, Боже мой! – вдруг воскликнул он. – А вдруг это тот старый дом? Я тогда специально спешился и осмотрел его. Хорошо б это был он.

– Почему?

– Потому что он близко от большого дома, и это удобно.

– Ты полагаешь, мы сможем часто с ними видеться? – неуверенно спросила она.

– Если правильно все разыграем. Ты ей нравишься, а она из тех, кто будет квохтать над другой женщиной, особенно той, которая в чем-то нуждается и по поводу которой можно расчувствоваться.

Эстер катала ножом по скатерти крошки, на ее смуглых щеках проступил румянец.

– Я не собираюсь наживаться на… обстоятельствах, – угрюмо произнесла она. – И не стану.

Ею было нелегко управлять, Осборн уже не раз убеждался в том, что в ней крылось какое-то особое упрямство. И сейчас в ее глазах тоже появилось испугавшее его выражение. Жизненно необходимо было вернуть ей хорошее настроение. А поскольку Эстер была способна на теплые чувства и привязанность, а Алек был начисто этой способности лишен, он знал, как этого добиться.

Капитан Осборн переместился со своего стула на тот, что стоял рядом с ней, обнял ее за плечи и нежно произнес:

– Ну что ты, малышка, что ты! Бога ради, не сердись на меня. Думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь?

– Вряд ли ты в состоянии понять хоть что-то из того, что я чувствую, – сказала она, стиснув ровные белые зубы. В этот миг она более, чем когда либо, была похожа на индианку, а воспоминания о проведенных в Индии временах не доставляли ему никакого удовольствия. Он старался их от себя гнать, и такие ее превращения не добавляли ему любви и привязанности к ней.

– Я понимаю, понимаю, – принялся он разуверять и, держа за руку, все старался заглянуть ей в глаза. – Есть вещи, которые такая женщина, как ты, не может не чувствовать. Именно потому, что ты их чувствуешь, ты и проявляешь такую стойкость, такую выдержку! Потому ты меня и поддерживаешь. Один Бог знает, что бы я без тебя делал!

Они в самом деле был в таком ужасном положении, что эмоции, звучавшие в его голосе, были не целиком наигранными.

– Боже мой, что бы мы без тебя делали! – повторил он.

Она наконец подняла глаза и посмотрела на него – ее нервозность снова готова была пролиться слезами.

– Ты мне все рассказал? Не утаил ничего еще более ужасного? – всхлипнула она.

– Еще что-то более ужасное? Это было бы несправедливо, тревожить тебя чем-то еще более ужасным. Не хочу, чтобы ты мучилась. До того, как я тебя встретил и исправился, я был чертовым дураком. И все было бы нормально, все бы улеглось, если бы Уолдерхерст не женился! Черт бы его побрал! Еще б ему не вести себя со мной прилично! Уж что-то он должен человеку, который мог бы занимать его место!

Эстер снова медленно подняла на него свои большие глаза.

– Но у тебя теперь почти не осталось никаких шансов. Она молодая здоровая женщина.

Осборн подскочил и в бессильной ярости забегал по комнате, по-собачьи скаля зубы.

– Да будь она проклята! – он полностью дал волю своему гневу. – Здоровенная румяная кобыла! Откуда она взялась? С самого моего рождения меня преследует злой рок! Всю жизнь знать, что всего ничего – и у тебя будут и титул, и богатство, и роскошь, и всю жизнь смотреть на это со стороны! Из-за этого я себя чувствую еще более обделенным. Мне годами снится один и тот же сон, как минимум раз в месяц, а то и чаще. Как будто я открываю письмо, а там написано, что этот тип умер, или как будто кто-то входит в комнату или я встречаю кого-то на улице, и мне говорят: «Ночью умер Уолдерхерст». Всегда одними и теми же словами: «Ночью умер Уолдерхерст»! И я просыпаюсь весь в поту от радости, что на меня наконец-то свалилась удача!

Эстер издала короткий крик, словно подстреленная голубка, и опустила голову на руки, прямо среди еще не убранных чашек и блюдец.

– И у нее будет сын! Вот увидишь, у нее будет сын! – рыдала она. – И тогда совсем не важно, умрет он или нет!

– Ну уж нет! – завопил Осборн. – Это наш сын все получит! Все достанется нашему сыну! Черт! Черт!

– Ничего он теперь не получит, даже если я смогу родить! – рыдала она, судорожно комкая своими маленькими ручками несвежую скатерть.

Ей было совсем невмоготу. Она никогда не рассказывала ему о своих самых потаенных мечтах. По ночам она лежала без сна и смотрела в темноту, рисуя в мечтах картинки ее будущей роскошной жизни, утешение за прошлые невзгоды, реванш за все бесконечные вопли Осборна, за крики «Ночью умер Уолдерхерст!». Ох, если б только провидение хоть чуть-чуть им помогло! Если бы тайные чары, которым научила ее няня, взаправду действовали, а они бы действовали, если бы она была полностью индианкой, а не наполовину! Она уже однажды произнесла заклятье, которому ее научила Амира, а Амира обещала, что оно надежное. После этого должно пройти десять недель. Она знала об одном человеке, на которого такое заклятье подействовало. Она узнала об этом из разных намеков, а ведь она тоже кое-что понимала во всяких тайных делах, к тому же была очень наблюдательной. Тот человек умер, умер! Он чахнул прямо у нее на глазах, потом ей рассказывали, как он мучился, как страдал болями, лихорадкой, и в конце концов умер. Умер! Так что она втайне от всех сама попробовала это заклятие. И на пятой неделе они получили известие, что Уолдерхерст заболел. Еще четыре недели она была словно в лихорадке, ее кидало то в ужас, то в восторг. Но на десятой неделе маркиз не умер. Они узнали, что он ездил в Танжер вместе с какими-то важными особами, и что его «легкое недомогание» благополучно завершилось и он пребывает в добром здравии и хорошем расположении духа.

Об этой истории ее муж ничего не знал. Она не решилась ему об этом рассказать. Она вообще о многом ему не рассказывала. Он потешался над ее рассказами об оккультных верованиях, хотя она знала, что он сам, как и многие другие иностранцы, был свидетелем разного рода странностей. Но он всегда объяснял эти чудеса ловкостью самих кудесников и уверял, что никакого отношения к оккультным и потусторонним силам они не имеют. Ему не нравилось, когда она демонстрировала веру в «местные штучки», как он их называл. Он говорил, что легковерные женщины всегда выглядят глупо.

В последние несколько месяцев ее стали терзать новые мысли. В ней пробудились чувства, которых раньше не было. Она никогда не хотела детей и подозревала, что материнство – не ее стезя. Но мать-природа брала свое. Что-то стало ее заботить меньше, а что-то больше. Она теперь меньше беспокоилась по поводу настроений Осборна и стала лучше им противиться. Он начал побаиваться ее темперамента, а она начала временами использовать его против мужа. Несколько раз во время ссор она до такой степени выходила из себя, что выкрикивала ему слова, которые раньше никак не могла произнести вслух. Как-то раз он, раздраженный какой-то домашней неурядицей, грубо набросился на нее. Он орал, что не потерпит больше такого, что дважды повторять не будет.

Она вскочила и затрясла перед его носом кулачком, он даже отпрянул.

– А ну замолчи! – кричала она. – Да как ты смеешь! Как ты смеешь! Предупреждаю, берегись, если хочешь жить!

В этот миг он увидел ее в совершенно новом свете, и это было настоящее открытие. Она, словно тигрица, будет сражаться за своих отпрысков. У нее, оказывается, есть чувства, о существовании которых он не знал. И не подозревал ни секунды. Она всегда представлялась ему другой – ему казалось, что больше всего на свете ее интересуют удобства, общественная значимость и мирские блага, а не сантименты.

В это утро, утро, когда пришло письмо, он наблюдал, как она рыдает, как комкает скатерть. И размышлял. Он ходил взад-вперед по комнате и думал. И обдумать ему предстояло очень многое.

– Что ж, мы примем предложение, прямо сейчас, – сказал он. – Напиши им. Лебези, раболепствуй перед ними, и чем больше, тем лучше. Им это понравится.

Глава 11

В то утро, когда Осборны прибыли в Псовую ферму, шел легкий дождь. От деревьев и кустов пахло свежей зеленью, время от времени из-за туч выглядывало солнце, и тогда цветы начинали сиять всеми красками. На станции их встретил экипаж из Полстри и со всеми удобствами доставил к месту назначения.

Когда они подъезжали, Осборн сквозь деревья разглядел и крытую красной черепицей крышу, и трубы.

– Да, это тот самый старый дом, который я когда-то видел, – сказал он. – Чудесный старый дом.

Эстер вдыхала сладкий чистый воздух и упивалась доселе невиданной красотой. В Лондоне ее мучило растущее ощущение безнадежности, она испытывала упадок духа. Убожество их обиталища на Дьюк-стрит, завтраки, состоявшие из пикши и сомнительного качества яиц, неоплаченные счета – все это сводило ее с ума. Она чувствовала, что дошла до точки. А здесь, по крайней мере, есть и деревья, и свежий воздух, и нет никакой хозяйки. И за жилье не придется платить – хотя бы одной пыткой меньше.

На что-то более существенное она и не рассчитывала. Вряд ли этот фермерский дом, в который пустили пожить бедных родственников, может похвастать каким-либо комфортом.

Но еще до того, как они переступили порог, ей стало понятно, что им досталось куда больше, чем могли рассчитывать. Окружавший ферму старый сад был приведен в порядок – точнее, в продуманный живописный беспорядок: вьющиеся растения вились, цветы цвели, ветви деревьев привольно раскинулись.

Зачерствевшее сердце Эстер дрогнуло, когда они подъехали к кирпичному портику, который чем-то напоминал церковный. Через открытую дверь она увидела притягательно старомодный интерьер, о котором и мечтать не могла. Она ничего не понимала ни в стоимости вещей, которые отыскала и приобрела Эмили, не знала, скольких трудов ей стоило их найти, поэтому не могла оценить ее усилий, однако видела, насколько гармонично сочетаются эти старинные предметы. Тяжелые стулья, скамьи, лари, казалось, никогда не покидали стен этой фермы и были такой же неотъемлемой ее составляющей, как вековые балки и двери.

Эстер стояла посреди холла, выбеленные стены которого были наполовину обшиты дубовыми панелями. Окна были низкими, небольшими, оконные ниши – глубокими.

– Я никогда ничего подобного не видела, – сказала она.

– И неудивительно, в Индии такого точно не увидишь, – ответил ее муж. – Да и в Англии такое уже встретишь не часто. Пойду взгляну на конюшни.

Конюшня его, как ни странно, не разочаровала. Уолдерхерст одолжил ему хорошую верховую лошадь, а к услугам Эстер была приличная маленькая коляска. Что ж, Полстри-мэнор «обустроил» их вполне пристойно. Это было намного больше того, чего он ожидал. Он понимал, что вряд ли мог бы рассчитывать на подобное гостеприимство, если б вернулся в Англию без жены. Следовательно, этим благам он был отчасти обязан присутствию в его жизни Эстер. И даже не столько Эстер, сколько еще одному слагаемому этой странной комбинации, еще одной женщине, которая была способна на сочувствие и у которой имелась некоторая власть – а именно новой леди Уолдерхерст.

«И все равно, будь она проклята! Будь она проклята!» – думал он, входя в стойло, чтобы потрепать по холке кобылу.

Отношения, установившиеся между Полстри и Псовой фермой, имели две характерные особенности. Первая из них заключалась в том, что лорд Уолдерхерст так и не проникся интересом к Осборнам, в отличие от леди Уолдерхерст. Ответив на пожелания Эмили и проявив по отношению к несостоявшемуся наследнику и его жене настоящую щедрость, лорд Уолдерхерст счел себя свободным от всех прочих чувств и обязательств.

– Я испытываю к нему не больше симпатии, чем прежде, – сообщил он Эмили. – И не могу сказать, что меня привлекает миссис Осборн. Конечно, я понимаю, почему такая сердечная женщина, как вы, сейчас особенно добра к ней. Пока они живут по соседству, поступайте с ними так, как пожелаете, и делайте для них все, что считаете нужным. Но что касается меня, тот факт, что некто готовился к роли моего наследника, отнюдь не делает его для меня более приемлемым и близким, но как раз наоборот.

Враждебность, с которой лорд Уолдерхерст относился к Осборну, не становилась слабее от того, что он редко давал ей волю. Уолдерхерст и сам не смог бы объяснить себе свои чувства, но больше всего его раздражало то, как развязно этот грубиян вышагивал по полям с ружьем за плечами и в сопровождении лесника – как будто имел полное право и охотиться, и приглашать на охоту, и отказывать в приглашениях на охоту, словно уже владел и домом, и этими землями. Подобная развязность лишь подчеркивала недостатки его характера и воспитания.

Эмили, которая с каждым днем все лучше узнавала характер Уолдерхерста, постепенно начала понимать владевшие им чувства. Наверное, одним из самых показательных для нее моментов стал тот день, когда они ехали вдвоем в двуколке (той самой, в которую он когда-то усадил ее среди поросшей вереском пустоши) и увидели идущего вдоль низины Осборна с ружьем. Осборн их не видел, а по лицу Уолдерхерста мелькнула тень негодования.

– Он явно чувствует себя как дома, – заметил он.

И умолк, стараясь справиться с собой.

– Если б он был моим сыном, тогда другое дело, – сказал он. – Если бы ребенок Одри выжил…

Он снова умолк и слегка стегнул лошадь кнутом. Он явно рассердился на себя из-за сказанного.

На лице Эмили проступил жгучий румянец. Ее всю накрыло горячей волной. Она отвернулась, надеясь, что Уолдерхерст ничего не заметил. Он впервые произнес при ней имя покойной жены. При ней вообще никто о ней не вспоминал: судя по всему, Одри не была горячо любима и по ней не тосковали. Но у нее был сын.

По простодушию своему она едва ли могла осмелиться подумать о такой возможности для себя – подобно тому, как в прошлом не позволяла себе и в мечтах представлять себя женщиной настолько привлекательной, чтобы на ней захотели жениться. Ее образ мышления по-прежнему оставался образом мышления старой девы. Но она была готова отдать жизнь ради счастья этого прозаичного, лишенного всякой оригинальности человека. В последнее время она часто упрекала себя за то, что принимала слишком многое как нечто само собой разумеющееся.

«Я все понимала не так, как следует, – страдая, говорила она себе. – О, если бы я была молодой, сильной, красивой девушкой! Он пожертвовал столь многим, его жертва неизмерима!»

На самом деле все было, конечно, не так. Он всегда поступал так, как сам того хотел, делал то, что ему нравилось, и так, как ему было удобно. Эмили Фокс-Ситон была милым созданием, ей было всего тридцать четыре года, и пока Алек Осборн находился на другом конце земного шара, вопрос о собственном сыне-наследнике не очень его заботил.

Но близость Осборнов заставила его занервничать. А если у них родится сын, он будет беспокоиться еще сильнее. Поэтому он был в какой-то степени даже рад перспективе отъезда из Англии по некоему важному делу.

Он поговорил об этой перспективе с Эмили, и она поняла, что поскольку маршрут и длительность его поездки не имеют четких рамок, она его сопровождать не сможет.

– В браке имеется один недостаток, – сказал он.

– Я… Я могу его каким-то образом исправить? – осведомилась Эмили.

– Нет, хотя именно вы несете за него ответственность. Люди вообще редко способны исправить те недостатки, за которые отвечают. Вы приучили меня скучать по вам.

– Я – что?! – вскричала Эмили. – О, как я счастлива!

Она была так счастлива, что посчитала своей обязанностью поделиться счастьем с теми, на чью долю выпало меньше радости. Она была невероятно добра к Эстер Осборн. Редкий день проходил без того, чтобы какой-то из экипажей Уолдерхерста не останавливался у порога Псовой фермы, чтобы отвезти Эстер к Эмили. Иногда она сама заезжала за миссис Осборн, и они отправлялись на прогулку. Иногда посылала за ней, приглашая на ленч или чтобы провести день или вечер в Полстри. Ее интерес к молодой женщине перерос в привязанность. Эстер интересовала бы ее, даже если бы не было особой причины для симпатии и сочувствия. У Эстер находилось множество новых и интересных тем для разговора. Эмили нравились ее рассказы о жизни в Индии и необыкновенные и зловещие истории о местных жителях. Она была зачарована Амирой, чьи вдетые в нос кольца и туземные одеяния вкупе с таинственным смуглым лицом, молчаливостью и мягкими, скользящими движениями вызывали в слугах Полстри благоговейный страх.

– Она, миледи, ведет себя очень достойно, хотя и на свой иностранный манер, – говорила Джейн Купп. – Но иногда она так смотрит, вроде как искоса, что мне становится не по себе, я уже не раз это замечала. Говорят, она знает разные вещи, будущее предсказывает, умеет творить всякие заклинания, готовить любовные напитки. Но рассказывает об этом только под большим секретом.

– Она очень верная служанка, – ответила Эмили. – И очень предана миссис Осборн.

– Уверена, так оно и есть, миледи. Я читала в книжках о преданности черных. Они куда вернее и преданней, чем белые.

– И все же вряд ли более преданные, чем некоторые белые, – с улыбкой произнесла леди Уолдерхерст. – Уверена, что Амира не более преданная, чем ты.

– О, миледи! – воскликнула раскрасневшаяся от удовольствия Джейн, – Надеюсь, это так. Я бы не перенесла мысли, что она преданнее меня!

Экзотическая личность Амиры подогревала воображение обитателей гостиной для слуг, здесь о ней только и говорили, как и о самих Осборнах. Эти рассказы переплетались с рассказами об Ост-Индии личного камердинера Уолдерхерста, который повидал мир. Здесь также обсуждались увлечения капитана Осборна, который был завзятым спортсменом, из тех, кто могли рыбачить, охотиться, стрелять весь день напролет, предпочитали простую пищу и сладко спали по ночам. Всем этим занятиям он мог предаваться в любое время года и именно такой жизни и желал. Вот так должен был бы жить человек, подобный Уолдерхерсту! Природа скроила Осборна по образцу типичного английского землевладельца. Индия, с ее чередованием жарких и дождливых сезонов, не могла предложить ему ничего подобного, и он проклинал каждый проведенный в ней час. На жаре его сангвинический темперамент вскипал. А на Псовой ферме он вскакивал с постели ранним утром, нырял в подготовленную для него бадью с водой, из которой выскакивал полный жизненной энергии. Сам воздух, вливавшийся сквозь старинные, оплетенные плющом окна, был полон здоровья.

– Святый Боже! – кричал он Эстер через приоткрытую дверь ее комнаты. – Что за утро! Чувствуешь, что живешь, чувствуешь, как кровь бежит по жилам! Мне все равно, что дождь, что вёдро, не могу усидеть взаперти! Готов гулять по любой погоде, по сухой траве, по мокрой, под деревьями, с которых каплет или не каплет! Только вспомню, как лежал по ночам в этой жуткой жаре, язык набок, спать невозможно, да еще это опахало мерзкое шуршит! Это все равно как в раю вспоминать об аде!

– В раю нам жить недолго, – как-то ответила ему Эстер с горечью. – Нас ждет ад.

– Черт побери! Не напоминай! – прорычал он.

У него была привычка отгонять от себя воспоминания и мысли, способные отравить сиюминутное удовольствие. Когда он вышагивал по заросшим вереском пустошам, ломился сквозь кустарники, он не мог думать ни о чем, кроме как о своем шансе – да, о великом шансе! Когда человеку, и так не самому крепкому, уже пятьдесят четыре или пятьдесят пять, шансы возрастают многократно!

Но когда вот так шагаешь и часами думаешь об одном и том же, невелика радость случайно наткнуться на Уолдерхерста верхом на своем кауром жеребце. Уолдерхерста, прямого, словно палку проглотил, небрежно приветствующего тебя поднятием хлыста к шляпе. Столь же противно возвращаться к себе на Псовую ферму, увидев, как по ведущей к Полстри аллее едет в двуколке румяная и ясноглазая леди Уолдерхерст, вся пышущая здоровьем и неподдельным интересом к окружающему миру.

Правда, в последнее время она не выглядела такой уж сияющей. Причина тому была вполне естественной, соответствующей обстоятельствам. Человек более пылкий, чем лорд Уолдерхерст, дважды бы подумал, прежде чем решиться на длительное заграничное путешествие и разлуку с молодой женой. Но лорд Уолдерхерст пылкостью не отличатся, к тому же взял в жены женщину, уверенную, что он все и всегда делает правильно – точнее, что все делается правильно, потому что он так решил. Его путешествие в Индию должно было продлиться несколько месяцев и носило дипломатический характер, он ехал с поручением, требовавшем прежде всего ответственности и представительности. Человек более яркий, но менее представительный в сугубо британском смысле слова, вряд ли мог бы сослужить правительству соответствующую службу.

Эстер обратила внимание на то, что сияние Эмили несколько поблекло, а под глазами наметились мешки. Эмили с терпеливой улыбкой отмела всякие подозрения о недавних слезах. Она объяснила ситуацию, с восторгом упирая на особую ответственность миссии, грозящей на время разлучить ее с супругом. Ее безусловная вера в значимость интеллектуальных дарований Уолдерхерста, от которых зависело благополучие страны, была даже трогательной.

– Это ненадолго, – пояснила она. – А мы с вами будем видеться еще чаще. Я так рада, что вы здесь поселились. Вы же сами понимаете, как тоскливо без… – тут она прервала себя, стойко постаравшись сохранить улыбку. – Но я не должна об этом думать!

В дни, предшествовавшие отъезду, Уолдерхерст не уставал поздравлять самого себя. Она вела себя именно так, как, по его представлениям, и должна вести себя настоящая женщина. Она могла создать определенные неудобства или впасть в сантименты. Если бы она была молодой неопытной девушкой, необходимо было бы организовать соответствующий присмотр, но она была разумным созданием, вполне способным самостоятельно позаботиться о себе. Достаточно было высказать ей какое угодно пожелание, как она не только знала, как именно его следует выполнять, но и выполняла без всяких вопросов и оговорок. При этом он считал, что она все вольна делать по своему вкусу, потому что у нее достойный и приличный вкус. У нее не было всяких этих модных идеек, которые в его отсутствие могли привести к поступкам, его беспокоившим или раздражавшим. Больше всего на свете ей хотелось оставаться в Полстри и наслаждаться его красотой. Гулять по саду, беседуя с садовниками, которые ее обожали, навещать деревенских стариков и детей. Она будет помогать жене викария в благотворительной деятельности, регулярно посещать службы в местной церкви, наносить обязательные скучные визиты и с неизменной любезностью и соответствующим тактом присутствовать на скучных званых ужинах.

– Помните, что я вам сказала, когда вы сообщили, что собрались на ней жениться? – спросила леди Мария, когда он заглянул к ней на ленч во время делового визита в город. – Я сказала, что вы проявили гораздо больше здравого смысла, чем большинство мужчин в вашем возрасте и положении. Намереваясь жениться или выходить замуж, следует выбирать себе такого партнера, который менее всего будет служить вам помехой. А Эмили никогда не будет вам мешать. Она в гораздо большей степени заботится о ваших интересах и удобствах, чем о своих. Она напоминает мне крупного, здорового, доброго ребенка, которого не страшно оставлять одного в комнате и который в любом месте и в любом окружении найдет, чем ему заняться.

Все так, однако это здоровое, доброе дитя все же тайно страдало и проливало слезы. Эмили была трогательно рада тому, что рядом с ней находятся Осборны и что в течение всего лета она сможет заботиться об Эстер.

Обидно только, что при всей ее искренней привязанности к Осборнам по крайней мере один из них ее терпеть не мог. Для капитана Осборна ее существование и близкое соседство были равны постоянному оскорблению. Он твердил, что она из тех женщин, которых он особенно не переносит. Он называл ее неуклюжей идиоткой, а ее рост и постоянная приветливость его просто бесили.

– Она выглядит такой чертовски преуспевающей в своих шикарных платьях и так и пышет здоровьем, – заявил он. – А когда она топает этими своими ножищами, во мне все трясется.

Эстер хихикнула.

– Ноги у нее большие, но куда лучшей формы, чем мои, – сказала она. – Мне бы ее ненавидеть, и ненавидела бы, если б могла, да не могу.

– А вот я могу, – сквозь зубы пробормотал Осборн и отвернулся к очагу, чиркнув спичкой, чтобы раскурить трубку.

Глава 12

Лорд Уолдерхерст отправился в Индию, а его жена принялась строить свое существование именно так, как он себе и представлял. Но до его отъезда они провели несколько недель в городе, где она побывала на своем первом приеме во дворце. Они также дали несколько званых ужинов, отмеченных скорее достоинством и хорошим вкусом, нежели весельем. Без мужа Эмили не смогла бы вытерпеть все эти городские обязательства. Джейн Купп одевала ее со всем тщанием, расправляла складки на юбках, великолепно сидевших на ее высокой стройной фигуре. На шее сверкали бриллианты, в густых каштановых волосах мерцала тиара или бриллиантовая звезда – она выглядела великолепно, но только если рядом был Уолдерхерст, привычный ко всем этим условностям. С ним готова была выносить даже наводящую тоску великосветскую помпезность, без него чувствовала себя совершенно потерянной. В Полстри она уже не была новичком и начала привыкать к этому существованию, постепенно становилась его частью. Ей нравилась здешняя жизнь, ей было легко полюбить патриархальную деревенскую атмосферу. Большинство селян поколениями были связаны с Уолдерхерстами, служили им, приподнимали при их появлении шляпы. Эмили помнила об этом и сразу полюбила этих простых людей, в ее представлении неразрывно связанных с человеком, которого она боготворила.

Уолдерхерст не задумывался над тем, что означало ее благоговение перед ним. Более того, он не имел о нем ни малейшего представления. Маркиз видел, что Эмили во всем на него полагалась, безоговорочно верила в него, и это, естественно, ему нравилось. Он смутно подозревал, что если б она была женщиной более проницательной, то тогда стала бы и более требовательной, и разборчивой, и ее не так легко было бы впечатлить. С другой стороны, будь она глупой или неловкой, он бы ее презирал и горько жалел о своем выборе. Но она прежде всего была невинной и благодарной, и эти качества, в сочетании с хорошей внешностью, хорошим здоровьем и хорошими манерами выводили ее в разряд таких женщин, которые ему безмерно импонировали. Нет, положительно она выглядела очень мило и привлекательно, когда прощалась с ним – этот румянец, эта ласковость, эти блестящие от непролитых слез глаза! Было что-то невероятно трогательное в том, как ее крепкая рука сжала его руку в последний момент.

– Единственное, чего бы я желала, – сказала она, – так это хоть что-то сделать для вас, пока вы в отъезде. Как жаль, что вы не оставили мне никаких поручений!

– Пребывайте в добром здравии и хорошем расположении духа, – ответил он. – Это именно то, чем вы можете меня порадовать.

По природе своей он и предположить не мог, чем она на самом деле занялась, вернувшись в дом. А она провела все утро в его комнате, собственноручно убирая и разбирая его вещи. Трогая их, она успокаивала себя, ей нравилось брать в руки то, что держал в руках он – его книги, подушки, на которых он спал. Она заранее известила экономку их дома на Беркли-сквер, чтобы никто не разбирал апартаменты его светлости: она сама займется этим после его отъезда. Тот вид одержимости, который именуют Любовью, вряд ли поддается объяснению. Человек не способен противиться этому наваждению. Любящий человек видит, слышит и чувствует то, что не могут видеть, слышать или чувствовать окружающие, это навсегда останется для них загадкой. Окружающий мир оставался слепым, глухим и бесчувственным к невероятно прекрасным качествам, которые Эмили Уолдерхерст видела в этом далеко не молодом джентльмене. А для нее эти качества были абсолютно реальными, они наполняли ее восторгом, и она стремилась к ним всей душой. Агата Норман, совершавшая кругосветное путешествие, не могла, при всем блеске сияющей юности, почувствовать к своему молодому мужу то же, что чувствовала к своему солидному супругу Эмили.

Пока Эмили бродила по комфортабельным, но опустевшим апартаментам ее Джеймса, у нее в горле стоял комок. На грудь ее капали такие же огромные слезинки, как те, что капали на простую льняную блузу, когда она возвращалась через торфяники из Монделла. Она храбро улыбнулась и стерла мокрые пятнышки с брошенного его светлостью твидового жилета. А потом вдруг остановилась, горячо поцеловала колючую грубую ткань и, рыдая, зарылась в нее лицом.

– Я так люблю его! – прошептала она в истерике, по привычке подчеркивая голосом слова. – Я так его люблю! Как же я буду по нему скучать!

Этот взрыв чувств был настолько сильным, что уже через мгновение он показался ей каким-то неприличным. Она никогда, ни при каких обстоятельствах не смогла бы набраться смелости и сказать лорду Уолдерхерсту, что любит его. И прежде всего потому что чувствовала, что он сам не видит в этом никакой необходимости. Привычки говорить о любви у нее не было, и Эмили обращалась сейчас с этими словами к куску ткани. Она села, держа в руках пресловутый жилет, и дала волю слезам.

Затуманенным взором Эмили оглядела комнату. Дверь в коридор была открыта, как и ведущая в его кабинет дверь напротив. Это были прекрасные покои, в которых каждая книга, каждый бюст, каждое кресло несли отпечаток его личности. Да и весь дом был таким красивым, таким внушительным!

– Он подарил мне прекрасную жизнь! – произнесла она дрожащим голосом. – Жизнь, полную комфорта и счастья. Он спас меня от всего того, чего я боялась… Ах, если бы я была такой, как Эстер Осборн! Я была бы рада страдать или даже умереть! Но и этого было бы мало… Чем, чем я могу отплатить ему?

Эмили уяснила для себя одну очень важную вещь, хотя об этом ни разу не было сказано ни слова. Весь ее восторг, вся ее гордость им могли бы найти свое воплощение, если бы она могла передать его имя созданию из его собственной плоти и крови. Потому что если в его холодной натуре и таилась какая-то страсть, то это было невысказанное страстное желание иметь потомство. Эмили начала подозревать об этом с первых же дней брака, и затем путем длительных и сложных размышлений укрепилась во мнении, что за его молчаливой сдержанностью прячется именно это неистовое и гордое желание. Что же до нее, то она отдала бы все, позволила бы искромсать себя на кусочки, лишь бы сотворить для него то, что составило бы его гордость. Вот такой беспомощной, безнадежной, трагичной, бесконечной была ее любовь к нему.

Именно поэтому она испытывала такую приязнь к Эстер Осборн. А еще Эмили ей очень сочувствовала. В своем стародевичьем бытовании она ни разу не сталкивалась с тайной деторождения. В этом вопросе она была совершенно несведущей и ужасалась одной мысли о нем. Поначалу Эстер была с ней сдержанной, но чем чаще они виделись, тем больше ее сдержанность таяла от безыскусной и лишенной всякого себялюбия теплоты новой подруги. Эстер чувствовала себя очень одинокой, и так же, как когда-то Агата Слейд, раскрывалась перед Эмили, становилась с ней все более откровенной.

Думая об Осборне, который все время проводил вне дома, она говорила себе, что мужчины вряд ли могут понять, что ее ожидает. Во всяком случае, они по этому поводу совершенно не беспокоятся.

А Эмили беспокоилась, она проявляла к ней столько интереса и сочувствия, что, говоря с ней, Эстер ощущала что-то вроде физического облегчения.

– Вы стали прямо не разлей вода, – заявил Алек, глядя из окна, как отъезжает коляска леди Уолдерхерст. – Часами все разговариваете и разговариваете. И о чем таком важном?

– Она, в основном, говорит о своем муже. Ей приятно найти кого-то, с кем можно поговорить о нем. Эмили считает его чуть ли не божеством. А еще мы много говорим… обо мне.

– Что ж, тогда поощряй эти разговоры, – засмеялся Осборн. – Она может до такой степени тебя полюбить, что не захочет с тобой расставаться, а значит, и со мной тоже.

– Хорошо бы так, хорошо бы, – усталым и раздраженным голосом произнесла Эстер.

Контраст между этой женщиной и нею самой был для Эстер слишком явным. И даже доброта Эмили не могла сделать его более выносимым. Простое совершенство одежды Эмили, выхоленность ее лошадей, мягкий бег ее коляски, вышколенность слуг, легкость и автоматизм всего того, что происходило в имении – все говорило о давнем богатстве. А постоянное напоминание о том, что тебе приходится жить на крохи с господского стола, очень действовало на нервы. Это всегда действует на нервы. Но теперь Эстер была раздражена даже больше – намного больше, чем когда была юной девушкой и страстно жаждала иной жизни. Теперь она существовала рядом с такой жизнью и познала весь ее смысл и ценность – красоту и роскошь, покой и хороший вкус. И после того, как она узнала все это, стала почти частью такой жизни, ей придется возвращаться к убогому существованию в убогом бунгало, к бесконечным долгам, почти к нищете и отсутствию перспектив и надежд на то, что когда-нибудь все изменится и на ее долю тоже выпадет удача. Да кто же в состоянии такое вытерпеть?

Посмотрев друг на друга, они поняли, что думают об одном и том же.

– Как нам потом, после всего, жить? Как это вынести? – выкрикнула она.

– А нам и не придется, – ответил он. – Да будь оно все проклято, но что-то должно случиться!

– Что может случиться? Ничего, – с горечью произнесла она. – Нам просто придется вернуться, и все будет еще хуже, чем прежде.

А в это время леди Уолдерхерст снова отправилась в Лондон за покупками и провела целых два дня, приобретая самые разные чудесные вещички. Эмили еще никогда так не радовалась, как в эти два дня, часами сидя перед прилавками и перебирая чудесное полотно, фланель, кружева. Дни, когда она вместе с леди Марией закупала себе приданое, не шли ни в какое сравнение с этими двумя. Она ласкала пальцами чудесные ткани, нежно улыбалась всем этим изумительным вещицам. Эмили потратила массу денег и покупала вещи куда более роскошные, чем покупала бы для себя. Ничто не казалось ей слишком великолепным, никакое количество кружев не казалось излишним. Сердце трепетало в груди, на глаза порою наворачивались слезы.

– Какое же все это очаровательное, – сказала она самой себе, перебирая в тишине спальни покупки. – Не знаю, почему все это вызывает у меня такие чувства! Все вещички такие малюсенькие и такие… беззащитные, их хочется постоянно ласкать и гладить. Как глупо с моей стороны!

В то утро, когда коробки прибыли на Псовую ферму, туда же явилась и Эмили. Она приехала в большом экипаже и привезла последние покупки, которые хотела доставить сама. Она просто не могла удержаться, чтобы вновь не пересмотреть все эти вещички, быть рядом с Эстер, когда та станет их распаковывать, помогать ей, вместе с ней их разглядывать, снова и снова гладить их, держать в руках.

Она застала Эстер в просторной комнате с низким потолком, которая служила ей спальней. Большая кровать с балдахином уже была, словно снегом, усыпана воздушными белыми одежками, кругом валялись раскрытые коробки. В глазах Эстер застыло странное выражение, на щеках пламенел румянец.

– Я не ожидала ничего подобного. Думала, что сама нашью каких-нибудь простых вещичек, соответствующих его положению, – произнесла она с кривой улыбкой. – Они уж точно не были бы красивыми. К тому же я совсем не умею шить. Вы забыли, что покупаете вещи для маленького попрошайки, а не для принца или принцессы.

– О, нет, не говорите так! – воскликнула Эмили, схватив Эстер за руки. – Давайте просто радоваться! Как же чудесно было покупать все это! Я никогда в жизни так не радовалась!

Стоя возле кровати, она перебирала одну вещичку за другой, расправляла кружева, разглаживала ленточки.

– Разве вы не счастливы, даже разглядывая все это? – спросила она.

– Вы смотрите на них, как голодающий на еду, как будто вы покупали их для себя, – заметила Эстер.

Эмили отвернулась и ничего не ответила. Между ними возникло неловкое молчание.

«Что же в самом облике этой высокой женщины с горделивой осанкой так меня злит?» – подумала Эстер и сказала:

– Эти вещи должен был бы носить маленький маркиз Уолдерхерст.

Эмили положила платьице, которое держала в руках, повернулась и без улыбки посмотрела Эстер в глаза.

– Их мог бы носить маркиз Уолдерхерст, – сказала она. – Мог бы…

Слова Эстер ранили и испугали ее, как уже несколько раз ее пугали и ранили реплики Эстер – словно эта женщина испытывала к ней какие-то недобрые чувства, была ее врагом.

Однако уже через мгновение Эстер Осборн заключила ее в объятия.

– Вы настоящий ангел! – воскликнула она. – Вы ангел, и я не знаю, как вас благодарить!

Эмили Уолдерхерст обняла ее в ответ и нежно погладила по плечу.

– Не благодарите, не надо, – прошептала она дрогнувшим голосом. – Давайте просто вместе порадуемся!

Глава 13

Алек Осборн в эти дни много ездил верхом, а также подолгу бродил с ружьем за плечами, иногда в сопровождении егеря, иногда в одиночестве. В Полстри вряд ли остался хоть один не исхоженный им ярд. Он изучил поместье вдоль и поперек, леса, фермы, пустоши. Им владел зловещий интерес к красотам и возможностям Полстри. Он не мог отказать себе в искушении задавать, на первый взгляд, праздные вопросы первым встречным лесникам и фермерам. Ему удавалось придать своим расспросам случайный и необязательный характер, но сам-то он хорошо сознавал причину своей неуемной любознательности. У него появилась привычка строить бесконечные планы касательно этого места. Он говорил себе: «Если бы все это было моим, я бы сделал то-то и то-то. Если бы все это было моим, я бы изменил это вот так. Я бы выгнал вон того егеря и нашел бы для той фермы другого арендатора». Он вышагивал по заросшим вереском пустошам, предаваясь этим мыслям и прекрасно понимая, какую радость подобные возможности могли бы принести такому как он, человеку, чье тщеславие никогда не знало удовлетворения, человеку, который жаждал власти, который стремился к активной жизни на свежем воздухе.

«Если бы это было моим, если бы все это было моим, – твердил он себе. – О, дьявол, если б только все это принадлежало мне!»

А ведь были и другие места, столь же прекрасные и даже прекрасней, которые он никогда не видел – Осуит, Херст, Тауэрс, и все они принадлежали Уолдерхерсту, этому напыщенному старому болвану. Именно таким он видел своего родственника. Себе же он представлялся молодым, сильным, всем своим существом стремившимся к радостной, яркой жизни. Для него было адом его существование в Индии, где он истекал потом и задыхался от жары и скуки. Желанная жизнь становилась все ближе с каждым божественно прекрасным английским днем. Амбиций, связанных с его военной профессией, у него не было никаких. Он с ужасом думал о том, что ему придется к ней возвращаться, снова впрягаться в ярмо – в тесный воротник военного мундира, который натирал шею. Он со всей ясностью видел теперь, что всю свою жизнь он только ждал, ждал.

Он уже видеть не мог эту ясноглазую дылду, которая все время крутилась возле Эстер и оказывала ей всяческие благодеяния. Какая же она дура, прямо пышет здоровьем, как полная идиотка носится с этим своим Уолдерхерстом! Вся прямо светится, когда получает от него весточку!

У нее была сентиментальная девичья фантазия научиться в его отсутствие ездить верхом. Она собиралась заняться верховой еще до отъезда лорда Уолдерхерста, они об этом с ним говорили, и он выделил ей для этой цели красивую молодую лошадку. Лошадка была не только красивой, но и доброго нрава. Осборн, отличавшийся ловкостью в обращении с лошадьми, пообещал давать ей уроки.

Через несколько дней после возвращения из Лондона с покупками она пригласила Осборнов пообедать с ней в Полстри и во время обеда снова заговорила на эту тему.

– Я бы хотела как можно скорее начать учиться, если вы сможете выбрать время для занятий, – сказала она. – Когда он вернется, мне так хочется выезжать вместе с ним на конные прогулки. Как вы полагаете, мне трудно будет научиться? Наверное, я слишком высокая для того, чтобы хорошо ездить верхом.

– Думаю, прежде всего надо обзавестись первоклассным седлом, – ответил Осборн. – Тогда вы будете прекрасно смотреться.

– Вы правда так думаете? Чудесно, что вы так меня поддерживаете. Как скоро я могу начать?

Она была взволнована. В своих невинных фантазиях она видела себя спутницей Уолдерхерста в его верховых прогулках. Возможно, если она научится уверенно сидеть в седле и управлять лошадью, он обернется взглянуть на нее, и потом они будут ехать бок о бок, а он будет с одобрением наблюдать за нею – этот взгляд так радовал ее душу!

– Так когда же я могу взять мой первый урок? – с нетерпением спросила она Осборна, которому слуга как раз наливал вино.

– Как только я пару раз сам проеду на этой кобыле, – ответил он. – Мне надо изучить ее нрав. Я не позволю вам сесть на нее, пока не буду знать ее досконально.

После ленча они прошли на конюшню посмотреть на стоявшую в стойле лошадку. Это было прекрасное животное, по виду доброе, как ребенок.

Осборн расспросил о ней старшего грума. Репутация у нее была превосходная, тем не менее они решили в течение нескольких дней, до того, как позволить леди Уолдерхерст сесть на нее, подержать лошадь в конюшне на Псовой ферме.

– Следует быть более чем осторожными, – сказал Осборн своей жене тем вечером. – Если, не дай Бог, что-то случится, мне головы не сносить.

Лошадь доставили на следующее утро. Ее гнедая шкура сияла, звали ее Фаустиной.

После обеда капитан Осборн вывел ее из стойла. Он хорошо на ней поездил и изучил ее нрав. Фаустина была веселой, как котенок, и кроткой, как голубка. Вряд ли удалось бы найти лошадку более безопасную и с более ровным характером. Она была не из пугливых или истеричных, ее не потревожила даже неожиданно показавшаяся из-за поворота механическая установка для ремонта дорог.

– Ну и как она себя вела? – спросила за ужином Эстер.

– Прекрасно. Но мне надо еще пару дней на ней поездить.

Он снова и снова проверял лошадку, и каждый раз не мог нахвалиться. Но уроки все равно пока откладывались. На самом деле он, по ряду причин, пребывал в дурном настроении и потому никак не мог заставить себя наконец заняться тем, что обещал. Он все придумывал разные предлоги и почти каждый день отправлялся куда-нибудь верхом на Фаустине.

Эстер подозревала, что он объезжает Фаустину вовсе не удовольствия ради. С прогулок он возвращался с сосредоточенно-угрюмым видом, как будто его одолевали не самые приятные мысли. Эти мысли действительно не способствовали хорошему настроению – они уводили его дальше, чем он и сам хотел заходить, и он не стремился к обществу леди Уолдерхерст. Мысли преследовали его во время долгих верховых прогулок, и одна такая мысль заставила его, когда он как-то утром проезжал мимо груды камней, сваленных на обочине и предназначенных для ремонта дороги, вдруг стегнуть Фаустину хлыстом. Животное, взбрыкнув, отпрыгнуло в сторону: Фаустина не поняла смысл команды, а лошади боятся всего непонятного. Она испугалась и шарахнулась еще резче, когда они снова проезжали мимо такой же груды камней, и он снова ее стегнул. Что все это значит? Что она должна избегать этих камней, или прыгать, завидев их, или что-то еще? Она встряхнула изящной головой и фыркнула. Эта сельская дорога была на приличном расстоянии от Полстри и по ней редко кто ездил. В то утро она тоже была пустынной: Осборн, проверяя, огляделся по сторонам. Вдоль дороги с равными промежутками высились груды камней. Перед тем, как выехать на эту дорогу, Осборн выпил в придорожной гостинице большую порцию виски с содовой, но опьянения не почувствовал, а только разозлился. Он пришпорил лошадь, твердо решив продолжить свои эксперименты.

– Алек считает, что он должен быть твердо уверен в вашей безопасности, – сказала Эстер. – Поэтому каждый день объезжает Фаустину.

– Он очень добр ко мне, – ответила Эмили.

Эстер подумала, что Эмили выглядит немного нервной и возбужденной. Интересно, почему? Она перестала спрашивать об уроках верховой езды, казалось, она слегка утратила энтузиазм и интерес. То Алек тянул время, теперь она… Как-то это странно.

– Ваша лошадь так же безопасна, как пуховая перина, – заявил ей Алек, когда они пили чай на лужайке в Полстри. – Так что лучше начать заниматься, если вы хотите научиться ездить к возвращению лорда Уолдерхерста. А когда он должен вернуться?

Оказывается, он сообщил Эмили, что вынужден задержаться. Маркиз был раздосадован этим фактом: такое впечатление, что здесь для всех нарушение сроков – обычное дело, с раздражением писал он.

Эмили в тот день выглядела какой-то усталой и была непривычно бледна.

– Завтра я собираюсь съездить в город, – сказала она. – А по возвращению начнем.

Собираясь в обратный путь на Псовую ферму, Эстер спросила:

– Вас что-то беспокоит?

– Нет, нет, – ответила Эмили. – Вот только…

– Только что?

– Как хорошо было бы, если б он сейчас был здесь…

Эстер в задумчивости разглядывала лицо Эмили.

– По-моему, я впервые вижу женщину, которая бы так любила мужа, – сказала она.

Эмили стояла молча. Глаза ее медленно наполнялись слезами. Она не смогла бы выразить словами свое отношение к Уолдерхерсту. Это была огромная, несокрушимая и самая обыкновенная любовь.

В тот вечер она долго сидела у открытого окна своей спальни. Положив подбородок на руки, Эмили смотрела в темно-синее небо, усыпанное бриллиантовой пылью звезд. Ей казалось, что она никогда еще не видела столько звезд. Эмили ощущала необыкновенный подъем, ей казалось, будто она парит над землей. В последние две недели ее постоянно бросало от растерянности к благоговению, от надежды к страху. Ничего удивительного, что она побледнела, что на лице ее было написано волнение. На свете столько невероятных чудес, и она, Эмили Фокс-Ситон, нет, Эмили Уолдерхерст, кажется, сможет к ним приобщиться!

Она стиснула руки и словно потянулась вверх, в звездную ночь. По щекам ее покатились крупные слезы. На взгляд беспристрастного обозревателя у нее случилась истерика, а были для этого причины или нет – не суть важно. Она не пыталась сдержать слезы или хотя бы вытереть их, потому что не осознавала, что плачет. Она начала читать молитву, ту, которую выучила еще в детстве:

– Отец наш небесный, Отец наш небесный, да святится имя Твое, – шептала она.

Она прочла молитву до конца и начала снова. Она повторила молитву три или четыре раза и ее просьбы о хлебе насущном и прощении за прегрешенья заменяли собою те слова, которые она могла бы высказать, если бы умела выражать свои чувства. В ту ночь под темно-синим небом вряд ли бы нашелся кто-то, чья мольба, чье обращение к Господу было более смиренным, искренним и страстным.

– Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки веков. Аминь, аминь…

Она встала со своего места под окном и повернулась как раз в тот момент, когда в спальню входила Джейн Купп, неся на вытянутых руках подготовленное к завтрашней поездке платье. Джейн остановилась и в удивлении уставилась на нее.

– С вами все в порядке, миледи? – испуганно спросила горничная.

– Да, – ответила леди Уолдерхерст. – Да, Джейн, я думаю, все хорошо. Все очень хорошо. Нам завтра надо быть готовыми к самому раннему поезду.

– Конечно, миледи, обязательно.

– Я тут подумала, – мягко, словно в забытьи, произнесла Эмили, – что если бы ваш дядюшка так не нуждался в вашей матушке, было бы хорошо, если бы она была здесь, с нами. Она такая опытная и такая добрая. Я никогда не забуду, как добра она была ко мне на Мортимер-стрит.

– О, миледи! – воскликнула Джейн. – Это вы были необыкновенно добры к нам!

Потом она не раз со слезами вспоминала, как ее светлость подошла к ней, взяла за руку и, как Джейн всегда говорила, «с этим ее чудесным выражением», произнесла:

– Но я всегда могу положиться на вас, Джейн. Я в вас очень верю.

– О, миледи! – снова воскликнула Джейн. – Мне так радостно это слышать! Я за вас жизнь отдам, истинная правда!

Эмили снова села. На лице ее блуждала робкая улыбка.

– Все верно, – сказала она, и Джейн Купп поняла, что она опять о чем-то задумалась.

А потом тихо, словно обращаясь к самой себе, леди Уолдерхерст произнесла:

– Надо быть готовым отдать жизнь за того, кого любишь. Это ведь такая малость, не правда ли?

Глава 14

Леди Уолдерхерст провела в городе неделю, Джейн всю эту неделю тоже оставалась с ней в доме на Беркли-сквер, который распахнул перед ними двери и принял их так, как будто они никуда и не уезжали. В гостиной для слуг царило оживление: здесь надеялись, что теперь жизнь будет повеселее, но Джейн Купп разочаровала тех, кто приставал к ней с расспросами: этот визит длительным не будет.

– В следующий понедельник мы возвращаемся в Полстри, – объяснила она. – Миледи нравится в деревне, она очень любит Полстри, что неудивительно. Она уж точно не будет дожидаться возвращения его светлости в Лондоне.

– Мы слышали, – сказала одна из служанок, – что ее светлость очень по-доброму относится к капитану Осборну и его жене, и что миссис Осборн пребывает в деликатном положении.

– Куда лучше бы, если б такое деликатное положение случилось в нашей семье, – брякнула одна из особо бойких служанок.

Джейн Купп хранила молчание.

– А правда ли, – продолжала бойкая служанка, – что Осборны ее терпеть не могут?

– Правда в том, – сурово одернула ее Джейн, – что она к ним необычайно добра, и им следовало бы ее обожать.

– Ну а мы слышали, что они совсем даже и не обожают, – сказал самый рослый из лакеев. – Что совсем не удивительно. Будь она помоложе, могла бы здорово утереть этому капитану Осборну нос. А ей все-таки уже за тридцать.

– Не наше это дело, – строго произнесла Джейн, – обсуждать, кому за тридцать, кому за сорок, а кому за пятьдесят. Это наш хозяин, а он, маркиз, выбрал ее, хотя там были две совсем молоденькие красотки.

– Ну что же, по правде говоря, – согласился рослый лакей, – я б и сам выбрал именно ее, она хорошая женщина.

Леди Мария собиралась отправиться с визитами на север, однако выкроила время и прибыла отобедать с Эмили.

Старая дама пребывала в отличной форме. У нее имелось собственное мнение по ряду вопросов, некоторые из них она намеревалась обсудить, некоторые же решила оставить при себе. Она поднесла к глазам оправленный в золото лорнет и внимательно оглядела Эмили.

– Поверьте мне на слово, Эмили, – объявила она, – я вами горжусь. Вы одно из моих достижений. Выглядите вы гораздо лучше. В вашем облике сегодня есть что-то неземное, воздушное. Я совершенно согласна с Уолдерхерстом во всех тех сентиментальных вещах, которые он о вас говорит.

Она произнесла последнюю фразу отчасти потому, что ей действительно нравилась Эмили, и она понимала, какое удовольствие ей доставит, обмолвившись о том, что ее муж превозносит ее очарование в разговорах с другими людьми, а отчасти потому, что она развлекалась, наблюдая, как на щеках этого большого ребенка разгорается румянец, а глаза наливаются слезами.

– С вами ему действительно повезло, – продолжала ее светлость. – Следовательно, повезло и мне. Ужасно, если б вы были из тех юных особ, которых нельзя оставлять одних. Поскольку у Уолдерхерста родни женского пола немного, то нянчиться с вами пришлось бы мне. А вы представить себе не можете, каково это – возиться с молоденькой девушкой, которая еще не избавилась от детской привычки резвиться, но которая возомнила себя взрослой замужней дамой, не нуждающейся в сопровождении. А без сопровождения такую никуда отпускать нельзя. Теперь же Уолдерхерст может отправляться туда, куда его призывает долг, и все такое прочее, а я тоже могу отправляться с визитами и вообще, куда мне будет угодно. Вы же, моя дорогая, совершенно счастливы в своем Полстри, где вы играете с этой маленькой полукровкой в леди Баунтифул[7]. Так и вижу, как вы сидите рядком и шьете крестильные рубашечки.

– Нам это очень нравится, – ответила Эмили и добавила: – Пожалуйста, леди Мария, не называйте ее маленькой полукровкой. Она очень милая.

Леди Мария издала свой знаменитый смешок и снова воззрилась на Эмили через лорнет.

– В вас, Эмили Уолдерхерст, есть какая-то ранневикторианская святость. И это меня забавляет. Вы напоминаете мне леди Каслвуд, Хелен Пенденнис и Эмилию Седли[8] вместе взятых, но без их злобности, самодовольства и хитрости. Вы настолько хороши, насколько хороши были они в представлении бедняги Теккерея. Как же он на их счет заблуждался! Я не стану вгонять вас в краску, объясняя, почему, не будь вы ранневикторианской святой и улучшенной версией героинь Теккерея, вы бы ни за что не стали помогать ей в этой интересной ситуации. У вас бы нашлось для этого чертовски много – по словам моего племянника – причин. Любая другая женщина возненавидела бы малышку Осборн. Но в вашем благородном и чистом уме такая мысль и возникнуть не может. У вас чистый ум, Эмили. Я могла бы гордиться собой, если б придумала этот эпитет для описания вашего ума, Эмили. Но его придумала не я, а Уолдерхерст. Право, вы оказали на него весьма благотворное действие – пробудили его интеллектуальные способности.

Совершенно очевидно, что по поводу Осборнов у нее имелось свое мнение. Ей они оба не нравились, но особенно она невзлюбила капитана Осборна.

– Он очень дурно воспитан, – пояснила она, – а ума понять, что Уолдерхерст именно из-за этого его терпеть не может, ему не хватает. У него было несколько крайне вульгарных, дешевых любовных связей, он попадал в непростительные переделки. Только настоящий дурак станет оскорблять вкусы того, чье состояние и титул надеется унаследовать, того, кто счел бы своим долгом передать все именно ему. И дело не только в его аморальности. В наши дни никто не может считаться по-настоящему моральным или аморальным. Но если ты без гроша в кармане, то следует хотя бы вести себя пристойно. Все дело во вкусе и манерах. Дорогая моя, у меня самой морали небогато, но у меня прекрасные манеры. Женщина должна обладать такими манерами, которые не позволяли бы ей нарушать Заповеди. Что же касается Заповедей, то их ужасно легко не нарушать! О Господи, да кому нужно их нарушать? Не убий. Не укради. Не прелюбодействуй и все такое прочее. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего… Что это означает? Вранье и сплетни, а врать и сплетничать – это дурные манеры. Если у тебя хорошие манеры, ты просто не станешь «произносить ложного свидетельства на ближнего твоего»…

Так она в своей легкой светской манере и проболтала весь обед – кстати, прекрасно приготовленный и поданный. После чего умело приладила свою маленькую шляпку, расцеловала Эмили в обе щеки и, улыбаясь и кивая своим мыслям, отбыла в легкой карете.

Эмили стояла у окна гостиной и провожала взглядом карету, пока та не свернула на Чарльз-стрит, а затем отвернулась от окна и, оглядев просторную, торжественную, не заставленную мебелью комнату, невольно вздохнула и улыбнулась.

– Она такая умная и такая интересная, – сказала она себе, – но никому и в голову не придет рассказывать ей что-то серьезное и важное, как не придет в голову рассказывать что-то важное бабочке. Откровения нагоняют на нее тоску.

Так оно и было. Никогда в жизни ее светлость не позволяла себе дойти до неприличия казаться особой, с которой кто-то посмел бы откровенничать. Она была достаточно откровенной с самой собой, чтобы еще выслушивать чьи-то чужие признания.

– Боже правый! – воскликнула она однажды. – Это так же неприлично, как пересчитывать чужие морщины!

Когда на следующее утро после возвращения в Полстри леди Уолдерхерст приехала на Псовую ферму, Алек Осборн, помогая ей выйти из экипажа, был неприятно поражен ее необычайно – даже для нее – цветущим видом. На щеках играл нежный румянец, глаза сияли.

– Вы замечательно выглядите, – буркнул он и удивился сам себе: это произошло помимо его воли, он вовсе не намеревался расточать ей комплименты. Эмили Уолдерхерст тоже слегка удивилась.

– Вы тоже выглядите чудесно, – ответила она. – Полстри идет на пользу нам обоим. Вы очень посвежели.

– Я все это время ездил верхом на Фаустине. Помните, я обещал хорошенько ее изучить и обучить, прежде чем позволить вам на нее сесть? Теперь она совершенно готова. Мы можем провести наш первый урок уже завтра.

– Я… Я пока не знаю, – неуверенно произнесла она. – Я вам попозже скажу. А где Эстер?

Эстер лежала в гостиной на софе под открытым окном и выглядела утомленной. Она только что выдержала непростой разговор с Алеком, который закончился чем-то вроде сцены. Чем хуже чувствовала себя Эстер, тем раздражительнее она становилась, а в последнее время и муж ее все чаще срывался и грубил, что ужасно действовало ей на нервы.

В это утро она почувствовала в поведении Эмили что-то новое. Та была непривычно робкой и скованной. Ее детская открытость и непосредственность куда-то делись. Ей отчего-то было неловко, и болтала она меньше обычного. Эстер Осборн подумала, что, похоже, Эмили хочет ее о чем-то спросить, но не решается.

Она привезла охапку великолепных роз из сада и расставляла их по вазам, чтобы порадовать Эстер.

– Как же хорошо было вернуться в деревню, – сказала она. – Когда я на станции сажусь в экипаж, мне всегда кажется, что я снова начинаю жить, как будто в Лондоне я и не жила вовсе. Как же божественно прекрасно было сегодня в розарии в Полстри! Это такое счастье, бродить среди тысяч великолепных цветов, вдыхать их аромат, смотреть на их склонившиеся прекрасные головки!

– Дороги в отличном состоянии для верховой езды, – сказала Эстер, – и Алек говорит, что Фаустина само совершенство. Вы можете начинать уже завтра утром.

Она проговорила это как бы с трудом, медленно, и выглядела при этом отнюдь не радостно. Впрочем, радость никогда не была частой гостьей на ее лице: слишком много разочарований выпало на ее долю в юности.

Эмили ничего не сказала в ответ, и Эстер повторила свой вопрос:

– Так вы начнете, если погода будет хорошей?

Руки Эмили были заняты розами, и Эстер увидела, что и руки, и розы задрожали. Эмили медленно повернулась и подошла к ней. Она казалась растерянной, явно нервничала, и в этот момент была похожа на девочку-переростка, которой надо задать неловкий вопрос. Но при этом в глубине ее глаз горел какой-то необычный, экстатический огонь. Она встала перед Эстер, протянула ей дрожащие розы и приглушенным голосом, словно на исповеди, произнесла:

– Я… Мне нельзя…

Уголки губ у нее дрогнули и опустились. Эстер привстала:

– Вам нельзя? – Эстер почти выдохнула эти слова.

Руки у Эмили задрожали еще сильнее, розы, роняя лепестки, посыпались на пол.

– Мне нельзя, – повторила Эмили срывающимся голосом. – У меня есть… У меня есть причина. Я ездила в город повидать… кое-кого. Я встречалась с сэром Сэмюэлом Брентом, и он сказал, что я не должна. Он совершенно уверен.

Она попыталась успокоиться и улыбнуться, но улыбка никак не получалась, лицо у нее сморщилось, и она, чтобы взять себя в руки и обрести пристойный самоконтроль, наклонилась и стала подбирать розы. Подобрала пару, но остальные все равно высыпались у нее из рук, и она опустилась среди роз на колени и закрыла лицо руками.

– О, Эстер, Эстер! – простонала она, не видя, каким бешеным огнем зажглись глаза миссис Осборн, как тяжело вздымалась ее грудь. – И со мной это произошло, и со мной это наконец-то случилось!

Глава 15

Экипаж только что увез леди Уолдерхерст домой, в Полстри-мэнор. Просторная гостиная фермерского дома, с дубовыми балками, поддерживавшими низкий потолок, была залита золотым предзакатным светом и полна ароматом роз, душистого горошка и резеды – сладким ароматом типичного английского загородного дома. Капитан Осборн жадно вдыхал его, стоя у застекленного ромбами окна и глядя вслед удаляющемуся ландо. Этот аромат, этот закатный свет были такими сильными, что он, казалось, мог их потрогать – так же, как мертвую тишину у него за спиной. Эстер снова лежала на софе, и он спиной чувствовал презрительный взгляд ее черных миндалевидных глаз – такой взгляд всегда предвещал что-то ужасное.

Когда экипаж окончательно скрылся за высоким кустарником и топот копыт затих вдалеке, он резко повернулся и грубым голосом спросил:

– Что все это значит? Черт бы ее побрал! С какой это стати она не будет ездить верхом, если сама собиралась?

Эстер издала жесткий, короткий и безжалостный смешок.

– Нет, она не намерена больше ездить верхом, ни в ближайшие дни, ни в ближайшие месяцы. Сэр Сэмюэл Брент приказал ей быть очень осторожной и заботиться о себе.

– Брент? Брент?

Эстер стиснула свои изящные маленькие ручки и снова рассмеялась, но на этот раз в ее смехе слышались истерические нотки.

– А я тебе говорила, я говорила! – закричала она. – Я знала, знала, что так и будет! Еще до того, как ей исполнится тридцать шесть, у нас появится новый маркиз Уолдерхерст, да только это будешь не ты и не твой ребенок.

Она снова упала на софу, лицом вниз, и принялась в ярости рвать зубами подушку.

– Не ты, не твой! – снова выкрикнула она и изо всех сил ударила подушку кулаком.

Он бросился к ней и, схватив за плечи, стал трясти.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь! Не понимаешь, о чем говоришь!

– Еще как понимаю! – прорычала она, продолжая колотить подушку. – Я все правильно понимаю! Она тут разнюнилась по этому поводу!

Алек Осборн дернулся и прорычал:

– Господи! Ну уж нет! Стоит ей сесть на Фаустину, и назад она не вернется!

В ярости он не сдержался и выдал больше, чем следовало, а это было опасно. Но его жена пребывала в такой же ярости и поддержала его:

– Так ей и надо! – крикнула она. – Мне плевать! Ненавижу ее! Ненавижу! Помнишь, я говорила тебе, что не могу ее ненавидеть? Еще как могу! Дура, идиотка! Она и понятия не имеет, что я на самом деле чувствую! Уверена, она считает, что я за нее рада. А я не знала – то ли мне рыдать, то ли смеяться. Глаза у нее были, как блюдца, вытаращилась на меня, как Святая Дева после Благовещения. О, дура, тупая корова!

Она говорила все громче и все быстрее, хватая ртом воздух, голос ее поднялся до истерического визга. Он снова встряхнул ее.

– Замолчи! – приказал он. – У тебя истерика начинается, это плохо. Соберись.

– Сходи за Амирой, – попросила она, – я сама не могу. Она знает, что делать.

Он сходил за Амирой, и служанка, прихватив с собой свои снадобья, как всегда, молча скользнула в комнату. Она с любовью посмотрела на госпожу и, усевшись на пол, принялась делать ей успокаивающий массаж – растирать ноги и руки. Осборн вышел, оставив женщин одних. Амира знала множество способов успокоить свою разнервничавшуюся хозяйку, и, возможно, основным из них было подтолкнуть ее к рассказу о своих невзгодах и заботах. Эстер никогда не осознавала, что выкладывает своей старой няне все без утайки, пока не выговорится. Порою она только через час или даже более понимала, что высказала даже то, что намеревалась сохранить в секрете. При этом Амира никогда не говорила ни слова, да и Эстер казалось, что она тоже была не очень многословна, однако к концу понимала, что даже несколько сказанных ею фраз полностью удовлетворяли интерес Амиры, если бы она как-то выказывала этот интерес. Но нет, она всегда сидела молча и с непроницаемым лицом, лишь взгляд ее выражал бесконечную любовь и преданность. Амира по сей день любила свою молодую госпожу такой же страстной любовью, как и в тот день, когда впервые прижала ее к своей груди, будто это было ее собственное дитя. К тому времени, как Эмили Уолдерхерст доехала до Полстри, Амира уже знала почти все. Она поняла, что перед ее хозяйкой разверзлась пропасть, и она медленно, но уверенно движется к ее краю, подталкиваемая самой судьбой. Именно этот образ она видела перед собой, когда, закрывшись в своей комнате, воздела над покрытой белой шалью головой сжатые в кулаки смуглые руки и, стиснув зубы, произнесла проклятья, в которых содержался волшебный смысл, и заклятия, которые обрекали на гибель.

Эмили была рада, что предпочла оставаться одна и не приглашала никого побыть с ней. По правде говоря, она потому еще и не рассылала приглашения, что побаивалась ответственности и не решалась развлекать кого-то без Уолдерхерста. Приглашать ей следовало его друзей, а перед его друзьями она трепетала, ей не хватало светских навыков, которые помогли бы ей достойно их встретить. Она говорила себе, что если бы была замужем несколько лет, а не несколько месяцев, то была бы смелее.

Сейчас ее радость была тем более искренней. Как могла она оставаться спокойной, вести светские разговоры, если все ее существо переполняла лишь одна мысль? Она была уверена, что, разговаривая с людьми и думая не о них, а лишь о своем, сокровенном, она непременно будет чувствовать себя виноватой.

Если б она не была столь истово преданной идее о том, что ни в коей мере и ничем не должна осложнять жизнь своему мужу, она бы потребовала немедленного его возвращения, считала бы себя вправе ждать, чтобы он защитил ее своим достоинством и своим присутствием. Если бы она была менее робкой и смиренной, она бы ощутила всю важность своего положения и обоснованность требований, которые бы предъявила ему, но вместо этого лишь благодарила небеса за дарованную ей милость.

Она совершила глупейшую ошибку, не рассказав ни о чем леди Марии Бейн, но такая девичья стыдливость была для нее очень характерна. Где-то в глубине она смущалась и побаивалась того изумления, которое, при всех добрых намерениях ее светлости, не могло не возникнуть в вооруженном золотой лорнеткой взгляде. Она понимала, что слишком эмоционально относится к этому вопросу, но чувствовала, что если разглядит в прикрытых лорнетом глазах даже намек на усмешку, то не сможет сдержаться и разрыдается, тем самым обнажив все свои чувства. О, нет, нет! Каким-то образом она сознавала, что в такой момент леди Мария увидит в ней всего лишь Эмили Фокс-Ситон, бедняжку Эмили Фокс-Ситон, неизвестно по какой причине решившуюся на весьма странное и неудобное признание. Нет, она не могла ничего рассказать леди Марии, не выставив себя в глупом свете.

Поэтому леди Мария радостно упорхнула к своим визитам и череде приемов, на которых она наслаждалась ролью острой на язычок старой дамы, не подозревая о том, что могло бы хотя бы на время ее отрезвить.

А Эмили коротала дни в Полстри в состоянии счастливой экзальтации. Где-то около недели она провела в размышлениях, не стоит ли написать лорду Уолдерхерсту и сообщить ему новость, которую даже леди Мария сочла бы важной, но чем больше она приводила доводы за и против, тем меньше склонялась к своему первоначальному намерению. На нее подействовали слова леди Марии, которыми та поздравляла себя и лорда Уолдерхерста со сделанным им выбором. Эти слова подкрепили ее полуоформленное стремление не нарушать представления окружающих о ней как об особе, не склонной к назойливости. Ее светлость на своем долгом веку повидала женщин, которых их новый замужний статус превратил в совершеннейших дур, они совсем потеряли голову и требовали от новоиспеченных супругов постоянных признаний в любви и внимания, чем невероятно досаждали и им, и всем прочим. А ведь леди Мария похвалила Эмили именно за здравомыслие!

Позже леди Мария говорила об Эмили:

– Она из тех женщин, до которых чужие идеи доходят только тогда, когда они хорошо и четко выражены. Она недостаточно проницательна, чтобы воспринимать их в завуалированном виде, но если ей все ясно и просто изложить, они падают на благодатную почву.

Так что Эмили прекрасно поняла все, что говорила ей леди Мария, и теперь, прогуливаясь по саду в Полстри, вдыхая аромат согретых солнцем цветов, она думала о том, что письмо может нарушить планы лорда Уолдерхерста, а ведь у него были связанные с ними амбиции. Он был настолько ими увлечен, что отправился в Индию в то время года, которое мало подходило для такого путешествия. Там, на месте, он еще больше увлекся темой поездки и, совершенно очевидно, намеревался продлить свое пребывание в стране. Писал он не часто, но регулярно, и из его писем Эмили поняла, что он занят очень важным и интересным для него делом – пожалуй, самым интересным из всех, которыми ему приходилось заниматься.

«Я ни за что на свете не стану мешать ему в работе, – сказала она себе. – Он полностью ею поглощен. Меня интересует все на свете – такой у меня ум, а человек мыслящий серьезно занимается чем-то одним. Мне здесь очень хорошо, я счастлива и с радостью смотрю в будущее».

Итак, идеи леди Марии «упали на благодатную почву». Вполне возможно, Эмили пришла бы к такому заключению и сама, однако леди Мария, несомненно, помогла сократить путь. Была одна мысль, которую она точно не могла вынести – мысль о том, что она сама могла бы стать виновницей пару раз замеченного ею на лице Джеймса выражения скуки, смешанной с раздражением (она замечала такое выражение при встречах лорда Уолдерхерста с капитаном Осборном). Она полагала, что даже радость от полученного им известия, если она все-таки решится его известить, не сотрет это молчаливое раздражение от необходимости первым же пароходом возвратиться в Англию.

Если раньше она испытывала к Эстер Осборн теплые чувства, то теперь они стали в десять раз горячее. Она стала навещать ее еще чаще и убеждала ее перебраться в Полстри, потому что Эстер плохо выглядела и пребывала в угнетенном расположении духа. Ее личико осунулось и пожелтело, под глазами залегли тени, маленькие ручки похудели и стали похожи на птичьи лапки. Она почти не спала и утратила аппетит.

– Вы должны побыть в Полстри хотя бы несколько дней, – уговаривала Эмили. – Порою даже простая смена обстановки может излечить от бессонницы.

Но Эстер находила бесконечные отговорки если не отклонить приглашение, то хотя бы отодвинуть визит на неопределенный срок. По правде говоря, она тем упорнее отказывалась, чем упорнее настаивал ее муж. Их противостояние вылилось в одну из сцен.

– Я не поеду, – твердила она. – Говорю тебе, не поеду!

– Поедешь, – отвечал он. – Это пойдет тебе на пользу.

– А что, если не поеду, это пойдет мне во вред? – в смехе ее снова слышались истерические нотки. – А тебе это как пойдет на пользу? Я знаю, что ты в этом заинтересован.

Он разозлился и, как всегда в таком состоянии, утратил осмотрительность.

– Да, заинтересован, – прошипел он, – и ты бы поняла, если б у тебя было хоть немного здравого смысла. Чем ближе они к нам будут, тем больше будут привыкать к мысли о том, что мы существуем и что у нас есть свои права.

– Права! Какие такие права? – издевательским тоном переспросила она. – У тебя нет никаких прав, и не будет, пока ты ее не убьешь! Ты собираешься ее убить?

Его захлестнула волна безумия.

– Да я б убил ее и тебя с нею заодно, если б это было возможно! Вы обе этого заслуживаете!

И он принялся бегать по комнате, дрожа от злобы. Он утратил и терпение, и разум, но мгновение спустя и то, и другое к нему вернулись.

– О, Эстер, прости меня! – вскричал он. – Я вел себя как последний идиот!

Он опустился на колени и принялся нежно гладить ей руку.

– Мы оба загораемся, как порох! Нас обоих довел до безумия этот удар. Наша карта бита, мы должны это принять и постараться получить хотя бы то, что возможно. Она, конечно, дура, но она все равно лучше, чем этот индюк Уолдерхерст, и она имеет на него куда больше влияния, чем он сам подозревает. Она сможет убедить его поступить по справедливости. Нам надо с ней дружить.

– По справедливости – это содержание в тысячу в год, – застонала Эстер, вопреки себе поддавшись на его уговоры, потому что когда-то любила его и потому что чувствовала себя совершенно беспомощной. – Хотя бы пятьсот в год – и то более-менее справедливо.

– Вот и пусть она будет на нашей стороне, – с облегчением произнес он. – Скажи ей, что приедешь, что она ангел, и что визит в Полстри-мэнор спасет тебе жизнь.

Они отправились в Полстри через несколько дней, Амира сопровождала свою госпожу, и все трое быстро обжились там, будто это был не краткий визит, а постоянное пребывание. Осборнам выделили самые красивые и удобные комнаты. Никаких других гостей не было, и весь огромный дом был в их полном распоряжении. Окна будуара Эстер выходили в самый красивый уголок сада, шторы из вощеного ситца и покрытые такой же тканью подушки, безделушки, цветы, книги – все создавало атмосферу роскоши и покоя.

– Что же мне делать? – вопросила она Эмили в первый же вечер, сидя в мягком кресле у открытого окна и любуясь на закат. – Что же делать, когда придется уезжать? Я имею в виду не отсюда, а из Англии. В эту ужасную Индию.

– Вы так ее не любите? – спросила Эмили, пораженная тоской, прозвучавшей в голосе Эстер.

– Я не могу выразить, до какой степени, – горячо ответила миссис Осборн. – Это словно из рая попасть в ад.

– Я этого не знала, – с сожалением произнесла Эмили. – Возможно… Возможно, что-то можно сделать… Я должна поговорить с мужем.

Амира проявляла странную симпатию к Джейн Купп и жаждала ее общества, отчего у Джейн, как та призналась своей госпоже, «мурашки по коже бегали».

– Вы должны преодолеть это чувство, Джейн, – сказала леди Уолдерхерст. – Наверное, это из-за цвета ее кожи. Я тоже себя немного странно чувствую в ее присутствии, но это неправильно. Вам следует прочитать «Хижину дяди Тома», вам понравится этот бедный дядя Том, он настоящий христианин, такой набожный. Там еще есть злодей Легри, и Элиза, которая бежит от рабовладельца, пересекая реку по тающему льду…

– Я дважды ее читала, – в порыве искреннего раскаяния проговорила Джейн. – Мы с мамой так плакали, так плакали! Я понимаю, что она может испытывать из-за цвета кожи, и стараюсь быть к ней подобрее, но, честно говоря, она заставляет меня нервничать. Она или постоянно меня обо всем расспрашивает, или просто молчит и смотрит на меня. На днях она меня вдруг спросила, люблю ли я свою мем-саиб[9]. Поначалу я не поняла, что она могла иметь в виду, а потом выяснила, что она так на свой индийский манер называет вашу светлость. Нет, она не имела в виду ничего такого, она потом все время говорила о вас самым уважительным образом, а его светлость она называет Рожденным небом.

– И все же постарайтесь быть к ней добрей, Джейн, – повторила хозяйка. – Берите ее время от времени на прогулку. Полагаю, она скучает по дому.

Своей же хозяйке Амира сказала, что эти английские слуги – настоящие свиньи и дьяволы, и что от того, кто хочет у них что-то узнать, они ничего скрыть не могут. Если бы Джейн только знала, что Амира говорила о ней, как она описывала ее действия, как Амира следила за всем, что она делает для своей мем-саиб, ежечасно, ежеминутно, она бы испугалась еще сильнее.

Однажды она зашла в спальню леди Уолдерхерст и увидела там Амиру. Амира стояла посреди комнаты и вроде бы с растерянностью рассматривала все вокруг. Увидев Джейн, она испуганно вздрогнула, как бы не понимая, как она здесь очутилась.

– Что вы здесь делаете? – строго спросила Джейн. – Вы не имеете права заходить в эту часть дома. Как вы посмели? Ваша хозяйка будет очень недовольна.

– Моя мем-саиб попросила одну книгу, – дрожа, отвечала испуганная Амира, – а ваша мем-саиб сказала, что она здесь. Они не приказывали мне ее принести, но я думала, что найду вас здесь. Я не знала, что это запрещено.

– Какую книгу? – осведомилась Джейн. – Я сама отнесу книгу ее светлости.

Но Амира была настолько напугана, что название вылетело у нее из головы. Джейн простучала в дверь будуара миссис Осборн, но там никого не было – обе дамы вышли в сад.

Однако Амира, как выяснилось, говорила правду: Джейн узнала это у леди Уолдерхерст, помогая ей переодеться к ужину. Оказывается, они обсуждали книгу, в которой содержались сведения о предках нынешнего маркиза. Это ее Эмили взяла в библиотеке и читала в тиши своей спальни.

– Мы не просили ее сходить за ней. На самом деле я и не знала, что она слышала наш разговор. Она двигается так тихо, что и не узнаешь, что она где-то поблизости. Несомненно, она хотела сделать доброе дело, просто она не знает наших английских порядков.

– Так и есть, миледи, не знает, – уважительно, но твердо произнесла Джейн. – Я взяла на себя волю сказать ей, что она должна оставаться в своей части дома, если только ваша светлость лично ее не призовут.

– Не стоит пугать бедное создание! – рассмеялась ее светлость. На самом деле она была даже тронута таким рабским стремлением Амиры услужить. Она желала уберечь свою хозяйку от малейшей заботы – даже от заботы отдать распоряжение. Как это по-восточному, подумала Эмили, вот так по-детски выражать свою привязанность.

Вспомнив о книге, она сама отнесла ее в гостиную. Она высоко ценила этот фолиант, поскольку в нем содержались романтические истории о некоторых благородных дамах из рода Уолдерхерстов.

Больше всего ей нравилась история о даме Эллене, которая осталась в замке с немногочисленными слугами, когда ее супруг отбыл на войну в дальние края. А тут на замок нагрянул супостат, вознамерившийся поживиться в отсутствие хозяина и защитника. Поживиться было чем, поскольку в подвалах были спрятаны обретенные обычным для тех времен способом сокровища. Дама Эллена так распределила свой небольшой отряд, что сумела обмануть захватчика и проявила неслыханную смелость, даром, что готовилась произвести на свет наследника. Это интересное положение только придало ей мужества и решимости. Через три недели она родила сына, который спустя годы проявил себя самым блистательным защитником родовой чести, будучи при этом человеком выдающегося роста и мощи.

– Я полагаю, – сказала Эмили, когда они после ужина обсуждали эту легенду, – я полагаю, что она считала правильным делать все, что только могла. Смею сказать, что ее ничто не пугало так, как мысль, что она в отсутствие мужа сделает что-то неправильно. И эта мысль придавала ей сил.

Она настолько разволновалась, что вскочила и принялась вышагивать по комнате, представляя себя в роли героической дамы Эллены. Она высоко вздернула голову, глаза ее были широко распахнуты, на губах играла улыбка.

Но тут она заметила, что капитан Осборн подкручивает усы, стараясь спрятать ухмылку, и сразу же почувствовала себя глупо. Она застеснялась и села на место.

– Боюсь, я вас насмешила, – извинилась она. – Но эта история всегда пробуждает во мне романтические чувства. Мне она очень нравится.

– О нет, отнюдь, – ответил Осборн. – Я вовсе не смеялся, нет, нет.

Но он смеялся, про себя называя ее припадочной сентиментальной идиоткой.

Для Джейн Купп наступил великий день: ее матушка приехала в Полстри-мэнор. Для миссис Купп это тоже был знаменательный день. Она сошла с поезда на маленькой деревенской станции, слегка разгоряченная и обуревавшими ее чувствами, и гордостью за свою лучшую шляпку и черную шелковую накидку, и с облегчением увидела поджидавшую ее на платформе Джейн. Ее усадили в частный омнибус его светлости, а когда она увидела, с каким вниманием отнеслись к ее багажу раболепствующий станционный смотритель и юный ливрейный лакей, она преисполнилась гордости, которую постаралась скрыть за полной достоинства сдержанностью.

– Ну, Джейн, ей-богу! – воскликнула она, усевшись в омнибус. – Ты ведешь себя так, как будто давно ко всему такому привыкла, будто ты – член семьи.

Но когда после представления обществу в гостиной для слуг миссис Купп очутилась в удобной комнате, соседствующей с комнатой Джейн, она в полной мере осознала всю значимость положения собственной дочери. И хоть она уже сбросила и шляпку, и расшитую бисером накидку, на лбу у нее выступила испарина.

– Ах, матушка, я не хотела вам об этом писать, все ждала, когда смогу сама рассказать, – с гордостью начала Джейн. – Я знаю, что ее светлость не любит, когда ее обсуждают. Если б я была леди, я бы тоже не любила… Но вы все поймете. Когда доктор сказал ей, что хорошо бы, чтобы с нею рядом всегда была опытная замужняя женщина, она сказала: «Джейн, если ваш дядюшка сможет обойтись без вашей матушки, я бы хотела, чтобы со мною рядом была она. Я никогда не забуду, как она была добра ко мне на Мортимер-стрит».

Миссис Купп обмахивалась платочком выдающейся белизны.

– Если б она была бы даже ее величеством, и то она не была бы мне дороже, а я не была бы более счастлива дарованной мне привилегией! – торжественно заявила миссис Купп.

Джейн принялась разбирать пожитки матери. Она то складывала, то распрямляла разложенную на кровати юбку, а потом повернулась к миссис Купп.

– Я так рада, что вы здесь, матушка, – сказала она, в голосе ее слышалась какая-то неуверенность. – Я вам очень благодарна.

Миссис Купп перестала обмахиваться. Восторженное выражение лица сменилось на озабоченное, и она спросила, невольно понизив голос:

– А ну-ка, Джейн, что случилось?

Джейн подошла ближе.

– Не знаю, – ответила она также полушепотом. – Возможно, я глупая и все преувеличиваю, но я так ее люблю! А эта Амира, я на самом деле ее боюсь!

– Что? Эту чернокожую?

– Если я что-то скажу, или вы что-то такое скажете, и мы будем неправы, как мы себя потом будем чувствовать? Я все стараюсь сдерживаться, но мне очень трудно, иногда мне прямо вопить хочется. А миледи будет так неприятно, если она узнает… Но… Как бы я хотела, чтобы его светлость был здесь, а этих Осборнов не было. Очень бы хотелось, честно, – торопливо добавила Джейн.

– Боже мой! – вскричала миссис Купп и испуганно прижала к губам платочек.

Миссис Купп была из тех женщин, которые при малейшей возможности с охотой принимали мелодраматический взгляд на действительность.

– Джейн, – выдохнула она имя дочери, – ты думаешь, они хотят ее извести?

– Да нет, конечно! – с легким негодованием воскликнула Джейн. – Они не из таких, они не посмеют. Но они могут попытаться, ну, каким-то образом ей навредить, уж не знаю, как.

После этого Джейн уселась напротив матери и обе женщины, склонившись друг к другу, принялись перешептываться. Джейн время от времени роняла слезу – просто от волнения. Она до такой степени боялась совершить ошибку, которая, если вдруг обнаружится, причинит миледи смущение и расстройство.

– Во всяком случае, – веско завершила их совещание миссис Купп, – теперь мы обе здесь, а две пары глаз, и рук, и ног намного лучше, чем одна, как бы ни повернулись события.

Опыт миссис Купп в вопросах деликатного свойства был намного беднее, чем у Амиры, и, вполне вероятно, ей не всегда удавалось скрыть пристального интереса к делам горничной миссис Осборн, но даже если это было и так, то туземка не подавала вида, что заметила что-то необычное. Она со всем рвением и молча выполняла все свои обязанности, не доставляла никому никаких хлопот и выказывала такое смирение и почтение белым слугам, что заслужила их полное одобрение. Ее поведение по отношению к самой миссис Купп было отмечено такой почтительностью, что, надо признаться, смягчило добрую женщину и пробудило в ней стремление к справедливости и терпимости, несмотря на темную кожу и чуждое происхождение.

– Она знает свое место и у нее достаточно хорошие манеры для черной, – отметила объект почитания. – Полагаю, она не так уж много знает о нашем Создателе. Как ты полагаешь, Джейн, для нее уместным подарком станет маленькое Евангелие с хорошими, большими буквами?

Итак, Амире был вручен инструмент спасения души в виде подарка. Миссис Купп приобрела его в деревенской лавке за шиллинг. Неотъемлемой частью существования Амиры была оккультная вера в древних богов ее родины. Она с почтительно опущенным взором приняла маленькую толстую книгу в коричневой обложке и потом говорила своей хозяйке:

– Эта старая толстая женщина с выпученными глазами всучила мне эту книжку. Сказала, это книжка ее бога. Он у нее всего лишь один, и она хочет, чтобы я его почитала. Я что, ребенок, который должен почитать ее бога, чтобы ей польстить? Она совсем старая и выжила из ума.

Самочувствие леди Уолдерхерст продолжало оставаться отменным. Она просыпалась с улыбкой, и эта улыбка не покидала ее весь день. Она много гуляла в саду и проводила долгие счастливые часы за шитьем в своей гостиной. Она собственноручно делала работу, которую могла бы поручить другим, из чистого удовольствия, которое ей доставляла эта работа. Иногда к ней присоединялась Эстер. Она шила, а Эстер лежала на софе и наблюдала за ее ловкими руками.

– А вы хорошо умеете шить, – как-то раз заметила Эстер.

– Мне приходилось шить себе самой, когда я была бедной, и мне это нравится, – ответила Эмили.

– Но вы могли бы купить все это и избавить себя от хлопот.

Эмили разгладила кусок батиста. Видно было, что ей неловко.

– Нет, я лучше сама, – сказала она.

Чувствовала она себя хорошо, однако заметила, что сон у нее уже не такой крепкий, как прежде. Она просыпалась несколько раз за ночь, будто потревоженная каким-то шумом, однако как ни прислушивалась, ничего не слышала. Такое повторялось несколько ночей. И вот однажды, когда она спала крепким, сладким сном, ее вдруг разбудило совершенно четкое ощущение, будто кто-то провел мягкой рукой по ее обнаженному плечу.

– Что это?! Кто здесь?! – крикнула она. – Кто-то забрался в комнату!

Да, здесь, несомненно, кто-то был. Она услышала всхлип, какой-то треск и шорох, и наступила тишина. Она чиркнула спичкой и, встав с постели, зажгла свечу. Руки у нее дрожали, но она напомнила себе, что должна быть стойкой.

– Я не должна нервничать, – сказала она себе вслух и внимательно осмотрела комнату.

Никого в спальне не было, как не было и признаков того, что здесь кто-то побывал. Постепенно сердце ее утихомирилось, она, все еще в недоумении и растерянности, потерла глаза.

– Но это было совсем не похоже на сон, – пробормотала она. – Совсем не похоже. Я точно почувствовала.

Поскольку в комнате ничего не обнаружилось, ощущение реальности вернулось, и Эмили, будучи натурой здоровой и не склонной к истерике, овладела собой, вернулась в постель и спала до тех пор, пока Джейн не принесла ей утренний чай.

Под влиянием утреннего воздуха и солнышка, традиционного завтрака и разговоров с Осборнами впечатление от ночного инцидента настолько поблекло, что она, смеясь, рассказала о случившемся Эстер и капитану.

– У меня никогда в жизни не бывало такого реального сна, – сказала она, – но это, конечно, все-таки был сон.

– Сны иногда бывают очень похожими на реальность, – заметила Эстер.

– Наверное, это было привидение Полстри, – засмеялся Осборн. – Оно заявилось к вам, потому что вы в него не верите.

Он вдруг вздрогнул, внимательно посмотрел на нее и спросил:

– Так вы говорите, что оно положило вам руку на плечо?

– Перестань говорить глупости, ты ее пугаешь! Это нелепо! – воскликнула Эстер. – Нехорошо так поступать!

Эмили с удивлением воззрилась на них обоих.

– Что вы имеете в виду, Эстер? Я не верю в привидения и не боюсь их. К тому же я никогда не слышала о привидении Полстри.

– Тогда я вам и рассказывать не буду, – несколько резковато заявил капитан Осборн и отошел к буфету отрезать себе холодной говядины.

Он стоял, повернувшись к ним спиной, и каким-то образом его спина выдавала явное нежелание продолжать этот разговор. У Эстер было мрачное лицо. Эмили подумала о том, как это замечательно, что Эстер так о ней беспокоится, и посмотрела на нее с благодарностью.

– Я всего лишь на несколько минут испугалась, – постаралась она успокоить Эстер. – Обычно мои сны не такие яркие.

Но как бы она ни храбрилась, этот инцидент не обошелся без последствий. Время от времени она вспоминала о том, что в Полстри, предположительно, все-таки водится привидение. Она о нем никогда не слышала, да и вообще считала истории о привидениях в какой-то степени богохульством. Хотя, конечно, о старых домах часто рассказывали подобные вещи, поэтому любопытно было бы узнать, что именно говорят об этом привидении. Оно действительно имеет обыкновение гладить спящих по плечу? Когда капитан Осборн об этом спросил, он выглядел так, будто что-то знает… Но нет, она не позволит себе раздумывать о каком-то там привидении и не станет никого расспрашивать.

В результате она толком не спала несколько ночей. Она лежала и прислушивалась, из-за чего досадовала на себя: это очень вредно – не спать, особенно тому, кому необходимо сохранять силы.

На этой неделе и Джейн Купп, по ее словам, «перепугалась до смерти» – с ней случился инцидент, который, к счастью, обошелся без последствий, но мог бы иметь последствия очень серьезные.

Особняк в Полстри, несмотря на почтенный возраст, содержался прекрасно, особенно тщательно следили за деревянными перилами и балюстрадами, и они были крепкими и надежными.

– Само провидение заставило меня глянуть вниз! – с благочестивым трепетом в голосе докладывала поутру Джейн своей матушке. – Я была на верхней площадке лестницы, собиралась идти к госпоже помочь ей одеться к ужину. И точно – само провидение заставило меня глянуть под ноги, потому что я никогда этого не делаю. А вчера вечером я ни с того, ни с сего посмотрела – и на тебе!

– И как раз там, где бы она точно споткнулась! Господи Боже! Я тебя слушаю, и у меня прямо сердце переворачивается. И большой кусок отвалился? – оборки на обширной груди миссис Купп трепетали от ужаса.

– Да нет, кусочек-то небольшой, наверное, отвалился от старости или жуки подточили, но деревяшка – а она-то круглая! – валялась как раз в таком месте, где бы она ее не заметила, и, десять к одному, она бы спускалась и поскользнулась на ней, вывихнула ногу, упала бы и пролетела целый лестничный пролет. Что было бы, если бы я вовремя не заметила и не подобрала деревяшку? Ой, матушка, страшно даже подумать!

– Еще бы! – с праведным негодованием воскликнула миссис Купп.

Этот случай заставил Джейн еще ревностнее относиться к своим обязанностям и с еще большим беспокойством отслеживать все перемещения хозяйки. Она взяла в привычку по несколько раз в день заходить в ее спальню и внимательно там осматриваться.

– Я ее очень люблю и, наверное, веду себя глупо, – сказала она матери, – но ничего не могу с собой поделать. Я хотела бы знать обо всех ее планах и первой ходить туда, куда она собирается пойти, чтобы все там сначала осмотреть да проверить. Я так горжусь ею, мама, так горжусь, как если бы сама была членом семьи, а не просто ее горничной. Как было б чудесно, если бы с ней все было хорошо и все шло, как полагается. Даже такие, как мы, люди простые, понимаем, что это значит для джентльмена, который знает свою родословную на девятьсот лет назад! На месте леди Марии Бейн я б уже была здесь и ни на минуту бы ее не оставляла. Ни на минуту!

– Как о вас заботятся! – как-то раз заметила Эстер. – Эта ваша горничная очень вам предана. Если бы пришлось, она бы за вас сражалась.

– Полагаю, она так же верна мне, как верна вам Амира, – ответила Эмили. – Я уверена, что Амира тоже бы сражалась за вас.

Преданность Амиры приобрела форму глубокой ненависти к той, кого она считала врагом своей хозяйки.

– Ужасно, что она захватила этот дом и все, – заявила она. – Она же старая! Да как она может думать, что выносит сына! Из этого ничего не выйдет. Она заслужила все беды, которые на нее обрушатся!

– Порою мне кажется, что Амира меня не любит, – как-то раз леди Уолдерхерст сказала Осборну. – Она посматривает на меня с таким странным видом!

– Напротив, она вами восхищается, – ответил он. – Из-за того, что вы такая высокая и так свежо выглядите, она считает вас чем-то сверхъестественным.

В парке, окружавшем Полстри-мэнор, был большой старый пруд, глубокий и темный, окруженный живописно разросшимися деревьями. По берегам он зарос белым и желтым рогозом и коричневым бархатным камышом, в воде раскрывали и закрывали свои цветки водяные лилии. К нему вела липовая аллея, заканчивавшаяся замшелыми ступеньками, по которым спускались те, кто хотел покататься в мерно покачивавшейся в стоячей воде лодке. В центре пруда был остров, на котором в свое время высадили розы, позволив им потом одичать, ранней весной здесь зацветали нарциссы и другие цветы, они пробивались сквозь густую траву и склоняли к воде свои душистые головки. Леди Уолдерхерст открыла для себя это место во время медового месяца и очень его полюбила. Липовая аллея была ее любимым местом прогулок, и она подолгу сидела на скамейке под росшим на острове деревом.

– Там так тихо, – объясняла она Осборнам. – Кроме меня, туда никто не ходит. Стоит мне перейти старый мостик и расположиться там с книгой или работой, как мне кажется, будто я одна на белом свете. Ни звука, только шорох листьев да всплески плавающих вокруг болотных курочек. Они меня совершенно не боятся, как и дрозды, и малиновки. Они знают, что я сижу тихонечко и только наблюдаю за ними. Иногда они подлетают совсем-совсем близко.

Она взяла за обыкновение писать письма или шить в этом сладостном уединении и проводила здесь многие часы. Ей казалась, что ее жизнь день ото дня становится все прекраснее.

Эстер же пруд совсем не нравился. Ей казалось, что здесь слишком уединенно и тихо. Она предпочитала комфорт своего будуара или солнечный сад. Иногда в эти дни она пугалась собственных мыслей. Ее словно что-то подталкивало – подталкивало к самому краю, и ей требовалось немало усилий, чтобы оставаться самой собой. Когда они с мужем были вдвоем, они все больше молчали. Были темы, которые они предпочитали не обсуждать, но каждый знал, что другой думает об этом денно и нощно. В темные ночные часы Эстер лежала в своей постели без сна и знала, что Алек в своей тоже не спит. Она слышала, как он ворочается, как тихо чертыхается. Она не спрашивала, о чем он думает. Она знала. Знала, потому что и сама думала о том же. О большой, румяной, доброй Эмили Уолдерхерст, размечтавшейся о невероятном счастье и в блаженном изумлении не устающей благодарить Всевышнего; о богатых землях и больших, удобных домах; о том, что значит быть маркизом Уолдерхерстом или его сыном; о длинной, утомительной поездке назад в Индию; о безнадежном прозябании в дрянном бунгало; об испорченных местных слугах, одновременно и подобострастных, и упрямых, лживых и вороватых. И не раз ей приходилось зарываться лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания.

В одну из таких ночей она проснулась в очередной раз и, прислушавшись, решила, что Осборн крепко спит – из его комнаты не доносилось ни звука. Поэтому она встала с постели и села у открытого окна.

Она просидела недолго, как вдруг поняла – сама не зная как, – что в кустах под окном кто-то есть. Она не могла определить, что натолкнуло ее на эту мысль – звук, или какое-то движение, или и то и другое, но невольно повернула голову в ту сторону.

Да, что-то или кто-то стоял на углу, скрытый листвой. Странно, глубокая ночь, а кто-то вышел на прогулку или на встречу. Эстер сидела, затаив дыхание. Поначалу она ничего не слышала и не видела, но вдруг среди листвы мелькнуло что-то белое. Белое носила только Амира. Миссис Осборн подождала несколько секунд, и за это время у нее сформировалась одна странная мысль, хотя, если принять во внимание некоторые моменты, мысль эта – как она сразу же поняла – вовсе не была странной. Она встала и прокралась в комнату мужа. Его постель была пуста, хотя он улегся спать в обычное время.

Она вернулась к себе и снова легла. Минут через десять капитан Осборн неслышно поднялся по лестнице и тоже лег. Эстер притворилась спящей и ни о чем его не расспрашивала. Она знала, что он ничего ей не расскажет, да она и не хотела ничего слышать. На днях она видела, как он разговаривал с Амирой на лужайке, теперь вот они встречались среди ночи, и она понимала, что ей не стоит даже думать о том, что означают их переговоры. Утром она выглядела усталой.

Леди Уолдерхерст и сама выглядела не лучшим образом. В последние две-три ночи она опять просыпалась с ощущением, что рядом с ее постелью кто-то есть, хотя когда потом вставала и осматривала комнату, она никого не находила.

– Мне неприятно это говорить, но, боюсь, я становлюсь слишком нервной, – сообщила она Джейн Купп. – Начну-ка я пить валериану, хотя ничего хорошего в этом нет.

На лице Джейн тоже было написано беспокойство. Она не рассказывала своей хозяйке о том, что в последнее время следовала выработанным ею для самой себя правилам. Она приобрела пару матерчатых тапочек и училась ходить неслышно. Ложилась спать она поздно, вставала очень рано, но ничего такого особенного не обнаружила. Правда, отметила она, Амира больше не следит за ней взглядом, как следила раньше. Как показалось Джейн, индианка даже стала ее избегать. Но она ничего об этом не рассказывала леди Уолдерхерст, а только заметила:

– Да, миледи, мама говорит, что валериана очень хороша от нервов. Вам оставить в спальне свет, миледи?

– Боюсь, я не засну при свете, – ответила ее хозяйка. – Я не привыкла.

И она продолжала спать – иногда беспокойно – в темноте и не знала, что в иные из ночей Джейн Купп располагалась в ближайшей к ее спальне комнате и старалась как можно дольше бодрствовать. На самом деле спальня Джейн была в другой части дома, но тряпичные тапочки позволяли ей теперь бесшумно двигаться и замечать вещи, которые укрепляли ее решимость быть поблизости от хозяйки.

– Я не думаю, что все дело в нервах, – сказала она матери. – И что глупо с моей стороны так волноваться из-за всяких мелочей. Но по ночам я должна быть рядом с ней.

Глава 16

На закате липовая аллея была необыкновенно красивым, хотя и сумрачным местом. Лучи заходящего солнца с трудом пробивались сквозь густую листву и золотили лужайки. Но позже, когда наступал вечер, потемневшие стволы напоминали колонны полуразрушенного собора, заброшенного и полного бесплотных духов.

Если бы Джейн Купп не трусила с самого начала, она бы все равно испугалась, осторожно пробираясь по темной аллее и боязливо оглядываясь по сторонам. Она спешила в аллею, пока ее хозяйка сидела за ужином.

Начать с того, что столь любимая ее светлостью липовая аллея не была обычным местом для прогулок горничных и прочих служанок. Сюда даже садовники забредали редко – разве только сгрести сухие листья да убрать упавшие ветки. Раньше Джейн никогда здесь не бывала, да и сейчас вряд ли бы оказалась, если бы не следила за Амирой.

Она пошла вслед за Амирой, потому что во время вечернего чая в гостиной для слуг подслушала парочку фраз и поняла, что ей не найти покоя, пока она своими глазами не увидит пруд, лодку, ступеньки и все прочее.

– Клянусь вам, матушка, – говорила она, – это очень странное занятие для уважающей себя девушки, горничной из хорошего дома… Я следила за этой чернокожей совсем как полицейский, и, заметьте, я никому об этом и словом обмолвиться не могу. Потому как если я что-то такое скажу, капитан Осборн, а он очень хитрый, сделает так, что меня отсюда выгонят в мгновение ока. Но что самое ужасное, – продолжала она, заламывая руки, – так это то, что на самом деле, может, ничего такого ужасного и не происходит. Они бы вели себя точно так же, если бы были невинны, как овечки. Ведь бывают всякие совпадения и случайности…

– Вот именно, это хуже всего, – согласилась с ней миссис Купп. – В любом старом доме может обвалиться кусок балюстрады, и у любой леди, которая не очень хорошо себя чувствует, может случиться ночной кошмар.

– Да, – продолжала расстроенная Джейн, – иногда я чувствую себя ужасно глупо, сама на себя злюсь.

В гостиной для слуг обсуждались многие темы. Это совершенно естественно для загородных домов: здесь говорили о всяких приключившихся в деревне историях, о скандалах в коттеджах арендаторов, о трагедиях на фермах. В этот день речь шла о скандале, обернувшемся трагедией. Красивая, шумная, разбитная деревенская девица попала в беду, которую предрекали ей как друзья, так и недруги. А поскольку она была девушкой видной, то деревенские кумушки назлобствовались вволю. Они полагали, что девушка либо «докатится до Лондона», либо утопится – во всяком случае, ничего хорошего ее уж точно не ждет. Слуги из большого дома ее знали, потому что она какое-то время служила на Псовой ферме и там подружилась с Амирой, став ее истинной поклонницей. Когда девушка вдруг заболела и несколько дней, впав в беспамятство, пребывала на грани жизни и смерти, все пришли к мнению, что именно Амира, с ее-то знанием заклинаний и всяких целебных напитков, может, если, конечно, захочет, дать ценные советы. А девушка действительно была в большой опасности. Срочно призванный деревенский доктор даже в какой-то момент объявил, что жизнь уже покинула ее тело. И только Амира утверждала, что девушка еще жива. И действительно, девушка, пребывавшая в такой прострации, что казалась мертвой, вдруг очнулась и стала медленно возвращаться к жизни. Живописные описания сцен, происходивших у одра больной, рассказы о ее кажущейся смерти, о ее хладном и безжизненном теле, о возвращении в сознание вызвали в гостиной для слуг немалый ажиотаж. Амиру засыпали вопросами, однако ответы ее были весьма загадочны. Она прекрасно понимала, что именно интересовало других слуг: исподтишка наблюдая за ними, Амира хорошо их узнала, в то время как они не знали о ней ничего. Она умело пользовалась тем, что якобы плохо говорила по-английски, и когда на нее особенно давили, улыбалась и переходила на хиндустани.

Джейн внимательно прислушивалась и к вопросам, и к ответам. Амира уверяла, что ничего о том, о чем толкуют в деревне, не ведает. Тем не менее, к концу дискуссии она на смеси английского и хиндустани пояснила, что, по ее предположению, девушка непременно бы утопилась. Когда ее спросили, почему она так решила, она сначала отнекивалась, а потом пояснила, что видела эту девушку возле озера, которое так нравится мем-саиб. Джейн спросила, достаточно ли там, возле мостика, глубоко, чтобы можно было утонуть, на что Амира ответила, что не знает.

Раздались восклицания: глубоко, глубоко, это всем известно. Женщины вздрагивали, уверяя, что именно в этом месте, возле мостика, так глубоко, что дна вообще нет. Тут все загомонили о том, как страшны бездонные водные резервуары. Кто-то вспомнил давнюю историю, связанную с прудом. Лет девяносто назад два молодых наемных работника поссорились из-за девушки. Обуреваемый ревностью, один схватил второго и швырнул в пруд. Его так и не нашли, как ни пытались баграми дотянуться до дна – сгинул навек.

Амира сидела, опустив взор. У нее была привычка сидеть молча и с опущенными глазами, чего Джейн совершенно не выносила. Джейн пила чай и, как ни старалась, не могла не поглядывать на индианку.

В результате аппетит к тостам с маслом совсем ее покинул, и Джейн встала и вышла из гостиной. Она заметно побледнела.

Она много размышляла о том, что говорилось за чаем, поэтому и решилась пройти по аллее к пруду. Сделать это можно было только вечером, когда ее хозяйка принимала гостей – местного викария с женой и дочерью.

Джейн чувствовала себя очень неуютно в таинственной тишине и полумраке обсаженной высокими деревьями аллеи и бормотала себе под нос резоны, заставившие ее здесь оказаться.

– Я только посмотреть, – твердила она себе. – Может, это и глупо, но я не могу не наблюдать за этой женщиной. Я должна убедиться и успокоиться, пусть для этого и надо поддаться собственной глупости…

Она со всех ног спешила к воде и уже видела между деревьями ее проблески. Но чтобы увидеть мостик, ей надо было миновать еще одно большое дерево.

– Батюшки! А это что? – сказала она себе вслух. Она увидела, как из камышей поднялось, выросло что-то белое.

Секунду Джейн стояла, обомлев, а затем ринулась вперед. Белая фигура медленно двигалась среди деревьев. Она не пыталась скрыться и совсем не испугалась, когда Джейн схватила ее за край белого одеяния. Фигура повернулась, и Джейн увидела под покрывалом лицо Амиры. Амира приветливо улыбалась и, казалось, нисколько не была обеспокоена внезапным нападением Джейн.

– Что вы здесь делаете?! – воскликнула Джейн. – Зачем вы сюда пришли?!

Амира быстро заговорила на хиндустани с этим ее обычным видом: мол, мне и в голову не приходит, что кто-то может меня не понимать. А говорила она о том, что, узнав, что мем-саиб приходит сюда медитировать, она сама стала приходить сюда для медитации и молитвы в то время дня, когда здесь никого не бывает. И она рекомендует это место и Джейн, и ее матушке, которых почитает людьми, способными к духовным практикам.

Джейн встряхнула ее за плечи.

– Я не поняла ни слова! И вы это прекрасно знаете. Говорите по-английски!

Амира покачала головой и снова улыбнулась, всем своим видом выражая кроткое терпение. Она попыталась объясниться с Джейн по-английски, при этом, как заметила Джейн, говорила куда хуже обычного. Смысл ее высказывания сводился к вопросу: а что, слугам запрещено ходить к воде?

Эта намеренная непонятливость стала последней каплей, и Джейн разразилась слезами.

– Вы здесь с какой-то злой целью! – рыдала она. – Я знаю! Это невыносимо. Я напишу, я сообщу тем, кто имеет право делать то, на что я права не имею! И я еще вернусь к этому мосту!

Амира смотрела на нее в недоумении, а затем снова пустилась в извинения и объяснения на хиндустани. Потом вдруг остановилась и предупреждающе подняла руку:

– Они идут сюда. Ваша мем-саиб и ее люди. Слышите?

Она говорила правду. То ли Джейн неправильно рассчитала время, то ли ужин закончился раньше, чем обычно, во всяком случае, леди Уолдерхерст с гостями шли по аллее: хозяйка дома пригласила их полюбоваться отсюда на восход луны, как она сама это порою делала теплыми вечерами.

Джейн покрылась потом и убежала. Амира тоже исчезла, ничуточку не вспотев и нисколько не расстроившись.

Наутро леди Уолдерхерст сказала причесывавшей ее Джейн:

– Кажется, вы сегодня плохо спали.

Леди Уолдерхерст видела в зеркале над своим лицом бледное лицо Джейн с покрасневшими глазами.

– У меня немного болела голова, миледи, – ответила Джейн.

– У меня самой немного болит голова, – призналась леди Уолдерхерст. В голосе ее не было прежней живости, а в глазах блеска. – Я плохо спала. Я уже неделю плохо сплю. Я регулярно просыпаюсь среди ночи, как будто меня что-то будит, какой-то звук, и мне от этого нехорошо. Сегодня мне опять приснилось, будто меня кто-то трогает. Думаю, придется мне послать за сэром Сэмюэлом Брентом.

– Ах, миледи! – горячо воскликнула Джейн. – Если б вы только… Если бы только…

Леди Уолдерхерст с тревогой посмотрела на горничную.

– А вы, Джейн… А ваша матушка думает, что со мной что-то не в порядке? – спросила она.

У Джейн заметно дрожали руки.

– О нет, миледи! Нет, нет! Но если бы можно было послать за сэром Сэмюэлом, или за леди Марией Бейн, или… Или за его светлостью…

Тревога на лице леди Уолдерхерст сменилась страхом. Да, она начала бояться по-настоящему. Она повернулась к Джейн.

– О! – вскричала она с каким-то детским ужасом. – Вы думаете, что я больна, да? Я уверена, что вы так думаете! Что со мной?

Она резко повернулась к туалетному столику и сидела, уперевшись в него локтями и спрятав лицо в ладонях. Она явно испытывала шок.

– Ох, если что-то пойдет не так! – тихонько стенала она. – Вдруг что-то случится!

Она не могла вынести и мысли об этом. Это разобьет ей сердце. А она была так счастлива! Господь был так к ней добр!

Джейн вся скорчилась от негодования на свою собственную глупость. Ну вот, теперь она сама расстроила ее светлость, та прямо побелела и вся задрожала! Ну что же она за бестолочь, надо было думать, прежде чем ляпнуть такое! Она принялась утешать хозяйку:

– Ну право, простите, простите меня, миледи, не надо так убиваться, это все моя глупость! Только вчера матушка говорила, что она никогда не видела, чтобы кто-то так хорошо все переносил и был в таком чудесном состоянии духа! Я не имею никакого права даже быть рядом с вами, если я творю такие глупости! Пожалуйста, миледи, позвольте мне сходить за матушкой, пусть она с вами поговорит!

На лицо Эмили постепенно возвращались краски. Джейн побежала к матери, и миссис Купп чуть не надрала ей уши.

– С вами, девчонками, все всегда так и бывает! Ума, как у кошки. Не знаешь, что сказать – лучше промолчи! Конечно, она подумала, что за ними надо послать, потому что помирает. Ох, Джейн Купп, уйди отсюда!

Она наслаждалась своим разговором с леди Уолдерхерст: женщина, чьим советом и мнением дорожат в трудную минуту, имеет право порадоваться за себя. Вернувшись к себе, она, обмахиваясь платочком, высказала Джейн свое веское мнение:

– Вот что мы должны сделать. Мы должны крепко подумать, и думать мы будем. Ничего напрямую ей говорить нельзя, пока не будем твердо уверены и не получим доказательств. А потом обратимся к тем, в чьих руках сила и власть. Но обращаться к ним, пока у нас не будет ничего такого, что можно предъявить как свидетельства, тоже не дело. Что же касается мостика, то он такой старый, что с ним вполне возможно что-то сделать, а потом сказать, будто там что-то случайно сломалось. Говоришь, она сегодня туда не собиралась? Что ж, тогда ближе к вечеру, когда начнет темнеть, мы с тобой сами туда сходим. И вот что, возьмем-ка с собой кого-то из мужчин. Я думаю, Джадду можно доверять. Скажем ему, что взяли на себя смелость проверить, надежен ли он, ведь мост-то старый, а мы просто такие осторожные да беспокойные.

Перед этим Джейн осторожно выведала у Эмили, не собирается ли миледи сегодня посетить свое убежище. Но Эмили не очень хорошо себя чувствовала. Повторившийся ночной кошмар подействовал на нее куда сильнее прежнего. На этот раз призрачная рука не только прикоснулась, но сжала ей плечо, и она какое-то время даже была физически не способна подняться с постели, когда проснулась. Эта история произвела на нее очень большое впечатление.

До ленча она с Эстер не виделась, а после ленча Эстер пребывала в одном из своих странных состояний. Она часто теперь впадала в странные состояния. Она казалась нервной, напряженной, порою было заметно, что она плакала. Между бровями у нее залегли морщинки. Эмили тщетно пыталась приятной дамской болтовней поднять ей настроение. Бывали дни, когда она чувствовала, что по какой-то причине Эстер даже не хочет с ней видеться.

В этот день, поскольку и сама была далека от веселья, она почувствовала это особенно явственно и расстроилась. Ей же так нравилась Эстер, она хотела с ней дружить, хотела сделать ее жизнь легче и лучше, но, похоже, все попытки оказались тщетными. Наверное, думала Эмили, это потому, что она не блещет умом. Наверное, и во всем остальном она тоже потерпит неудачу, потому что у нее просто ума не хватает. Возможно, она никогда не могла дать людям то, что они хотят, то, что им нужно. Блестящая, умная женщина обладает куда большими возможностями завоевать и удержать любовь.

После часа тщетных попыток поднять душевную температуру в элегантном будуаре миссис Осборн, Эмили сложила шитье в корзинку.

– Пожалуй, я пойду, а вы сможете вздремнуть, – сказала она. – Наверное, прогуляюсь к озеру.

И она вышла, оставив Эстер возлежать среди вышитых подушек.

Глава 17

Через несколько минут в дверь раздался стук, Эстер недовольно бросила «Войдите!», и на пороге возникла Джейн Купп, скромно осведомившаяся о своей хозяйке.

– Ее светлости здесь нет, она ушла, – ответила миссис Осборн.

Джейн побледнела, сравнявшись цветом лица со своим белоснежно-чистым фартуком, и невольно сделала шаг вперед.

– Ушла! – взволнованно воскликнула Джейн.

Эстер резко ответила:

– Да, ушла к озеру. А что это вы так странно смотрите?

Джейн не стала объяснять странность своего взгляда. Она развернулась и выбежала из комнаты, даже забыв проститься, как положено добропорядочной горничной.

Она промчалась через комнаты, чтобы сократить путь к двери, ведущей в сад, пробежала напрямик, через клумбы, к липовой аллее.

«Лишь бы только мне успеть к мосту до нее! – молила она на бегу. – Лишь бы успеть! Ох, сейчас сердце выскочит!»

Ее не волновало, что садовники провожали ее удивленными взглядами. Она думала только об Амире, скромно потупившей взор, когда слуги рассказывали о бездонном озере, и о выражении ее лица – мрачном, но удовлетворенном. И о фигуре в белом, которую она видела вчера вечером на берегу.

Липовая аллея казалась невероятно длинной, но вот, наконец, она увидела в конце ее леди Уолдерхерст с ее трогательной маленькой корзинкой для рукоделия. Она шла медленно, однако уже приближалась к мостику.

– Миледи! Миледи! – закричала Джейн на бегу. – Миледи, пожалуйста! Прошу вас!

Эмили услышала ее и повернулась. Она еще никогда в жизни не была так поражена. Ее горничная, ее великолепно воспитанная Джейн, которая ни разу не позволила себе ни одного непочтительного или неверного жеста или слова, бежала и криком звала ее, размахивая при этом руками! На лице ее была жуткая гримаса, в голосе слышалась истерика.

Эмили почти уже ступила на мостик, рука ее потянулась к перилам, однако она отступила на шаг и стояла, в удивлении глядя на подбегавшую Джейн. Что за странный день сегодня! Она вздрогнула, дыхание перехватило.

Через несколько секунд Джейн уже стояла перед нею, все еще сжимая подхваченные на бегу юбки. Она запыхалась и не сразу смогла заговорить.

– Миледи! – наконец выговорила она. – Не ступайте на мост, не надо, пока мы не убедимся.

– Убедимся? В чем?

Тут до Джейн дошло, как странно она выглядит, как безумна вся эта сцена, и она дала волю чувствам. То ли от того, что ноги ее просто уже не держали, то ли от беспомощности, то ли от страха, но она упала на колени.

– Мост! – проговорила она. – Мне все равно, что вы обо мне подумаете, все равно, что со мной станет, лишь бы с вами ничего плохого не случилось. Против вас плетут заговор, чтобы все выглядело как несчастный случай. Если вдруг от мостика отвалится кусок, это будет выглядеть как случайность. А там глубоко, там дна вообще нет. Они об этом вчера рассказывали, а она сидела и слушала. А потом вечером я ее здесь застала.

– Она? Кто такая «она»? – Эмили казалось, что она попала в очередной кошмар.

– Амира! – простонала бедная Джейн. – У белых против черных никаких шансов нет. О, миледи! – повторила Джейн, в ужасе от того, что выглядит как полная дурочка. – Думайте про меня, что хотите, но я считаю, что она хочет довести вас до смерти!

Корзинка с шитьем задрожала в руке леди Уолдерхерст. Она тяжело сглотнула и вдруг опустилась на ствол поваленного дерева. Щеки у нее побелели.

– Ох, Джейн, – растерянно произнесла она. – Я ничего не понимаю. Как, почему они могут захотеть причинить мне что-то плохое?

Ее невинность была столь глубока, что она считала, будто люди, к которым она добра, не могут ее ненавидеть или желать ей зла.

И тут она, возможно, впервые испугалась по-настоящему. Она сидела, пытаясь овладеть собой, вцепившись дрожащими руками в корзинку для шитья. И ничего перед собой не видела, потому что глаза ей застилали слезы.

– Пригласите сюда кого-нибудь из слуг, – сказала она, погодя. – Скажите, что я не совсем уверена в том, что мост безопасен.

Пока Джейн ходила за кем-то из мужчин, она так и сидела, поставив корзинку на колени. В ее добром неповоротливом уме возникали странные мысли. Ей самой они казались недобрыми и бесчеловечными. Может, ее добросердечная, преданная, но невежественная Джейн несправедлива к Амире, потому что ей в последнее время стало казаться, будто Амира за ней следит? Она сама говорила, что ее пугает привычка Амиры появляться как бы ниоткуда. Да и Эстер говорила, что туземные слуги часто смущают этой своей манерой передвигаться бесшумно, как бы крадучись. Но и она, Эмили, побаивалась взгляда этой женщины. К тому же она слышала историю о той девушке из деревни.

Она все думала и думала, рассеянно глядя на покрытую мхом землю и временами чуть не задыхаясь от волнения.

– Я не знаю, что делать, – призналась она себе. – Если это правда, то что делать, я не знаю.

От дум ее пробудили тяжелые шаги помощника садовника, рядом с которым семенила Джейн. Эмили посмотрела на приближавшуюся к ней пару. Молодой человек был высоким, с могучими плечами и руками и с простым деревенским лицом.

– Мостик такой хрупкий и старый, – сказала она ему, – я подумала, что он может быть не совсем надежным. Пожалуйста, осмотрите его повнимательней.

Молодой человек кивнул и, присев на корточки, принялся осматривать опоры. Джейн наблюдала за ним, затаив дыхание. Наконец она встал.

– С этой стороны все в порядке, миледи, – сказал он. – Но мне надо взять лодку и посмотреть, что там, с другой стороны, на острове.

Он попрыгал на ближайшем к берегу конце моста. Мостик стоял крепко.

– И, пожалуйста, осмотрите перила, – попросила леди Уолдерхерст. Я часто стою, облокотившись на них и… И любуюсь закатом.

Она запнулась, потому что вдруг вспомнила, как рассказывала об этой своей привычке Осборнам. На мостике было место, с которого вид на пронизывающие ветви деревьев лучи закатного солнца был особенно прекрасен. Она всегда стояла там, облокотившись на правые перила.

Помощник садовника осмотрел перила слева и потряс их своими сильными ручищами.

– Эти надежные, – сообщил он Джейн.

– Попробуй теперь другие, – попросила Джейн.

Он попробовал – и перила обломились. У парня мгновенно сошел с лица летний загар.

– Господь Всемогущий! – только и смог он выдохнуть.

Он мрачно уставился на леди Уолдерхерст. Сердце у Джейн оборвалось. Она поначалу даже не могла и взглянуть на свою хозяйку, но потом посмотрела – и бросилась к ней: ее светлость побелела, как полотно.

– Спасибо, Джейн, – тихо проговорила леди Уолдерхерст. – Небо сегодня такое красивое, я хотела, как всегда, постоять, полюбоваться закатом. И я бы упала в воду, там, где, говорят, нет дна. И никто бы ничего не увидел и не услышал, если бы не вы.

Она схватила и сжала руку Джейн. Она смотрела на аллею, обсаженную высокими деревьями, на аллею, в которой в этот час кроме нее никого не бывало. Как одинока она была, как одинока!

Садовник удалился. Выглядел он куда менее уверенно, чем когда появился здесь вместе с Джейн. Леди Уолдерхерст медленно поднялась с поросшего мхом ствола.

– Не говорите мне сейчас ничего, Джейн, – попросила она горничную и побрела к дому. Джейн следовала за ней на почтительном расстоянии.

Эмили прошла к себе и прилегла. Доказательств, что это была не случайность, нет никаких. Никаких. Именно это и повергало ее в такой ужас. По мостику давно никто не ходил, он был старым, да и с самого начала не очень надежным и крепким – теперь она вспомнила, что Уолдерхерст как-то сказал, что его следовало бы осмотреть и укрепить. Она часто опиралась на эти перила, и однажды ей самой показалось, что они стали какими-то немного шаткими. Что она могла сказать, кого могла обвинить в том, что прогнившая деревяшка сломалась?

Она в отчаянии стукнула по подушке. А еще был этот кусок, отвалившийся от балюстрады, тот, который заметила и подобрала Джейн, прежде чем она успела на него наступить по пути на ужин… Но как рассказать мужу, или леди Марии, или еще хоть кому-то, что она считает, будто благородный английский джентльмен, даже если он и лишился надежд на наследство, строит против нее козни? Это все выглядит как отвратительная мелодрама. Она в ужасе закрыла лицо руками, представив холодное удивление лорда Уолдерхерста и изумленно-ироничную улыбку леди Марии.

– Она решит, что я истеричка, – в отчаянии воскликнула Эмили. – А он подумает, что я вульгарная, глупая, беспокойная особа с дурацкими идеями, что я выставляю его на посмешище. Капитан Осборн – член его семьи. Кто я такая, чтобы обвинять его в преступлении? И все равно, сейчас я уже была бы в этом бездонном пруду, и никто бы ничего не узнал…

Если бы эта история не казалась невероятной ей самой, если бы она была хотя бы немного увереннее в себе, она бы, наверное, не чувствовала себя такой потерянной и одинокой.

Ну конечно, Амира, которая так любила Эстер, должна была ненавидеть ее соперницу. Ревнивая туземка вполне способна на грязные трюки, которые ее извращенному уму могли казаться правильными, потому что служили благой, по ее представлениям, цели. Вполне возможно, что капитан Осборн ничего об этом не знает. Подумав об этом, она вздохнула с облегчением. Ну конечно, он ничего не знает! Это было бы слишком ужасно, слишком опасно, он не способен на такое отчаянное зло!

Но все же, все же… Если бы она упала с лестницы и разбилась насмерть, наказали бы только того, кто отвечал за порядок в доме и допустил такую небрежность. Если бы она оперлась о перила и упала в бездонные черные воды, виновата была бы прогнившая деревяшка. Она промокнула платочком выступивший на лбу холодный пот. Выхода не было.

Зубы у нее отбивали дробь.

– Они могут быть ни в чем не виноваты. Или могут затаить в сердцах убийственную злобу. Я ничего не могу доказать. И ничего не могу предотвратить. О, прошу, молю, возвращайся домой! – воскликнула она в отчаянии.

В голове у нее оставалась лишь одна четкая мысль: ей ничто не должно угрожать. Она должна быть в безопасности. Она наконец призналась себе, облекла в слова то, о чем прежде не позволяла себе и думать.

– Если я сейчас умру, – сказала она с обезоруживающей серьезностью, – он себе этого не простит.

А потом произнесла:

– Не важно, какой нелепой, вульгарной или глупой я могу показаться, я должна сберечь себя, пока не произойдет то, что должно произойти… Я напишу и попрошу его постараться вернуться домой.

Это было именно то письмо, которое попалось на глаза капитану Осборну в стопке другой ожидавшей отправки корреспонденции. Он взял его, чтобы внимательно просмотреть.

Глава 18

Эстер сидела в своем будуаре у открытого окна. Она сама задула свечи, потому что хотела, чтобы ее окружала эта бархатная темнота. За ужином ее муж взволнованно выспрашивал у Эмили об инциденте со сгнившими перилами, все еще бледная Эмили ему отвечала. Сама Эстер помалкивала и была рада, когда смогла под благовидным предлогом наконец-то уйти к себе.

Она сидела в темноте, вдыхала аромат ночных цветов из сада и вспоминала всех известных ей убийц. Некоторые из них когда-то были вполне уважаемыми людьми, но все они все они дошли до такого момента в жизни, когда у них возникла мысль, которая прежде, пока они еще были уважаемыми людьми, возникнуть просто не могла. Мысль, которую они поначалу от себя гнали. Она была уверена, что эти изменения происходили медленно. Поначалу мысль, идея казалась дикой и даже смешной, что-то вроде злой шутки. Потом эта злая шутка все вспоминалась и вспоминалась, пока не переставала казаться смешной и над нею не начинали размышлять. Такое всегда случается, когда чего-то очень хочешь или, напротив, не хочешь, когда сама мысль о том, что ты не можешь чего-то получить или, напротив, вынужден с этим жить, становится непереносимой, доводит тебя до безумия. Мужчина, который ненавидит женщину, но не может от нее избавиться, ненавидит ее лицо, ее взгляд, прическу, звук ее голоса и эхо шагов, которого сводит с ума ее близость и мысль о том, что он никогда не освободится от всего этого, мужчина, который когда-то был вполне обыкновенным, сравнительно покладистым и разумным, постепенно доходит до состояния, при котором удар ножом, выстрел, да и просто удар чем-то тяжелым кажутся не только приемлемым, но неизбежным решением. Или возьмем, например, людей, долго терпевших обиду, людей, терзаемых желаниями и достигших точки, после которой они решили взять силой то, в чем судьба им так долго отказывала. Мысли бурлили у нее в голове, она испытывала даже что-то вроде легкой лихорадки, сидя здесь, в тишине и покое ночи.

Она неделями жила в страшном напряжении, и ее чувства, казалось, утратили всякую связь с действительностью.

Она знала слишком много, но при этом ни в чем не была уверена.

Они с Алеком оба были из тех, кто начинают с дурной шутки, затем вовлекаясь в нее все глубже и глубже. Было невозможно не думать о том, что могло бы им принадлежать, и о том, чего они могут лишиться навеки. Если бы сегодня не проверили вдруг перила, то уже сейчас эта здоровенная, тупая Эмили Уолдерхерст мирно покоилась бы среди водорослей!

– Всех нас ждет неминуемый конец, – сказала себе Эстер. – И ведь все было бы кончено за минуты! Говорят, это совсем даже и не больно.

Губы у нее искривились, она стиснула коленями дрожащие руки.

– Это мысли убийцы, – пробормотала она раздраженно. – А ведь я никогда не была плохой.

Перед ее мысленным взором возник образ Эмили, лежащей в глубине, среди темных водорослей. Шпильки выпали из каштановых волос, и пряди их накрыли белое лицо. А ее глаза? Они широко открыты и смотрят сквозь толщу воды, или полузакрыты? А эта детская улыбка, которая казалась такой странной на лице взрослой женщины… По-прежнему ли она улыбается, словно спрашивает: люди, что я вам сделала, почему я должна была утонуть? Эстер была уверена, что на лице утопленницы застыл бы именно этот вопрос.

А как же ей везло! Уже один ее радостный взгляд любого мог довести до бешенства. Да, но почему, почему она не имела права быть счастливой? Она всегда старалась быть любезной и всем помогать. Она была до глупости доброй. А когда она привезла эти вещички из Лондона, Эстер, как ни противно ей было об этом вспоминать, даже прослезилась и расцеловала ее. У Эстер до сих пор стояли в ушах ее простые слова:

– Не благодарите меня, не надо. Давайте просто вместе порадуемся.

И все-таки она могла бы теперь покоиться на дне пруда, среди водорослей. И всем бы это показалось несчастным случаем, хотя никакой случайности бы не было. В этом она точно уверена. И, четко представив себе все, что последовало бы потом, Эстер вздрогнула.

Она почувствовала, что ей не хватает воздуха, и вышла в сад. Она была не в силах перенести мысль о том, что оказалась нитью в паутине, которую не собиралась плести. Нет, нет, у нее случались приступы отчаяния и моменты, когда она испытывала злобу, но ничего подобного она не имела в виду. Она почти надеялась, что если уж и суждено случиться чему-то нехорошему, чему-то ужасному, то она ничем не могла бы этому воспрепятствовать – почти. Ах, о таком просто невозможно думать!

Идя по заросшей травой тропинке к скамейке под деревом, она казалась себе слишком маленькой, ничтожной, слишком молодой – и безнадежно испорченной. Само спокойствие и тишина ночи приводили ее в ужас, особенно когда раздавалось уханье совы или крик какой-то еще ночной птицы.

Она, наверное, целый час просидела в темноте. Могучие ветки дерева скрывали ее ото всех.

Потом она говорила себе, что ее, видно, привели и удержали на этом месте, в созданном ветвями убежище, высшие силы, потому что она точно не должна была там оказаться и стать свидетельницей тому, чему стала.

Когда она, наконец, вышла из своего убежища, то задыхалась от ужаса. Она прокралась в комнату, дрожащей рукой зажгла стоявшую у постели свечу, и ее зыбкий свет выхватил из темноты искаженное гримасой страха смуглое личико. Потому что там, под деревом, она услышала рядом с собой чей-то шепот и заметила, как за укрывавшими ее ветвями мелькнуло что-то белое. Она прислушалась…

В простоте своей Эмили Уолдерхерст не могла не порадоваться, что кого-то из находившихся рядом с ней покинуло мрачное настроение.

На следующее утро, за завтраком, Эстер, казалось, забыла о своем вчерашнем дурном расположении духа и демонстрировала Эмили и дружелюбие, и теплоту. После завтрака она увлекла Эмили в прогулку по саду.

Эстер еще никогда не выказывала к ней такого интереса. Она задавала ей бесконечные вопросы, некоторые на грани интимности. Они долго разговаривали, и Эмили подумала о том, как мило со стороны миссис Осборн так беспокоиться по поводу ее здоровья и состояния духа, так интересоваться бытовыми подробностями, вроде того, как ей готовят, да как подают, как будто это имело хоть какое-то значение. И как несправедливо с ее, Эмили, стороны было полагать, будто миссис Осборн совершенно не интересует, как долго еще лорд Уолдерхерст намеревается отсутствовать. Оказывается, ее очень это заботило, и она считала, что ему следует вернуться как можно скорее.

– Пошлите за ним, – вдруг сказала она. – Пошлите за ним сейчас же.

Серьезность, которая была написана на ее смуглом маленьком личике, растрогала Эмили.

– Как это замечательно, Эстер, что вы так обо мне беспокоитесь! Я и не подозревала, что это для вас так важно.

– Он должен вернуться, – повторила Эстер. – Вот и все. Пошлите за ним.

– Я вчера уже написала ему, – смущенно ответила Эмили. – Я перенервничала.

– Я тоже перенервничала, – ответила Эстер.

И Эмили поняла, что так оно и есть – по нервному смешку, который вырвался у Эстер.

Во время пребывания Осборнов в Полстри женщины, естественно, часто виделись, но в последующие два дня они почти не расставались. Теперь, когда Эстер продемонстрировала ей все свои лучшие черты в качестве подруги и компаньонки, Эмили чувствовала себя намного уверенней. Но кое-что укрылось от ее внимания. Она не заметила, что миссис Осборн не спускает с нее глаз и не оставляет ее одну, доверяя ее только заботливым рукам Джейн Купп.

– Признаюсь вам как на духу, – заявила миссис Осборн, – что я чувствую ответственность за вас. Я вам раньше об этом никогда не говорила. Мне самой это кажется немного чрезмерным, но так мне спокойнее.

– Вы чувствуете за меня ответственность? – с удивлением переспросила Эмили.

– Совершенно верно, – с непривычной категоричностью ответила Эстер. – Вы представляете собою очень большую ценность. Уолдерхерсту следует быть здесь. У меня самой не так много сил, чтобы позаботиться о вас.

– Это я должна о вас заботиться, – серьезно, но с чувством произнесла Эмили. – Я старше и сильнее. И чувствую себя лучше, чем вы.

Эстер разразилась слезами, чем в немалой степени испугала Эмили.

– Тогда делайте так, как я вам говорю, – сквозь слезы проговорила она. – Никуда не ходите в одиночку, пусть Джейн Купп всегда будет с вами. С вами уже чуть не случилось два несчастья. И пусть Джейн спит у вас в гардеробной.

По спине у Эмили пробежали мурашки. На нее вновь нахлынуло это странное ощущение опасности, которое она почувствовала, когда увидела в липовой аллее испуганную Джейн.

– Обещаю, – ответила она.

Но уже на следующий день вся картина предстала перед ней во всей своей чудовищной полноте. Картина такой ужасной, нечеловеческой жестокости, что она казалась почти гротескной.

Правда выглядела тем более нереальной, что открылась она ей в тишине и покое украшенного цветами будуара миссис Осборн, у выходящего в благоухающий сад окна.

В этот день Эмили наконец-то заметила нечто новое: Эстер наблюдает за ней, Эстер чего-то боится. И это открытие, ощущение ненормальности происходящего возродило и ее страхи. Ей казалось, что вокруг нее вырастает какая-то невидимая стена, отгораживающая ее от остального мира.

Тот день они с Эстер снова провели вместе. Погода стояла прекрасная, сад купался в лучах послеполуденного солнца. Они читали, разговаривали. В основном говорила Эстер – она рассказывала об Индии. Истории были любопытные, забавные, интересные, видно было, что они ее волновали.

Пришло время вечернего чая. Эстер ненадолго отлучилась, в это время слуга внес поднос со всем готовым для чаепития. Он нес его с той забавной торжественностью, с которой некоторые слуги мужского пола выполняют даже самые малые домашние обязанности. В последнее время они часто пили чай в будуаре Эстер. Правда, леди Уолдерхерст предпочитала чаю стакан молока, так как миссис Купп уверила ее, что чай «нервирует». Эмили села за столик, налила чай в чашку для Эстер – она знала, что та скоро вернется, и хотела, чтобы все уже было для нее готово, и стала ждать. В коридоре послышались шаги миссис Осборн, дверь открылась, и в этот миг Эмили поднесла к губам стакан с молоком.

Потом она не могла даже точно описать, что произошло. Она только помнила, как Эстер метнулась к ней, выбила стакан у нее из рук и он, проливая содержимое, покатился по полу. Миссис Осборн стояла перед ней, сжимая и разжимая руки.

– Вы это пили? – воскликнула она.

– Не успела, – растерялась Эмили.

Эстер Осборн без сил опустилась в кресло и, наклонившись вперед, закрыла лицо руками. Казалась, она на грани нервного срыва и сдерживается лишь немыслимым усилием воли.

Леди Уолдерхерст сама стала белой, как молоко, однако сидела спокойно и молча смотрела на Эстер.

– Подождите, пожалуйста, подождите, – задыхаясь, проговорила Эстер. – Подождите, пока я приду в себя. Я расскажу вам все. Я расскажу.

– Хорошо, – слабым голосом ответила Эмили.

Ей показалось, что она просидела так минут двадцать, не меньше, молча глядя на тонкие руки, которыми закрывалась Эстер. Но на самом деле прошло от силы пять минут, прежде чем миссис Осборн опустила руки и нервно сжала их между коленями.

Она заговорила очень тихо, чтобы никто со стороны не мог ее расслышать.

– Вы понимаете, – спросила она, – что вы означаете для нас, для меня и моего мужа?

Эмили покачала головой. Ей это показалось проще, чем произнести хоть слово – так она была поражена.

– Да, думаю, что не понимаете. Вы, похоже, вообще ничего не понимаете. Может, потому что вы так невинны, а может, потому что так глупы. Вы представляете собою то, что мы имеем право ненавидеть больше всего на свете.

– И вы тоже меня ненавидите? – переспросила Эмили, чтобы хоть как-то протянуть время, пытаясь внутренне приспособиться к этой чудовищно невероятной ситуации, понимая, однако, что это совершенно бессмысленный вопрос.

– Порою – да. А порою нет, к удивлению для самой себя.

Она помолчала, глядя вниз, будто силясь прочесть на ковре ответ, а потом снова подняла глаза и продолжала приглушенным голосом:

– Когда я не испытываю к вам ненависти, думаю, это происходит потому, что мы обе… Мы обе женщины в особом положении. Но перед этим все было по-другому.

В глазах Эмили появилось то самое выражение, которое Уолдерхерст однажды сравнил с выражением глаз «той милой зверушки, которую он видел в зоопарке». Из этих глаз выкатились две чистые и честные слезы.

– Вы можете мне навредить? – нерешительно спросила она. – Вы можете позволить другим нанести мне вред?

Эстер наклонилась еще дальше вперед, глаза ее яростно сверкали, она вся дрожала.

– Да неужели вы не понимаете? Как вы не видите? Если бы не вы, то мой сын стал бы маркизом Уолдерхерстом – мой, а не ваш!

– Я понимаю, понимаю, – пролепетала Эмили.

– Слушайте! – сквозь зубы продолжала миссис Осборн. – Пусть так, но есть вещи, которые я не могу вынести. Я думала, что могу, но нет. И неважно, почему. Скажу вам правду. Вы значите собою слишком многое. Вы – громадное искушение. Поначалу никто ничего не планировал. Все происходило постепенно. Видеть, как вы улыбаетесь, как вы радуетесь, как вы обожаете эту чопорную свинью Уолдерхерста – это было невыносимо, и в наших головах начали возникать всякие идеи, они стали развиваться, разрастаться, потому что их постоянно что-то подкармливало. Если Уолдерхерст приедет домой…

Леди Уолдерхерст положила руку на лежавшее перед нею на столе письмо.

– Я получила от него утром известие, – сказала она. – Его отослали в горы, потому что у него случилась небольшая лихорадка. Ему прописали покой. Так что, как видите, он пока не может приехать.

Она дрожала, несмотря на то что приказала себе сохранять спокойствие.

– Что было в молоке? – спросила она.

– Тот индийский корень, который Амира давала деревенской девушке. Вчера ночью я сидела под деревом и слышала, как они об этом говорят. Об этом корне знают только индийские женщины, и то немногие.

В словах, которые затем произнесла бедная леди Уолдерхерст, была какая-то особая серьезность.

– А вот это, – сказала она, – было бы самым страшным и жестоким поступком из всех.

Миссис Осборн встала и подошла к ней вплотную.

– Если бы вы поехали кататься на Фаустине, с вами случился бы несчастный случай. Вы могли бы погибнуть, или выжили бы, но все равно это был бы несчастный случай. Если бы вы вышли на лестницу до того, как Джейн Купп заметила сломанную балюстраду, вы бы погибли – и это снова был бы несчастный случай. Если бы вы облокотились на перила на мостике, вы бы утонули, но и в этот раз никого и ни в чем нельзя было бы обвинить.

Эмили судорожно вздохнула и высоко подняла голову, как будто хотела подняться над растущей вокруг нее стеной.

– И ничего нельзя было бы доказать, – сказала Эстер Осборн. – Я жила среди этих людей, я знаю. Если бы Амира ненавидела меня, и я не могла бы от нее избавиться, я бы умерла – от совершенно естественных причин.

Она наклонилась и подняла с ковра пустой стакан.

– Хорошо, что он не разбился, – сказала она и поставила стакан на поднос. – Амира подумает, что вы выпили молоко, но оно не причинило вам никакого вреда. И вы в очередной раз избежали смерти. Это ее напугает.

Эстер вдруг расплакалась как ребенок. Сквозь рыдания она приговаривала:

– Ничто меня не спасет! Мне придется возвращаться! Придется возвращаться!

– Нет, нет! – вскричала Эмили.

Молодая женщина вытерла слезы кулачками.

– Сначала, когда я вас ненавидела, – проговорила она чуть ли не с обидой, – я думала, что смогу позволить всему идти, как идет. Я просто наблюдала и наблюдала. Но это оказалось для меня слишком невыносимым. Я сломалась. Думаю, я сломалась как-то ночью, когда почувствовала, как у меня где-то в боку стало что-то биться.

Эмили встала. Она стояла очень прямо, почти как тогда, в тот памятный день на вересковой пустоши, когда мисс Фокс-Ситон так же поднялась и встала перед маркизом Уолдерхерстом. На нее вдруг снизошел странный покой.

– Что же мне делать? – проговорила она ровным голосом, как будто спрашивала совета у хорошего друга. – Мне страшно. Скажите мне.

Маленькая миссис Осборн тоже стояла прямо и смотрела на нее снизу вверх. У нее вдруг мелькнула совершенно не относящаяся к делу мысль: она вдруг подумала, как высоко эта глупая женщина держит голову, как гордо сидит эта голова на ее широких плечах, и как похожа она сейчас на изваянную кем-то из Королевской академии искусств Венеру Милосскую. «Боже, какая нелепая мысль, о чем я только думаю», – мелькнуло у нее в голове.

– Уезжайте, – сказала она. – Все происходящее выглядит как дурная пьеса, но я знаю, о чем говорю. Скажите всем, что уезжаете за границу, что вам так посоветовали. Сохраняйте спокойствие, как будто ваш отъезд – обычное дело. Просто спрячьтесь где-нибудь и призовите мужа домой, как только он сможет передвигаться.

Эмили Уолдерхерст провела рукой по лбу.

– Это действительно похоже на какую-то пьесу. Довольно неприличную.

Эстер расхохоталась:

– Еще какую неприличную!

Рассмеялась она вовремя, потому что открылась дверь, и в будуар вошел Алек Осборн.

– О чем таком неприличном вы тут говорите? – осведомился он.

– Я кое о чем рассказывала Эмили, – продолжая слегка истерично смеяться, пояснила Эстер, – но вы еще малы слушать такие вещи. Вам можно рассказывать только приличное.

Он улыбнулся похожей на оскал улыбкой.

– Вы тут что-то разбили? – спросил он, глядя на ковер.

– Это я виновата, – сказала Эстер. – Пролила чай с молоком. На ковре останется пятно, и это тоже неприлично.

Она росла среди туземных слуг и научилась врать, не моргнув глазом. У нее всегда находилось соответствующее оправдание.

Глава 19

Услышав, как перед дверью их жилища остановился конный экипаж, миссис Уоррен опустила книгу на колени и придала своему симпатичному лицу выражение приятного ожидания, что само по себе указывало на наличие у ее мужа, который в данный момент вставлял в дверь ключ, интересных и желаемых качеств. Человек, который после двадцати лет брака был способен вызвать на лице умной женщины подобное выражение, был, безусловно, личностью, чья жизнь и профессиональная деятельность были столь же впечатляющими, как его характер и взгляды.

Доктор Уоррен был человеком такого склада, который мог бы вести яркую и полную сюрпризов жизнь даже на необитаемом острове или в Бастилии. Темперамент увлекал его в приключения, а воображение могло разукрасить даже самые незначительные события. В силу профессиональной деятельности, которой были заполнены его дни, он знал множество чужих секретов, и многие тайны были ему открыты, поэтому он обладал навыком фиксировать и запоминать любые впечатления, которые могли бы пробудить воображение людей, даже отмеченных меньшей живостью фантазии, и возбудить чувства даже у бесчувственных особ.

Вошел он с улыбкой. Ему было около пятидесяти. Крепкого сложения, мужественный, широкоплечий, он обладал здоровым цветом лица, решительным взглядом и подбородком человека, с которым разным злодеям и мошенникам связываться бы не стоило. Он уселся в кресло у камина, чтобы поболтать с женой – это был их обычный ритуал перед тем, как они расходились по своим комнатам переодеться к ужину. На протяжении проведенных вне дома дней он предвкушал эти беседы у камина и частенько делал мысленные заметки: «Вот об этом следует рассказать моей Мэри». Она, в ходе своих женских домашних дел, занималась тем же. Между семью и восемью вечера они предавались восхитительной возможности разговаривать друг с другом. И на этот раз он, как всегда, взял ее книгу, быстро проглядел, задал несколько вопросов, ответил на несколько вопросов, но она видела, что его ум занят чем-то другим. Она хорошо знала этот несколько отстраненный взгляд и ждала, когда он, наконец, встанет и начнет расхаживать по комнате – руки в карманах, голова чуть откинута назад. После этого он обычно принимался тихонько насвистывать и хмурить брови, а она, следуя установившемуся порядку, возвращала его к действительности.

– Я совершенно уверена, – говорила она, – что ты столкнулся с одним из твоих Необычных Дел.

Последние два слова интонационно были взяты в кавычки. Из всего того интересного, чем он занимался и чем оживлял ее существование, Необычные Дела были самым захватывающим. Он начал обсуждать их с нею уже в первый год их совместной жизни. Случилось так, что одно из таких дел затронуло ее непосредственно, и ее непредвзятое мнение и умение суммировать разрозненные детали оказали ему такую ценную помощь, что с тех пор он не раз прибегал к ее способности видеть четкие логические связи. А она с энтузиазмом ждала каждого следующего Необычного Дела. Правда, иногда эти истории были тяжелыми и причиняли душевную боль, но все равно все они могли невероятно заинтересовать, а порою доставляли даже удовольствие. Имена и личности персонажей этих историй ей были безразличны – достаточно было самой драмы, он же не имел права разглашать эти имена из соображений профессиональной этики. Она бесконечно уважала правила его профессии и не задавала вопросов, на которые он не мог бы свободно ответить, и избегала любых, даже ненамеренных возможностей узнать то, что знать было не положено. Всегда было достаточно самого Необычного Дела. Когда она замечала этот слегка отсутствующий вид, то уже начинала подозревать приближение чего-то интересного, а уж когда доктор принимался беспокойно ходить туда-сюда и насвистывать, она точно знала: муж обдумывает, как и что ей рассказать.

Он резко остановился.

– Моя дорогая Мэри, – начал он, – необычность этого случая состоит для меня в его поразительной ординарности.

– Что ж, по крайней мере, такое происходит не часто. В чем банальность этого случая? Он ужасен? Он печален? Он странный? Это случай безумный или, напротив, нормальный, он связан с криминальным миром или это домашнее дело?

– Это дело строится на предположениях, но там имеется некая тайна, и в результате я, практикующий врач, чувствую себя профессиональным детективом.

– Это из тех случаев, когда тебе может понадобиться помощь?

– Это из тех случаев, когда я обязан, если потребуется, сам оказать всемерную помощь. Она такая милая женщина!

– Это хорошо, плохо или не имеет значения?

– Она настолько порядочная и добрая, что разум ее просто не воспринимает жестокости жизни, а это плохо, потому что такой разум не способен подсказать действия, направленные на самозащиту, и может принести ей много горя.

– Я правильно поняла? Она?.. – предположила миссис Уоррен.

– Ты все правильно поняла, но она замужняя дама.

– Это она так говорит!

– Нет. Она как раз ничего об этом не говорила, она просто выглядит как замужняя дама. И это – главное в деле. Я еще никогда не встречал более явных признаков респектабельной британской матримониальности.

Миссис Уоррен была заинтригована до чрезвычайности. Да, это было нечто новенькое!

– Ну, если ты говоришь, что по ней видно… Расскажи мне все, что можешь рассказать. Сядь, Гарольд, хватит бегать!

Он сел и принялся рассказывать все с самого начала.

– Меня позвали к леди, которая хотя и не жалуется на болезнь, однако явно очень устала от поездки и, как мне показалось, испытывает крайнее беспокойство и волнение, хотя старается этого и не показывать. Она приняла меня в третьесортных меблированных комнатах на третьесортной улице. Судя по обстановке, дом был спешно обустроен в нечто пригодное для жилья, видно, что денег потрачено немало, но времени на то, чтобы все привести в порядок, не хватило. Я раньше сталкивался с такими ситуациями, и перед тем, как зайти в гостиную моей пациентки, уже предполагал, кого я увижу. Как правило, это либо девушка или очень молодая женщина, хорошенькая, утонченная и испуганная, либо хорошенькая, но вульгарная, напускающая на себя вид опытной светской львицы, но все равно испуганная. Однако та, которую я увидел, была совершенно не похожа на портрет, который я заранее себе нарисовал.

– Не молодая и не хорошенькая?

– Около тридцати пяти – тридцати шести лет. Свежая, хорошо сложенная женщина со взглядом наивным, как у шестилетней девочки. Ничего не объясняя, слегка беспокоится о своем здоровье, при этом демонстрирует самые лучшие манеры. Трогательная вера в мои советы и самое серьезное стремление выполнять все мои рекомендации. Мы поговорили десять минут – и в моем характере открылись неведомые мне романтические черты. Я мысленно поклялся ей в верности.

– Она говорила, что ее муж куда-то уехал?

– Это-то меня больше всего и поразило: ей даже в голову не пришло, что следовало как-то объяснить отсутствие мужа. Ей же не надо было ничего говорить о матери или о дядюшке, так почему она должна что-то объяснять по поводу мужа? Такое ее отношение к вопросу было каким-то образом понятно. Ей нужно было, чтобы о ней позаботился врач, о чем она мне и сообщила, при этом с таким видом, как если бы она была дружелюбным, милым, отнюдь не надменным членом королевской семьи.

– То есть она настолько респектабельна?

– Ее будто вынули из викторианской эпохи, дорогая Мэри. Эдакий чистый, здоровый викторианский ангел.

– Но все это как-то не согласуется с тем, что она явно прячется в этих меблированных комнатах, – задумчиво произнесла миссис Уоррен.

– Есть еще один несообразный момент. Его я приберег напоследок. Именно из-за него эта история попадает в разряд Необычных Дел. Уверяю – очень драматичный момент.

– И какой же? – миссис Уоррен маялась от нетерпения.

– К какому выводу может прийти человек, увидев на столике перед ней письмо с неким весьма внушительным гербом на штемпеле? Я глянул только мельком, разглядывать и даже посмотреть второй раз было бы неудобно, так что я ничего не узнал. И еще, поскольку меня ввели к ней для нее неожиданно, я застал ее врасплох и увидел, что она целовала кольцо на пальце. Вот его я не мог потом не разглядеть. Моя дорогая Мэри, это был рубин, такого размера и цвета, как будто из «Тысячи и одной ночи».

Миссис Уоррен принялась рассуждать в свойственной ей манере.

– Нет, – объявила она, – все тобой рассказанное вряд ли приводит к каким-либо респектабельным выводам. Она была гувернанткой или компаньонкой в каком-то очень знатном семействе. Вполне возможно, она и сама благородного происхождения. И то, что с ней случилось, для нее в десять раз скандальнее, чем если бы она была простой девушкой. К тому же ее гнетет сознание, что и друзья, и враги считают, что у нее нет даже такой отговорки, как юность и неопытность.

– Да, такое было бы возможно, – охотно согласился он. – Было бы – если б она хоть в малейшей степени по этому поводу переживала. А она вовсе не несчастлива – не более несчастлива, чем ты и я. Она обеспокоена и, клянусь, лишь по одному поводу. Знаешь, после чего я стал ее преданным рыцарем? После того, как она мне заявила: «Мне необходимо быть в полной безопасности – до того, как придет срок. Что будет со мной – не важно. Я все перенесу и все сделаю. Важно только одно. Обещаю, я буду очень хорошим пациентом». Тут у нее на глазах выступили слезы, и она твердо сжала губы, чтобы не расплакаться.

– Очень необычное поведение, – заметила миссис Уоррен.

– Совершенно верно. Я таких еще не встречал, – согласился ее муж.

– Может, она верит, что этот мужчина все-таки на ней женится?

Доктор Уоррен невероятно удивил миссис Уоррен, потому что вдруг расхохотался.

– Моя дорогая супруга, если бы ты только ее видела! Меня сейчас смешит несообразность того, что мы говорим. При всем ее рубине, и гербе, и этих меблированных комнатах она – сама безупречность! Ей даже в голову не приходит, что в ней могут усомниться. Пятнадцать лет замужней жизни в Южном Кенсингтоне[10], три дочери в классной комнате и четверо сыновей в Итоне и то не могли бы выкристаллизоваться во что-то более безукоризненно прозрачное и чистое. А ты говоришь «может, она верит, что этот мужчина все-таки на ней женится». Что бы там ни происходило, я абсолютно уверен, что такой вопрос ей и в голову бы прийти не мог!

– Итак, я поклялся ей в верности, – завершил свой рассказ доктор Уоррен, – и позже она мне, конечно, расскажет больше, – он кивнул с уверенным видом. – Да, она посчитает необходимым рассказать мне больше.

И они отправились в свои комнаты, чтобы переодеться к ужину. Остаток вечера они провели за обсуждением этой волнующей истории.

Глава 20

Отъезд леди Уолдерхерст из Полстри, хотя и неожиданный, прошел спокойно и деловито. Осборнам сообщили, что она должна съездить в Лондон к своему врачу, и что тот посоветовал ей отправиться в Германию на воды. Эмили прислала им милое письмо с извинениями и объяснением. У нее не будет возможности вернуться в Полстри перед отъездом в Германию. Возможно, она вернется уже вместе с мужем, который прибудет в Англию где-то через два месяца.

– Он что, сообщил ей, когда вернется? – спросил у жены капитан Осборн.

– Она ему написала и попросила приехать.

Осборн ухмыльнулся.

– Он будет ей весьма обязан. Сейчас его наверняка просто распирает от важности, а мы знаем, что он из тех мужчин, которым нравится, когда их призывают принять участие в делах, которыми занимаются исключительно старые бабки.

Но о том письме, которое он в свое время заметил в стопке ожидавших отправки, он позаботился сам. Так что он знал, что, по крайней мере, это послание лорд Уолдерхерст не получит. Осборн вовремя узнал об истории с перилами. Легко было догадаться, что письмо, написанное сразу после инцидента, произведет на его светлость такое впечатление, что он и сам решит, что ему лучше бы быть дома. Женщина испугалась, наверняка потеряла голову и повела себя как дурочка. Через несколько дней она успокоится, и история уже не будет казаться такой зловещей. Как бы там ни было, капитан решил позаботиться об этом конкретном письме.

Чего он, однако, не знал, так это того, что судьба сама сыграла ему на руку, расстроив и без того ненадежную пищеварительную систему лорда Уолдерхерста, что, в свою очередь, привело к легкой лихорадке, что, в свою очередь, привело к тому, что его отправили на поправку в горы, куда почта доходила не всегда. В результате несколько сообщений от его жены где-то застряли. В то время, когда капитан Осборн обсуждал планы его светлости с Эстер, его светлость – с помощью докторов – занимался вопросами собственного здоровья, пребывая в раздражении от того, что немощь расстроила его планы, и, по правде говоря, вряд ли думал о жене, которая, как он полагал, с комфортом пребывала в Полстри-мэнор и коротала время в обществе маленькой миссис Осборн.

– А на какие воды в Германии она отправилась? – осведомился Алек Осборн.

Эстер снова глянула в письмо, не выказывая при этом большого интереса.

– Я бы предпочла, чтобы она не утруждала себя объяснениями, – заметила Эстер. – У нее есть манера в подробностях расписывать то, что тебе совершенно не интересно, и забывать упомянуть то, что действительно представляет интерес. Она очень подробно пишет о своем здоровье, о своей симпатии ко мне и моей к ней. Она совершенно очевидно полагает, что мы вернемся в Псовую ферму, и пытается прикрыть отсутствие гостеприимства всякими словесами.

Она выглядела и говорила совершенно естественно, но при этом играла роль, и играла хорошо. Эстер выбрала образ вздорной, эгоистичной женщины, разозленной тем, что ей придется оставить обиталище, которое ее устраивает.

– На самом деле она тебе нравится ничуть не больше, чем мне, – внимательно посмотрев на нее, заметил Осборн. Если бы он мог быть столь же уверен в ней, как уверен был в Амире!

– Не знаю, с чего мне так уж ее обожать, – сказала она. – Когда ты богата, легко быть добренькой. Ей это все равно ничего не стоит.

Осборн сделал себе добрую порцию виски с содовой. На следующий день они вернулись на Псовую ферму. Он и раньше в течение дня не раз подкреплялся виски с содовой, теперь же его свидания со стаканом участились настолько, что вряд ли за весь день находилось хоть несколько часов, когда он полностью отдавал себе отчет в своих действиях.

«Немецкие минеральные воды», к которым отправилась леди Уолдерхерст, были куда ближе к Полстри, чем кто-либо из них мог предположить. Находились они всего в нескольких часах езды по железной дороге.

Когда после проведенного в Лондоне дня миссис Купп вернулась к своей хозяйке с сообщением, что она побывала в доме на Мортимер-стрит и обнаружила, что вдова, купившая его со всей обстановкой, разочаровалась в своем приобретении из-за ненадежности постояльцев и была бы рада дополнительному заработку, Эмили вскрикнула от радости.

– О, как бы я хотела оказаться там! Это же был такой дорогой для меня дом! Никому и в голову не придет искать меня там, а мне никто, кроме вас и Джейн, не нужен. Там будет безопасно и спокойно. Скажите ей, что у вас есть друг, который снимет его на год.

– Миледи, я поговорю с ней, но по-другому, – ответила здравомыслящая миссис Купп. – Я предложу ей деньги за то, чтобы она выехала оттуда, не задавая вопросов. Такие, как она, частенько откликаются на подобные предложения, потому что это выгоднее, чем держать жильцов. У всех бывают свои проблемы, порою кому-то на несколько месяцев может понадобиться весь дом, главное, чтобы заплатили достаточно. Вот какое предложение я сделаю.

И в результате уже на следующее утро вдова выехала из своего домовладения с гораздо более тяжелым кошельком и легким сердцем. В тот же вечер, явно не ведающая о том, что ее преподнесли как некую «даму в беде», добрая и благопристойная Эмили Уолдерхерст была под покровом тьмы доставлена кэбом в старое жилище. Когда миссис Купп проводила ее в «лучшую спальню», которая когда-то была Эмили не по карману, она всплакнула от радости, потому что четыре унылых стены, обшарпанный туалетный столик из красного дерева и уродливые подушечки для иголок выглядели до невозможности нормальными и безопасными.

– Здесь все так по-домашнему, – сказала она и решительно добавила: – И здесь очень удобно, правда.

– Мы можем навести здесь уют, миледи, – сказала благодарная Джейн. – Здесь мы вдали от беды, и это место будет для нас раем.

Она уже выходила из комнаты, но вдруг остановилась на пороге и позволила себе добавить:

– Ни одна душа, черная или белая, не переступит порог этого дома и не пройдет мимо матушки или меня, пока не вернется его светлость.

Эмили вздрогнула, представив себе, как лорд Уолдерхерст переступает порог дома на Мортимер-стрит в поисках своей маркизы. Она пока еще не писала ему об истории с молоком и о взрыве откровенности Эстер Осборн. Подготовка к отъезду должна была выглядеть естественно, и Эстер очень ей в этом помогла: она продумала каждый шаг. Эстер боялась, что леди Уолдерхерст как-то выдаст себя, и у Эмили не было времени писать. Но когда Джеймс наконец получит ее письмо (в последнее время она в мыслях все чаще называла его Джеймсом), он узнает о самом главном, самом важном. И о том, что она просит его вернуться. Она просила прощения за то, что это может заставить его изменить свои планы, однако просила вернуться к ней.

«Думаю, он вернется, – говорила она себе. – Я действительно так думаю. Как я буду рада! Может, я действовала не очень разумно, наверное, можно было поступить как-то поумнее, но самое главное – я должна до его возвращения пребывать в безопасности, это важнее всего».

Несколько дней, проведенных в знакомой обстановке рядом с двумя близкими ей людьми, восстановили ее жизненные силы. Существование снова стало спокойным и обыденным. Спальня и гостиная усилиями Джейн выглядели живо и приветливо, Джейн вернулась к обычаям, выработанным в Полстри. По утрам она подавала чай, миссис Купп орудовала на кухне. Эмили навещал любезный доктор, репутация которого была выше всяких похвал, между ним и пациенткой установилось что-то вроде дружбы. Он был понимающим и очень добрым.

К ней вернулась ее детская улыбка. Миссис Купп и Джейн говорили между собой о том, что если бы не статус замужней дамы, она казалась бы прежней мисс Фокс-Ситон. Ее лицо снова стало таким же свежим, а взгляд – таким же добрым и приветливым. И только подумать, как на самом деле все изменилось и через что ей пришлось пройти!

Жители Лондона о своих соседях знали все – или ничего. Обитатели Мортимер-стрит принадлежали к рабочему классу владельцев и постояльцев меблированных комнат, им приходилось ломать голову над тем, как оплачивать счета, ренту, налоги, так что они мало интересовались соседями. В том, что дом перешел из рук в руки, не было ничего необычного. Снаружи-то он выглядел все так же. Лестница вымыта, молоко забирают дважды в день, тележка местного торговца по-прежнему доставляет продукты. Ну да, время от времени заходит доктор, но единственной соседке, которая поинтересовалась, а кто же пациент (эта слишком дружелюбная соседка встретила миссис Купп в бакалейной лавке), было доложено, что доктор захаживает к проживающим у миссис Купп дамам, но что у дам нет ничего такого серьезного, что могло бы заинтересовать тяжело работающих обитательниц Мортимер-стрит: у них на это просто нет времени. Она, миссис Купп, полагает, что для ее жилички, некой миссис Джеймсон, визиты доктора и всякие снадобья – что-то вроде развлечения. У этой миссис Джеймсон «такой же здоровый цвет лица и такой же отменный аппетит, как у нас с вами», однако она из тех, кто «легко простужается», а потому «боится свежего воздуха».

Интерес доктора Уоррена к Необычному Делу рос с каждым визитом. Но рубинового кольца он больше не видел: после его первого посещения миссис Купп обратила внимание леди Уолдерхерст на то, что кольцо на ее пальце как-то не вяжется с обстановкой на Мортимер-стрит. Эмили испугалась и сняла кольцо.

– Но что смущает меня больше всего, когда я приглашаю его войти, – говорила Джейн своей матери, – так это ее вид, то, как она выглядит. Вы знаете, что я имею, матушка, в виду: ее чудесный, спокойный, порядочный вид. А мы ничего ей сказать не можем. Нам надо как-то объяснить ей, что он, скорее всего, считает, что она не та, за кого себя выдает. А как это сделать, я не знаю, и это меня ужасно беспокоит. Но если бы она выглядела не такой леди, была бы хоть чуточку капризней, раздражительней, она бы больше соответствовала этому месту. И еще. Вы же знаете, что она всегда высоко держала голову, даже когда была еще мисс Фокс-Ситон и бегала по грязи за покупками. А теперь, когда она стала маркизой и уже немного к этому привыкла, этот ее царственный вид, для нее нормальный, кажется здесь странным. Она этого за собой не замечает, но иногда, когда она вот так сидит с высоко поднятой головой и что-то говорит, так мило и просто, как она всегда говорит, мне хочется крикнуть: «О, миледи! Пожалуйста, не могли бы вы перестать выглядеть так, будто на вас надета тиара!»

Миссис Купп покачала головой:

– Ах, Джейн, но такой ее создал Господь. Она была рождена, чтобы выглядеть так, как она выглядит, и выглядит так, какой была рождена – прирожденной леди, уважаемой дамой.

А доктор Уоррен продолжал теряться в догадках.

– Она выходит на прогулку только когда стемнеет, – докладывал он жене. – А еще я во время наших бесед выяснил, что она верит каждому слову Библии буквально, и была бы крайне удивлена, узнав, что кто-то мог бы усомниться в Афанасьевском Символе веры[11]. Ее смущают содержащиеся в нем проклятия, но она считает, что было бы неверно даже пытаться задавать вопросы по поводу традиций богослужения. Слишком многое в ней не сочетается, поэтому она и кажется такой необыкновенной.

Постепенно между ними действительно установились дружеские отношения. Несколько раз доктор Уоррен пил с нею чай. Ее естественная и привычная готовность к гостеприимству была еще одной чертой, несовместимой с окружавшей ее обстановкой. Она производила впечатление женщины, всю жизнь угощавшей чаем дневных визитеров. Женщины, неуверенные в себе, не могли с такой легкостью справляться с мелкими общественными обязанностями. Ее милая беседа и манера выделять слова восхищали внимательно наблюдавшего за ней доктора. И он тоже заметил эту горделивую посадку головы, которая так смущала Джейн Купп.

– Судя по всему, она благородного происхождения, – рассказывал жене доктор. – Она держится так, как женщины из простых держаться не могут.

– Ах! Я не сомневалась, что она из хорошей семьи, бедняжка!

– И вовсе не «бедняжка»! Она выглядит вполне счастливой и довольной и в жалости не нуждается. Теперь, когда она отдохнула, она просто светится.

Однако со временем она перестала выглядеть такой уж счастливой. Многие знают, каково это – ожидать писем из дальних краев. Совершенно невозможно просчитать, сколько времени потребуется, чтобы к тебе пришел ответ на твое послание. Тот, кто ждет, всегда подгоняет время и ошибается в расчетах. Вот ты написал письмо, сразу же отправил, посчитал, когда оно должно достигнуть адресата, посчитал, когда должен прийти ответ, а ответа все нет и нет! Кто из нас этого не помнит?

Эмили Уолдерхерст уже имела такой опыт и хорошо знала, как оно бывает. Но прежде все отправленные ею письма не были такими важными. Когда ответы на них задерживались, она бывала разочарована, с нетерпением ждала почтальона, и вообще существовала от письма к письму, но приучила себя смиряться с неизбежным. Теперь же все в ее жизни изменилось. Она попыталась при помощи своего нетренированного воображения представить, как муж читает письмо, в котором она написала то, что написала. Интересно, удивится ли он, будет ли поражен, загорятся ли радостью его серо-карие глаза? А может, он вовсе не хочет ее видеть? Или, возможно, он не смог сразу ответить? Она представляла, как будет читать первые строчки его ответа:

«Дорогая моя Эмили! Неожиданные хорошие новости, о которых вы мне написали, доставили мне глубокую радость. Вы представить себе не можете, насколько сильным было мое желание…»

Дальше этих строчек ее воображение не заходило, однако, представляя их, она светилась от счастья. Ах, если бы она могла вообразить, что там было еще написано!

Она со всей тщательностью просчитала возможную дату получения послания. Эмили учла все возможные задержки. С помощью Эстер она организовала безопасное почтовое сообщение: письма направлялись к ее банкирам, оттуда их забирали. Значение имели только письма из Индии, а они приходили не часто. Эмили говорила себе, что на этот раз должна проявить больше терпения, чем обычно. Когда придет письмо, в котором он напишет, что считает свое возвращение уместным, все, что случилось перед этим, перестанет иметь какое-либо значение. Когда она увидит его благородное лицо и услышит его хорошо поставленный голос, все остальное покажется дурным сном.

Поначалу дни, проводимые в достойном покое передних комнат на Мортимер-стрит, пролетали довольно быстро. Но чем ближе подходила дата, которую она себе назначила, тем беспокойнее Эмили становилась. Она нервно ходила по комнате и постоянно смотрела на часы. Она вздыхала с облегчением, когда приходила ночь и можно было забыться сном. Утром Эмили радовалась, что наступил очередной день, приближающий ее к заветной дате.

В один из вечеров доктор Уоррен сказал жене:

– Сегодня она выглядела не очень хорошо. Бледная, чем-то обеспокоенная. Когда я сказал ей об этом и справился о самочувствии, она ответила, что испытала большое разочарование. Накануне бедняжка рассчитывала получить важное для нее письмо, а оно не пришло. Совершенно очевидно, она была в подавленном состоянии именно из-за этого.

– Наверное, она перед этим была в хорошем настроении именно потому, что считала, что письмо обязательно придет, – предположила миссис Уоррен.

– Да, она определенно в это верила.

– А ты, Гарольд, как ты думаешь: письмо придет?

– Она по-прежнему в это верит. Очень трогательно наблюдать ее попытки сохранять терпение. Говорит, что понимает, сколь много причин для задержек, если человек находится в чужой стране и занят очень важными делами.

– Причин действительно может быть множество, – с горечью произнесла миссис Уоррен, – но обычно они не из тех, о которых говорят с отчаянно ждущими женщинами.

Доктор Уоррен стоял на коврике перед камином и, нахмурившись, смотрел в огонь.

– Сегодня она хотела меня о чем-то спросить, но побоялась. Выглядела как попавший в беду ребенок. Думаю, со временем, конечно, она заговорит.

Время шло, и Эмили действительно все больше походила на попавшего в беду ребенка. Письма поступали разные, но от него письма все не было. Она не понимала, в чем дело, и ее обретенные было живые краски вновь растаяли. Теперь она целыми днями придумывала причины, почему ответ задерживается, и ни одно из объяснений ни в малейшей степени не умаляло достоинств Уолдерхерста. В основном все объяснения сводились к тому, что он плохо себя чувствовал. Если человек плохо себя чувствует, ему не до писем. Конечно, если бы он был серьезно болен, его доктор непременно бы ее известил. О серьезном недомогании она не позволяла себе даже думать. Но если у него, например, лихорадка, жар, то ему трудно писать, и он все откладывает и откладывает ответ. Он же вообще не из тех, кто любит писать письма, он и раньше писал только тогда, когда у него выдавалось свободное время, с достойной нерегулярностью, если можно так сказать.

В один из дней ожидание стало уже совершенно невыносимым. Джейн ушла за корреспонденцией и должна была вернуться через час. Эмили лежала на софе, считала минуты до ее возвращения и вдруг услышала, как девушка взбегает по лестнице – ее шаги были быстрее и легче прежнего.

Эмили села. Лицо ее просветлело, глаза горели. Какая же она была глупая! Ну конечно, сейчас, сейчас все изменится! Ах, спасибо Тебе, Господи, Ты так добр ко мне!

– Полагаю, у вас есть для меня письмо, Джейн! – воскликнула она, как только дверь в ее комнату отворилась. – Я поняла это, как только услышала ваши шаги!

Радость Джейн была такой трогательной!

– Да, миледи, у меня есть письмо. А в банке сказали, что почтовый пароход задержался из-за шторма.

Эмили взяла письмо. Руки у нее дрожали, но от радости. Она позабыла о том, что Джейн в комнате, и поцеловала конверт. Какое прекрасное длинное письмо, какой чудесный толстый конверт!

Но, вскрыв конверт, она обнаружила, что само письмо было не таким уж и длинным. Просто в конверт были вложены какие-то еще записки и инструкции. Руки у нее так дрожали, что эти записки посыпались на пол. Она выглядела такой взволнованной, и Джейн, вместо того чтобы тихо удалиться, остановилась в дверях.

Спустя несколько минут она поняла, что поступила правильно, не спустившись вниз. Потому что услышала возглас удивления, а затем голос ее светлости:

– Джейн, пожалуйста, Джейн!

Леди Уолдерхерст сидела на софе. Лицо у нее побелело, казалось, она вот-вот потеряет сознание. В руке, безвольно лежавшей на коленях, было зажато письмо. Она была невероятно растеряна.

Усталым голосом она произнесла:

– Джейн, полагаю, вам стоит принести мне бокал вина. Не думаю, что я потеряю сознание, но мне… Но я очень расстроена.

Джейн упала рядом с ней на колени.

– Прошу вас, миледи, прилягте! – взмолилась она.

Но Эмили не стала ложиться. Она сидела, вся дрожа, и смотрела на девушку жалким, растерянным взглядом.

– Я не думаю, – произнесла она дрожащим голосом, – что его светлость получил мое письмо. Он наверняка его не получил. Он ничего не пишет. Не говорит ни слова…

Эмили была слишком здоровой женщиной, не подверженной нервным припадкам. И никогда в жизни не теряла сознания. Поэтому она не поняла, почему вдруг Джейн куда-то уплыла и все вокруг заволокла тьма, хотя стояло ясное утро.

У Джейн, спасибо провидению, хватило сил удержать ее от падения с софы. Девушка яростно затрясла колокольчиком. Услышав неистовый звон, миссис Купп, как бы ни было ей тяжело, поспешила вверх по лестнице.

Глава 21

От природы восприимчивая и разумная женщина, миссис Уоррен, через интеллектуальное общение со своим мужем и получаемый от него богатый жизненный опыт, обрела вдобавок к своей способности к логическому мышлению еще и способность к дедукции. Уоррен не раз думал, что разговоры с ней сродни консультациям с особенно проницательным и симпатизирующим собратом по профессии. Ее соображения или заключения стоило учитывать всегда. Не раз они приводили его к великолепным результатам. Как-то вечером она высказала предположение касательно их последнего Необычного Дела, которое показалось ему особенно важным.

– Она женщина интеллектуальная? – спросила миссис Уоррен.

– Ни в малейшей степени. Человек блестящего ума, сравнивая эту даму с собой, назвал бы ее даже глуповатой.

– Она болтлива?

– Отнюдь. Одна из ее привлекательных черт – уважение, с которым она выслушивает других.

– Она легко возбудима?

– Напротив. Если возбудимость предполагает живость характера, то она скорее спокойна и прозаична.

– Понятно, – задумчиво протянула миссис Уоррен. – А ты не думал, что, возможно, она находится… Скажем, в плену какого-то заблуждения?

Уоррен резко развернулся и посмотрел на нее.

– Потрясающе, что тебе это пришло в голову! Заблуждение? – переспросил он.

– Помнишь, – постаралась напомнить ему жена, – историю с молодой миссис Джеррод? Обстоятельства очень похожи. Она сбежала в Шотландию и спряталась в пастушьем домике, потому что думала, что ее муж натравил на нее частных детективов. Помнишь, какая она была милая женщина и как боялась этого бедного парня?

– Ну да, точно. Это же тоже было Необычное Дело.

Миссис Уоррен поспешила развить свою мысль:

– Итак, перед нами женщина, которая, совершенно очевидно, скрывается в небогатых меблированных комнатах, хотя у нее имеются средства, а также кольцо с огромным рубином. Она получает письма с какой-то важной печатью, гуляет только по вечерам и убивается по поводу письма, которое она должна получить, но не получает. Все детали указывают на вполне определенную сомнительную ситуацию. С другой стороны, все ее манеры и поведение говорят тебе о том, что она из тех женщин, в которых не может быть ничего неприличного и сомнительного, и единственный предмет ее забот – тот, по поводу которого женщина легкомысленная и беспокоиться бы не стала. Так возможно ли, чтобы ее физическое состояние, о котором она так волнуется, довело бы ее до мысли о том, что она должна скрываться от какой-то опасности?

Доктор Уоррен совершенно очевидно принял соображения жены всерьез.

– Она сама говорила, что главное для нее – быть в безопасности. «Я должна оставаться в безопасности», – так она сказала. Ты всегда все так хорошо видишь, Мэри! Завтра я к ней снова зайду. Но, – поймал он себя на другом воспоминании, – она кажется такой нормальной!

На следующий день, поднимаясь по ступенькам дома на Мортимер-стрит, он размышлял о том, что говорила ему жена. Лестница была такой же, как во всех домах, где сдавались дешевые меблированные комнаты, правда, Куппы покрыли ее старенькой, но чистой ковровой дорожкой. Желтоватые, с разводами, обои на стенах навевали тоску, серовато-коричневая краска годами сопротивлялась дыму и туману. Весь дом говорил о том, что владельцы не стремились слишком часто его обновлять и освежать интерьер.

Джейн, однако, предприняла некоторые усилия оживить гостиную, в которой проводила дни ее госпожа. Она вводила изменения постепенно, чтобы не привлекать внимания соседей частыми появлениями мебельного фургона. Он приобретала то коврик, то накидку, постепенно заменяя предметы обстановки теми, которые были бы приятнее на вид и удобнее в использовании. Доктор Уоррен видел эти перемены и отметил про себя, что с деньгами проблем не было. Отношение горничной к своей хозяйке говорило не только о хорошем воспитании этой молодой девушки, но и о том, что она не просто уважала пациентку доктора Уоррена, но любила ее на грани обожания. Джейн Купп сама по себе была свидетельством респектабельности. Такие девушки, как она, не позволят себе оказаться в сомнительной ситуации. Когда горничная открыла дверь гостиной и объявила о приходе доктора Уоррена, тот подумал, что ему надо не забыть сегодня вечером рассказать миссис Уоррен о своем впечатлении от Джейн. Подобная девушка, возникни в семье ее господ какая-то сомнительная ситуация, еще полгода назад объявила бы, что она, «будучи молодой девушкой, считает своим долгом покинуть это место, не дожидаясь конца месяца, если вы, мадам, не возражаете». А она оставалась при своей хозяйке, одетая, как приличествует ее роли – в аккуратное платье и чистейший фартук, а ее добропорядочное юное лицо было исполнено сочувствия и любви.

День был унылым и холодным, но в камине весело плясал огонь. Миссис Джеймсон сидела за письменным столом, перед ней были разложены письма, которые она, судя по всему, перечитывала. Она уже не цвела естественным здоровьем, лицо у нее осунулось, и первое, что доктор увидел в ее глазах, когда она посмотрела на него, было недоумение и растерянность.

«Она испытала шок, – подумал он. – Бедная женщина».

Он начал со свойственными ему добротой и участием расспрашивать ее о самочувствии. Может, настало время, чтобы она ему во всем призналась? Шок, который она, несомненно, пережила, привел к тому, что она озадачена и не понимает, что происходит. Он видел это по ее растерянному лицу. Она наверняка спрашивала себя, что ей дальше делать. Вполне возможно, что она спросит об этом его. Женщины уже задавали ему подобные вопросы, но обычно они рыдали и украшали свои повествования живописными деталями, взывая к его рыцарству и добиваясь от него невозможного. Иногда они уговаривали его стать их парламентером и использовать свое влияние.

Эмили отвечала на его вопросы, как всегда, разумно и спокойно. Чувствует она себя не очень хорошо. Вчера потеряла сознание.

– Была ли для вашего обморока какая-то причина? – осведомился он.

– Это произошло… Это произошло потому, что я столкнулась с большим разочарованием, – после некоторого колебания ответила она. – Я получила письмо… Совсем не такое письмо, как ожидала.

Все это время Эмили отчаянно размышляла. Она ничего не понимала. Чем можно объяснить, что ее послание не встретило у Джеймса никакого отклика?

– И я не спала всю ночь, – добавила она.

– Так не должно продолжаться, – сказал доктор.

– Я все думала, и думала… – нервно произнесла она.

– Я вижу.

Возможно, куда храбрее и правильнее было бы ничего не рассказывать. И безопаснее. Но она чувствовала себя такой одинокой, ей не у кого было спросить совета, и она боялась. Индия была в тысячах и тысячах миль отсюда, письма доходили и возвращались долго. Пока она будет ждать следующего письма, беспокойство ее измучит. И, возможно, своим страхом она поставила теперь себя в смешное положение. Как теперь ей послать за леди Марией, как попросить ее приехать на Мортимер-стрит и все ей объяснить? Она также понимала, что свойство ее светлости воспринимать все с юмором вряд ли превратит ее в надежного конфидента.

Скорее, ей поможет сильная, дружелюбная личность Уоррена. Его характер поможет ей вернуть нормальный образ мыслей. Хотя она и не осознавала этого, но ее страхи, наивность и боязливое обожание мужа не позволяли ей рассуждать трезво. Она была слишком обеспокоена и слишком многого боялась.

Посетитель наблюдал за ней с интересом, но без любопытства. Он и сам видел, что ее состояние далеко от обычного. Она, конечно, не была похожа на бедную миссис Джеррольд, но ее состояние духа все равно вряд ли можно было назвать нормальным.

Он намеренно затягивал визит. Подали чай, он выпил с ней чаю. Доктор Уоррен хотел дать ей время прийти к решению. Когда он, наконец, встал, пациентка встала вместе с ним. Она явно колебалась, но позволила ему подойти к двери.

И вдруг внезапно дернулась вперед.

– Нет, нет! – сказала она. – Пожалуйста, вернитесь! Я… Я должна вам кое-что рассказать.

Он повернулся и подумал – жаль, что с ним нет Мэри. Молодая женщина стояла, пытаясь улыбаться, и даже сейчас, в момент сильного волнения, выглядела очень добродетельной и хорошо воспитанной.

– Если бы я не была так растерянна, и если бы здесь со мной был кто-нибудь… Если бы вы могли дать мне совет… Я должна, я обязана оставаться в безопасности…

– Вы хотите мне о чем-то рассказать? – спокойно спросил он.

– Да, – ответила она. – Я так беспокоюсь, а я уверена, что это очень вредно – все время беспокоиться. Я не решалась никому рассказать. Доктор Уоррен, меня зовут не миссис Джеймсон. Я… Я леди Уолдерхерст.

Он едва справился с изумлением. Да, о таком он и подумать не мог. А вот Мэри была права.

Видя его растерянность, Эмили залилась краской. Он ей не верит!

– Но это действительно так! Я правда леди Уолдерхерст. Я в прошлом году вышла замуж. А до этого была Эмили Фокс-Ситон. Может, вы помните…

В ней не было ни капли возмущения. На ее открытом лице было написано только беспокойство. Она смотрела ему прямо в глаза, не сомневаясь, что он должен ей поверить. Господи, Боже мой! Если…

Она подошла к письменному столику и взяла несколько писем. Все они были проштемпелеваны одной и той же печатью. Она почти поднесла их ему.

– Мне следовало помнить, что это прозвучит странно, – покорно сказала она. – Надеюсь, я не совершила ничего неподобающего, сказав вам об этом. Я также надеюсь, что вы не против того, что я вас побеспокоила. Я просто больше не в силах переносить все это в одиночку.

И она рассказала ему свою историю.

Незатейливость и простота ее рассказа делала его еще более впечатляющим, чем если бы он был украшен какими-то призванными поражать воображение деталями. Ее очевидная неспособность иметь дело с чем-то необычным и злым, вкупе с отчаянным стремлением сохранить себя ради единственной цели, составляющей всю суть ее существования, тронули бы любого, хотя доктор и улыбнулся при мысли о том, что столь полное незнание и непонимание действительности оставило ее совершенно безоружной. Причиной ее драмы были ее собственная скромность, чистосердечие и непорочность.

– Может быть, я совершила ошибку, сбежав. Наверное, поступить так странно и необычно может только очень глупая женщина. Но я не могла придумать ничего другого, чтобы сберечь себя до возвращения лорда Уолдерхерста. А когда я получила вчера его письмо, в котором не было ни слова о том, что я ему сообщила… – ее голос упал до шепота.

– Все просто: капитан Осборн перехватил ваше письмо. Лорд Уолдерхерст его не получал.

В ее глаза начала возвращаться жизнь. Она была до такой степени растеряна, что такая мысль ей и в голову прийти не могла, и нужно было, чтобы человек, посвященный во всю историю…

– То, что вы ему сообщили – это самое важное, самое трогательное, что человек его положения мог бы узнать…

– Вы правда так думаете? – она подняла голову. В ней снова появилась храбрость, на лицо ее стали возвращаться краски.

– По-другому и быть не может, это просто невозможно, уверяю вас, леди Уолдерхерст.

– Я вам так благодарна! – воскликнула она. – Как хорошо, что я вам все рассказала!

Он никогда не видел ничего более трогательного, чем ее полные радости глаза и улыбка большого ребенка.

Глава 22

Приступ лихорадки, напавшей на лорда Уолдерхерста, поначалу показался легким, но затем приобрел масштабы, не предвиденные его медиком. Его светлость был ужасно раздосадован этой неожиданно возникшей помехой его обязательствам. Он и так не был послушным пациентом, а из-за дурного настроения стал за несколько недель настоящей бедой для своих докторов. На следующее утро после того, как Эмили призналась доктору Уоррену, она получила письмо от врача лорда Уолдерхерста, в котором он поведал ей о беспокойстве по поводу своего пациента. Его светлости требовался тщательный уход и, главное, никаких волнений и беспокойства. Все, что зависит от последних достижений медицинской науки и сестринского ухода, будет непременно сделано. Врач просил леди Уолдерхерст поддержать его усилия и тоже оберегать его пациента от возможных волнений. В течение некоторого времени, возможно, пациент не сможет ни писать, ни читать, но как только переписка возобновится, леди Уолдерхерст не стоит волновать и беспокоить идущего на поправку больного. Этими словами, вместе с выражением почтения, ободрения и надежды на лучшее и заканчивалось письмо. Когда пришел доктор Уоррен, Эмили протянула ему послание и внимательно наблюдала за тем, как он его читал.

– Вот видите, как вовремя я вам все рассказала. Теперь я доверилась вам во всем. Но я не смогла бы вынести все это в одиночку.

– Вы правы, – подумав, сказал доктор Уоррен. – И все равно вы очень смелая женщина.

– Не думаю… Просто есть вещи, которые я должна была сделать. Но теперь вы сможете мне что-то посоветовать.

Как доктор потом рассказывал жене, ее светлость была послушной, словно шестилетний ребенок, что, учитывая ее рост и телосложение, производило невероятное впечатление.

– Она сделает все, что я ей скажу, и отправится туда, куда я ей посоветую. А я посоветовал ей вернуться в дом мужа на Беркли-сквер, а мы с тобою все время будем при ней. Будем ее исподволь охранять. Все очень просто. И будет просто, пока она будет чувствовать, что может кому-то довериться, кому-то надежному и практичному. Она слишком не уверена в себе и слишком боится любого скандала, который может рассердить ее мужа. Она обожает и боготворит лорда Уолдерхерста.

– Когда понимаешь, что для возникновения нежного чувства его объекту совсем не обязательно обладать какими-то выдающимися качествами и обаянием, то перестаешь доискиваться причин любви. Однако же слабые духом все задают и задают этот вопрос, – резюмировала миссис Уоррен.

– А ответа все нет и нет. И все же такая любовь и преданность заслуживает уважения. Я уверен, что как только ей позволят ему писать, ее письма будут легкими и веселыми, без малейшего намека на ее терзания и беспокойство.

– Значит, лорду Уолдерхерсту так ничего и не расскажут?

– Ничего, пока он окончательно не выздоровеет. Теперь, когда она во всем мне призналась и вверила себя в мои руки, она, я уверен, найдет сентиментальную радость в том, чтобы хранить все в тайне до его возвращения. Признаюсь тебе, Мэри, я полагаю, что она начиталась романов, в которых героини вели себя подобным образом. Она ничуть не кажется себе героиней романа, но все время рисует себе картинки того, как и что скажет лорд Уолдерхерст. Но это даже хорошо. Куда лучше, чем если бы она не находила себе места от беспокойства. Опыт подсказывает мне, что, судя по письму врача, его пациенту вредны всякие новости, и плохие, и хорошие.

Дом на Беркли-сквер открыли. Как поняли слуги, леди Уолдерхерст вернулась сюда после поездки на курорт в Германию. С нею вернулись миссис Купп и Джейн. Также почти все время с нею была супруга ее личного врача. Как же не повезло ее светлости, что болезнь задерживает его светлость в Индии!

Огромный дом, открыв окна окружающему миру, зажил привычной жизнью. Здесь царил дух тихого достоинства. Даже горничные ходили с серьезным видом и исполняли свои обязанности со сдержанной гордостью. И все до одной были глубоко привязаны к леди Уолдерхерст.

Вдали от Полстри, вдали от Мортимер-стрит Эмили начала осознавать, что все, в конечном счете, складывается просто и понятно. Комнаты прекрасных пропорций выглядели так респектабельно, что когда она смотрела на горделивые кресла и канделябры, достойные мелодрам заговоры тускнели и забывались. Теперь эти предметы казались ей еще более невероятными, чем даже в простоте комнат на Мортимер-стрит. Она часто вспоминала лето в Моллоуи. Эмили мысленно возвращалась в те дни, которые проводила в невероятной тогда для нее роскоши, в самый первый день, когда сидела в вагоне третьего класса в окружении одетых в вельвет работяг, страдающих от жары, и смотрела, как идет по перрону высокий человек с квадратной челюстью, как он равнодушно скользит взглядом по окну, возле которого она сидела, как шествует дальше. Она нежно улыбалась этим образам. А потом вспоминала, как он на станции садился в фаэтон, а также тот миг, когда леди Мария воскликнула: «А вот и Уолдерхерст!», как он неспешно шел через лужайку. Тогда он тоже ее вряд ли заметил, да и вообще не замечал, пока однажды утром, когда она срезала розы, не разговорился с ней о леди Агате. Но ведь на самом деле он сразу ее заметил и понемногу все время думал о ней! Как же далека она была от мысли об этом, когда беседовала с леди Агатой, и как радовалась в то утро, утро с розами, что он интересуется только леди Агатой! Однако ей всегда нравилось вспоминать, как он расспрашивал ее о ней самой и о делах. По простоте своей она не могла расшифровать его взгляда, когда он стоял перед ней на дорожке розария и внимательно рассматривал ее через монокль, а она говорила:

– Все люди добрые. Видите ли, мне нечего им дать, но я все время от них что-то получаю…

И он, продолжая разглядывать ее, спокойно ответил:

– Надо же, как вам повезло.

Потом он говорил ей, что именно в этот момент впервые подумал, что, может, ему стоит жениться именно на ней, потому что она совершенно не понимала, что дает людям гораздо больше, чем от них получает, и не осознавала ценности своих даров.

«Как прекрасно он обо мне думает, хотя говорит об этом так сдержанно. Но он всегда и обо всем так говорит. Именно потому, что он так говорит, его слова тем более ценны», – думала она, погрузившись в свои чудесные воспоминания.

По правде говоря, именно эта сдержанность и очаровывала ее больше всего, даже когда где-то в глубине души она чувствовала, что хотела бы получать от него больший эмоциональный отклик. Она восхищалась этой сдержанностью, этой полной свободой от малейшего интереса к мнению и отношению к нему других людей. Когда он вот так стоял и смотрел на собеседника сквозь аккуратно вставленный в глаз монокль, становилось ясно, что для него имеет значение только собственное мнение. И благодаря этой холодной невозмутимости он, казалось, был неподвластен критике. То, что кто-то другой мог сказать или подумать по поводу его сложившегося мнения о чем бы то ни было, проходило как бы мимо него – этого просто не существовало, а личности тех, кто находили недостатки в его мнениях и сомневались в них, также переставали существовать. Он был человеком невозмутимым – и непоколебимым. Он не отталкивал людей – он просто разрывал всякую духовную связь с ними и забывал о них. Эмили преклонялась перед этой твердостью и сдержанным достоинством и ужасалась одной только мысли, что может совершить ошибку, в результате которой он и ее душу отправит дрейфовать по воле волн. Все это время она больше всего боялась выставить его на посмешище, сделать что-то, что привлечет к нему нежелательное и раздражающее внимание.

Но сейчас она ничего не боялась, она могла в безопасности ожидать его возвращения и предаваться воспоминаниям. Она даже обрела некую смелость в мыслях о нем.

Царившая на Беркли-сквер атмосфера шла ей на пользу. Раньше она не чувствовала себя здесь хозяйкой, теперь же стала центром существования для всего штата слуг, они с таким вниманием и удовольствием ей прислуживали, так почтительно выполняли все ее желания и просьбы, что она осознала и свою защищенность, и силу. Уоррены, которые разбирались в житейских делах куда лучше нее, ненавязчиво ее поддерживали. Постепенно она все больше открывалась миссис Уоррен, которая в результате пришла к выводу, что сама личность ее новой знакомой – случай куда более необычный, чем та интрига, которую они с мужем изначально окрестили Необычным Делом.

– Она совершенно восхитительна, – сказала миссис Уоррен. – Это ее обожание и преклонение, типичное для девятнадцатого века и невероятное сегодня, оно какое-то…

– Вырожденческое, – засмеялся ее муж.

– А, может, наоборот – возрожденческое. Кто знает? Ничто – ни земное, ни небесное, – не заставит меня в ней усомниться. Я целыми днями сижу перед портретом ее Джеймса и слушаю, что она о нем говорит, при этом она совершенно не осознает, каким он видится на самом деле. Как не понимает и того, что говорит о нем каждым своим вздохом, хотя и стесняется слишком часто упоминать его имя. Для нее самое большое счастье – иметь возможность беспрепятственно входить в его личные покои и сидеть там, призывая его дух.

Эмили проводила часы в апартаментах, в которых укрывалась в день отъезда мужа. Здесь она была счастлива. Душа ее была полна благодарности за снизошедший на нее покой. Отчеты, получаемые от врача лорда Уолдерхерста, не содержали тревожных новостей и в целом были благоприятными. Она знала, что ему следует пока избегать физических нагрузок и что прежде, чем он отправится в обратный путь, пройдет немало времени. Как только это станет для него безопасным, он тут же вернется. А сейчас в ее мире было все, чего она желала, кроме него.

Ее эмоциональное состояние нашло выражение в неукоснительном выполнении ежедневных религиозных обрядов. Она читала Библию и часто сидела, погрузившись в изучение часослова. Она находила в этих занятиях покой и удовлетворение. По воскресеньям, когда затихал звон утренних колоколов, она закрывалась в кабинете его светлости и читала Книгу общих молитв. Здесь ей было удивительно спокойно, и даже утренний шум, доносившийся с Беркли-сквер, казался не таким суетным, как обычно.

– Я сижу у окна и размышляю, – объясняла она миссис Уоррен. – Там так хорошо!

Здесь она писала письма в Индию. Она не догадывалась, до какой степени ее новая смелость в мыслях о муже отражалась в этих письмах. Однако, читая их, Уолдерхерст ощущал перемены. О женщинах часто говорят, что они «расцветают». Ему показалось, что Эмили, в определенной степени, тоже начала «расцветать». Возможно, думал он, это происходило потому, что она постепенно привыкала к перемене в своей жизни. Она теперь писала больше, и писала интереснее. Вероятно, она начала превращаться из невинной девицы в восхитительную женщину.

То ли потому, что он был прикован к постели, то ли потому, что чувствовал слабость, то ли потому, что выздоровление двигалось так медленно, но у него появилась новая привычка, его самого удивлявшая: он стал по несколько раз перечитывать ее письма и, что еще более странно, думать о ней так, как никогда не думал о женщинах. Мало того: он стал ждать писем из Англии! Письма поднимали ему настроение и оказывали замечательное укрепляющее воздействие. Доктор отмечал, что лорд Уолдерхерст, получив весточку от жены, всегда чувствовал себя лучше.

«Ваши письма, моя дорогая Эмили, – как-то раз написал Уолдерхерст, – доставляют мне огромное удовольствие. Сегодняшнее напомнило мне вас такой, какой вы были в Моллоуи – замечательно приветливым и добрым созданием. Вы придаете мне сил».

– Как славно! Как славно! – вскричала уединившаяся в его кабинете Эмили и расцеловала письмо.

В следующем послании он пошел еще дальше. В нем определенно содержалось «всякое такое»: он вспоминал о прошлом, которому и она отдавала должное и в своих счастливых воспоминаниях. Когда ее глаза выхватили фразу «те дни в Моллоуи», она почти испугалась – такой горячей была накрывшая ее волна радости. Она читала в книгах и слыхала, что некоторые мужчины, менее далекие от сантиментов, использовали в своих письмах подобные выражения. Но для него написать такую фразу было все равно, что написать «чудесные деньки в Моллоуи» или «счастливые времена в Моллоуи» – это было почти невероятно, больше, чем она могла вынести.

«Лежа здесь, я не могу не вспоминать те мысли, которые одолевали меня, когда я ехал по вересковой пустоши, чтобы вас подобрать, – писал он. – Я день за днем наблюдал за вами. Мне всегда в особенности нравились ваши ясные, большие глаза. Я помню, как пытался описать их для себя и как трудно это было. Мне казалось, что они напоминают нечто среднее между глазами очень хорошего послушного мальчика и глазами восхитительной овчарки. Это, конечно, не самое романтическое сравнение».

Эмили прослезилась: ничего более романтического она и представить себе не могла!

«Я думал о них вопреки самому себе, когда ехал по пустоши, и даже передать не могу, как я тогда был зол на Марию. Мне казалось, что она грубо навязала вам свою волю, поскольку вообще решила навязать ее женщине с такими глазами. Я был зол и растроган одновременно. И когда я нашел вас, сидящую на обочине, совершенно измученную и в слезах, я был так тронут – я даже не предполагал, что могу быть так тронут. А когда вы меня неправильно поняли и встали, а ваши прекрасные глаза смотрели на меня с такой мольбой и таким ужасом – моя дорогая, я этого не забыл и никогда не забуду».

Ему было непросто выражать свои чувства, но эта попытка говорила о многом.

Эмили сидела в одиночестве и с нежностью смотрела на письмо, как смотрит мать на свое новорожденное дитя. Она была полна трепетного блаженства и, думая о том чуде, которое должно было случиться и которое с каждым часом становилось все ближе, тихо плакала от счастья.

А ближе к вечеру прибыла леди Мария Бейн. Она была за границей, где развлекалась, принимая различные «курсы лечения», в которые входили питье минеральных вод, променад под звуки струнных оркестров и сравнение своих симптомов с симптомами друзей, каковое неизменно перерастало в остроумную перепалку.

Доктор Уоррен был одним из ее старых знакомцев, и она столкнулась с ним, когда он уже намеревался уходить.

Он приветствовал ее фразой:

– Только представьте, как трудно живется человеку, которого рады встретить исключительно в доме врага.

Она приветствовала его фразой:

– Ну-ка, расскажите, что вы здесь делаете. Ни за что не поверю, что леди Уолдерхерст извела себя только потому, что ее муж решил подцепить в Индии лихорадку.

– Нет, она ведет себя замечательно во всех отношениях. Леди Мария, не могли бы вы уделить мне несколько минут, прежде чем вы с ней встретитесь?

– Когда просят «уделить несколько минут», обычно имеют в виду либо что-то непристойное, либо что-то зловещее. Давайте зайдем в столовую.

И она прошла вперед, шурша шелковыми юбками и высоко вздернув брови. Она была склонна думать, что то, что ей предстоит услышать, было скорее зловещим, нежели непристойным. Слава Богу, невозможно, чтобы Эмили ввязалась во что-то неприличное. Не такого она склада женщина.

Когда спустя двадцать минут леди Мария вышла из столовой, она была совершенно не похожа на саму себя. Маленькая шляпка сидела на ее голове уже совсем не так лихо, а сама она была и взволнована, и сердита, и рада.

– Какая нелепость со стороны Уолдерхерста оставить ее одну! – воскликнула она. – И какая нелепость с ее стороны не приказать ему сразу же возвращаться домой! В этом вся она – славная и нелепая!

Несмотря на возмущение, она, поднимаясь к Эмили, и себя чувствовала немного несуразно – несуразно потому, что, как она себе призналась, еще никогда в жизни не была так странно взволнована. Леди Мария понимала, что вот-вот совершит то, чем грешат другие женщины: уронит от волнения слезу. Слезу она, конечно, не уронила, но была, как она называла это, «расстроена».

Открылась дверь. Эмили поднялась из стоявшего у камина кресла и со смущенной и милой улыбкой медленно двинулась к леди Марии.

Леди Мария бросилась вперед и сжала ей руки.

– Моя добрая Эмили! – воскликнула она и поцеловала леди Уолдерхерст. – Моя чудесная Эмили! – и снова поцеловала ее. – Я совершенно не в себе. Я никогда в жизни не слышала такой безумной истории. Я виделась с доктором Уорреном. Они просто безумцы!

– Но все кончено, – сказала Эмили. – Сейчас мне в это даже трудно поверить.

Леди Мария была препровождена к дивану, где она уселась, по-прежнему сохраняя на лице то самое выражение, в котором смешались волнение, радость и раздражение.

– Я остаюсь здесь, – решительно объявила она. – И никаких больше шуточек. И должна сказать вам, что им следует вернуться в Индию. Кстати, у них родилась девочка.

– Девочка?

– Да, такая вот незадача.

– Ох, – с сожалением вздохнула Эмили. – Я уверена, Эстер побоялась мне написать.

– Чепуха! – воскликнула леди Мария. – Во всяком случае, как я уже говорила, я намерена оставаться здесь до возвращения Уолдерхерста. Вот уж кто голову потеряет от тщеславия!

Глава 23

В тот день, когда лорд Уолдерхерст возвратился в Лондон, было сыро и пасмурно. Его светлость, похудевший и побледневший, забился в угол экипажа и закутался в дорожный плед. Жаль, конечно, что Лондон не пожелал показать ему свою более приветливую личину, однако сам маркиз с удивлением осознал, что испытывает прилив энергии и энтузиазма куда больший, чем испытывал когда-либо в жизни. Дорога домой была длинной, и он места себе не находил: так хотел поскорее увидеться с женой. Как приятно будет сидеть напротив нее за обеденным столом и видеть улыбку в ее счастливых глазах. А когда он признается, что скучал по ней, она покраснеет от удовольствия, словно юная девушка. Ему было интересно, как на ее внешности отразились перемены, которые он подметил в письмах. У нее было достаточно времени и возможностей для развития, и она могла стать восхитительным компаньоном. Она была просто прекрасна, когда ее представляли при дворе. Благодаря своему росту и осанке она выглядела даже впечатляюще. Да, она была той женщиной, с которой ему стоит считаться в своих планах.

Он понимал, что его отношение к ней стало намного теплее. Думая об этом, он чувствовал себя несколько неловко, но лишь потому, что всю жизнь не любил сантименты. Он не испытывал и тени этих самых сантиментов по отношению к Одри, которая была легковесной, пустоголовой особой, он всегда чувствовал, что ее ему навязали и ее семья, и его собственная. Он ее не любил, она тоже его не любила. Это была глупая попытка. А их ребенок не прожил и часа. Эмили понравилась ему с самого начала, а теперь… Нет, когда экипаж свернул на Беркли-сквер, он определенно почувствовал какой-то трепет в груди в том месте, где располагается сердце. Дом, конечно же, будет выглядеть очень приятно. Эмили наверняка каким-то образом придаст ему праздничный и приветливый вид. У нее в запасе была масса мелких женских хитростей касательно ярких огней и цветов. Он ясно представлял себе ее лицо взрослого ребенка, то выражение, с которым она его встретит.

На Беркли-сквер кто-то был болен, серьезно болен, потому что одна сторона площади была вся устлана хоть и отсыревшей, но свежей соломой, чтобы колеса не так грохотали по мостовой.

Выходя из экипажа, он заметил, что солома лежит и перед дверью его дома. Лежит толстым слоем. Дверь распахнулась, переступив порог, он глянул на слугу, стоявшего ближе остальных. Тот был мрачным, как гробовщик, и это выражение настолько противоречило настроению его светлости, что он остановился в раздражении. Он еще не успел сказать ни слова, как почувствовал странный запах.

– Почему в доме пахнет, как в больнице? – спросил он раздраженно. – Что здесь происходит?

Слуга не ответил и растерянно обернулся к старшему по званию – дворецкому.

О том, что в доме кто-то тяжело болен или умер, говорил не только запах антисептика – зловещий, чистый, ужасный запах, но также и неестественное звучание приглушенных голосов. Лорд Уолдерхерст похолодел и весь сжался, когда услышал слова дворецкого и тон, каким они были произнесены.

– Ее светлость, милорд… Ее светлости очень плохо. Врачи от нее не отходят.

– Ее светлости?

Дворецкий почтительно отступил в сторону. Дверь утренней комнаты отворилась, и на пороге возникла леди Мария Бейн.

Ее обычный светский вид умудренной годами жовиальности куда-то делся, она выглядела лет на сто и казалась немощной старухой. Такое впечатление, что она сама отпустила пружины, которые ее держали и благодаря которым она так легко и быстро двигалась.

– Пройдите сюда, – сказала она.

Когда он, в ужасе и все еще ничего не понимая, вошел в комнату, она плотно закрыла дверь.

– Предполагается, что я должна донести до вас эту весть бережно, – произнесла она дрожащим голосом, – но я не стану. Ни одна женщина, которая пережила то, что пережила я в эти три дня, не сможет этого сделать. Бедное создание умирает – возможно, она уже умерла.

Она села на диван и принялась вытирать безостановочно льющиеся слезы. Ее старые щеки были бледны, а мокрый платочек весь измазан розовыми румянами. Она видела эти пятна, но ей было все равно. Уолдерхерст в ошеломлении смотрел на такое невероятное с ее стороны пренебрежение собственной внешностью. Он откашлялся и попытался что-то сказать, но не мог.

– Черт побери, скажите, что происходит, – наконец, выдавил он из себя. – О чем, о ком вы говорите?

– Об Эмили Уолдерхерст. Мальчик появился на свет вчера, и с тех пор она все слабеет и слабеет. Она долго не протянет.

– Она! – выдохнул он. Лицо его приобрело свинцовый оттенок. – Не протянет? Эмили?

Боль и шок были такими невероятными, что его пробило насквозь, до самых глубин человечности, скрытой эгоизмом и условностями: он прежде всего подумал и заговорил об Эмили.

Леди Мария продолжала плакать, не стесняясь своих слез.

– Мне уже за семьдесят, – сказала она, – и последние три дня стали для меня достаточным наказанием за все, что я в этой жизни совершила. Я тоже побывала в аду, Джеймс. И пока еще она была в сознании, она думала только о вас и о вашем бедном ребенке. Не могу даже представить, какой надо быть женщиной, чтобы до такой степени беспокоиться о мужчине. И вот она получила, что хотела – умирает за вас.

– Почему мне ничего не сообщили? – спросил он по-прежнему странным, зажатым голосом.

– Потому что она сентиментальная дуреха и боялась за вас. Ей надо было приказать вам вернуться домой, чтобы вы прыгали вокруг нее, надо было доводить вас до истерики!

Никто и никогда не одобрил бы такого поведения, и в первую очередь сама леди Мария, но за эти три дня она совершенно потеряла голову.

– Ее письма были такие радостные…

– Да она бы писала вам радостные письма, даже если б сидела в котле с кипящей смолой! – крикнула ее светлость. – К ней относились ужасно, ее пытались убить, а она боялась слово сказать, обвинить своих преследователей, потому что опасалась, что вы этого не одобрите! Знаете ли вы, Джеймс, что вы ведете себя просто отвратительно, когда считаете, что кто-то покушается на ваше достоинство?

Лорд Уолдерхерст стоял, сжимая и разжимая кулаки. Он не опасался за свои мыслительные способности, когда его терзала лихорадка, но сейчас ему казалось, что он сходит с ума.

– Мария, добрая моя Мария, я не понял ни слова из того, что вы говорите, но сейчас я должен увидеть ее.

– И убить ее, если она еще вообще дышит? Вы с места не сдвинетесь! Слава Богу, вот доктор Уоррен!

Доктор только что спустился сверху, где держал руку умирающей, и его переживания были написаны у него на лице.

В доме, в котором поселилась смерть, все начинают говорить шепотом, сколь бы далеко от покоев больного они ни находились. И леди Мария крикнула – шепотом:

– Она еще жива?

– Да, – ответил доктор.

Лорд Уолдерхерст подошел к нему.

– Можно мне ее увидеть?

– Нет, лорд Уолдерхерст. Пока что нет.

– Значит ли это, что я не смогу ее увидеть до самого последнего мига?

– Если и когда этот миг настанет, вас позовут.

– Что мне делать?

– Вы ничего не можете сделать. Только ждать. С нею Брент, Форсит и Блаунт.

– Но я ничего не знаю! Мне должны рассказать! У вас есть время поговорить со мной?

Они прошли в кабинет Уолдерхерста, в святая святых Эмили.

– Леди Уолдерхерст очень любила сидеть здесь, – заметил доктор Уоррен.

Уолдерхерст понял, что она писала ему, сидя за его письменным столом. На столе лежали ее ручка и бювар. Наверное, ей нравилось писать ему, сидя в его кресле. Это было так на нее похоже! Он вздрогнул, увидев на приставном столике наперсток и ножницы.

– Мне должны были сообщить, – сказал он доктору Уоррену.

Доктор Уоррен сел и объяснил, почему ему ничего не сообщали.

Он рассказывал и с интересом наблюдал, как лорд Уолдерхерст пододвинул к себе ее бювар и механически открывал и закрывал его.

– Я хочу знать, – сказал лорд Уолдерхерст, – можно ли мне поговорить с ней. Я бы хотел поговорить с ней.

– Это вполне естественное желание, – намеренно спокойно заметил доктор Уоррен. – В такой момент.

– Вы полагаете, она меня не поймет? Не услышит?

– К сожалению, этого никто не знает.

– Как это жестоко… – медленно проговорил лорд Уолдерхерст.

– Я считаю, что должен кое-что рассказать вам, лорд Уолдерхерст, – доктор продолжал внимательно за ним наблюдать. Этот человек не нравился ему в прошлом, и сейчас ему было интересно, тронут ли его некоторые факты, и способен ли он вообще что-либо почувствовать. – До своей болезни леди Уолдерхерст очень четко выразила мне свое единственное желание. Она взяла с меня слово, и я должен был его сдержать, несмотря на обстоятельства или вашу волю. Она попросила, что если придется пожертвовать чьей-либо жизнью, это должна быть ее жизнь.

Лицо Уолдерхерста, до того свинцово-серое, побагровело.

– Она попросила вас об этом?!

– Да. И что самое ужасное, она не забыла своей просьбы. Когда у нее началась горячка, мы услышали, что она молится, и она молила меня, словно высшее божество, чтобы я исполнил ее просьбу. Она необыкновенная. Она спасла вашего сына, вытерпев невероятные муки.

– Вы хотите сказать, что если бы она больше заботилась о себе, а не о безопасности ребенка, с ней бы этого не произошло?

Уоррен кивнул.

Монокль Уолдерхерста все это время болтался на шнурке. Он каким-то судорожным коротким движением подобрал его, вставил в глаз и посмотрел в лицо доктору. Руки Уолдерхерста дрожали.

– Боже мой! – воскликнул он. – Если бы я был здесь, ничего этого бы не случилось!

Он встал, опираясь дрожащими руками о письменный стол.

– Все просто и понятно, – сказал он. – Она была готова разорваться в клочья, лишь бы дать мне то, чего я желал. А теперь, Господи прости, мне кажется, что я скорее задушил бы этого ребенка своими руками, лишь бы она была жива!

В этот миг закостеневшая, неподвижная, глухая оболочка немолодого аристократа дала трещину. С него слетело все его напыщенное достоинство и стали видны загнанные глубоко внутрь истинные чувства. Он казался безумцем. На лбу его выступил холодный пот, подбородок дрожал.

– Мне все равно, есть у нас ребенок или нет! Мне нужна она… Мне никто больше не нужен! Я хочу видеть ее, я хочу говорить с ней, жива она или нет! Если в ней осталась хоть искорка жизни, она меня услышит!

Доктор Уоррен в задумчивости смотрел на него. Он знал, что люди – любопытные существа, знал и то, что не знали некоторые его коллеги. Он знал, что жизнь – таинственная штука, и что даже затухающий ее огонек иногда можно раздуть заново с помощью сил, которые ни понять, ни описать он не в состоянии. Он хорошо знал натуру этой умирающей женщины, и понимал, что именно составляло смысл ее существования – ее возвышенно-невинная любовь к этому зацикленному на себе мужчине. Он видел это в ее истерзанном предсмертными муками взгляде. Ее последними словами была обращенная к Господу мольба, чтобы он, доктор Уоррен, не забыл свое обещание.

– Не забудьте, – сказала она. – Отче наш, сущий на небесах. И пусть никто не забудет. Да святится имя Твое.

Этот человек стоял теперь перед ним, опершись дрожащими руками о стол, и не пытался скрыть свое страдание. Никто из знавших лорда Уолдерхерста не узнал бы его сейчас.

– Я хочу видеть ее до того, как жизнь ее покинет, – прошептал он. – Я хочу говорить с ней. Позвольте мне ее увидеть.

Доктор Уоррен медленно встал. Из тысячи шансов против, может, этот единственный шанс будет за нее – шанс, что она услышит голос, призывающий ее назад к тем берегам, от которых она медленно уплывала, шанс, что она узнает этот ровный голос обычно скованного условностями человека. Никто не знает, на какие чудеса способна любящая душа, даже если тело стремится ее отпустить.

– Я поговорю с теми, кто, как и я, отвечают за ее состояние, – сказал доктор. – Вы способны контролировать себя?

– Да.

К спальне леди Уолдерхерст примыкал небольшой будуар, где дежурили медики. Двое из них стояли у окна и о чем-то перешептывались.

Уолдерхерст молча кивнул и, подойдя к камину, ждал своей участи. Было не до церемоний. Доктор Уоррен присоединился к стоявшим у окна. До лорда Уолдерхерста долетали только отдельные фразы.

– Боюсь, что сейчас уже ничего не имеет значения… В любой момент…

Те, кто не сталкивался с тем, что он увидел в соседней комнате, должны молить Бога, чтобы им и не пришлось этого увидеть.

В большой, полутемной спальне царили пугающий порядок и тишина. Единственным звуком было тихое потрескивание огня в камине и еще более слабый звук доносящегося с постели прерывистого дыхания. Порой казалось, что оно остановилось, но затем с легким всхлипом возобновлялось. В сторонке стояла медсестра в униформе, на стуле рядом с постелью сидел пожилой человек. Он держал в руке бледную, безжизненную руку Эмили Уолдерхерст и, поглядывая на часы, считал пульс. Резко пахло антисептиком. Лорд Уолдерхерст подошел ближе. О том, насколько важен этот момент, говорило то, что при его появлении ни сестра, ни доктор не пошевелились.

Эмили лежала на подушках. Лицо у нее было белым, как воск, слегка повернутым в сторону. Смертная тень уже коснулась ее век, проступила в уголках рта, накрыла щеки. Она была где-то далеко.

Именно это Уолдерхерст почувствовал прежде всего – ее странную удаленность, тихое одиночество. Она уже покидала это место, так хорошо им обоим знакомое. Она уходила одна и отправлялась все дальше и дальше. А он стоял и смотрел на ее закрытые глаза – эти добрые, легко загоравшиеся радостью глаза, которые больше не видели ни его, ни мирской суеты, ни радостей жизни, и его тоже наполняло невыносимое чувство одиночества – но ее одиночества, не его. Он не думал о себе, он думал о ней. Он хотел вытащить ее из этого одиночества, вернуть обратно.

Он осторожно опустился на колени, не отводя взгляда от ее странного, отстраненного лица. И медленно взял в свою руку ее, лежавшую поверх покрывала – влажную и прохладную руку.

В нем вдруг возникли силы, которые обычно скрываются от нас, и о существовании которых большинство из нас не подозревает. Он был теплым и живым, живущим, его рука, накрывшая ее холодную руку, была живой и теплой, и он – новый он, такой, каким никогда не был прежде, – посылал, передавал ей свое тепло.

Он прошептал ей на ухо:

– Эмили…

И снова, медленно и тихо:

– Эмили…

Она была далеко. Она лежала неподвижно. Грудь ее вздымалась еле-еле – таким слабым было дыхание.

– Эмили! Эмили!

Доктор взглянул на него. Он привык к сценам у постели умирающих, но то, что он увидел, поразило его, потому что он знал, как обычно выглядел лорд Уолдерхерст. Этот врач не обладал гибкостью ума доктора Уоррена, который понимал, каким необычным может быть в необычных ситуациях поведение, казалось бы, самых далеких от странностей людей.

– Эмили! – звал его светлость. – Эмили!

Он все повторял и повторял ее имя, ритмично, страстным шепотом призывая ее вернуться. Так продолжалось, наверное, с полчаса. Он стоял на коленях и не замечал никого из присутствовавших в комнате.

Он и сам не мог бы объяснить себе, на что он надеялся или что намеревался сделать. Он всегда небрежно отметал всякие намеки на оккультизм. Он верил в доказанные факты, в профессиональную помощь, в отрицание абсурдного. Но вся его довольно ограниченная натура сосредоточилась сейчас на одном: он хотел, чтобы эта женщина вернулась к нему. Он хотел говорить с ней.

Неизвестно, какие силы он всколыхнул, какого ответа добилась его мольба, возможно, ему на помощь пришел неуловимый прилив жизни. Но что-то изменилось.

– Эмили! – позвал он в очередной раз.

И в этот момент доктор Уоррен уловил взгляд считавшего пульс врача.

– Пульс стал сильнее, – прошептал доктор Форсит.

Поверхностное, слабое дыхание тоже слегка изменилось: послышался вздох более глубокий, ненамного, но все-таки глубже, дыхание перестало быть таким прерывистым. Вздох, другой…

Леди Уолдерхерст шевельнулась.

– Оставайтесь на месте, – прошептал доктор Уоррен ее мужу. – И продолжайте говорить с ней. Не меняйте интонацию. Продолжайте.

Эмили Уолдерхерст дрейфовала в тихом, безбрежном, бесцветном море, медленно погружаясь в него все глубже и глубже – прохладная вода уже касалась ее губ, и она знала, без малейшего страха знала, что скоро эти волны укроют и ее губы, и лицо, и спрячут ее навечно. Боль отступила, на нее снизошел покой. И вдруг откуда-то издалека, сквозь окружавшую ее белизну пробился тихий звук, поначалу ничего не значивший. Все, что не было тишиной, отступило от нее давным-давно. Не осталось ничего, кроме этого беззвучного белого моря, ее медленного погружения в него. Это было больше, чем сон, этот тихий мир, потому что мыслей о пробуждении и о береге уже не осталось.

Но далекий звук, монотонный, одинаковый, все повторялся, и повторялся, и повторялся. Что-то звало, что-то призывало. Она не думала об этом зове – в бесцветном море мыслей не осталось, она погружалась, вода уже коснулась ее губ. Но что-то продолжало настойчиво звать, что-то призывало вернуться. Зов был тихим, тихим и странным, таким настойчивым, повторяющимся снова и снова. Звук остановил – что остановил? Ее плавание и ее погружение в тихое прохладное море? Она не могла заставить себя думать, она хотела плыть. Неужели вода отступила, она уже не плещется вокруг ее губ? А что-то все звало и звало. Она бы поняла, что это, но раньше, давным-давно, до того, как бесцветное море понесло ее прочь.

– Эмили, Эмили, Эмили!

Да, когда-то она знала, что означает этот звук. Он что-то значил, но это было давно. И даже сейчас он всколыхнул воду и заставил ее отступить.

Именно в этот миг доктора посмотрели друг на друга, а леди Уолдерхерст пошевелилась.

Когда Уолдерхерст покинул свое место у постели жены, доктор Уоррен проводил его в его комнату, заставил выпить бренди и позвал слугу.

– Вы должны помнить, – сказал доктор, – что вы и сами нездоровы.

– Я верю, – сказал его светлость, наморщив лоб, – я верю, что каким-то таинственным способом заставил ее меня услышать.

Доктор Уоррен был необыкновенно серьезен. Происходило нечто очень интересное. Он понимал, что стал свидетелем почти невероятного.

– Да, – ответил он. – Я тоже верю, что вам это удалось.

Через час или около того лорд Уолдерхерст спустился к леди Марии Бейн. Она по-прежнему выглядела очень старой, но горничная поправила ей прическу и дала платочек – сухой и не испачканный румянами. Она посмотрела на своего родственника уже более снисходительно, но по-прежнему разговаривала с ним тоном человека, незаслуженно скованного одной цепью со злоумышленником. Раздражение ее было вызвано тем, что он поставил ее в ситуацию неловкую, когда ей пришлось срочно искать аргументы, которые при иных обстоятельствах не понадобились бы. И верно: ведь поначалу она горячо оправдывала его поездку в Индию, и теперь ей нелегко было находить столь же веские причины, из-за которых человек его возраста и ответственности обязан был понимать, что его долгом было оставаться дома и заботиться о жене.

– Невероятно, – заявила она, – но доктора считают, что произошли изменения к лучшему.

– Да, – ответил Уолдерхерст.

Он стоял, облокотившись о каминную полку, и смотрел в огонь.

– Она вернется, – монотонно добавил он.

Леди Мария уставилась на него. Уолдерхерст поверил в мистику? Уолдерхерст?

– И где, вы полагаете, она пребывала? – она постаралась, чтобы голос ее звучал ворчливо.

– Кто знает? – сказал он с намеком на былую холодность. – Кто может сказать?

У леди Марии не хватило духу заставить его проговорить то, что он понял: в какие бы высшие сферы ни уплывала умирающая, он следовал за ней до того предела, до которого только может дойти живущий.

Пожилой дворецкий открыл дверь и полушепотом осведомился:

– Старшая няня просила узнать, не угодно было бы вам, миледи, повидать лорда Осуита перед тем, как его положат спать?

Уолдерхерст в шоке повернулся к дворецкому. Лорд Осуит – это же его сын?

– Я собираюсь пройти в детскую, – и, повернувшись к Уолдерхерсту, осведомилась: – Вы его еще не видели?

– Когда бы я успел?

– Тогда вам лучше пойти сейчас. Когда она придет в себя и у нее появятся силы чем-то интересоваться, то первое, что она будет ждать от вас – восхвалений младенца. Так что вам лучше запомнить, какого цвета у него глаза и волосы. Полагаю, уж две волосины у него отыщутся. Он огромный, толстый переросток с большущими щеками. Когда я вчера увидела его самодовольную физиономию, честное слово, мне хотелось его отшлепать.

Ее описание было не совсем точным, но ребенок определенно был крупный и здоровенький, как заметил Уолдерхерст.

Совсем недавно он стоял на коленях у постели, на которой лежала почти безжизненная статуя, и призывал ее душу вернуться, а теперь он очутился в пропахшей фиалковым корнем теплой комнате, где жизнь только начиналась.

В камине, перед которым стояла высокая, ярко начищенная заградительная решетка, весело пылал огонь. На решетке грелись мягкие пеленки, здесь же стояла вся укутанная в кружева колыбелька, корзинка с какими-то серебряными и золотыми коробочками, бархатными щеточками и губками и еще какими-то предметами, назначения и названия которых он не знал. Он еще никогда не бывал в таком месте, и чувствовал себя неловко, но при этом был непонятно растроган, что было для него совершенно ново.

Их встретили две женщины. У одной на руках было то, на что он пришел посмотреть. Оно, завернутое в белые покрывальца, слегка шевелилось. Женщина, державшее это, почтительно ждала, когда леди Мария приоткроет его личико.

– Смотрите, – сказала она, скрывая восторг за своим привычно саркастическим тоном. – Понятия не имею, как вы поведете себя, когда Эмили заявит, что он – ваша копия. Сама бы я не знала, как себя при таких обстоятельствах вести.

Уолдерхерст вдел монокль и уставился на то, что ему показывали. Он и не подозревал, что мужчины в такие моменты испытывают совершенно необъяснимые чувства. Он изо всех сил старался сохранять спокойствие.

– Хотите его подержать? – осведомилась леди Мария. Она сознавала, что в голосе ее звучала ирония.

Лорд Уолдерхерст слегка отступил назад.

– Я… Я не знаю, как это делается, – сказал он, рассердившись на себя. Ему очень хотелось взять это на руки. Он жаждал ощутить его тепло. И он ясно осознал, что если б он был один, он бы вынул монокль и прикоснулся к этой щечке губами.

Два дня спустя он сидел у постели жены, глядя на ее закрытые глаза. И вдруг веки затрепетали и поднялись. Глаза казались огромными на бледном, исхудавшем лице. Эти глаза нашли его и уже смотрели безотрывно только на него, в них постепенно разгорался свет. Он боялся пошевелиться.

И сказал так, как говорил до этого, тихо:

– Эмили! Эмили!

Ее голос был не громче дыхания:

– Это… были… вы… – сказала она.

Глава 24

Те из старых индийских знакомцев капитана Алека Осборна, которые до его отъезда еще не нашли способа как-то по-тихому прервать с ним отношения, пришли к выводу, что его пребывание среди родственников Англии нисколько его не исправило. Он начал поглощать бренди в огромных количествах и опускался все ниже, как физически, так и морально. Он набрал вес, и былая привлекательность быстро покидала его. Тяжелая челюсть стала еще тяжелее, в лице появилось что-то злобное.

– Его погубило разочарование, – заметил один из представителей старшего поколения. – Но прежде всего он сам себя погубил. Да он всегда был довольно неприятным типом.

Родственники Эстер слетелись повидать ее и послушать рассказы о роскошной жизни в Англии, но были неприятно удивлены увиденным и услышанным. Если Осборн потерял весь свой лоск, то и она тоже стала выглядеть хуже. Лицо у нее пожелтело, осунулось, измученные глаза казались слишком большими. Характер у нее тоже не стал лучше, и на все вопросы она отвечала с горькой усмешкой. Девочка, которую она привезла, была слабенькой, некрасивой и слишком мелкой. Кривая улыбка, которую Эстер демонстрировала своим родичам, не говорила ни о чем хорошем.

– То, что она девочка, избавило ее от будущих разочарований, – заявила она. – Во всяком случае, она с самого начала знает, что никто не лишит ее шанса стать маркизом Уолдерхерстом.

Ходили слухи, что в бунгало Осборнов творятся нехорошие дела. Сцены, происходившие между мужем и женой, были не из тех, что приемлемы в приличном обществе. Как-то вечером миссис Осборн прогуливалась по аллее в своем лучшем платье и шляпке, но с огромным синяком под глазом. Когда ее спросили, что случилось, она лишь молча улыбнулась, что, естественно, повергло добрую душу в смущение и неловкость.

Доброй душой была супруга полковника, и когда леди за ужином рассказала об инциденте своему мужу, он горько вздохнул и резюмировал сложившуюся ситуацию:

– Эта леди, – сказал он, – пребывает в круглосуточном аду. Это видно по ее глазам, хотя она старается сохранять улыбку ради репутации этого грубияна. Ужасно, когда женщина вынуждена улыбаться дьяволу, с которым ее связала жизнь, которого она презирает и ненавидит. Такое может смыть только кровь! Ух! Я уже такое раньше наблюдал. Добром не кончится.

Вполне вероятно, что благодаря неограниченному количеству бренди и ничем не сдерживаемой жестокости капитан Осборн и совершил бы нечто такое, что совершенно явно противоречило бы кодексу чести «офицера и джентльмена», и сослуживцы вынуждены были бы на это соответствующе отреагировать. Но Осборн был спасен от бесчестия самым неожиданным образом.

В один из дней он особенно много выпил и целый час мучил Эстер за закрытыми дверями. А потом, бросив ее, корчившуюся от боли и задыхающуюся от рыданий, отправился испытать недавно приобретенное оружие. И через двадцать минут уже он валялся на полу, корчился от боли и задыхался, а еще через несколько минут скончался. Его прикончило ружье, которое, как он считал, было незаряженным.

Все знали, что леди Уолдерхерст – добрейшая женщина. Она послала за овдовевшей миссис Осборн и ее дочерью и с тех пор была их доброй хранительницей.

Эстер жила в Англии уже четыре года, а у лорда Осуита появился брат, такой же здоровяк. Как-то божественным летним днем дамы сидели на лужайке и пили чай. Эстер с неизменно спокойным личиком, не моргнув глазом, сказала:

– Я всегда хотела рассказать вам об этом, Эмили, и расскажу.

– О чем, дорогая? – спросила Эмили, протягивая ей тарелку с маленькими намазанными маслом сконами. – Возьмите вот эти, они чудесные, еще теплые.

– Спасибо, – Эстер взяла один чудесный, еще теплый скон, но есть не стала, а вместо этого устремила взор на простиравшиеся перед ними террасы из ярких цветов.

– Я вот что хотела вам сказать. То ружье, из которого Алек выстрелил в себя, оно поначалу не было заряжено.

Эмили поспешно поставила на стол чайную чашку.

– Я сама видела, как за два часа до этого он ружье разрядил. Потом он напился еще больше и затащил меня в комнату. Амира это видела. Она всегда все видела и слышала. Перед нашим отъездом из Псовой фермы он весь день издевался надо мной. В конце концов я потеряла голову и крикнула ему, что это я рассказала вам обо всем, что это я помогла вам сбежать. Он разъярился, он бил и бил меня. Амира слышала и это. После этого он еще несколько раз избивал меня, и она знала. Она всегда хотела каким-то образом положить этому конец. Она знала, как он был пьян в тот последний день… И это она пошла и зарядила ружье, пока он бил меня. Она знала его манеру бесцельно, бездумно хвататься за все, когда напьется. Я знаю, что это она зарядила ружье. Мы об этом никогда не говорили, но я знаю, а она знает, что я знаю. До того, как выйти замуж за Алека, я не понимала, как одно человеческое существо может убить другое человеческое существо. Благодаря ему я поняла. Но у меня самой никогда не хватило бы смелости. А у Амиры хватило.

Побледневшая леди Уолдерхерст смотрела на нее широко раскрытыми глазами. А Эстер изящно надкусила маленький намазанный маслом скон…

Примечания

1

Земляничные листья – эмблема герцогского титула. Здесь и далее прим. пер.

2

Жанна Пакен, Жак Дусей, Виро – модные французские дизайнеры начала XX века.

3

В 1660 году сапожник сделал для короля Людовика XV роскошные туфли с вышивкой, изображающей батальные сцены, с десятисантиметровыми каблуками.

4

«Дебретт» и «Берк» – британские светские ежегодники, «Дебретт» издается с 1769 года, «Берк» – с 1829-го.

5

Крикетный клуб в парке Гудвуд – один из старейших крикетных клубов в мире.

6

«История Генри Эсмонда» – исторический роман Уильяма Мейкписа Теккерея.

7

Леди Баунтифул – персонаж пьесы английского драматурга Джорджа Фаркера «Хитроумный план щеголей» (1707 г.), занимающаяся врачеванием супруга сельского сквайра.

8

Леди Каслвуд, Хелен Пенденнис и Эмилия Седли – персонажи романов Уильяма Теккерея «История Генри Эсмонда», «Пенденнис» и «Ярмарка тщеславия».

9

Mem Sahib (мем-саиб) – уважительное обращение к замужней европейской женщине, принятое в Индии.

10

Южный Кенсингтон – в начале XX века один из самых фешенебельных районов Лондона.

11

Афанасьевский Символ веры – древний христианский символ веры. Используется в богослужении Римско-католической церкви, также его используют в богослужениях англикане и лютеране. В православной церкви Афанасьевский Символ веры не используется.

Content

Фрэнсис Бернетт
Как стать леди

Часть I Появление маркизы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II Манеры леди Уолдерхерст

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания