Пляжный детектив

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Анна и Сергей Литвиновы

Страна вечного лета

Я совсем не знаю тебя. И даже представить не могу, как ты выглядишь. Но почему-то мне кажется: ты – красивая. И добрая, и умная. И у тебя обязательно такие же нежные, ласковые руки, как у мамы. Мы с тобой близки друг другу, как никто. И у нас могло бы быть множество точек соприкосновения – общие игры и особые словечки. И понимали бы мы друг друга с полуслова, как могут лишь близкие родственники. Но жизни наши пошли совсем не так, как могли бы. Я не сомневаюсь, я просто уверен: ты, конечно, мечтала, чтобы рядом с тобой был я. Чтобы я защищал тебя, и помогал тебе, и делился с тобой какими-то своими секретами. Но так получилось, что ты никогда не видела меня, и искать виновных в этом, наверное, уже поздно… Только мне почему-то кажется: одинокими вечерами, когда ты устала и все вокруг плохо, ты все равно знаешь, чувствуешь, что – существую на этом свете. И что я тоже одинок. И буду самым счастливым человеком на свете, если ты обнимешь меня или просто коснешься губами моего виска…

* * *

Он ушел. К другой.

А Римма осталась – убитая, оплеванная. И ничто из проверенных временем лекарств ей не помогает – ни кровавые мечтания о мести, ни собственные слезы, ни сочувственные лица подруг. Правда, еще есть водка и сигареты… Или можно попробовать с головой окунуться в работу, заняться дайвингом или кайтингом[1], попроситься на послушание в монастырь, отдаться другому, выплеснуть переживания в душераздирающий стих, затеять в квартире ремонт с перепланировкой…

Но только зачем ей все это, если ОН сказал ей: «Ты не нужна мне, Римма»?

Девушка, совершенно бесчувственная теперь, продолжала жить. По утрам вставала, принимала душ, одевалась, подкрашивалась, тащилась на работу. Сидела за своим компьютером, тупо глядя в экран. Не отвечала на телефонные звонки. Бесстрастно выслушивала укоры начальника: «Проснись, наконец, Римма! Одумайся. Все проходит – и твое горе пройдет».

Шеф знал (в общих чертах, конечно) о ее беде. Она, разумеется, обещала ему, что все забудет. И возьмет себя в руки, вернется к работе, к нормальной жизни. Но только ничего не выходило – душа ее была мертва.

Очередным рабочим утром начальник, Павел Синичкин, велел ей сесть за компьютер и приказал:

– Так, Римка, печатай заявление. Число сегодняшнее. «Я, Цыплакова Римма Сергеевна, прошу предоставить мне очередной отпуск начиная с завтрашнего дня».

Она машинально напечатала и только потом взглянула на босса:

– Но мне не нужен никакой отпуск.

А Павел хитро улыбнулся:

– Нужен, Римка, нужен. Более того, я даже знаю, куда ты поедешь. Я обо всем уже договорился.

Она против воли улыбнулась:

– И куда же вы меня отсылаете?

– О-о, далеко. На край земли, – хмыкнул тот. И серьезно прибавил: – Только там из тебя и выбьют всю твою несчастную любовь.

* * *

Женщины, с их постоянными проблемами, такие забавные! Одну бросил любовник, у другой не ладится карьера (с чего они вообще взяли, что слабому полу дано чего-то добиться в карьере?), третья помешана на поиске вечных истин, и объяснять ей, что прежде неплохо бы научиться варить борщ, просто бесполезно. Но я – разумный, здравомыслящий человек. И прекрасно понимаю, что именно женщины со своими высосанными из пальца бедами пополняют основную статью моих доходов. Плюс к тому повелевать этим послушным, беззаветно преданным стадом просто приятно. А когда в нем, среди безмозглых овец, случайно оказываются строптивые – еще и забавно. Создается видимость борьбы. Ты принимаешь на себя удары их слабеньких, плюшевых рожек, делаешь вид, что пытаешься защищаться, – и в конце концов подчиняешь себе любую стопроцентно.

Многие из тех, кто ездит на мои семинары, знают меня давно и преданы мне безусловно. Они следуют за мной по всему миру и готовы таять в моих руках, словно податливый пластилин. Но в каждой новой поездке обязательно оказываются и новички – я постоянно вербую себе клиентов, в Интернете моей рекламы полно. И она цепляет – именно тех, кого и должна цеплять: не нищее быдло, но неплохо обеспеченный офисный планктон. «Устали от города? В жизни нет места радости? Ищете что-то совершенно новое? Тогда – только море, солнце и восточные единоборства. Далеко от Москвы, в дружелюбной, очень дешевой стране. И в приятной компании людей вашего круга. Две тренировки в день – на рассвете, под шепот пальм, и на заходе солнца, под шум прибоя. Индивидуально подобранные физические нагрузки, сбалансированное питание, аюрведический массаж плюс здоровый адреналин – мотобайки, катание на слонах, путешествия на рыбацких лодках. Количество мест ограничено».

Да, многих уставших от мегаполиса моя реклама цепляет. Особенно женщин – это ведь их любимое, тайное желание: сбежать при возникновении малейшей проблемы на самый край света. В надежде, что именно там они найдут свое счастье. Ну и любовь, конечно. Вот я и даю им такую надежду. Тем более что с текстом рекламы всегда моя фотография соседствует – профессиональная, с грамотно оттененным лицом и проникновенным взглядом. И подпись со всеми регалиями: Валентин Волин, черный пояс по кекусинкаи, мастер спорта, лауреат, дипломант, кандидат и тэ пэ.

А рядом мое, выделенное жирным шрифтом, обещание:

«Поехали вместе! Вы вернетесь совсем другими».

* * *

Павел ей, конечно, начальник. Но по работе, а не по жизни. С какой стати он взялся решать, когда и куда ей ехать в отпуск? Но не прикажешь ведь шефу, чтобы заткнулся… Вот и пришлось выслушать целую речь:

– Римма, солнышко! Я ж о тебе забочусь! Ты только представь: Индия, южный Гоа. Чистейший океан. Вода и воздух – всегда плюс двадцать восемь. Только поваляться на пляже – уже счастье! Но там еще и семинар по карате, в столь райском местечке! Во-первых, полезно, ты хоть и секретарша, но все-таки работаешь в детективном агентстве, восточные единоборства всегда пригодятся. А во-вторых, подумай, какой там народ соберется: наверняка сплошь аппетитные, тренированные «качки», которые станут носить тебя на руках. Да ты своего сопляка, по которому сохнешь, забудешь в два счета!

Снова разбередил рану… Девушка всхлипнула:

– Не нужны мне никакие качки! И вообще ничего не нужно…

И тогда Пашка, явно уже исчерпавший лимит собственной заботливости, рявкнул:

– А ну хватит канючить! Выбирай: или ты едешь в Индию – или увольняйся к чертовой матери!

И что оставалось делать? Только соглашаться. В конце концов, ей ведь не сверхурочно работать велят, а в отпуск отправляют…

* * *

Суматоха, предшествовавшая отъезду, немного реанимировала Римму. Поди успей все за один-единственный день: сделать визу и оформить билеты, да еще купить купальник, солнцезащитные кремы, а также множество других необходимых в тропиках мелочей. Тут не до горьких мыслей… Но едва оказалась в самолете, взявшем курс на неведомую Индию, тоска нахлынула с новой силой. Подумать только: ведь совсем недавно она тоже собиралась на тропический курорт. На нормальный – Бали, Мальдивы, Сейшелы. С человеком, боготворившим ее, которого боготворила и она сама. А вместо этого – впереди какая-то непонятная страна. И даже здесь, в российском самолете, уже полно странных людей: не слишком приятно пахнущие аборигены в чалмах, налысо бритые девушки с просветленными взглядами, бородатые, испещренные татуировками мужики…

Полет измотал, а дорога из аэропорта (индийские таксисты ездят абсолютно без правил!) окончательно доконала. Но спортивный городок, расположенный на полуострове, на склоне горы, оказался красив. Океан у подножия, солнце, пальмы, и под их сенью разбросаны штук сорок аккуратных коттеджиков. При каждом – терраса, на ней обязательно шезлонг и гамак.

Домик Римме достался чуть ли не самый удачный – на верхушке горы, с потрясающим видом на синюю гладь. Все чистенько, индусы, обслуживающий персонал улыбчив. Только вороны картину портили – их в пальмовой роще целое полчище оказалось, скандалят, каркают целый день.

И еще большее разочарование постигло девушку, когда она увидела, кто на самом деле – вместо обещанных Павлом мускулистых качков – явился на выездной семинар по восточным единоборствам. Какие там мускулистые мачо! Обычная русская группа, похожая по составу на те, что ездят в туры на автобусах. В большинстве своем – одинокие тетки около сорока и старше. Несколько мамаш с детьми. А единственный мужчина оказался и не мужчиной даже, а совсем молодым парнем. Правда, симпатичным: высокий, обаятельный, голубоглазый. Евгений Мединов (так его звали) в первый же вечер очаровал всех теток оптом. Угощал коктейлями, сыпал комплиментами, внимательно слушал, остроумно шутил. Смущало только, что парень носил шлепанцы с явно подлинной надписью «Dolce&Gabbana» и представлялся с нескрываемой гордостью: я, мол, топ-менеджер в такой-то (довольно известной) компании. А главное, он неуловимо – не внешне, но по всем повадкам – походил на человека, который буквально только что погубил Риммину жизнь. На того, знающего себе цену, обеспеченного, остроумного человека… который в пылу их последней ссоры безжалостно произнес: «Ты не нужна мне, Римма».

Эта фраза, похоже, будет преследовать ее всегда. И везде. Даже здесь, на далеком от Москвы индийском пляже. И ни плеск морских волн, ни всполохи фейерверка, ни мягко пьянящие местные коктейли не способны заставить ее забыть…

* * *

Выспаться на новом месте Римме не удалось. Во-первых, море всю ночь шумело, отчаянно билось о прибрежные камни. А едва забрезжил рассвет – вороны принялись каркать. Откуда они, интересно, взялись здесь, на тропическом острове? Да и страшновато было: все время чудилось, что в ее одинокую (как теперь все время, наверное, будет) постель какой-нибудь скорпион пробирается… Коттеджики-то здесь совсем летние – доски подогнаны не плотно, через щели в крыше проглядывает небо… Кто угодно может забраться!

Вообще, идея отправиться в Индию на какой-то совершенно ненужный ей семинар в компании незнакомых людей, оказавшихся к тому же занудными тетками, пожалуй, была ошибкой. И если вчера, после пары коктейлей, новые знакомые представлялись ей хотя бы забавными, то сегодня – просто раздражали. Особенно одна дамочка – по виду лет сорок пять, а юбка совсем короткая, и голосок противный – писклявый, как у девчонки. Имя у нее соответствующее – Матильда. А уж содержание речей и вовсе вне всякой критики.

– Это просто катастрофа! Я нигде – поверите, нигде! – не смогла купить качественных дезинфицирующих салфеток! Все какие-то облегченные – с глицерином, с алоэ вера. И – без спирта! Как теперь быть – просто не знаю! – без передыху воскликнула она.

– А зачем вам салфетки со спиртом? – не удержалась Римма.

– Как зачем? Руки перед едой протирать! – возмутилась дама. – Вы что же, милочка, не в курсе, что дизентерия и гепатит А – это болезни грязных рук? Подцепить их в Индии – легче легкого.

– Неужели салфетки со спиртом спасут? – усомнился кто-то.

– Может, и не спасут, – вздохнула тетка. – Но так я хотя бы знала, что все необходимые меры приняла.

– Так вы тогда лучше спирт внутрь принимайте, – встрял один-на-весь-курятник красавец, топ-менеджер Мединов. – По сто граммов джина ежедневно, в соответствии с указом королевы Елизаветы.

Римма усмехнулась – про указ королевы, которая таким образом заботилась о здоровье английских солдат, она читала в путеводителе. Матильда же, наоборот, взвилась:

– Вы мне еще анаши предложите покурить!

Девушка удивилась такой ее реакции. Ну что такого – сто граммов джина? Тетка-каратистка совсем, похоже, на здоровом образе жизни повернута. Может, действительно лучше сбежать домой? Или, по крайней мере, держаться подальше от этой, якобы спортивной, компании. Что, если и правда забить на семинар да и съехать отсюда к чертовой бабушке? Коттеджиков-то по всему пляжу полно. Стоят они копейки, а соседями, скорее всего, окажутся не странные люди из тургруппы, но адекватные на вид англичане или португальцы…

Впрочем, на первую тренировку Римма решила все же сходить. Все равно ведь вскочила в шесть утра.

И, оказалось, она не прогадала.

Девушка и прежде занималась спортом (не большим, конечно, а в оздоровительном, клубном варианте – аэробика, степ и даже карате), но никогда не получала от тренировок особого удовольствия. Отбывала их, потому что понимала: нужно, для фигуры и для здоровья. А тут… Вместо душного зала – открытая, затененная пальмами площадка. Вместо вонючих кондиционеров – легкий утренний бриз. И, главное, на первом занятии Римма наконец увидела знаменитого Валентина Волина.

Вот это уж мужик так мужик! Вот у кого фигура так фигура! Ни одной лишней жиринки, а всякие там бицепсы с трицепсами будто сошли с рекламного плаката гантелей. Плюс цепкий взгляд карих глаз и тихий, но мгновенно заставляющий умолкнуть голос.

Занятие он провел так, что довольны, похоже, остались все. Сначала разминка, дыхательные упражнения, легкий самомассаж, несколько асан из йоги, потом – растяжка для слабо подготовленных теток, а Римме, топ-менеджеру Мединову и еще нескольким – отработка ударов. Вроде бы все как обычно: отжаться, присесть, наклониться, подкачать пресс, поколотить «грушу». Но только в московском спортивном клубе Римме никогда не удавалось полностью отвлечься – от работы, от личных проблем, просто от посторонних мыслей, а здесь мозги будто отключили. Чувствовала только, как кровь мчится по жилам, и связки послушно растягиваются, и тело откликается благодарной, теплой волной… Пресловутые преследующие ее слова: «Ты не нужна мне, Римма» – прозвучали в голове, только когда тренировка закончилась.

Может, и не зря она сюда отправилась. А уж если вдруг (мелькнула такая мысль) ей еще удастся и красавчика-инструктора обаять, этого безумно привлекательного Валентина Волина… А что, жены у того явно нет. Тетки, прочие участницы семинара, Римме не конкурентки – все куда толще, неухоженнее и старше… И главное, со всеми тренер держался ровно, а ей, Римме, даже улыбнулся, когда расходились. И ласково произнес:

– Вы молодец. Растяжка на уровне, и удары неплохо поставлены. Только вот ногти… – метнул он взгляд на тщательно выпестованный «френч» Риммы. – Укоротить бы надо. Карате – не детские игрушки, можете поранить и других, и себя.

«Вот уж чего вы, господин инструктор, не дождетесь!» – возразила (правда, мысленно) девушка.

Своими ногтями, крепкими и длинными безо всякого акрила, она по праву гордилась. И едва вернулась после тренировки в свой коттедж и уселась на террасе, из духа противоречия решила сменить скромный офисный «френч» на вызывающе алый цвет. Интересно, заметит Валентин перемену?

Римма упоенно занималась маникюром, с удовольствием вдыхала запахи океана, слушала шепот пальм и была почти счастлива. Только карканье ворон раздражало. В какой-то момент – когда старый лак был снят, а новый она еще не нанесла – девушка даже не выдержала. Вскочила – и начала в надоедал комьями земли бросать…

И вдруг услышала женский голос на плохом английском:

– Хотите, чтобы я убрала отсюда птиц?

Вздрогнула, обернулась, увидела – рядом с ее домиком стоит женщина. Индианка. Вся в черном. Очень старая, морщинистая и страшная, правый глаз затянут бельмом.

– Что? Что вы сказали? – пробормотала Римма.

– Я сказала, что могу убрать птиц, – повторила женщина. – Если вы меня отблагодарите.

– И сколько вам нужно? – насторожилась Римма.

– Хотя бы сто рупий, – не смутилась женщина.

Сумма смешная. «Так она просто нищенка, наверное!» – подумала девушка. К ней здесь уже цеплялись, и она, конечно, никому не подавала. Но этой – можно. Хотя бы за выдумку.

– Держите. – Римма протянула черной тетке купюру.

Та с достоинством приняла деньги и пообещала:

– Начиная с сегодняшнего вечера ни одной вороны вы здесь не увидите.

– Что ж, буду надеяться, – усмехнулась Римма.

Забавно здесь у них, в Индии…

* * *

Ночь в тропиках навалилась внезапно. Вот солнце, только что ослепительно палящее, сменило свой жар на мягкую, чуть греющую улыбку. Еще полчаса – и оно уже почти на краю моря, беспомощное и красное… А потом, как по взмаху волшебной палочки, ярко-пурпурный шар будто растворился в море, и почти мгновенно наступила темнота. Точно в семь вечера. И тут же во всех кафешках на пляже вспыхнули лампочки иллюминации. А из домиков начали выползать принаряженные, готовые к вечерним приключениям туристы.

Сама Римма в свой второй вечер на Гоа никуда не собиралась. Лучшим приключением стало просто посидеть на прилегающей к коттеджу террасе. Выпить чаю – настоящего индийского, душистого. Полной грудью вдохнуть вечернюю прохладу. Удивиться, как еле слышно дышит океан…

Теперь ей ничто не мешало наслаждаться тишиной. Непонятно, как этого добилась индианка в черном, но вороны действительно исчезли. Зануда Матильда, правда, сказала, что на птиц просто расставили ловушки, те испугались и сменили дислокацию, но Римма считала, что без колдовства здесь не обошлось.

Впрочем, в Индии вообще много чудес. Мусора кругом полно – а помойкой не пахнет. Еда очень острая, и мухи роятся, но животом не маешься. И вообще Римма чувствовала себя здесь куда свежее, решительнее и моложе, чем в столице. Да и ее душевная рана, еще недавно казавшаяся неизлечимой, начала потихоньку затягиваться. Уже можно было думать о чем-то другом, кроме ЕГО предательства… И даже надеяться на новые приключения.

За те полтора дня, что Римма жила в спортивном городке, она успела познакомиться со всеми, но приятельских отношений ни с кем пока не завела. Да и что ей те сорокалетние тетки! Блестящий юноша Мединов тоже явно не герой ее романа. Вот только тренер, Валентин Волин… Этот весьма годится на роль мускулистого качка-утешителя. Но как к нему подобраться? Возле него постоянно – и после тренировки, и на завтраке в ресторанчике, и если он просто по территории шел – толпа теток крутилась. Бесконечные вопросы про правильную растяжку и насчет здорового питания задавали, а на самом деле кадрились, конечно. И он терпеливо, улыбчиво всем отвечал. Так что, если вопрос задать, – извольте в очередь. А Римме, конечно, хотелось (втайне даже от самой себя), чтобы Вадим сам подошел. Все-таки она любой из прибывших на семинар дамочек сто очков вперед даст. Ведь и моложе – ей же двадцать семь, и куда симпатичней, и фигура у нее что надо, и умом Всевышний не обидел. Единственная в жизни ошибка – влюбилась в последнего идиота…

Однако Валентин ей лишь издалека улыбался. Вежливо, отстраненно. И этим ее… нет, не бесил, конечно. Но волновал. Раздражал. Бросал вызов. И злые слова «идиота» («Ты не нужна мне, Римма!») приходили в голову все реже и реже. Мозг уже напряженно работал над новой задачей…

Вот и тем вечером Римма опять думала о Валентине. И о том, что нужно, наверное, не ждать, а сделать первый шаг самой. Просто оттереть вечно вьющихся вокруг тренера теток и задать ему какой-нибудь умный вопрос. Посмотреть на его реакцию, и по глазам, по тону определить, просто ли тот вежлив – или она ему интересна. Не просто как участница семинара…

И тут, будто по заказу, в свете неярких фонарей, освещавших городок, девушка увидела тренера. И – вот удача! – Валентин был один. Деловито шагал по направлению к дальним коттеджам. Жаль, что она сейчас в простеньком сарафане и голову после дневных купаний в море не успела помыть, однако все это мелочи.

Римма быстро всунула ноги в шлепки, легко сбежала с крыльца, ускорила шаг и уже приготовилась окликнуть тренера. Однако тот вдруг остановился. Напряженно замер – будто прислушивался. Обернулся. И Римма инстинктивно скользнула за пальму. Парень, похоже, не хочет, чтобы его видели. Но почему? И куда он, кстати, идет? Его коттедж – в другой стороне, ресторанчик, где коротают вечера участники семинара, тоже…

Инструктор же – кажется, уверившись, что его никто не видит, – продолжил свой путь. Римма очень осторожно следовала за ним – счастье, что шлепки у нее мягкие, совсем не хлопают. Слежка, конечно, целое искусство, и до совершенства в нем ей далеко, но только и Валентин явно не спец по обрубанию «хвостов». Непонятно только, с какой стати она его выслеживает…

Однако девушка все равно незаметно сопроводила инструктора до вершины горы. И с изумлением увидела, как тот в очередной раз остановился и напряженно огляделся по сторонам. А потом сделал еще несколько шагов и – без стука! – распахнул дверь домика, где проживала Матильда. Та самая нудная тетка, что страдала без спиртовых салфеток. Так-так… Какие, интересно, у Валентина могут быть с ней дела?

Римма не колебалась ни секунды. В несколько быстрых шагов добралась до коттеджа. Присела на корточки. И прильнула ухом к стене. Подслушивать здесь легко, индийцы будто специально для этого коттеджики строят – как попало, с огромными щелями по всему периметру.

Ждать пришлось недолго. Да и собственно слов Римма не расслышала. Потому что встреча нелепой Матильды и мужественного инструктора началась словно дурной порнофильм: ахами и вздохами прямо с порога. Затем скрипнула кровать, и страсть зазвучала с удвоенной силой. А Римма быстро и с немалым отвращением отпрянула от стены домика. Фу, ну и гадость! В сексе, конечно, ничего плохого нет, но до чего обидно, что прекрасный, идеальный-по-всем-статьям мужчина выбрал из всей их группы самую малосимпатичную и никчемную…

* * *

А ранним утром инструктор как ни в чем не бывало проводил тренировку. Выспавшийся, разглаженный, веселый. Снова пошутил над Риммиными ногтями – вот, мол, кому карате не нужно, может и так глаза выцарапать. Беззлобно поворчал по поводу слабого пола, представительницы которого способны без устали расхаживать по магазинам, но не в силах выполнить каких-то двадцать пять отжиманий… «Девочки» из группы смотрели на тренера влюбленными глазами и добросовестно пыхтели, отрабатывая маваши-гири и лоу кик. Римма – в отличие от прочих – поглядывала на тренера хмуро, а когда в спарринге ее (как самую подготовленную) поставили против единственного мужчины в группе, Евгения, залепила тому прямой удар в полную силу – счастье, парень успел слегка отклониться, а то бы до крови бровь разбила.

– Эй, эй! Что за самодеятельность? Удары только обозначаем! – кинулся к ним тренер.

– Ты чего, Римка? – опешил и Евгений.

– Прости, – буркнула она. – Что-то настроения нет…

– Чего тебя вдруг на фулл контакт потянуло? – усмехнулся топ-менеджер.

«Да вас всех, мужиков, вообще убить мало», – едва не ответила честно Римма. Что за беда, действительно, с сильным полом? Или какие-то хлюпики, или сволочи, а попадаются симпатичные – почему-то выбирают великовозрастных, никчемных клуш. Обидно, честное слово! Валентин ведь, похоже, и в сексе – не меньший ас, чем на ринге. Вон Матильда после своей ночи любви даже на тренировку не явилась. Отсыпается, утомившись от сладких утех…

Однако несносная тетка не появилась и на завтрак. И днем на пляже ее не было видно. А в четыре часа, когда Римма спустилась в бар выпить ананасового фреша перед вечерней тренировкой, девушка в первую же секунду поняла: в стане каратистов что-то случилось. Официанты не бросились угодливо навстречу клиентке, а сбились в кучку и что-то горячо обсуждали на своем хинди. Валентин же, непривычно сосредоточенный и бледный – со щек вроде бы даже загар сошел, – беседовал возле стойки бара с каким-то незнакомцем. А тот – с ума сойти! – одет почти по-офисному. Не в костюме, конечно, без пиджака, но отутюженные брючки имеются, и галстук, и даже (страшно подумать, в послеполуденную-то жару!) облачен в носки и кожаные ботинки.

Римма, вроде как выбирая столик, чуть задержалась возле них и расслышала, как Валентин на неуверенном английском растерянно говорит своему собеседнику:

– Да, предъявляла… У нас все, кто на семинар приезжает, обязаны справку от врача предъявлять…

Тут уж Римме совсем интересно стало. Она угнездилась за столиком и требовательно замахала официанту по имени Джонсон, самому симпатичному из всех. А когда тот (с видимой неохотой) приблизился, вместо того чтобы заказать сок, требовательно спросила:

– Что здесь стряслось?

Джонсон опасливо покосился на индийца в костюме и, проигнорировав ее вопрос, задал свой:

– Как обычно? Ананасовый сок?

– Сначала объясни мне, в чем дело.

И официант еле слышно выговорил:

– Беда, мэм. Одна из ваших… сегодня умерла.

– Кто? – вскинулась Римма.

Тот понизил голос до почти совсем неразличимого шепота, но девушка все же разобрала:

– Матильда.

* * *

Вечернюю тренировку, конечно, отменили. Время, отведенное для спортивных занятий, участницы семинара провели в баре. Хотя Валентин и пытался установить в городке сухой закон, пили сегодня много – ром с колой и даже термоядерную местную самогонку под смешным названием «фени». Настроение было подавленным. Пусть Матильда с ее постоянными глупыми заявлениями, с вечной суетливостью и раздражала всех, но тем не менее жаль ведь человека. Здоровая женщина приехала в долгожданный отпуск – понежиться на берегу океана и необременительно позаниматься спортом – и вдруг погибла…

– Сердечный приступ, говорят, – шептался народ. – Она вчера на пляже четыре часа сидела, в самую жару. А потом опять нагрузка – на тренировке. Вечером небось еще и джина выпила. Для дезинфекции, как ей Женька советовал…

Римма тоже участвовала во всех этих обсуждениях, тоже охала и ахала. Переходила со стаканчиком настоянной на орехах кешью «фени» от столика к столику, узнавая все новые и новые подробности. Конечно же, ею двигало не одно только любопытство. Начальник, Павел Синичкин, учил: любая смерть, даже естественная, случайной никогда не бывает. Вот девушка и пыталась – просто для себя самой – разобраться, почему погибла Матильда.

Выведать удалось следующее.

Вечером, после вчерашней тренировки, Матильда выглядела очень усталой, жаловалась, что голова болит, а в глазах мушки мельтешат. Ужинать она не стала, ушла в свой коттедж, и никто после семи вечера ее не видел.

А сегодня после завтрака одна из семинаристок заглянула к ней в домик – позвать на пляж – и обнаружила Матильду еще в кровати. Та лежала, как-то неестественно вывернув руку. Неужели спит? Женщина удивилась – времени-то, между прочим, уже одиннадцать. Начала звать, Матильда не откликнулась. Подошла тогда ближе – а та уже холодная…

Еще Римма узнала, что Матильда, хотя и выглядела совсем никчемной пустышкой, в своем Петербурге была весьма известной особой. И очень не бедной к тому же. Оказывается, женщина владела целой сетью аптек и двумя спортивными клубами, собиралась открывать ресторан здорового питания, причем не где-то, а на улице Рубинштейна, в шаге от Невского.

– Сама мне хвасталась: оборот у нее миллионный, – докладывала любопытным одна из туристок.

– А чего же тогда в такую дыру отдыхать приехала? – недоверчиво спросила Римма.

– Так из-за Вальки.

«Вот как? Из-за Вальки?» – усмехнулась про себя Римма. А вслух, как могла небрежно, поинтересовалась:

– А что ей Валентин?

– Ну, она очень ценила его. Говорила, что Валентин – единственный тренер во всей России, кто умеет с женщинами работать. И хотела его в свой спортивный клуб перетянуть. Обещала и расписание под него составить, и зарплату дать высокую. А со временем – еще один клуб открыть, чтобы только восточные единоборства и только для женщин.

«Ага, – хмыкнула мысленно Римма, – и заманивала парня к себе на работу через собственную постельку».

Хотя странно как-то. Будь Матильда молодой, красивой и соблазнительной – Валентина можно было бы понять. Если аппетитная дамочка предлагает хорошую работу да еще и секс в придачу, глупо отказываться. Но ему-то от силы тридцать, и на него западают абсолютно все женщины в радиусе километра вокруг. Зачем же спать с малопривлекательной теткой в возрасте? Ради карьеры? Но ведь женщины болтают: Матильда буквально за ним охотилась. Специально притащилась на его семинар аж в Индию, чтобы уговорить работать в своем клубе.

– А у Матильды с Валентином вообще какие отношения были? – осторожно поинтересовалась Римма. – Она ценила его как специалиста – и все?

Собеседницы за столом переглянулись. А потом одна из них фыркнула:

– Да ладно, ценила! Влюблена была в него по уши!

Вот оно!

– А Валентин? – гнула свое Римма.

И тут же услышала в ответ:

– Что – он? Плевал на нее с высокой колокольни, неужели не понятно. Валентин у нас твердокаменный. Сама ведь за ним охотишься – только без толку.

– Охочусь? Я? – возмутилась Римма.

Хотя, если честно… А ради кого она надевает под кимоно максимально открытый топик? Кого ей все время хочется проводить взглядом, даже если он в ее сторону и не смотрит? За кем, в конце концов, она вчера вечером кралась, словно кошка?

– Да все мы за ним охотимся, – примирительно произнесла самая старшая из дам. – Как за недостижимым идеалом. И Валентину сие, безусловно, не только приятно, но и выгодно – семинары по всему миру, очень недешевые, группы всегда переполнены…

– А Матильда – просто одна из участниц семинара? – быстро произнесла Римма. – Или они с Валентином любовники?

Женщины переглянулись. Одна из них настороженно произнесла:

– Слушай, Рим… А тебе-то какое дело?

«Просто обидно, что он предпочел мне какую-то крысу!» – едва не вырвалось у девушки. Но вслух она, конечно, сказала совсем другое:

– Да просто любопытно.

– Думаю, – медленно заговорила еще одна из дам, – ничего у Матильды с Валентином не было. Она, конечно, восхищалась, как и все мы, – ах, мол, какой мужчина! Но только куда ей до него…

– Если уж он даже на Римку не повелся, – хмыкнула третья, – то Матильде ловить точно нечего было.

И остальные женщины согласно закивали.

«Значит, об их романе никто не знает, – подвела итоги разведки девушка. – Да и Валентину, похоже, совсем не хотелось, чтобы кто-то видел, как он заходит в домик Матильды. Но тогда… Значит, Волин причастен к ее смерти?»

* * *

Случай узнать подробности представился назавтра.

Когда Римма возвращалась с утренней тренировки (занятие Валентин провел, как всегда, безупречно, только почти не шутил, и глаза у него были грустные), она увидела: дверь в коттедж Матильды приоткрыта. А ведь вчера на ней даже бумажная «пломба» висела!

Естественное любопытство – подойти и узнать, кто там хозяйничает.

Римма смело взбежала на терраску – и на пороге коттеджа столкнулась с тем самым незнакомцем из бара. Воистину железный человек: опять в рубашке с длинными рукавами, и шея скована галстуком. В тропическую-то жару! Видно, осмотр места происшествия при свете дня проводит.

– Вы что-то хотели, мадам? – осведомился мужчина.

Английский неплох, вопрос вежлив, и тон безупречен, но все равно безошибочно понимаешь: человеку абсолютно не хочется беседовать с очередной любопытствующей русской туристкой.

– Да, я кое-что хотела, – не смутилась Римма. – Во-первых, выяснить, проводилось ли вскрытие, и достоверно ли уже известны причины смерти моей… – Она споткнулась, затем сделала над собой некоторое усилие и закончила фразу: – Моей подруги.

– Ваш интерес понятен. А что во-вторых? – скривился индиец.

Девушка немного поколебалась, но все же произнесла:

– А во-вторых, я хотела бы сообщить следствию некоторую информацию… которой располагаю только я.

Ее «во-первых» надменный следователь проигнорировал и тоном строгого экзаменатора произнес:

– Информацию? Слушаю вас внимательно.

Но не зря же Римма работала пусть и простой секретаршей, но в детективном агентстве! Хоть ее начальник Пашка и считает, что Риммин потолок – распечатывать на компьютере тексты и варить ему кофе, он даже ведать не ведает, что подчиненная уже давно усвоила некоторые его приемчики.

Поэтому девушка лишь плечами пожала:

– Сначала отвечаете вы. Потом – я. Кстати, меня зовут Римма. А вас как?

– Джай, – буркнул индиец. И мимолетно метнул пронзительный взгляд в ложбинку между ее грудей.

«Ага, раскусили мы тебя! Сам в костюм кутаешься, а поглазеть на почти обнаженное женское тело охоч!» Римма поощрительно улыбнулась. А костюмный вдруг покраснел, уставился в землю (ох, если бы все так просто было с нашими, российскими, следователями!) и пробормотал:

– Аутопсия назначена на сегодня. Однако предварительное медицинское заключение гласит: смерть вашей подруги была ненасильственной и последовала от сердечного приступа.

– А токсикологический анализ крови вы делали? – козырнула слышанным от Павла термином Римка.

И снова обожглась о раздевающий (теперь он концентрировался на ее более чем открытых ногах) взгляд индийца. Девушка демонстративно одернула юбку, как бы стараясь опустить ее ниже, и тем смутила мужчину еще больше. Хм, следователь, или кто он там, вообще девственник, что ли?

– Так что насчет ядов? – поторопила она собеседника с ответом.

– Все чисто, – покачал головой Джай. – В крови вашей подруги присутствуют только следы алкоголя.

Лицо мужчины приняло упрямое выражение. Похоже, он твердо решил: больше никаких нескромных взглядов. И никаких ответов на вопросы сверх меры любознательной русской.

– А что хотели мне сообщить вы? – Он извлек из карманчика своей белоснежной рубашки блокнот и ручку.

Господи, как же рассказать-то ему про Матильдино сексуальное рандеву так, чтобы не очень покраснел? А рассказать надо: во-первых, может для расследования пригодиться. Да и Валентину, сделавшему столь странный и, главное, обидный для Риммы выбор, следовало отомстить. Пусть тоже покраснеет, помучается – когда его следователь о деталях расспрашивать начнет.

– Мне случайно стало известно, что накануне своей смерти, – осторожно начала Римма, – Матильда имела физиологический контакт с одним человеком…

И с удивлением увидела, как индиец возвращает блокнот с ручкой обратно в карман. И еще больше поразилась, когда тот – без малейшего смущения – произнес:

– Вы, конечно, имеете в виду господина Валентина Волина?

– Вы знаете? – опешила Римма.

Но быстро взяла себя в руки. Ненароком уронила бретельку топа со своего успевшего загореть плеча и задала новый вопрос:

– А откуда?

– Господин Волин мне об этом факте сам сообщил. Еще вчера.

Собеседник уже откровенно, не стесняясь, пожирал ее взглядом. И с легкой насмешкой в голосе поинтересовался:

– Вам известно что-то еще, чего я не знаю?

– Нет, – буркнула Римма. – Желаю вам дальнейших успехов в расследовании.

И поспешила от домика Матильды прочь. Сделала несколько шагов, но не удержалась – организовала, чтобы полы сарафана, будто бы от порыва ветра, взметнулись вверх. И добавила про себя: желаю успехов в борьбе со своими инстинктами, индийский извращенец!

* * *

Кафе, прилегающее к их спортивному городку, Римма обожала. Она давно мечтала, еще в родной Москве, найти местечко, где тебя все знают. Где бармен улыбается как родной и в курсе, какие напитки ты предпочитаешь в разное время суток. Где официанты готовы согреть душу к месту сказанным комплиментом. И повар готовит точно так, как тебе нравится: мясо средней прожарки и специй сколько нужно, и даже лепешки всегда жарит по ее вкусу – с хрустящей корочкой по краям. Ну, и бонус: посетители тоже народец знакомый – всегда можно и поболтать, и посплетничать, и новый наряд, уж точно, все заметят и оценят.

Но в Москве сколько ни бродила по кафе, даже с виду маленьким и уютным, но не нашла такое, куда бы хотелось возвращаться снова и снова. Только здесь, в Индии, отыскала отдушину. Отправляешься вроде просто перекусить – а настроение уже заранее повышается. Потому что знаешь: официант Джонсон немедленно кинется тебе навстречу, и знакомые с соседних столиков приветливо замашут руками, и, что немаловажно, сидишь практически под открытым небом, навес не в счет, и почти что у твоих ног колышется океан, и терпко пахнет водорослями и йодом, и смешные птички зимородки нагло требуют, чтобы ты с ними поделилась своей лепешкой…

Но из-за происшествия (а смерть Матильды в их спортивном городке тактично именовали только так) даже столь замечательное кафе начало откровенно портиться.

Вот и сегодня вечером: народу никого, а некогда безупречный официант Джонсон опять не бросился навстречу. Когда же Римма подозвала его требовательным взмахом руки, подошел с видимой неохотой, да еще и спросил:

– Вы желаете что-то заказать?

Право, странно звучит, когда подобный вопрос задают человеку, только что усевшемуся за столиком кафе.

– Да, милый Джонсон, – усмехнулась Римма. – Я хочу заказать ананасовый сок, и палак панир[2], и еще рис с овощами, и…

– Сок принесу, – перебил официант, – а вот поужинать, к сожалению, не получится.

– И почему же?

– Повар уволился, – вздохнул тот. – Еще вчера.

«Очень интересно, – мелькнуло у Риммы. – Особенно если связать со вчерашней смертью посетительницы его кафе…»

– По какой причине?

– Ни по какой. Просто не захотел здесь работать – и все.

В разгар сезона? Когда в кафе полно клиентов? И при том что все прекрасно знают: хорошую работу в Индии найти очень и очень непросто!

– Да ладно, Джонсон, колись! – властно произнесла девушка. И заговорщицки подмигнула: – Я никому не скажу.

Официант колебался недолго. Видно было, что его так и распирает поделиться с клиенткой, которой он явно симпатизировал, последними новостями.

Джонсон понизил голос:

– Повар ушел потому, что его семью оскорбили.

– Семью? – удивилась Римма. – А кто у него семья?

– Их здесь трое братьев работало, – продолжал просвещать ее официант. – Сурадж – повар. Раджа – массажист. И еще маленький Винсент в домиках убирал… Так вот Винсенту сегодня сказали, что он вор.

– Кто сказал?

– Один из ваших. – В голосе Джонсона зазвучали нотки неодобрения. – Господин Еу-ге-ний.

Ну, да. Блестящий менеджер и красавец-мужчина Евгений Мединов.

Римме вдруг стало весело.

– И что же ваш Винсент у него украл? Шлепки «Дольче&Габбана»?

Джонсон прижал руки к груди:

– Еу-ге-ний сказал: он возвратился в свой коттедж как раз во время уборки и увидел, что Винсент у него в вещах рылся. Но я всеми богами клянусь: наш малыш никогда бы так не поступил!

– У Евгения что-то пропало?

– Ничего. Но он накричал на Винсента и пошел жаловаться к начальнику, и тот велел малышу убираться. Тогда с ним ушли и Раджа, и Сурадж.

– И я осталась без ужина… – вздохнула Римма.

До чего некстати все эти индийские страсти!

И что теперь ей делать? Выбираться сейчас из спортивного городка? Снова возвращаться на пляж, идти в другое кафе? Ладно, обойдемся соком. А Евгению при случае надо высказать: подумаешь, дело большое – мальчик покопался в твоих вещах. Ну интересно человеку стало. Всем известно: в чемоданах постояльцев во всех отелях роются. Накричать, безусловно, нужно, и даже в ухо можно было дать – но зачем же начальству жаловаться? Измельчали мужики, право слово…

* * *

А на следующий день – с момента гибели Матильды едва ли прошло двое суток – в Индию неожиданно пожаловала ее душеприказчица и наследница.

То была совсем юная – Римме даже показалось, что подчеркнуто юная, – особа. Нежный персиковый румянец, совсем детское платьице, сланцы с бисером, наивный взгляд ярко-голубых глаз… Индийцы из их кафешки, едва завидев вновь прибывшую, просто остолбенели. А романтичный Джонсон немедленно стал выделять ее среди прочих туристок и даже дал ей прозвище Белоснежка.

Мадемуазель (на самом деле ее звали прозаически Людой) не скрывала своего восторга от Индии, куда она приехала впервые, и постоянно повторяла, что все кругом: пальмы, ослепительное небо, cheese and garlic naan[3], романтичные коттеджики, прилепившиеся на скале, – это просто супер, исключительно cool.

Скорбной девица не выглядела. Немедленно по прибытии она направилась на пляж и вернулась оттуда полностью преображенная. В индийском наряде – широченные штаны в стиле Али-Бабы, кофтенка с национальным орнаментом, пальцы рук и ног унизаны дешевенькими блестящими колечками, а предплечье обвивала огромная кобра – татуировка из хны.

Уж на что Римме не нравилась безвременно почившая Матильда, но «белоснежка» Люда той и в подметки не годилась. Понятно, конечно: любой обрадуется, если на него вдруг, нежданно и негаданно, свалится сказочное богатство. Но ты хотя бы видимость создай, что тебе грустно, а не рассказывай всем и каждому, что Матильда человеком была сложным, деспотичным, чрезвычайно властным, с постоянными причудами…

Правда, Люда умершей приходилась не дочкой и не сестрой – всего лишь двоюродной племянницей. Причем виделись они за всю жизнь от силы раз пять, во время редких семейных праздников.

– Когда мне нотариус позвонил, я прямо упала, просто в осадок выпала! – рассказывала девчонка любому, кто готов был слушать. – Я-то думала, что у тети какой-никакой мужик есть, или, может, сиротке из детского дома она покровительствует, или вообще все на благотворительность отдаст, чисто из вредности, но завещание оказалось полностью на меня! Вообще обалдеть, полный cool!

– А зачем ты сюда, в Индию, примчалась? Да еще так быстро? – словно бы между делом спросила Римма. – Ждала б своих денег дома, в России…

Девчонка в ответ вздохнула:

– Так у тетушки в завещании написано: деньги мне отойдут, если я на себя организацию похорон возьму. Сделаю все, как тетя хотела. Чтобы, например, струнный оркестр обязательно играл. И еще много она понаписала…

Да уж, считала Римма, «белоснежке» повезло сказочно.

А вот вокруг Валентина сгустилось еще больше ее подозрений.

Римма, хоть и на отдыхе, а никак не могла выкинуть из головы рабочие мысли. Она, конечно, не следователь, всего лишь секретарша в детективном агентстве, но тут любой задумается. Действительно ли своей смертью умерла Матильда? И не способствовал ли тому всеобщий любимец, недосягаемый инструктор Валентин? Ведь запросто может быть: он Матильду обхаживал вовсе не для того, чтобы устроиться на работу в ее клуб, а куда более смелые планы строил – обаять, обольстить, покорить, а потом инсценировать естественную смерть и прикарманить ее денежки… Правда, Люда говорит, что завещание, оказывается, было давно составлено – пару лет назад. Но ведь Валентин мог об этом не знать! Может, надеялся (или Матильда его в заблуждение ввела), что он единственный наследник. Хотя глупо, конечно. Сначала убедись, что все достается тебе, и только потом убивай…

И почему инструктор столь тщательно скрывал свою связь? Римма уже со всеми участницами семинара успела переболтать, и каждой словно бы между делом задавала вопрос: а не было ли у Матильды романа с Валентином? И все ей дружно отвечали: обольстить обаятельного инструктора еще не удавалось никому. И уж тем более не светило Матильде, далеко не юной и не самой симпатичной дамочке, пусть и с большими деньгами. А спрашивать о столь интимных материях самого инструктора Римма не решилась. Будь она следователем или хотя бы детективом, как ее начальник Пашка, еще можно было бы попробовать, а так… Да Валентин просто посмеется над ней. Или вообще с семинара выгонит – за хамские вопросы.

И потому самочинное расследование девушки само собой заглохло. Да и что ей Матильда? Пусть наглаженный Джай причины ее смерти выясняет. А она будет делать то, зачем приехала на Гоа, – плавать в океане, валяться на песке, заниматься карате и флиртовать с мужчинами.

И пусть с Валентином (действительно, он какой-то недосягаемый, к тому же явный геронтофил) ее роман увял, так и не разгоревшись. Зато второй из имевшихся в спортивном городке мужчин, Евгений Мединов, оказывал Римме самые неприкрытые знаки внимания. Всегда угощал в баре, бежал к ее шезлонгу, если видел на пляже, и даже во время спаррингов – а их двоих, как самых подготовленных, инструктор всегда ставил вместе – постоянно норовил перевести захват в самое настоящее объятие…

Римма, однако, старалась держать Мединова на дистанции. Слишком он какой-то блестящий, одни шлепанцы с «дольче-габбаной» чего стоят. И хвастается все время: образованием, работой, путешествиями, машиной и даже котом – у него какой-то суперэлитный британец, видите ли, имеется, победитель множества выставок. Но ей никогда не нравились мужчины, в одиночку воспитывающие котов. Да и история с малышом Винсентом тоже очков Мединову не прибавила… Поэтому Римма не отвечала на ухаживания Евгения, а вечера стала проводить с компанией веселых студентов-аргентинцев, с которыми познакомилась на пляже.

Те приехали на Гоа безо всяких спортивных целей. Никакого карате и даже классов йоги, которые старается посетить любой прибывший в Индию, – просто много моря и дешевого рома, а еще катание на каяках, гонки на мотобайках и, почти каждый вечер, модные здесь транс-вечеринки, изрядно сдобренные «травкой».

Наркотики, транс и ром Римма не любила, а вот проехаться на мотобайке согласилась. Тут, в Индии, мопед – основное средство передвижения. Не для подростков, как в Европе, а для целых семей. Много раз девушка видела, как на мотике вчетвером едут: управляет папаша, прямо перед ним, у руля, – младенец, за спиной главы семейства – еще одно дите, постарше, а позади всех с трудом притулилась мать семейства. О шлемах, конечно, и речи нет, движение сумасшедшее, но все довольны.

На Гоа правил дорожного движения, заметила Римма, вроде как не существовало. И светофоры почти не встречались. Первым перекресток проезжал тот, кто больше, – автобус или грузовик. Далее наступал черед машин, потом – мотоциклов и мопедов. А последними (даже если они на главной дороге) всегда оставались бедняги-велосипедисты. И все здесь постоянно сигналили. Когда обгоняли, когда тормозили и просто так, от хорошего настроения…

Из их спортивной группы на мопеде один бесстрашный Валентин рисковал передвигаться. Остальные же, когда нужно было куда-то ехать, вызывали «тук-тук» – маленький смешной автомобильчик без дверей. Или крутили по нещадной жаре педали велосипеда. Отдыхающие, сидя вечерами в баре, постоянно делились услышанными на пляже страшными историями: кто из европейцев с мотобайка упал, сломал руку, а то и вовсе закончил свою жизнь под колесами фуры…

И когда бестолковая Люда, наследница Матильды, вдруг возжелала арендовать мотобайк («Ой, я, правда, никогда не пробовала, даже в Питере, но все ведь тут ездят! Cool, наверно!»), Джонсон, занимавшийся в том числе прокатом, отказал ей категорически. Сказал, как отрезал:

– Для езды на мотике надо родиться индийцем, а не хрупкой европейской девушкой.

Люда обиженно надула губки, но спорить не стала. А Римма, присутствовавшая при их разговоре, решила: сама-то она просто обязана освоить мопед. Хотя бы для того, чтоб утереть противной «белоснежке» нос.

И вот день настал.

Римма вместе со своими новыми друзьями-аргентинцами явилась в прокат – не к женоненавистнику Джонсону, а в другой. И за скромную сумму в пять долларов стала – на целый день! – обладательницей новенького мопеда. Вместе с ключами ей вручили пластиковый полулитровый стакан – для бензина. Кстати, забавная подробность: горючее на Гоа продают в обычных продуктовых ларьках, и если ты приходишь со своей тарой, предоставляют на него скидку.

Приятели-аргентинцы, правда, предлагали ей поехать с кем-то из них – пассажиром. В целях, как они сказали, безопасности и экономии. Однако экономия в пять долларов погоды не делала, а опыта у аргентинцев было не больше, чем у нее. Поэтому Римма решила: лучше самой убиться, чем стать жертвой неумелого водителя…

Наконец расселись и неуверенным караваном тронулись в путь. Ехать оказалось даже страшней, чем думалось: дороги узкие, а уж европейца за рулем мопеда считает своим долгом обогнать каждый уважающий себя индиец. Аргентинцы – даром что мужики – трусили отчаянно и тащились как черепахи. На каждом перекрестке их колонна задерживалась чуть не на десять минут, опасливо пропуская всех попутных и встречных…

Римма, к собственному удивлению, освоилась за рулем мотика раньше других и даже успевала озираться по сторонам. Сколько всего интересного можно увидеть, когда в твоем распоряжении личный транспорт! К вершине горы притулился маленький, но явно очень древний храм… Вот на дорогу выдвигаются священные в Индии коровы – несмотря на всю святость, страшно худые и почему-то с горбами, как у верблюдов… А вон тощий, весь просто светится, мальчик ловко забирается к самой верхушке пальмы и сбивает с нее кокосовые орехи… А еще девушка поглядывала на индийских женщин – Римме очень нравилось, с каким достоинством те носят свои сари. И на индийских мужчин, разумеется, тоже поглядывала – вдруг встретится достойный экземпляр? А то дамы из их группы болтают, что они очень сексуальные, Римме же пока не представилось возможности сию точку зрения принять или опровергнуть со знанием дела…

Когда приблизились к повороту на Черепаховый пляж – конечную точку их путешествия, – внимание Риммы привлекло кое-что еще. Их колонну вдруг обогнал мопед, управляла которым европейка. Стройная и явно молодая, красивая. Ее хрупкая фигурка, а особенно светлые волосы, забранные в конский хвост, очень напомнили Римме кого-то… Она машинально прибавила газу, мопед взревел. А блондинка, наоборот, начала притормаживать перед поворотом налево. Римма поравнялась с ней – и опешила: мотиком правила «белоснежка» Люда. Ее худенькие руки уверенно лежали на руле, по лицу блуждала счастливая улыбка… И вот она уже на совершенно безумной для мопеда скорости километров пятьдесят в час вошла в поворот и унеслась вдаль. И это девушка, которая, по ее собственным словам, никогда прежде не садилась за руль?

– Римма! Нам направо! – крикнул ей один из аргентинцев.

Но молодая сыщица сделала вид, что не расслышала. Решение пришло мгновенно. Она быстро – и почти профессионально – перестроилась из правого ряда, поворачивая вслед за коварной «белоснежкой». Девушка даже не подумала, как положено по неписаным индийским правилам, пропустить грузовик – тот просто опешил от подобного хамства, обиженно загудел…

Хрупкая фигурка «белоснежки» уже маячила далеко впереди. Неслась девица действительно словно безумная, но выходило у нее ловко: никого не подрезала, не виляла. Римма же, пока догоняла ее, пару раз мысленно простилась с жизнью и раза три нарвалась на интернациональный жест – поднятый кверху средний палец (а доброжелательные индийцы демонстрируют его лишь в самых крайних случаях). Но все же не упустила обманщицу Людмилу.

Девушки, одна за другой, благополучно миновали несколько опасных перекрестков и теперь двигались по второстепенной дороге, хитро петляющей меж утопающих в зелени небольших вилл. Море, по ощущению, скрывалось где-то рядом. «Белоснежка», похоже, тоже направлялась на один из пляжей – не на Черепаший, на другой. И дорогу она, совершенно очевидно, знала. Более того – все больше убеждалась Римма – сидела за рулем мопеда далеко не в первый раз, да и по Индии явно прежде передвигалась. По крайней мере, правые повороты, самые сложные для человека, привыкшего к европейской организации движения, Люда выполняла более чем уверенно.

Римме, водителю гораздо менее опытному, много раз хотелось сдаться, отпустить «белоснежку». Пусть себе катит куда хочет! Не хватало ей только разбиться. Ничего не скажешь, достойное будет завершение ее индийского приключения… Но тогда она так и не узнает, куда намылилась противная Людмила. Не откроет ее секрета. И та останется по всем статьям победительницей. Более богатой, более молодой, более красивой (вон официант Джонсон, прежде симпатизировавший ей, Римме, без зазрения совести теперь кадрится к «белоснежке»).

Но, к счастью, Люда наконец замедлила ход. Ее мопед ловко юркнул в узкий проулок меж двумя домиками. Римма повторила маневр. Еще несколько поворотов – и вот впереди открылся поразительной красоты совершенно пустынный пляж. На площадке перед ним Людмила резко затормозила. Римме, чтобы не попасться девчонке на глаза, пришлось свернуть влево, в еще один переулок. Есть риск потерять «белоснежку», но еще хуже – попасться той на глаза…

Проулок закончился тупиком. Римма заглушила мопед, прислонила его к стене и бросилась обратно, к морю. Бежала по пыльной грунтовке и думала: а что, собственно, дальше? Ведь народу на пляже никого, Людмила ее все равно увидит. И как, интересно, объяснить их, вроде случайную, встречу здесь?

Девушка добежала до площадки, где «белоснежка» бросила свой мопед, чуть приостановилась, чтобы перевести дыхание. Фигурка Людмилы уже маячила почти у самой воды. Вот будет хохма, если та просто отправилась на дикий пляж искупаться! Конечно, странно, что врала, будто на мопедах никогда прежде не ездила, но это ведь – не преступление…

Римма присела на пустынной площадке за Людиным мопедом – больше укрыться было негде. Чувствовала она себя, признаться, полной дурой. А «белоснежка» тем временем скинула с себя одежки и ринулась в океан. Действительно – просто купается девушка! Какая наглость! А Римма, между прочим, и дорогу, увлекшись погоней, совсем не запоминала, и непонятно теперь, как с этого отдаленного пляжа выбираться… Не «белоснежку» же о помощи просить!

Римма совсем уж было решила с позором возвращаться назад, когда вдруг увидела – к месту Людиного купания, опираясь на клюку, приближается согбенная фигура в черном. Нищенка! Нигде от них в Индии не скроешься, даже на совершенно безлюдном побережье… Будет сейчас «белоснежке» очередная слезливая история про сгоревший дом, голодных детей и прочее. Римма даже уходить передумала – захотелось посмотреть, как Людмила от назойливой приставаки станет отбиваться.

Однако разговор у нищенки с «белоснежкой» вышел совсем коротким. Людмила, выбравшись из воды, широко улыбнулась женщине в черном. А потом присела к брошенной на песок пляжной сумке и извлекла из нее… пачку долларов. Римма, не поверив, аж глазами захлопала, но видно было отчетливо: стопка зеленых купюр изрядная, тысяч на десять, не меньше. А нищенка, кажется, не удивлена и особо не обрадована – просто с достоинством приняла деньги. И вдруг «белоснежка» склонилась и поцеловала женщине руку, а та снисходительно потрепала ее по плечу.

На том их встреча закончилась. Людмила снова кинулась счастливым щенком в океан, а калека с клюкой, с неожиданной для своей немощи прытью, двинулась прочь с пляжа – прямо по направлению к площадке для мопедов.

Римме стало страшно. Вдруг показалась, что нищенка знает о ее присутствии, целенаправленно идет к ней и бог весть как поступит с нежелательным свидетелем… Девушка постаралась слиться с мопедом, вжалась в него, горячо умоляя Всевышнего, чтобы страшная черная фигура проследовала мимо.

И ее молитвы были услышаны. Нищенка ее не заметила, пошагала по пыльной улице мимо.

Зато Римма ее узнала.

То была та самая женщина, что бродила несколько дней назад по территории их спортивного городка. И после чьего визита бесследно исчезли вороны.

* * *

Римма, разумеется, заплутала на обратном пути и добралась в свой городок лишь к вечеру. Дико усталая, голодная и пропыленная. Однако настрой был самым решительным. Даже переодеваться девушка не пошла. И на душ решила время не тратить. Вернула мопед в прокат – и немедленно отправилась в бар.

– Вам принести меню? – сдержанно улыбнулся Джонсон.

А ведь до того, как в их лагерь явилась противная «белоснежка», официант всегда помнил, что ужин она начинает с ананасового сока…

– Нет, Джонсон, – покачала головой Римма, – мне нужно срочно связаться с Джаем.

– Со следователем? – опешил официант. – Но ведь сейчас восемь вечера, рабочий день давно закончен, и…

– Позвони ему домой и скажи, что у меня для него очень важная информация. По поводу смерти Матильды. Я буду ждать его у себя в коттедже.

И Римма, забыв про ужин, двинулась прочь. Все равно никакой кусок в горло не полезет, пока она не избавится от своей внезапно обретенной информации…

Джай, на удивление, явился очень быстро – получаса не прошло. По традиции весь наглаженный, в ослепительно чистой рубашке («Наверное, это уже завтрашняя», – мелькнуло у Риммы). Устало опустился в кресло на террасе. Привычно отвел глаза от ее обнаженных коленок. Безупречно вежливо произнес:

– Слушаю вас, мэм. Что вы хотели мне сообщить?

– Я хотела задать вам вопрос, – улыбнулась девушка. – Вы по-прежнему уверены, что смерть Матильды была ненасильственной?

Глаза индийца – черные угольки в темноте тропической ночи – гневно сверкнули:

– Вы вызвали меня лишь потому, что вам стало любопытно?

А она небрежным жестом поправила упавшую (точнее, специально сброшенную) бретельку топа и – очень спокойно, очень последовательно – рассказала ему о своих сегодняшних приключениях. И закончила так:

– Я абсолютно уверена: это была та самая нищенка, что приходила в наш спортивный городок. И точно помню: в последний раз она появлялась здесь как раз в день смерти Матильды. А сегодня я своими глазами видела, как наследница погибшей вручила ей крупную сумму денег. Интересно, за что?

Римма победно уставилась на собеседника.

Его смуглое лицо почти сливалось с чернотой ночи и выглядело абсолютно бесстрастным. А потом Джай молча встал и велел Римме:

– Пройдемте в дом.

Девушка послушно поднялась. Распахнула перед гостем дверь. Включила свет.

Джай без лишних церемоний присел на ее незастеленную кровать и произнес:

– Идите сюда.

Прямо скажем, прозвучало несколько двусмысленно – с учетом ночи, пустого коттеджа и ее голых коленок.

Однако следователь всего лишь извлек из своего портфельчика фотографию. Протянул Римме. Спросил:

– Это она?

Римма взяла карточку и едва не выпустила ее из рук: на нее смотрело лицо той самой нищенки. Все в морщинах, правый глаз затянут бельмом, губы оскалены в зловещей улыбке.

– Она? – повторил Джай.

– Д-да… – пробормотала Римма.

– В таком случае вынужден констатировать: вы испортили мне вечер.

Джай убрал фотографию обратно в свой портфель. Надменно взглянул на потрясенную Римму и снизошел до объяснений:

– Женщину зовут Белинда. Она называет себя колдуньей и, возможно, ею и является. По крайней мере я ее талантов никогда не оспаривал. Сами понимаете, Римма, – следователь скупо улыбнулся, – с представителями оккультных профессий куда полезнее дружить, чем враждовать. Тем более что Белинда частенько предоставляет мне исключительно ценную информацию.

Он вновь перевел взгляд с лица Риммы на ее декольте, и девушке впервые захотелось не дразнить индийца, а купить наконец шестиметровое сари и замотаться в него с головой.

Джай, все еще снисходительно улыбаясь, продолжал:

– Возможно, сейчас я разглашу вам часть следственной тайны, но это, на мой взгляд, единственный способ умерить ваш пыл. Дело в том, что Белинда еще месяц назад сообщила мне: к ней обратилась русская девушка, некая Людмила. Та сказала, что премного наслышана о ее, Белинды, способностях – уничтожать людей силами колдовства или ядов. Или того и другого вместе. И очень просит избавить ее от некоей своей родственницы, которая как раз планирует в ближайшем будущем отправиться в Индию… Речь, как вы понимаете, идет о наших с вами общих знакомых. О той самой Людмиле и о ее тетушке по имени Матильда.

– Но, значит, девчонка была заказчиком убийства! – вскричала Римма.

– А его исполнителем – колдунья, – подхватил индиец. И пренебрежительно добавил: – Неужели сами не понимаете, насколько смешно звучит?

– Но если Белинда действительно убила? Не колдовством, а материалистическим методом? Отравила, например?

– Заверяю вас, – Джай поднялся, – на деле возможности Белинды исчерпываются уничтожением назойливых ворон. И к смерти Матильды она не имеет никакого отношения. Тем более, – следователь наградил Римму еще одним уничижительным взглядом, – что сегодня состоялось вскрытие. Госпожа Матильда действительно погибла от сердечного приступа. Заключение о смерти подписано компетентным патологоанатомом. Так что прошу вас, Римма: больше меня не беспокойте. Особенно по вечерам.

И индиец с достоинством удалился – на прощание скользнув еще одним взглядом по так ему полюбившимся Римминым коленкам.

А девушка рухнула на кровать и наконец расплакалась. Сказались и гонка на мопедах, и нервное напряжение, и воспоминание о страшном лице нищенки, до сих пор стоящем перед глазами… И еще на душе накипела дикая злость. На всяких удачливых – и насквозь лживых – «белоснежек». На ненадежных, трусливых и притом наглых мужчин. Ведь студенты-аргентинцы даже не потрудились узнать, удалось ли ей благополучно добраться домой. А самый, конечно, гад – похотливый следователь Джай, который строит из себя святого и правильного, но тем не менее постоянно косит на нее вожделеющим взглядом и, главное, уже второй раз выставил ее полной идиоткой. Или он прав – Матильда погибла своей смертью, а Римма только зря гонит волну?

* * *

Назавтра, после утренней тренировки, Валентин попросил своих учеников немного задержаться. И, ни на кого не глядя (Римме же казалось, что инструктор более всего избегает именно ее взгляда), объявил, что расследование по поводу обстоятельств смерти Матильды завершено. Причина ее гибели – обширный инфаркт. Наследники смогут забрать тело через несколько дней, по окончании всех формальностей.

– Мы все, и особенно я как организатор нашего семинара, глубоко скорбим по поводу случившегося. – Валентин наконец поднял глаза. – Официально заявляю, что впредь я буду еще более тщательно проводить отбор в свои группы. Теперь, помимо справки от терапевта, которую вы все предоставляете, участников семинара перед началом занятий будет обязательно осматривать врач.

Тренер обвел взглядом всех присутствующих. Задержал свой проникновенный взор на Римме… и у девушки вдруг вырвалось:

– Ну, хорошо. Пусть причина смерти – инфаркт. А не удалось ли следствию выяснить, что стало причиной инфаркта? Что его спровоцировало – у вполне здоровой женщины?

Она внимательно смотрела на инструктора и совершенно определенно увидела, как что-то дрогнуло, метнулось в его глазах…

– Знаете, Римма, – сухо заговорил Валентин после минутного молчания, – я думаю, что тому, кто сможет достоверно определить причины, гарантированно приводящие к инфаркту, наверняка дадут Нобелевскую премию. Спасибо. Все свободны…

И спортсмены – молчаливые, подавленные – потянулись прочь с тренировочной площадки. А когда Римма уже подходила к своему домику, ее нагнал Евгений Мединов. Девушка не ответила на его традиционную широчайшую улыбку, хмуро обронила:

– Ты чего-то хотел?

– Только спросить: ты на пляж собираешься?

– Собираюсь, – кивнула она. Окинула взглядом его всего – идеального, подтянутого, ухоженного и какого-то ненастоящего. И отрезала: – Но не с тобой.

– Жаль, – вздохнул Мединов. И вкрадчиво добавил: – А у меня к тебе дело есть…

– Какие у нас с тобой могут быть дела?

– Ну, ты ведь, кажется, взяла на себя роль частного сыщика… Желаешь знать, кто на самом деле убил Матильду?

– Тебе же сказали: у нее был обширный инфаркт, – бросила девушка.

– Да, Валентин так сказал, – твердо взглянул на нее Мединов. Понизил голос и вдруг спросил: – А ты знаешь, что Матильда с ним спала?

– Вот как? – насторожилась Римма. – А чего же ты раньше молчал?

– Не хотел ворошить грязное белье. И еще надеялся, что Джай, ну тот следователь, сам разберется. Но теперь вижу: он предпочел поступить как проще. И как выгоднее ему и… другим.

– Кому – другим?

Мединов не ответил. Задумчиво проговорил:

– Слышала ли ты когда-нибудь, Римма, про смертельные мармы?

– Смертельные – что? – опешила девушка.

– Про смертельные точки на теле человека. Прикосновение к ним – легкий удар, нажим или просто щипок – может привести к фатальным повреждениям, параличу – и даже мгновенной смерти. Как пишет великий индиец Сушрута, подобных точек у хомо сапиенс – сто восемь. И девятнадцать из них – чрезвычайно опасны. Например, талахридайя. Она находится на подошве, по линии среднего пальца. Если достаточно сильно надавить на нее, человек может умереть в течение нескольких часов. И главное, ни один патологоанатом не вычислит, что стало истинной причиной смерти.

– На что ты намекаешь, Женя? – тихо произнесла девушка.

– Лишь на то, что спецам по восточным единоборствам – каковым, безусловно, является наш замечательный инструктор Валентин, – все такие точки прекрасно известны. Подумай об этом, Римма.

Менеджер горько улыбнулся – и двинул прочь.

А девушка – вместо завтрака и даже вместо пляжа – долго сидела в своем коттеджике. Напряженно размышляла. Когда же солнце достигло зенита, наконец выбралась наружу. Стараясь не обращать внимания на дикую жару, поспешила в бар. И задала официанту Джонсону единственный вопрос.

Тот очень удивился, услышав его, но все же ответил. И тогда Римма потребовала:

– Мне нужно взять напрокат мопед. Прямо сейчас. И не смей говорить, что для этого мне нужно было родиться мужчиной – и индийцем!

* * *

Деревушка, где проживали мальчик Винсент и его старшие братья, оказалась совсем непохожей на курортные места с рядами роскошных вилл. То было затерянное в горах селение – с единственным фонарем на всю разбитую улицу и с убогими хижинами, крытыми кокосовыми листьями.

Явление европейского вида девушки произвело здесь настоящий фурор. Ее обступили чумазые детишки и истощенные старики – наперебой горланили, касались ее рук и одежды, просили рупию, конфетку и прокатиться на ее мопеде… Раздавать милостыню в Индии, Римма знала, нельзя – дашь хотя бы монетку одному, и остальные тогда на части разорвут. Но предоставить деревенским возможность заработать – почему бы и нет? И девушка очень раздельно и громко объявила:

– Дам десять рупий тому, кто приведет ко мне Винсента. Того самого, которого только что уволили из спортивного городка.

И по направлению к его хижине тут же застучали по земле, ей показалось, сотни босых пяток…

Когда ей удалось наконец остаться с Винсентом наедине, девушка показала пареньку совершенно немыслимую здесь купюру в пятьдесят долларов.

Тот жадно взглянул на деньги, потянулся к ним… Однако Римма быстро вернула банкноту в карман и спросила:

– Что ты искал в чемодане у того русского? У Евгения?

И ей показалось, все краски сошли с лица мальчика. Он прижал руки к груди:

– Мэм! Клянусь вам! Я никогда не брал ничего чужого!

– Ты рылся в его вещах, и Евгений тебя поймал, – отрезала она. – Зачем ты ворошил его чемодан?

– Мне… мне просто стало интересно… – опустил глаза парень.

Краски на его лице снова сменились, только что серые щеки теперь пылали. Винсент еле слышно пробормотал:

– Я… я часто так делал. Ведь у вас, европейцев, с собой всегда столько необычного! И я просил у Евгения прощения, уверял его, что не хотел ничего дурного!

– И что же необычного ты нашел в его вещах? – продолжала допытываться Римма.

– О-о-о… – Румянец на физиономии парня засиял еще ярче. – Там были и книги, и ваша русская водка, и красивые ручки, и калькулятор, и совершенно необычный фонарик, и много одежды!

– А что-нибудь реально необычное ты увидел? – не успокаивалась девушка. – Какие-то лекарства, например, или оружие?

– Был аспирин. Американский. И еще, – Винсент опустил глаза, – очень много презервативов.

М-да… Кажется, еще одно озарение (а когда она направлялась сюда, Римма не сомневалась, что ее по-настоящему озарило) оказалось полной ерундой.

И девушка со вздохом протянула парнишке обещанные пятьдесят долларов:

– Держи. Хотя ты и не заработал.

Мальчик недоверчиво взял купюру. Разглядел ее на свет. Попробовал на зуб. А потом взглянул в ее расстроенное лицо и пролепетал:

– Я вам совсем… совсем не помог?

– Нет, – пожала плечами Римма. – Но я ведь обещала тебе… Бери, бери. Пригодится.

И уже когда повернулась уходить, вдруг услышала:

– Мэм… а может… может, Еу-ге-ний разозлился из-за того, что… что я надоедал ему?

Римма резко обернулась:

– Надоедал? Что ты имеешь в виду?

– Ну… Я ведь обычно начинаю работу в пять, еще до рассвета, – подметаю территорию. А в тот день… ну, когда меня уволили… решил закончить побыстрее и вышел еще раньше, в четыре. Начал с площадки перед восьмым коттеджем. А когда нес ведро с мусором, столкнулся с Еу-ге-нием. Он очень рассердился, сказал, что я своей метлой и стуком мешаю всем спать, и пообещал, что пожалуется начальству. Я очень просил его этого не делать…

– Подожди-ка, – медленно произнесла Римма. – Из какого коттеджа вышел Евгений? Из своего? Из шестнадцатого?

– Я не видел, – вздохнул парнишка. – Но точно не из своего. Шестнадцатый ведь в низине, а Еу-ге-ний шел с горы. Там, где двадцать пятый и тридцать третий.

В тридцать третьем жила Матильда. И тем же утром, в одиннадцать, ее нашли мертвой…

* * *

Искушение сейчас же, немедленно связаться со следователем Джаем Римма преодолела. Хватит уже нарываться на его похотливые взгляды и снисходительные укоры! Да и что она может рассказать? Что Мединов, возможно, побывал ночью в коттедже Матильды? Той ночью, когда женщина умерла.

Но только где доказательства? Винсент ничего определенного не видел и подтвердить, что Евгений вышел именно из тридцать третьего коттеджа, не может. Да если и удастся доказать, что Мединов там был, – что дальше? Смерть Матильды, Джай утверждает, была естественной… Но все равно подозрительно! Ведь сразу после гибели женщины Мединов добился, под пустяковым предлогом, увольнения Винсента, а сегодня он – слишком явно, слишком в лоб – пытался убедить Римму, что в смерти Матильды повинен Валентин. Почему? Приметил, какими глазами Римма смотрит на инструктора, и решил бросить на Валентина, мужчину-по-всем-статьям, тень? Глупо…

В любом случае с Евгением, считала девушка, нужно как минимум побеседовать. Побеседовать очень жестко – как умеют делать только следователи.

Но только не посмеется ли опять над ее предложением Джай, как уже смеялся над всеми попытками Риммы помочь ему в расследовании? Может быть, прежде стоит задать вопросы Жене самой? Но тот – особенно если виновен – не ответит… А цеплять его не за что, припугнуть нечем. Винсент, в общем-то, не свидетель. Да и зачем Жене было убивать Матильду? Они ведь только здесь, на семинаре, и познакомились. Никаких дел вместе не вели. Не ссорились. В близкие отношения не вступали… Или, вдруг осенило Римму, она об этом просто не знает?

Но тогда, тогда…

Винсент по-прежнему стоял рядом. Как вышколенный слуга, он терпеливо ждал, пока белая госпожа дозволит ему идти.

Римма быстро заговорила:

– Послушай, где здесь поблизости есть Интернет?

– В Чауди, – откликнулся парень. Встретил ее непонимающий взгляд и объяснил: – Это городок километрах в двадцати отсюда. Я могу поехать с вами и показать.

Пока Римма ехала – позади Винсента, что оказалось куда приятнее, чем за рулем, – на своем мопеде, она составила в уме письмо, которое намерена была отправить начальнику, директору детективного агентства Павлу Синичкину:

«Дорогой Паша! Ты, наверное, считаешь, что я по-прежнему в депрессии? Или наоборот – излечиваю свою сердечную рану страстными тропическими романами? Так вот: ни то, ни другое. Я здесь работаю – причем пока, признаюсь честно, не очень удачно и, разумеется, бесплатно. И очень прошу тебя, в нарушение традиций – ведь обычно я выполняю все твои поручения, – на сей раз исполнить мою просьбу. Тут умерла одна русская туристка. Местные менты считают, что у нее просто случился инфаркт, но я думаю, что женщину убили. Более того – подозреваю, кто убил. Но не знаю, как мерзавца зацепить. На тебя последняя надежда. Пожалуйста, узнай: существуют ли какие-то точки соприкосновения у некоей Матильды Громовой, 1965 года рождения, проживавшей в Санкт-Петербурге, и у Евгения Мединова из Москвы, на вид – лет двадцати трех. Если удастся узнать, моя признательность тебе будет бесконечной. В любом случае ответь мне немедленно. С любовью, твой верный секретарь Римма – из тропиков, город Чауди».

Интернет-кафе в крошечном городишке оказалось пристойным. Работал кондиционер, подавали настоящий эспрессо, и сайты открывались мгновенно. Девушка просидела здесь целый час. Уже перед уходом она еще раз заглянула в свой почтовый ящик, нашла в нем ответ от Синичкина:

«Дорогая Римма! Твоя признательность мне не нужна. Лучше возвращайся отдохнувшей и излеченной на работу. А что смогу – узнаю. Однако имей в виду: самостоятельные расследования редко удавались даже доктору Ватсону. А миссис Хадсон они не удавались никогда. На всякий случай не выключай телефон. П.С.»

* * *

Звонок от Павла выхватил ее из небытия глубокой ночью.

Римма, не разлепляя глаз, взяла с тумбочки телефон, на ощупь нажала на «прием», хриплым со сна голосом пробормотала:

– Алло…

И услышала из трубки бодрый голос начальника:

– Эй, красавица! Просыпайся!

Девушка рывком села, метнула взгляд на светящийся циферблат часов: три часа ночи. Паша сроду не стал бы звонить в такое время, лишь бы подтвердить, что она ошиблась. И Римма радостно выдохнула:

– Ты что-то раскопал?

– И убил на это полдня своего рабочего времени, а оно, как ты знаешь, стоит весьма недешево, – проворчал начальник.

– Ну, Па-ашенька… – проворковала Римма.

– Пришлось дергать людей. Поднимать старые связи. Глотать пыль в архиве. И, главное, нарушить свой принцип: никогда не работать бесплатно.

– Ну, Па-ашенька! – повторила она. И провокационно добавила: – Ты же сам говорил: готов на что угодно, только чтоб вытащить меня из депрессии!

– Депрессию лечат любовью и вином, а ты в какую-то уголовную историю ввязалась, – парировал шеф.

– От любви и вина деградируют, – хмыкнула в ответ девушка. – А успехи в работе способны подвинуть на новые свершения. Ну что, угадала я? Преступник – Мединов?

– Да откуда ж я знаю! – вздохнул Синичкин.

У Риммы все внутри обмерло.

А начальник выдержал томительную, секунд на десять, паузу и сообщил:

– Но связь между Матильдой и Мединовым действительно имеется. И если бы ты только знала, чего мне стоило раскопать эту древнюю историю!

– Не повторяйтесь, Павел Сергеевич, – строго произнесла Римма.

– А вы, госпожа секретарь, не командуйте… Короче, ситуация следующая. Очень давно – сорок четыре года назад – твоя Матильда носила фамилию Мединова.

– Что-о?

– Ее мать с 1962 по 1965 год была замужем за неким Егором Кирилловичем Мединовым.

– Ты шутишь!

– Существует свидетельство об их браке, выданное 5 марта 1962 года отделом загс города Апатиты, и решение суда по поводу их развода – от 10 октября 1965 года. Суд, кстати, состоялся всего через пару месяцев после рождения Матильды.

– Обалдеть! Так, значит, Женька… – Римма запнулась.

– Женька – что? – вкрадчиво произнес Синичкин.

А действительно: что?

– Ну-у… – протянула Римма, – явно имеет… точнее, имел… к Матильде какое-то отношение…

– Или же просто ее однофамилец, – спокойно закончил Павел.

– Да брось, – отмахнулась девушка. – Таких совпадений не бывает!

– Но и обвинять его пока что не в чем.

– Подожди… – наморщила лоб девушка. – Так этот Женя, он Матильде кем приходится?

– Понятия не имею, – мгновенно откликнулся Павел.

– То есть как?

– А вот так. У меня на руках всего лишь копия решения суда, а тут значится: развести Игоря Кирилловича и Анастасию Егоровну Мединовых; присвоить Анастасии Мединовой ее девичью фамилию – Громова; изменить фамилию ее дочери с Мединовой на Громову; установить проживание детей: дочери Матильды – с матерью, сына Бориса – с отцом. Все.

– Постой! Ты сказал: сына Бориса? Значит, у Матильды есть брат? – вскричала Римма. – Родной?

– Похоже, что да.

– Но тогда это вдвойне странно!

– Странно? Почему?

– Да потому, что сюда уже явилась наследница. Девица. Какая-то седьмая вода на киселе, троюродная племянница, что ли. И утверждает, что более близких родственников, чем она, у Матильды нет.

– Брат мог умереть, – заметил Павел.

– А если жив?

– А если и жив, то Матильда вовсе не обязана вписывать его в свое завещание.

– Все равно ее брата нужно обязательно найти!

– Но где же его искать? Я выяснил: в 1971 году Игорь Кириллович Мединов вместе со своим сыном Борисом выбыли из города Апатиты. Дальше их след теряется.

Римма лихорадочно соображала. Секунды (между прочим, очень недешевые, роуминговые) мучительно тянулись. Наконец она произнесла:

– Послушай, Паша. А если… если зайти с другой стороны? Ведь Женька из Москвы. Я, правда, не знаю его отчества, но мне почему-то кажется, что он вполне может оказаться по отчеству Борисовичем. Фамилия не самая распространенная, наверняка Мединовых – не сотни. Проверь, а вдруг он действительно сын того самого Бориса?

– Уверен: Борисов Мединовых в столице наберется минимум десяток, – проворчал Синичкин. – И что, ты прикажешь их всех проверять? Повторюсь – бесплатно?

– Опять двадцать пять! Да компенсирую я тебе расходы! Из собственных средств!

– Так, уважаемая секретарь, вы, кажется, забываетесь.

– Ох, на колени бы перед тобой встала! Только ты ведь все равно этого не увидишь…

– А главное, не поверю, – буркнул шеф. И продолжил ворчать: – Ну и дурак же я! Надо было тебя за все твои причуды просто уволить… Ты буквально веревки из меня вьешь… – Однако в конце концов неохотно пообещал: – Ладно, постараюсь узнать. А ты пока сиди тихо. И не вздумай того Евгения сама раскалывать! Поняла?

Утро того же дня, Москва

Девять часов утра всегда было для него самым тяжелым временем. Временем, когда он особенно отчетливо понимал: его жизнь, перекореженная и переломанная с самого детства, не наладится уже никогда.

Его соседи по дому на заре всегда распахивали шторы – навстречу солнцу, навстречу новому дню. А Борис Мединов, даже если с вечера оставлял портьеры открытыми, к девяти утра их обязательно задергивал. Просто чтобы не видеть всех тех мелких штрихов, что сопутствуют началу нового дня.

Прямо напротив его дома располагался банк – не особо крутой, но все атрибуты преуспеяния имелись: секьюрити на входе, бронированная дверь, тонированные, дочиста вылизанные стекла операционного зала, парковка, на которую к девяти утра дружно съезжались недешевые машины сотрудников… На входе в помещение, как видел из своего окна Борис, имелось устройство, пробивающее время прихода-ухода, и потому служащие, кроме явных начальников, всегда спешили. И по многим лицам он читал: совсем не улыбалось людям идти на работу, тем более в такую рань. Иногда ему хотелось высунуться из окна и заорать на всю улицу: «Вы просто идиоты!»

Действительно, идиоты: не понимают своего счастья. Счастья идти на службу – нормальную, непыльную, с хорошей зарплатой, в просторный, кондиционированный офис. И не к шести тридцати, как впахивал на заводе он, а к девяти утра…

Борис Мединов когда-то тоже мечтал – как наверняка мечтали все эти чистенькие банковские клерки – выбиться в люди. У него не было ни образования, ни нормальных родителей, ни тех неограниченных возможностей, что предоставляла столица, но он все равно верил, что сможет пробиться. Пусть и без крепкого плеча.

И он справился бы – если бы не отец. Вот кто погубил всю его жизнь…

Борис помнил, очень смутно, что у них когда-то была нормальная семья. Был дом. Крытый скатертью стол. По субботам – кажется, пироги. И ласковые мамины руки, что гладили его перед сном… Но еще чаще, он тоже помнил, в доме вспыхивали скандалы. Борис, очень маленький тогда, не понимал, в чем суть, – это уже позже, когда он подрос, отец объяснил ему: мать гуляла. Направо, налево, при любой возможности, утром, вечером, всегда… Пока Боря был мальчиком, он безоговорочно верил отцу и осуждал распутную мать. И только гораздо позже, когда у него самого появились первые подружки, а отец – в зависимости от настроения – то злился, то гордился сыном за то, что у того одни девчонки на уме, парень задумался: а так ли уж была виновна мама? Тем более что (об этом Боря тоже узнал не сразу) как раз во время скандалов, предшествовавших разводу, мать ждала еще одного ребенка. Его сестру.

Отец поступил по-своему – навсегда разрушил их семью. И настоял, чтобы сын остался с ним, а жена вместе со своим вторым ребенком («Неизвестно от кого!» – говорил он) больше никогда не вторгалась в его жизнь.

Суд его иск удовлетворил. Одним махом лишил Бориса и матери, и сестрички, которую он мог бы защищать во дворе и припахивать, чтобы пришивала ему пуговицы и гладила рубашки… Бог весть, почему мать согласилась на отцовы условия. Может, действительно изменила и чувствовала вину. Или же просто решила не связываться. Сохранить рядом с собою дочь. И пожертвовать сыном.

Когда Борису сравнялось шестнадцать, он решил сам во всем разобраться. Захотел найти мать и познакомиться наконец со своей родной сестрой. В конце концов, он имеет на это право. Однако юноша опрометчиво поделился своими планами с отцом – и тот сказал, как отрезал:

– Только попробуй! Вышвырну из дома!

Спорить с отцом – себе дороже, рука у того тяжелая. И уж если он что решил, то упрашивать бесполезно.

– У них – своя жизнь, у нас – своя, – говорил отец. – И наша, уверяю тебя, куда достойнее.

Хотя что в ней достойного? Колесили по всему Союзу. Батяня шоферил, но долго на одном месте не задерживался – скучно ему становилось. Судьбой сына управлял исключительно по собственному усмотрению: заставил после восьмого класса перейти в ПТУ (хотя Боря хотел учиться дальше) и даже специальность для него выбрал сам – оператор станков с числовым программным управлением. Посчитал, что профессия перспективная…

А когда Борис начал работать на заводе и активно обдумывал, как бы и куда сбежать от надоевшего деспотизма папаши, еще одна напасть случилась: родителя свалил инсульт. Тут уж как ни презирал Мединов-младший кровного родственника, а ухаживать пришлось: пять годочков – абсолютно без личной жизни плюс жуткие траты на всяких нянечек и медицинских сестер. И ждать, когда же наконец папаня коня не двинет.

Но годы-то – двадцать лет, самый сок! – своего требовали. Ходить по девкам никак не получалось – работа да папанина болезнь… Вот Боря и закрутил с одной из приходящих сиделок. Она была на десять с лишним лет его старше, зато смазливая. И целовалась умело, и дала без особых уговоров.

Месяцев через пять после начала их «служебного романа» «подружка» вдруг объявила, что ждет ребенка. И очень буднично, почти равнодушно добавила:

– Если аборт, то деньги давай, в бесплатную не пойду. А вообще-то и пожениться можно. У меня, кстати, бабка в Москве, давно к себе зовет, чтоб ухаживала. Говорит, что квартиру отпишет. Хочешь – вместе поедем.

И Борю вдруг словно черт дернул: почему бы и нет? И ребенка можно оставить, и в столицу – тем более! Осуществить наконец еще школьную мечту: поступить в институт, окончить его, стать инженером и ходить на работу не в цех, а в чистое, уставленное кульманами помещение. А что: он еще не стар, и всякие льготы для молодых рабочих имеются. Отец уже совсем слаб, помешать ему не сможет…

Однако все получилось у Бори ровно наполовину. И поженились, и в Москву переехали, и ребенок родился хороший – мальчик, Женька. Да только мечты об институте так и остались мечтами. Потому что, когда Борис уже собирал необходимые для поступления медицинские справки, вдруг выяснилось: он болен. Сердце. Врожденный, не распознанный вовремя порок. И ему не то что в институт поступать – даже по лестнице нужно подниматься осторожно и не больше чем на два пролета. О работе тоже придется забыть – сразу вторую группу инвалидности дали.

Жена, вместо того чтобы посочувствовать, когда узнала о диагнозе, прошипела:

– И чего я, дура, тебя в Москву с собой взяла? Здоровых мужиков, что ли, мало?

Но все же не бросила. Колотилась на двух работах, тянула сына и инвалида-мужа. Боря пытался помогать по хозяйству – убрать в квартире, приготовить, понянчить ребенка. Когда же не дождался от жены ни слова благодарности, стал выпивать. Сначала просто по стопарику, чтобы уснуть, потом все больше. Знал, что нельзя, а не мог удержаться. Жена терпела довольно долго, а потом подала на развод и на выселение. Сыну тогда было лет двенадцать. Спасибо, государство не дало инвалиду пропасть – выделило комнату в коммуналке.

И дальше жизнь пошла под откос. В минуты просветления Борис думал: все у него сложилось бы совсем по-другому, будь у него нормальная семья. Расти он не с деспотом-отцом, а с матерью и сестрой. Уж те, родная кровь, точно бы не бросили его на произвол судьбы, как это с легкостью сделала нелюбимая жена.

Однажды пришло решение: он должен найти своих давно потерянных, но таких близких родственников. Не для того чтобы просить у них помощи – Борис давно привык к неустроенности и принимал как должное, что никто ему ничем не обязан. Но одиночество его просто убивало… Ведь ни работы, ни друзей, ни, считай, семьи! С бывшей женой они не общались вовсе, а подросший сын Женька заглядывал крайне редко. Приносил тортик, коротко рассказывал об успехах на работе, равнодушно интересовался здоровьем отца, а больше им и говорить не о чем было. Борис отчетливо понимал: сын его просто стесняется. Ведь им, мальчишкам, если и нужен отец, то совсем не такой, как он. Не пьющий, еле выживающий на пенсию инвалид, а бизнесмен или, по меньшей мере, летчик гражданской авиации. Когда Борис решился наконец поведать сыну тайну, он надеялся, что это поможет ему обрести хотя бы какое-то подобие семьи. У него самого, возможно, появится мать и сестра, а у Женьки – тетка и бабушка. Они станут все вместе встречаться хоть иногда и поздравлять друг друга с праздниками… К тому же сам-то он не знал, как искать давно потерянных родственников, а сын часами просиживает в Интернете, должен знать, что к чему.

Но тот, выслушав отцовский рассказ, только хмыкнул:

– Прикольная история. Найти моих бабку с теткой, наверное, можно. Только на фига?

Борис даже опешил:

– Что ты имеешь в виду?

– Да зачем они нам? Чтоб явились из своих Апатитов в Москву да еще и на жилплощадь нашу претендовали?

Видно, лицо у Бориса в этот момент стало очень нехорошим – потому что Женька на всякий случай отодвинулся от родителя и примирительно закивал:

– Хорошо, хорошо, бать. Как, ты говоришь, их звали? Анастасия и Матильда Громовы? Попробую. Может, найду. Хотя вряд ли на них в Интернете есть хотя бы единственная ссылка…

А через неделю Женька снова явился. Не с дежурным вафельным тортиком, а с огромным бисквитом. Сияющий. С горящими глазами. И едва не с порога выпалил:

– Бать! Ты понимаешь, что ты гений? Непонятно только, чего ж ты раньше молчал!

Когда отец непонимающе уставился на него, триумфально заявил:

– Сидишь тут в своей халупе и ведать не ведаешь, кто на самом деле твоя родная сестра! Да она же – чертова богачка! Миллионерша!

– А… мама? – пробормотал Борис. – Моя мама?

– Да она-то померла уж сто лет назад, и не в ней вообще дело!

Женька снисходительно потрепал совсем растерявшегося отца по плечу и закончил:

– Тут вот в чем штука… Ты ведь у нас – нетрудоспособный инвалид. А значит, Матильде с тобой в любом случае поделиться придется. Закон, батя, строг – но это закон!

* * *

К двенадцати часам того же дня Павел Синичкин добрался наконец до убогой хрущевки, расположенной в шаге от МКАД. Местный участковый охотно рассказыал ему об одном из своих подопечных – инвалиде Борисе Мединове, жалком пьянице. И предупредил, что тот сейчас, скорее всего, уже навеселе. Но Синичкин решил, что любой выпивоха, особенно употребляющий в одиночку, никогда не выгонит невесть откуда взявшегося возможного собеседника, особенно если тот придет с бутылкой. И не ошибся: Борис Мединов принял его с распростертыми объятиями. Когда выпили за знакомство и за хорошую погоду, дядька сам, почти без наводящих вопросов, начал повествовать историю своей не задавшейся жизни. О тиране-папаше, предательнице-жене и сыне, выросшем совсем не таким, каким хотелось его видеть.

– Он ведь, Женька, – жаловался Борис, – даже познакомиться мне с Матильдой не дал. Потерпи, говорит, отец, мы к ней не просителями явимся… А что задумал – не говорит. Только обещает, что скоро, мол, в золоте купаться будем…

* * *

Возможно, в российской тюрьме Евгений еще бы попробовал поломаться, но в индийской – раскололся быстро. Рассказал, как выведал у выпивохи-отца семейную тайну, как, ни на что не надеясь, вбил имя-фамилию своей тетки в поисковике Интернета и с удивлением обнаружил, что на нее существует больше ста ссылок. Кто бы мог подумать – его родная тетка Матильда откровенно преуспевает и является как минимум долларовой миллионершей!

Когда первые восторги прошли, Евгений стал думать, как прибрать к рукам хотя бы часть теткиного богатства. Просто навестить ее, предъявить несчастного инвалида Бориса, родного брата, и попросить о помощи? Но только все эти миллионеры (а с ними Евгений иногда сталкивался по своей работе) плевать хотели на бедных родственников и помогали им разве что жалкими грошами. Или, может, подать на тетку в суд? А тот обяжет ее содержать нетрудоспособного брата. Но у богачки Матильды наверняка целый штат опытных адвокатов, и они без труда добьются, чтобы иск остался без удовлетворения… По всему выходило, что проще всего – от тетки избавиться. Тем более что иных близких родственников у нее не имеется, а значит, ее родной брат, с учетом своей инвалидности, по-любому имеет право на обязательную долю наследства.

Но каким образом уничтожить Матильду? Заказать ее? Только где найти надежного человека? И, главное, чем ему платить… Или же просто положиться на судьбу и ждать, что Матильда откинет копыта сама? Но вдруг батяня помрет раньше, что тогда?

Евгений тщательно и тайно следил за жизнью тетушки и очень забеспокоился, когда выяснил, что у той вдруг разгорелся страстный роман с эффектным тренером по восточным единоборствам. Не выйдет ли Матильда замуж? Не оставит ли все свои денежки хлыщу? Право на обязательную долю наследства у ее брата есть, конечно, по-любому, но с хватким Валентином, чувствовал Женя, лучше не связываться. Тогда надо – мелькнула мысль – просто корыстолюбивого тренера подставить.

И Мединов-младший решил: он отправится вслед за теткой на семинар по карате. Риска тут никакого – Матильда понятия не имеет о его существовании. А он внимательно понаблюдает за ней. И, возможно, там же, в Индии, от нее избавится. Тем более что как избавиться – Женя уже знал. Он с детства занимался дзюдо и, помимо общеизвестных приемов, тщательно отрабатывал (пока на манекенах) те удары, что могли стать смертельными.

Евгений записался на семинар. Приехал в Индию. И, не выдавая себя, не спускал с Матильды глаз… Убедился, что та действительно как кошка влюблена в Валентина – и тот отвечает ей (точнее, ее деньгам) взаимностью. И однажды – после того как Матильда провела страстную ночь со своим тренером – решил действовать. Дождался, когда Валентин покинет коттедж своей возлюбленной. Тихонько вошел (двери в спортивном городке никогда не запирались) и просто резко ударил сладко спавшую после сексуальных утех тетку. Ударил по спине. Точно напротив сердца. Этот способ – среди многих других знакомых ему – он счел наиболее для себя безопасным. Гарантий, что удар окажется смертельным, конечно, не было, но спровоцировать инфаркт, Евгений знал, подобным образом можно. Особенно у человека не самого юного. И, главное, никаких орудий убийства, никаких доказательств, что убийство произошло. Ведь даже если после удара останется синяк – подумают, что Матильда заработала его на тренировке по карате. А умрет она от сердечного приступа. Тоже вероятно: для женщины ее возраста, которая вдруг стала, словно молоденькая, по двадцать пять раз отжиматься от пола и часами отрабатывать всякие мао-гири.

Евгению все удалось. Почти. Если бы не Винсент, которому так некстати приспичило подметать в четыре часа утра улицу… И если бы не Римма с ее самочинно начатым расследованием… И если бы не ее начальник Павел Синичкин, который смог быстро вытащить на свет давно, казалось, похороненную семейную историю.

* * *

Следователь Джай был безупречен. Все та же накрахмаленная рубашка, отглаженные брюки и начищенные ботинки. И никаких похотливых взглядов, хотя Римма, как водится, была одета откровенно, на сей раз в очень открытое платье.

Он церемонно произнес:

– Вы оказали следствию неоценимую помощь, мадам… Но могу я узнать одно: как вы догадались?

– Честно? – усмехнулась Римма. – Дедуктивный метод!

Джай тонко усмехнулся:

– Однако в ваших прежних подозрениях, я имею в виду насчет Валентина и Людмилы, вы руководствовались скорее эмоциями.

– Я и сейчас ими руководствовалась, – уголком рта улыбнулась Римма. – Просто не нравился мне этот Мединов, и точка. Слишком блестящий. Слишком нарядный. – И подпустила шпильку: – Почти такой, как вы.

Следователь не обиделся:

– Ну, я-то, в отличие от Мединова, не преступник.

– А вас я тоже подозревала, – призналась Римма. – Не исключала, что вы убийцу покрываете – слишком уж настаивали, причем сразу, что смерть Матильды была естественной. Но как мне было под вас копать – в Индии, на вашей территории? Проверить, нет ли связи между Матильдой и Мединовым, оказалось гораздо легче.

– Да уж, женская логика, – хмыкнул Джай.

– Но ведь именно благодаря ей мы нашли преступника, правда? – просияла в ответ девушка.

– Да, – кивнул Джай. – Вы просто молодец. Кстати! Английский вы знаете неплохо. И с разрешениями на работу у нас сейчас стало проще. Я мог бы похлопотать… Не хотите пойти ко мне в помощники?

– Нет уж, спасибо, – отказалась Римма. И добавила (получилось довольно эффектно): – Я, знаете ли, уже работаю в детективном агентстве.

Татьяна Устинова

Камушки на воде

– Вас никогда не обижали мужчины, – сказали мне две дамы на пляже. – Вот поэтому вы и пишете про них всякие благоглупости! Благородные они у вас все, замечательные. Просто у вас опыта никакого нет!

Надо сказать, что муж мой в некотором отдалении делал стойку на руках – чтобы поразить мое воображение, – и дамы немного мешали мне поражаться и считать вслух, сколько еще простоит.

Заранее было уговорено, что стоять он будет на время, и я утверждала, что больше пяти секунд – ни за что, а он возражал, что даже десять для него – раз плюнуть.

Дамы некоторое время совещались, и я видела, что они совещаются, подойти или не подходить, а когда он встал на голову, все же решились.

В связи с дамами стойка на руках утратила всякий смысл, и муж плюхнулся задницей на песок, отряхнул ладони и стал кидать камушки в лохматую воду, от которой тянуло ледяным балтийским ветром.

– Вы просто не знаете мужчин, – продолжали дамы с надеждой. Им хотелось, чтобы я их разубедила. – А они все… подлецы и негодяи.

– Садитесь, – предложила я им и подвинулась. У нас был с собой туристский коврик. В Прибалтике в мае месяце на песке не посидишь, холодно.

Дамы потоптались, потом чинно уселись, и мы стали смотреть в море.

Разговаривать о том, что все мужики – сволочи, мне не хотелось. Мне хотелось смотреть в море, а еще лучше – кидать камушки.

…Не знаю. Не знаю.

Конечно, меня обижали мужчины, а как же иначе!..

Папа обижал часто, не понимая, что обижает. В детстве наказывал не по делу, в отрочестве подозревал в разных грехах, которых я отродясь не совершала. Кавалеры обижали. На каких-то танцах, помнится, кавалер бегал от меня. Я вознамерилась пригласить его на «белый танец». Он в ужасе убежал, а я побежала за ним, представляете?

Другой кавалер, в которого я была сильно влюблена, там обидел, что я моментально вышла замуж за Женьку – назло кавалеру.

Обижали начальники, особенно один старался. Он сказал мне, когда увольнял: «Вы меня раздражаете!» И я очень страдала, ужасно просто.

Очевидно, дамы имели в виду совсем не это или не совсем это.

Очевидно, дамы имели в виду такие страдания, от которых жить невозможно и хочется перестать жить. Не перестать страдать, а перестать жить.

Жить мне хотелось всегда, это правда.

Мой дед Михаил Иосифович однажды дал мне бесценный совет, которому я, как это ни странно, всю жизнь следую. Совет настолько прост и действенен, что и следовать ему просто, и действует он безотказно.

Для общения и для жизни, сказал как-то дед, следует выбирать порядочных людей. Не стоит тратить время на непорядочных.

Со мной рядом нет никаких сволочей, они где-то за границей круга. А тут, поблизости, исключительно порядочные.

Не только муж-то!.. Еще начальник в издательстве, и начальник на радио, и коллеги по телевизионной программе, и друзья-врачи, и приятели-чиновники. Они порядочные мужики. Бывает, что и они меня обижают, и я обижаюсь, но это не смертельно – нет, не смертельно.

– Опыт у меня есть, – сказала я дамам наконец. – Подлецов возле себя не держу, ну их на фиг.

Дамы посмотрели на меня.

А я пошла к Женьке кидать камушки. Нужно так кинуть камушек, чтоб он блинчиком проскакал по воде как можно больше раз.

Он утверждал, что у него получится восемь «блинчиков», а я возражала, что не больше четырех.

Евгения Михайлова

Горбун

Мать назвала его Алексеем. Защитником. Она была тихой, мирной и спокойной женщиной. Когда ей сказали, что у нее родился на удивление здоровый ребенок, у которого сразу сильно и ровно застучало сердечко, не дрогнувшее при выходе в белый свет, она подумала, что родила защитника и себе, и всем слабым вокруг. Так бы оно и было. Но Алеша в школе переоценил силу и ловкость своих ног и рук. Полез на спор по канату, который ребята спустили ему с балкона восьмого этажа. Нет, подвели не руки-ноги. Подвели ребята, которые непрочно привязали к решетке балкона канат. Он оборвался на высоте шестого этажа. Сильный организм, сильный характер, и, главное, сильное сердце позволили Алеше вынести все муки – вытяжки, корсет, операции. Он даже не отстал от сверстников в учебе. Он ходил, бегал, подтягивался и отжимался на сильных руках. Просто ровный и гибкий позвоночник накрыл безобразный, большой горб.

Мама называла его по-прежнему Алешенькой, ребята Лешей, учителя Алексеем. Но он знал, что за спиной все называют его – горбун. Он возненавидел эту страшную, вечную обузу. Говорят же: «горбатого только могила исправит». А это очень долго ждать. У него такое сильное сердце, он уже устал это слышать от врачей, от мамы, которая так его утешает, не понимая, что усугубляет его скорбь, от преподавателей физкультуры, тренеров. Везет ему на хороших людей, ему помогают быть таким, как все. Но и они все, кроме мамы, для точности называют его Алеша-горбун. Чтобы не перепутали с другими Алешами… С теми, у которых все, как у людей, и которым не нужно помогать быть на них похожими. Он возненавидел и свое лицо. На нем все на месте… Просто такое лицо может быть только у горбуна. Даже на спину смотреть не нужно. Это навеки печальное и обозленное на судьбу лицо изувеченного зверя.

Алексей закончил школу с медалью. Они с мамой решили, что он поступит в мединститут. Его детскую мечту – стать спортсменом – аккуратно не вспоминали. Говорили лишь о том, как хорошо ему даются точные науки, какие у него сильные ноги: он может долго стоять у хирургического стола, какие точные и неутомимые руки: они помогут людям избавиться от боли и смерти. Да, речь шла только о хирургии. Это дело мужчины, исследователя, спасателя. Это дело, которое займет его мысли без остатка…

Он прекрасно окончил вуз. Получил хорошее место в частной клинике, где сначала ассистировал, а потом и оперировал при участии руководителя практики, которому и принадлежала эта клиника. Цены Алеше Десницкому не было – считали хирургические сестры. Первые успешные операции открыли Алексею смысл его жизни. Он стал мужчиной и не был несчастливым. Да, он стал мужчиной и в прямом смысле. Милая, скромная коллега Жанна из гинекологии, которой он не раз помогал с кесаревым сечением, как-то после очень тяжелой операции, во время которой она плакала от отчаяния: от только что родившегося ребенка уходила мать, – сказала ему, просто сидя напротив в ординаторской с чашкой чая:

– Только вы, Алексей, могли спасти эту женщину. Я вас люблю.

Жанна ему нравилась. Несмотря на свое увечье, он был очень требовательным к женщинам, которые, конечно, об этом не догадывались, избирательным до высокомерия. Впрочем, высокомерие – вроде бы свойство горбунов. У них своя вершина, своя Голгофа. Им с нее виднее больше, чем другим.

Они с Жанной поженились. Свидетелями были коллеги с его и с ее стороны. Праздновали с двумя мамами. Теща была очень грустной. Детей они решили не иметь. Такая коварная и не изученная до конца вещь – генетика. Вдруг поиграет и приобретенное увечье захочет закрепить в памяти генов.

А потом он очнулся, что ли. Он стал замечать реакцию на него других людей. Тех, которых он уже спас или может спасти. Это была нескрываемая брезгливость, не всегда, конечно, но она была. И, проходя по коридору, Алексей ловил за спиной слово «горбун», – то ли оно звучало, то ли нет, но он его слышал. Пациентки иногда отворачивались, чтобы его не видеть на осмотре. Кто-то отказывался у него оперироваться: «Только не у горбуна, пожалуйста. Я подожду».

Коллектив этой московской клиники очень жалел, когда они с Жанной уволились. Они собрали все свои деньги, мамы продали дачи, и пара переехала в теплый город на берегу моря – в Анапу. Здравницу для детей и их мам. Десницкие там открыли маленькую гинекологическую клинику. Там было и родильное отделение, и хирургия, и отделение для послеродовых или дородовых осложнений. Жанна была счастлива. Ей казалось, они убежали от жестокости Москвы, от ее промозглой сырости, столь вредной мамам и детям. Здесь у нее будет много детей. Много счастливых детей. Они всех спасут и всех вылечат. Алексей думал примерно о том же. И еще о другом. Он сделает лучшую клинику в стране. Им некуда будет деться. Они придут к нему за помощью, примут ее из рук горбуна. Отвернутся или нет, чтобы не видеть лицо изгоя, но только он даст здоровье им и жизнь их детям. И еще. Он отомстит. Он знает как.

На рассвете он бегал в любую погоду по берегу моря, отжимался, подтягивался на перекладине, тренировал руки и ноги. Смотрел по поверхности моря, глаза скользили по воде, по синеве, по серой дымке, по четкой линии горизонта. Он так тренировал зрение. Искал покоя душе горбуна, которому нет на свете покоя.

И с очень раннего утра он начинал работать. Как Алексей, как защитник. Он оперировал, он принимал тяжело идущих в эту жестокую жизнь детей, он утешал свою Жанну, когда она оплакивала тех, кого победила смерть, несмотря на все их усилия. Только в этих случаях Алексей закрывался на пять минут в своем кабинете и пил неразбавленный спирт. Этот жидкий огонь был похож на его душу. На его истерзанную душу, которая кутала в свои кровавые лохмотья слишком здоровое сердце.

Его интересовали деньги лишь в смысле продолжения и развития бизнеса. С кого-то брал много, с кого-то – символическую сумму. В зависимости от возможностей. Иначе никак не удержать такое дело, которое должно быть безотказным и демократичным по результату.

И он мстил. Да, он это делал. За надменность и брезгливость, за то, что те, которых может спасти только он, думают про себя: «горбун». Он знал, как затянуть осмотр, он знал, как и на что подействовать, чтобы они потом дома корчились от неудовлетворенного желания и шептали: «проклятый горбун». Алексей любил Жанну, он был ей верен даже в мыслях. Это было совсем другое. Его мужской ответ природе, которая решила его унизить.

Но лед был очень тонким, конечно, в этом жарком городе. И однажды он треснул под сильными ногами горбуна.

Вошла новая пациентка. Ее направили на лечение из Москвы. Жила с сыном лет десяти в пансионате. Мальчику прописали какие-то занятия по лечебной физкультуре в детском оздоровительном центре. Купания в море только до восхода солнца и после захода. Так Ася сказала, отвечая на вопросы Алексея. Не распространялась, какие проблемы. Алексей сам понял, что речь о пороке сердца, скорее всего. Он видел их на рассвете на пляже. Мальчик выглядел хорошо. Тоненький, с русой мягкой челкой, сероглазый. Бледный, конечно, но кто не бледный из Москвы? Солнце его подрумянит и до восхода, и после…

А у нее… У нее была полная лажа вместо диагноза. Эрозия шейки матки, которой отродясь не было. Последствия, недешевое лечение. Много вопросительных знаков. А на самом деле это небольшое послеродовое воспаление, нежная структура, не совсем понятный ему страх перед какой-либо болезнью. Он должен был назначить грязевые ванны, снять уколами боль, выстроить систему закаливания, а у него она не совсем традиционная. Включает и поднятие тяжестей, и охлаждение, и прогревания выше рекомендованных температур. По его схеме. И научить Асю не пугаться, обходиться без лекарств и врачей. Тем более во время беседы он выяснил, что периоды ухудшений совпадают со стрессами. С чем совпадают стрессы – не спрашивал.

Алексей не поступил так, как должен был поступить. Он, не задумываясь, повел себя ровно наоборот. Поздравил Асю с тем, что она является почетным, миллионным пациентом их клиники со дня ее открытия, для которого лечение бесплатное. Сделал озабоченный вид, послал на разные анализы, потом долго говорил, что результаты в лаборатории потеряли… Потому что они были совершенно нормальными. А она совсем не была ему врагом, которому хотелось бы мстить. Она, кажется, просто была ему нужна. Очень скоро это стало ясно и без «кажется».

Ася приходила в назначенный день, точно в назначенное время, она не могла не замечать, что в это время в коридоре у его кабинета всегда пусто. Это были ее дни. Она смотрела доверчиво, послушно. Все выполняла, подчинялась. Говорила, что чувствует себя гораздо лучше. Так оно и было, разумеется. Дышала, купалась, ходила на предписанные им процедуры, от чего-то отвлекалась.

Однажды Алексей накануне ее визита посмотрел карточку и увидел, что завтра ее день рождения. Он отменил даже утренние приемы, велел тщательно убрать кабинет и позвонил в цветочный магазин. Ася вошла и ахнула. Везде стояли корзины и вазы с белыми розами. Она даже рассмеялась.

– Ох, спасибо, милый. Никогда не знаешь, где повезет. Мне – в кабинете гинеколога. Я вас боюсь до ужаса, если честно. В смысле боялась этих врачей. Вам поверила.

В принципе вот и все, что между ними было в то лето. Ася вылечилась, они уехали, Алексей взял с нее слово, что через год она вернется. Это необходимо для ее здоровья. И пошла напряженная рабочая жизнь. Встречи новых жителей земли, прощание с теми, кому не повезло или, наоборот, повезло уйти от страданий.

Она приехала на следующий год и на следующий… Ася была консервативна во всем. Боялась перемен. И, как выяснилось, не просто так боялась. Об этом Алексей узнал от Жанны. Она поддерживала связь со своими детьми и их мамами. Своими она считала всех, кого приняла. Они приезжали в Анапу, приходили к ним, Жанна оценивала, насколько ребята выросли. Любовалась. Ходила к тем врачам, к которым их направляли, если что-то было не так.

– Алексей, – сказала она однажды. – Ты знаешь, что с мальчиком нашей пациентки Аси Волковой?

– Что-то с сердцем?

– Да. Не что-то. Опухоль. Она стала увеличиваться с его ростом. Леша, у него нет надежды! Она тебе ничего не сказала?

– Так не бывает, чтобы совсем не было надежды, – только и сказал он…

Всю ночь Алексей сидел с книгами по кардиологии, искал в Интернете новые работы. Утром был у кардиолога, который наблюдал Леню Волкова. Этот кардиолог сотрудничал и с его клиникой.

– Какой ваш прогноз? – спросил у него Алексей.

– Вы же видели снимок. Какой тут прогноз…

– Трансплантация?

– Это неподъемный вопрос. Столько факторов должно сойтись. Они на очереди в Москве. Не знаю случаев, когда кто-то доживал до операции. У нас нет закона о трансплантации детям от погибших детей.

– А от взрослых?

– Это – да, конечно. По умолчанию. Если совпадают хотя бы примерно донор и реципиент по весу и росту. И, конечно, донорский орган должен быть безупречным… У парня нет времени даже на отбор такого варианта кардиохирургом. Мне очень жаль. Отличный парень.

Ася пришла в свой день, такая, как всегда. Спокойная, нежная, до боли соблазнительная. До такой боли, что никакое, даже полное обладание не утолило бы ничью страсть.

– Все нормально, – сказал Алексей после осмотра. – У меня сегодня случайно освободился вечер. Жена приглашает вас с сыном к нам на ужин. Что скажете?

– Мы придем, – с облегчением сказала Ася. Ей так не хотелось оставаться наедине с ребенком, которому она не может помочь. Алексею она верила…

Она побежала в пансионат за сыном, Леня большую часть времени лежал. Но после захода солнца отважно шел с мамой к морю. Алексей отправился к Жанне, сообщить ей, что она сегодня ждет гостей. Жанна обрадовалась. Принялась готовить, у нее всегда был запас полезных детям продуктов. Алексей надел голубую шелковую рубашку, зачесал назад свои красивые русые волосы, открыв благородный, высокий, мятежный лоб.

Они вошли, Ася такая прекрасная, что смотреть без стона не получалось даже в такой драматичной ситуации, и ее сын. Алексей протянул ему руку, мальчик сжал его ладонь, взглянул доверчиво и открыто, как Ася. Алексей вздрогнул. Как будто его детство шагнуло к нему. Как будто тот канат не оборвался. Как будто он никогда, даже в страшном сне, не был горбуном. Такой хороший это был мальчик. Рослый, из-за чего и опухоль пошла в рост. С красивым, добрым лицом… С печатью ухода, который он понимает и принимает. И это делало его не таким, как все.

– Вымахал ты, парень, – весело сказал Алексей.

– Да уж, – улыбнулась Ася и ласково погладила Леню по плечу. – Я уже на цыпочки встаю, чтобы его поцеловать. И с весом у нас немного перебор. Больше семидесяти.

– Хорошо, – кивнул Алексей. – Моя мама говорила: детям нужен запас, – когда я плохо ел. Лене ведь скоро четырнадцать. Мужчина растет.

Жанна отвернулась и спрятала лицо. Чтобы не расплакаться.

Хорошо они тогда посидели. Ася с Леней к ним приходили еще. Приближалось время их отъезда. На Анапу наползли прощальные дожди. Леня не мог на рассвете и после захода приходить к морю. Он вообще больше не мог ходить. К поезду их отвезли на «Скорой», в Москве должна была встретить другая «Скорая».

Алексей прилетел в Москву раньше. Самолетом. Остановился не у матери, а в гостинице. Утром позвонил известному кардиохирургу Ираклию Мегрелия, в клинику которого везли Леню Волкова. Они вместе учились в Первом меде. Поговорили обо всем. Потом Алексей сказал, что познакомился с семьей Волковых, что Жанна очень переживает за мальчика.

– Это реально – найти ему донора?

– Леша, ты же профессионал, наверняка в курсе. Даже если бы реально было найти, так все совпало, что родственники донора согласились бы и мы все успели бы оформить, я не смог бы обойти очередь. И на нас опять обрушился бы шквал жалоб, проверок, скандальных публикаций. Я и так стараюсь с этим вопросом держаться в тени. Ты же знаешь, как сжили со свету моего мэтра.

– Понимаю. Пропуск мне закажешь? Хотелось бы повидаться.

– О чем ты говоришь! Всегда рад. Буду на операции – тебе откроют кабинет.

На следующий день, убедившись, что Леня уже в клинике, Алексей долго мылся, а выключив воду, смотрел на белую кафельную стену и свою тень – тень горбуна. Не такая у него несчастливая судьба. Она просто трудная. Но счастье есть. Он встретил свое дело, пригодились его неутомимые руки, его ноги, которые могут стоять сутками у хирургического стола. Его зоркий взгляд. Он увидел и свою жену, и свою любовь. Пусть это разные женщины, но они составили его мужское счастье. Он увидел мальчика, который шагнул к нему из прошлого. И этот мальчик ему близок, как сын, потому что рожден любимой женщиной, которая никогда не узнает, что она им любима. Или знает. Женщины все знают. И жизнь не закончилась. Главное счастье впереди.

Ираклий Мегрелия радостно пошел к нему навстречу.

– Как удачно ты приехал, дорогой. У меня как минимум час свободный.

– Я знаю, – ответил Алексей. – Я узнавал.

Ираклий обнял его, показал рукой на стул, сам уже звонил секретарю, чтобы готовила самый лучший кофе, принесла соленый миндаль, виноград.

Алексей продолжал стоять. Несмотря на очень теплый для Москвы день начала осени, он был в черном костюме и белой рубашке. Без галстука. Рубашка была низко расстегнута, ниже ключицы…

– Минуточку, Ираклий, – сказал он. – Останови пока секретаршу. Попроси не заходить. У меня срочное и секретное дело.

Он положил на стол сразу насторожившегося Ираклия пластиковую папку с бумагами.

– Здесь все уже оформлено. Мое завещание. Завещание донора реципиенту Леониду Волкову, полное обследование моего сердца, крови, легких, всего… Согласие моей жены Жанны на посмертную трансплантацию моего сердца этому мальчику. Все заверено нотариусом, у Жанны есть копии. А теперь, пожалуйста, отложи все дела. Открой через две минуты дверь, позови секретаршу, отойди от меня к двери, чтобы она все видела. И потом у тебя будет не меньше трех часов для забора. Как у вас это называется – «взять на бьющемся». Мозг мой будет участвовать в успехе. Только так он гарантирован. Извини, что по-дилетантски вмешался.

Все видел на свете Ираклий Мегрелия. Все знал. Он не знал только, что такое может быть. Что он увидит, как его студенческий друг на его глазах вытащит скальпель и сделает точно рассчитанный разрез вдоль шеи. Что он, врач с таким стажем, не сможет шевельнуться, что будет смотреть, как загипнотизированный, на этот стопроцентно смертельный поток крови, который затопит белую рубашку, который затопит на минуты белый свет… Ираклий не бросился к Алексею, который умудрялся стоять на своих сильных ногах, он выполнил его приказ, как приказ командира на поле боя. Он открыл дверь и позвал секретаршу. Она увидела еще стоящего Алексея, скальпель в его руке, кровь… Только после этого Алексей упал.

Ася получила странную эсэмэс от Алексея. «Я счастлив». И все. Она пыталась перезвонить, ничего не получилось. И тут позвонил Ираклий Мегрелия. Так она обо всем узнала.

Они потом прошли все муки проверок, следствия и скандала в прессе. Их в чем только не подозревали, проверяли все документы на предмет фальсификаций, вызывали Жанну, нотариуса из Анапы. На всякий случай возбудили дело. Кардиохирург вынужден был поставить себе кардиостимулятор. Живое сердце с этим кошмаром не справлялось. Но это все было потом. И потому они со всем справились. Потому что справился Леня. Он принял в дар сильное и любящее сердце защитника.

Когда это стало очевидным, Жанна в черном платочке плакала от горя и счастья в коридоре клиники.

– У меня нет теперь никого роднее, чем этот мальчик. Ты меня понимаешь, Ася?

– Боже мой, Жанна…

Ася целовала ее руки и чувствовала, что у нее сердце не разрывается по одной причине. Ему есть для чего жить.

Ольга Володарская

Что скажет попугай?

Аллочка с грустью смотрела на гроздья росшей за окном рябины. Ярко-красные, крупные, чуть припорошенные снежком, они когда-то радовали ее, а сейчас, увы, нет. А все потому, что напоминали Алле о возрасте – вчера ей исполнилось сорок пять и стала она бабой-ягодкой.

День рождения отметила скромно, посидела с мамой и двумя подругами в тихом кафе у дома. Выпила шампанского, поела суши, а в одиннадцать уже легла спать. И не потому, что хотела, просто делать было нечего, разве что плакать в подушку.

Аллочка чувствовала себя несчастной не всегда, а именно в дни рождения, и последние пять лет. До этого она надеялась на то, что в сорок ее жизнь, яркая, интересная, только начнется (как многие любители фильма «Москва слезам не верит»), но она не менялась и оставалась скучной, размеренной. Работа-дом, редкие походы в театр или кино с такими же одинокими подругами или мамой. Отпуск раз в год. Обычно в Крыму. Правда, этой осенью Алла впервые выбралась за границу и побывала в Коста-Брава. Но и там она не изменяла себе: отель-пляж, еще групповые экскурсии, но никаких дискотек и курортных романов.

Замужем Алла была и даже трижды. Но давно. Первый раз выскочила на первом курсе универа за парня из своей группы, к слову, единственного. Она не влюбилась, но увлеклась, а главное, созрела для того, чтобы лишиться невинности, но секс до свадьбы считала неприемлемым. Поженились студенты сразу после зимней сессии. Заодно отметили успешную ее сдачу. Ругаться с мужем Алла начала в медовый месяц, а через полгода с ним развелась.

Но уже на втором курсе она вышла замуж во второй раз. За тренера юношеской сборной по триатлону. Этого Аллочка полюбила. От него же собиралась родить, но спортсмен ей изменил, а этого девушка простить не смогла. Снова развод.

Третий брак Алла заключила в двадцать пять. Вышла за взрослого, сорокалетнего вдовца. Он был интеллигентен, приятен внешне и имел чудесного сыночка десяти лет. Если бы не мальчик, Аллочка не вышла бы замуж за возрастного мужчину, они ей никогда не нравились. А этот еще и выпивал. Думалось, что от тоски. Но нет, оказалось, супруг к рюмке прикладывался до того, как овдовел. Он был тихим алкоголиком. В загулы не уходил, работу не прогуливал, но был всегда под хмельком. Крепкого почти не употреблял, ему нравились настойки да портвейны. Аллочка пробовала бороться с пьянством мужа, только ничего у нее не вышло. Тот если завязывал, то ненадолго. Неделя-другая проходила, и от него снова запашок. А кодироваться он не желал, поскольку не считал себя алкоголиком.

С ним Алла прожила целых шесть лет. Ушла бы раньше, если бы не сын. Привязалась она к мальчику, да и как его, подростка, оставишь на непутевого папашу. Но когда сын поступил в суворовское училище и уехал из дому, Алла с мужем рассталась. Тот, надо сказать, не особо расстроился. А возможно, и обрадовался, ведь теперь никто не мешал ему предаваться любимому занятию.

С сыном Алла виделась. Навещала его в училище. И на свадьбу была приглашена, однако не поехала: он на Дальнем Востоке служил, считай, на другом конце страны, лететь дорого, поездом добираться долго.

Но еще раз они все же встретились. Десять лет назад на похоронах бывшего мужа. Сгубили его настойки, скончался от цирроза печени.

Тогда у Аллочки тоже были отношения. Но несерьезные. Точнее, они оказались таковыми. Ей попался женатик, притворяющийся разведенным. Морочил Алле голову полгода, а когда его раскусили, еще столько же обещал развестись. Не развелся, расстались. Через пару лет Аллочка сделала еще одну попытку выйти замуж. Теперь за иностранца. Долго с ним переписывалась в Интернете и по скайпу общалась. Тот звал к себе, говорил, что оплатит билет и проживание в отеле (не к нему же сразу в дом ехать). Алла сделала паспорт, отправила данные жениху… И тот пропал! Хорошо еще Алла на виртуальный секс с ним не согласилась, это еще обиднее было бы.

И стала Аллочка ждать сорокалетия, надеясь на то, что ее жизнь только начнется, но, увы… Она уже баба-ягодка, а счастья как не было, так и нет.

Чтобы не разнюниться, Алла задернула шторы на окне. С глаз долой напоминающую о возрасте рябину.

…И тут же зазвонил телефон. Алла, взяв его, радостно взвизгнула. Тина! Ее давняя и, пожалуй, лучшая подруга.

– Привет, дорогая!

– Ола, амиго, – услышала она бодрый голос Тины. – Прости, что вчера не поздравила. Когда вспомнила, что у тебя день рождения, у вас уже поздно было, а ты ложишься после «Спокойной ночи, малыши!».

Тина вот уже восемь лет жила на Тенерифе и все эти годы звала Аллу в гости. Когда та все же выбралась за границу, но прилетела не к ней, обиделась. Она не понимала, в чем сложность. Хотя Аллочка пыталась объяснить: она ни разу не была за рубежом и немного трусила. Самой покупать билет, получать визу. А если с Тиной что-то случится и она не встретит в аэропорту, куда деваться Алле? Да, есть гостиницы и хостелы, но как добраться до них, потом зарегистрироваться, не зная языка?

Подруга была другого склада характера, она ничего не боялась, поэтому и не понимала Аллу. Когда Тина не поздравила ее с днем рождения, решила, что та все еще дуется. Ан нет. Просто забыла точную дату рождения, с ней такое бывало. Тина держала в голове много всего, в том числе стихи, свои и Аллины, а цифры из нее улетучивались. Даже таблица умножения, которая у каждого советского ученика от зубов отлетала, забылась ею сразу после окончания средней школы.

– Поздравляю тебя, – продолжила Тина, – и желаю…

– Главное здоровья, – не дала ей разойтись Алла. Знала, что подруга сейчас начнет ей желать головокружительных страстей с шикарными мачо или мужа-миллиардера, а скорее и брака с миллиардером, и страстей с мачо. Одно другому не мешает!

– И его тоже. Но ты же не старушка, чтобы тебя устраивало только хорошее самочувствие.

– Разве? Мне уже сорок пять.

– А мне полтинник, и что? Я еще думаю родить.

– Кому?

– Шейху.

– У тебя есть знакомый шейх?

– Нет, – засмеялась Тина, – но если появится, стану его двадцать пятой женой и подарю очередного наследника.

– Перестань сочинять, – беззлобно осадила ее Аллочка. Тина уже из одной золотой клетки вырвалась, в другую ее не заманишь, и детей она больше не хотела (имела взрослую дочь от первого брака), иначе родила бы наследника Андрею, своему второму мужу-миллионеру.

– Да я не для себя сочиняю – для тебя.

– То есть ты мне желаешь стать двадцать пятой женой шейха? Нет уж, мерси.

Они шутливо перепирались еще некоторое время, пока Тина не сказала:

– У меня есть для тебя подарок, но я вручу его только лично в руки.

– Ты собираешься в Россию?

– Нет, ты на Канары. Я нашла тебе дешевые билеты, виза у тебя уже открыта, раз ты была в Испании осенью, значит, тебе ничего не мешает прилететь ко мне на Новый год.

– Ой, я даже не знаю…

– Неужели тебе не хочется встретить праздник под пальмой? Вместо оливье поесть паэлью? Смыть годовую грязь не в ванне, а в океане? Со мной, в конце концов, повидаться?

– С тобой очень хочется. А без пальм и океана обойдусь.

– Мы идем в комплекте. Так что, летишь?

– Лечу, – решительно выговорила Алла.

И спустя три недели отправилась на Тенарифе.

* * *

Подруга встречала Аллу в аэропорту. Да не одна, а с собаками. Мася сидела на руках, а Ляля в сумочке. У Тины еще имелся попугай, но его она, естественно, оставила дома.

Вообще-то ее звали Алевтиной. Но это имя подруге категорически не нравилось, и она сократила его. Но не до привычной Али, а до Тины. Аллочка познакомилась с ней благодаря первому мужу. Алевтина приходилась ему двоюродной сестрой. Была она старше Аллы на пять лет, ниже сантиметров на пятнадцать и увереннее раз в сто. Тина имела бухгалтерское образование, получить которое ее заставили родители, они же устроили ее на работу в Союзконцерт, доживавший последние свои годы при разваливающемся СССР. Но как раз этого Тина и хотела и только поэтому пошла на поводу у предков. Она всегда мечтала оказаться среди богемы, и если влюблялась, то только в музыкантов, а еще писала стихи, которые, как она думала, хорошо бы легли на музыку.

Аллочка тоже считала себе поэтессой. Но серьезной. Стихи ее были сложными и по конструкции, и по смыслу. А у Тины все просто: «любовь-морковь». Но именно она смогла выпустить два сборника своих произведений. А еще стала-таки поэтом-песенником. И замуж за музыканта вышла. И не за абы какого, а за популярного, мелькающего в телеке, – певца по фамилии Сизов. Правда, вскоре с ним развелась. И не просто, а со скандалом. Сизов выгнал Тину с полуторагодовалой дочкой из дому, решив, что ребенок не от него. Об этом ему напела администраторша, по уши влюбленная в красавца-певца и желающая занять место его супруги. Своего она добилась. Стала жить с Сизовым, пусть и без штампа в паспорте, пока очередная ушлая бабенка не свергла ее.

А Тина два года от развода отходила. Денег ей на ребенка муж не давал, и она сама крутилась. Тут уже не до стихов было, а тем более романов. Дочку кормить надо, одевать, лечить, если заболеет. Открыла Тина ларек у вокзала, где сама же торговала всякой мелочевкой, что пригодится в дороге. По месту работы и второго мужа своего, Андрея, встретила. Он забыл сменные носки и приобрел их в ближайшей палатке перед тем, как сесть в поезд до Питера. Продавщица ему приглянулась. Поэтому на обратном пути он снова завернул в палатку. Познакомились. Андрей пригласил Тину на свидание, но она отказалась, хотя мужчина ей понравился, симпатичный, солидный. Те носки, что он купил в ее палатке, если бы не спешка, не позволил бы себе надеть – дешевку он не носил.

Но Андрей все же добился ее. И Тина вышла за него замуж. Новый супруг принял ее дочку как родную. Всем обеспечил своих девочек, благо средства успешному бизнесмену позволяли. Он перевез их в родной Питер, где Тина снова начала писать стихи, а ее дочка, Алиса, пошла в элитный детский сад.

Семейная идиллия долго не продлилась, и уже по вине Тины. Она заскучала в золотой клетке и начала из нее вырываться. Ее поездки в Москву сначала носили сугубо деловой характер, Тина продвигала свои стихи, а для того, чтобы их покупали исполнители, нужно появляться на тусовках. Подруга посещала их, знакомилась с нужными людьми… и с ненужными тоже. Питающая страсть к музыкантам Тина снова влюбилась в певца. Молодого и безбашенного. Но ей хватило ума не бросить мужа ради него. Роман не продлился долго, но изменил Тину. Она поняла, что не может жить без страстей. «Я – поэт, – говорила Тина подруге. – Чтобы творить, мне необходимы эмоции. А еще я скорпион, а мы, скорпионы, страстные натуры…»

В общем, найдя себе оправдание, Тина продолжила ходить налево. То же самое, впрочем, делал и Андрей. Считал, что ему по статусу положено иметь любовницу. Но друг к другу супруги прекрасно относились, а развелись лишь потому, что благоверный Тины решился на переезд в Америку, куда та не хотела.

Андрей отправился туда один, а его девочки остались в России, чтобы через несколько лет сменить ее на Испанию. Дочка Тины поступила в Мадридский университет дизайна, и, чтобы чаще с ней видеться, мать тоже перебралась туда. Но столица Испании ей пришлась не по нраву, и стала она колесить по стране, пока не добралась до Канарских островов. В Тенарифе влюбилась с первого взгляда, там и осталась. А Алиса летала к ней не только на каникулы, но и по выходным – билеты копейки стоили.

– Неужели это свершилось? – вскричала Тина, увидев подругу. – Мне уже не верилось, что мы встретимся когда-то. Как долетела?

– Прекрасно.

Женщины обнялись. Мася неодобрительно тявкнула, а Ляля лизнула Алле руку. Эти той-терьерихи были похожи внешне, как-никак одна порода, но кардинально отличались по нраву: одна была врединой и злюкой, вторая – покладистой очаровашкой. И у последней имелось даже два зуба, тогда как у первой они все выпали, что также сказалась на ее характере: голодный пес – злой пес.

А Тина выглядела сногсшибательно. Никак не на пятьдесят, максимум на тридцать девять. Тоненькая, маленькая, ровно загорелая, ухоженная, с глазами цвета океана, она только похорошела с возрастом. Аллочке, чуть расплывшейся, бледной, по-стариковски скучно одетой, стало немного стыдно за себя. О чем она сообщила Тине, от которой мало что скрывала.

– Какая ерунда, – отмахнулась та. – Ты всегда была бледной и толстой, но тебя это не портило! – На другого человека за толстую Алла бы обиделась, но Тина и себя таковой считала, когда набирала сорок пять кило. Ее любимый вес был тридцать восемь при росте сто пятьдесят пять. – Но тут ты у меня, я обещаю, загоришь и похудеешь. А еще мы тебя приоденем. После шестого января распродажи начнутся, все за копейки купим.

Болтая, подруги вышли из здания аэропорта.

– Какая красота! – восхитилась Алла.

– Где? – не поняла Тина.

– Кругом: зелень, цветы, бабочки порхают.

– Все забываю, что ты в разгар зимы не бывала в теплых краях. Нет, красоту ты еще не видела. Потерпи.

Они сели в машину, к слову, страшненькую, и отправились в город Пуэрто Де Ла Круз, где Тина жила. Не прошло и десяти минут, как показался океан, и тут Алла поняла, что имела в виду подруга, говоря, что она еще красоты не видела: обрывистый берег, на который с ревом накатывали волны, был черен, поскольку песок и валуны имели вулканическое происхождение, пена белоснежная, вода и синяя, и голубая, и чуть зеленоватая… Над океанской громадой нависал небесный купол, подсвеченный розовым – это солнце спускалось с него, чтобы нырнуть в пучину.

Аллочка наслаждалась видом, подруга ей не мешала. Когда машина въехала в тоннель, спросила:

– Как у тебя на личном?

– По-прежнему никак. А у тебя?

– Тоже.

– Быть такого не может!

Подруга рассмеялась.

– Да, раньше я в страстях билась постоянно, а сейчас стала спокойной. Тут у меня размеренная жизнь, скучная даже. И мне она нравится.

– И давно ты одна?

– Да уже месяца три…

Теперь уже смеялась Алла. У нее семь лет отношений нет, а у подруги три месяца, и она ставит между ними знак равенства.

– И кем был твой крайний?

– Французским финансистом. Пока он летал ко мне на выходные, я была довольна, но как только он заговорил о совместном проживании, я поняла, нужно рвать отношения.

Она вкратце рассказала о своем «крайнем». Красивом, успешном, но скучном мужчине, в которого она была влюблена лишь в начале отношений, потом о своих соседях. Не всех, тех, с кем близко общалась. Тина в Пуэрто переехала недавно. До этого пожить успела и в столице, Санта-Крузе, и на южных курортах, но охота к перемене мест покоя не давала. А еще хотелось поселиться там, где нет соотечественников. Все потому, что пару раз пострадала от своей доброты. Русские, как известно, своих в беде не бросают, и когда к Тине обращались за помощью, она не отказывала. Но один раз ее кинули на деньги, второй – оболгали.

Но когда она обосновалась в Пуэрто, месте, где по старой памяти отдыхали очень пожилые европейцы и жили обслуживающие их канарцы, первым человеком, с кем Тина познакомилась, оказалась русская женщина по имени Лиза. Ей было уже за семьдесят, и когда-то она промышляла проституцией. Не в молодости – в зрелости. Начала в пятьдесят. Еще при СССР учительница физики переехала сначала в Финляндию из Питера, тогда Ленинграда, затем в Италию. Была и горничной, и няней, и официанткой. Работала много и тяжело, поэтому если отдыхала, то с размахом. Заваливалась в бар, танцевала на стойках и столах, спала с мужчинами, которых цепляла. Когда один из них предложил ей деньги, не отказалась. И вскоре поняла, что ЭТИМ легче и приятнее зарабатывать.

Так в пятьдесят бывшая учительница стала проституткой и имела у мужчин большой успех. Один из клиентов ей даже денег дал на покупку квартиры. Что она эдакого с ним выделывала, оставалось только гадать, но Лиза на полученные бабки приобрела на Тенарифе пятикомнатные апартаменты с личным подземным паркингом и садом. В них она проживала не одна, а с семью собаками, являющимися друг другу родственниками, и огромным количеством птиц: попугаев, канареек, петухов. Песики вообще были крайне популярны на Канарах. Замечательную собачку имела и еще одна соседка, заклятая Лизина подружка Луиза. Тоже бывшая проститутка. Только эта промышляла в Париже и не заработала себе на квартиру, поэтому, уйдя на заслуженный отдых, стала жить с братом в маленькой студии.

– В вашем доме что, одни отставные проститутки обитают? – спросила Алла, потом поспешно добавила: – И ты?

– Есть еще голый мужик и мачо. Кстати, с последним я хотела тебя познакомить.

– Зачем? – испугалась она.

– Мне рассказать о пестиках и тычинках тебе, трижды разведенной женщине?

– Курортные романы не для меня.

– Даже они могут перерасти во что-то серьезное. А мачо холостой, кстати сказать. Живет в хорошей квартире, ездит на «Харлее», но и машину имеет. Ему года пятьдесят три, но выглядит очень хорошо.

– Что ж ты сама с ним не замутишь?

– Не мой типаж. Ты же знаешь, я терпеть не могу бруталов. Да и крупный он слишком для меня. А вот тебе в самый раз придется.

– А что за голый мужик? Помнится, в сериале «Друзья» такой был. Ходил по квартире обнаженным.

– Наш такой же. Только он не ходит, а сидит у телека. Живет на первом этаже, штор не задергивает, и все соседи видели его писюн.

– Пакость какая! И что, ему никто не делает замечания?

– Человек ходит по собственной квартире в том, в чем ему удобно. А точнее, без ничего. Его право. Мы же в Европе, пусть и не географически, тут к нудизму относятся толерантно.

За эти разговором они доехали до дома Тины (дурдома, как она говорила). Обычного на первый взгляд. И не скажешь, что в нем живут столь странные личности. Подруга припарковалась и повела Аллу к себе. Сначала они прошли через дверь во внутренний двор. Потом направлялись к одному из подъездов. В каждом по четыре квартиры – две на этаже. А через главный вход к себе могла попасть только Лиза, занимающая весь цокольный этаж. И это не меньше ста пятидесяти квадратов…

– Ой! – вскрикнула Аллочка, увидев через окно обнаженного мужчину. Он сидел на кресле, вытянув ноги. Пил чай. – Это тот самый?..

– Он, родимый, – подтвердила Тина. – Пришел с работы, отдыхает.

– И где он трудится?

– Без понятия. Даже не знаю, как выглядит… Весь, целиком. Я лица ни разу не видела. Только писюн.

На этом Тине пришлось прерваться, потому что к ней бросилась рыженькая собачка, похожая на лисичку. Подруга погладила ее, что вызвало недовольство Маси и Ляли, обе заревновали и загавкали. А их лай подхватили еще несколько псов. Лизины, пояснила Тина. После чего поздоровалась с мужчиной, который показался на террасе, обменялась с ним несколькими фразами и… почему-то назвала его Луизой.

– Кто это? – спросила Алла, когда они удалились.

– Заклятая подружка Лизы. Я же тебе рассказывала про нее.

– Вот именно, что про нее. А мы видели мужика.

– Аллочка, это Луиза, она трансвестит.

– И проститутка? – решила уточнить та.

– В прошлом. Тогда она была хороша. Мне Луиза фотографии показывала, той еще соской была. Да и Лиза в свои пятьдесят фору бы дала современным молодухам-эскортницам. А вот, кстати, и она… – И указала на женщину, что махала им снизу. Она стояла среди пышных кустов и плодоносных деревьев, а у ее ног копошились кудряво-лохматые псы разного возраста и комплекции.

– Привет, Лиза, – поздоровалась с ней Тина. – Познакомься, это моя давняя подруга Алла.

– Салют! Ты тоже поэтесса? – Она с таким пренебрежением проговорила последнее слово, как будто оно было постыдным. Сама не зная зачем, Аллочка ответила:

– Нет, я проститутка. Сейчас, правда, на пенсию собираюсь. Мне уже сорок пять.

– Ой, разве это годы, девочка моя? Приходите с Тиной ко мне в гости, я с тобой поделюсь опытом.

– Завтра, Лиза, – бросила подруга. – Алла только прилетела, ей отдохнуть надо.

– Завтра так завтра. Но у меня может быть дед. Так что заранее предупредите.

– Хорошо.

И подруги наконец-то зашли в квартиру, светлую, тщательно обставленную, но немного захламленную.

– Дед? – переспросила Аллочка.

– Лизин жених.

– Ей сколько лет?

– Семьдесят три.

– И она бывшая…

– Их, как и ментов, бывших не бывает.

– То есть старая, прости господи, прошманда нашла себе жениха? И где же?

– На помойке.

– В смысле?

– Прямом. Лиза ходит по свалкам, ищет там достойные вещи. Тут, надо сказать, есть чем поживиться собирателям барахла. Я сама у мусорного бака нашла замечательный стул, пусть и облезлый. Покрасила его, обивку сменила, и теперь он украшает мой интерьер.

Но про мебель Алле было неинтересно:

– А дед тоже по помойкам лазил?

– Нет, он проезжал мимо на своем ретро-кабриолете, заметил Лизу, остановился и… влюбился.

– Быть такого не может!

– Почему же? В жизни всякое случается. Возьми мой случай. Бежал Андрюшка на поезд, заскочил за носками в ларек и влюбился в продавщицу.

– Ты сравнила себя и эту Лизу. – Она вспомнила тощую тетку с редким хвостом на макушке.

– Но и Браен не Андрей. Ему девяносто лет.

– А он не выдуманный?

– Лично с ним знакома.

– И как он тебе?

– Приятный старикан. Бодрый. Отставной военный. Кажется, генерал. Правда, в маразм впадает периодически.

– А, тогда все с ним понятно, – хохотнула Алла. В маразме можно влюбиться и в отставную проститутку, роющуюся в мусорном баке. – Но хватит о Лизе, показывай птицу. Только с ней я еще не знакома.

Тина кивнула и повела Аллу на балкон. Там висела красивая клетка с поилками, кормушками, качелями и зеркалом, в которое смотрелась птица с дивным серо-розовым оперением. Серыми были спинка и крылья, розовыми грудка и хохолок. Подпушек же сливался в пудровый цвет.

– Какая красавица! – восхитилась Алла. – Как зовут?

– Кукушка.

– Она что, кукует?

– Еще скажи – подкидывает свои яйца в чужие гнезда, – усмехнулась Тина и открыла дверку клетки. Птица тут же вылетела и уселась на голову хозяйки. – Вообще-то я назвала ее Коко, но имя не прижилось. Как-то ко мне прилетела Алиса, а попугаиха по привычке сидела у меня на башке, мы разговаривали с дочкой, я что-то глупое ляпнула, и в этот момент Коко упорхнула. Дочь расхохоталась: «У мамки кукушка улетела». Так с тех пор мы птицу и называем.

– Она говорящая?

– Год уже учу произносить простейшие фразы. Занимаюсь. Но наша Кукушка бестолковая. – Тина смахнула ее с головы. Птица возмущенно зачирикала. На нее тут же залаяла Мася, а Ляля попыталась схватить – добрейшая собака терпеть не могла птицу, поэтому та и обитала на балконе. – Теперь ты со всеми моими домочадцами знакома. Даже троих соседей увидела. Осталось с мачо пересечься как-то. Но об этом мы подумаем завтра. А сейчас ступай в душ, переодевайся, а я пока накрою стол.

Аллочка направилась в ванную, за ней увязалась Ляля, и, пока та мылась, собачка сидела у двери, виляя хвостом.

Минут через десять они обе вышли и одновременно повели ноздрями. Дивно пахло мясом, и слышался гул, это Тина разогревала ужин.

– Тебе помочь? – спросила Алла.

– Ни в коем случае. Ты же именинница.

– День рождения у меня был две недели назад.

– Но отмечаем мы его сегодня. Проходи в комнату, садись. Если очень хочешь подсобить, открой вино, оно на столе, как и штопор.

Аллочка проследовала в небольшую гостиную с фальшивым камином, Ляля не отставала: бежала следом, периодически подпрыгивая от радости. На столе оказалось не только вино и штопор, а еще оливки, диковинный сыр с различными ягодами и коробочка с бантом.

– Подарок распаковала? – крикнула из кухни Тина.

– Нет.

– Не тяни. Мне интересно, понравится ли он тебе.

Не сомневающаяся в этом Алла взяла коробочку в руки, раскрыла ее и ахнула. Серьги ее мечты!

– Тиночка, спасибо! – взвизгнула Алла и кинулась к подруге, чтобы ее обнять. – Я уже не надеялась найти не то что такие, а хотя бы похожие.!

Тине давным-давно первый муж из Болгарии привез замечательные серьги, сделанные каким-то местным умельцем. Были они изготовлены в единственном экземпляре и отличались ото всех, что тогда носили. Аллу они так восхитили, что щедрая Тина пообещала их подарить ей, когда подруга проколет уши. Но та боялась. Ей почему-то казалось, что едва ей в ухо вставят иглу, как она ослепнет. Начиталась где-то о том, что на мочках есть точка, отвечающая за зрение. А оно и так было слабым. Когда Аллочка собралась с духом и проколола-таки уши, серьги рассеянная Тина потеряла. Жертва была напрасной! Хорошо еще, что на зрении не отразилась. Как носила Аллочка очки с диоптриями минус пять, так и по сей день носит.

– Представляешь, я нашла одну, – объяснила Тина. – В старом клатче. Я быстро от вещей избавляюсь, но любимые храню. Особенно если они от кутюр.

– Ты сделала копию?

– Даже две. Себе тоже. Так что вставляй в уши свои, я свои, и открывай уже бутылку, будем пировать.

Так и сделали.

И пир затянулся до утра. Подруги выпили аж две бутылки вина, слопали и сыры, и горячее, наговорились, созвонились с Алисой, попели песни, затискали собак, замучили попугая, пытаясь научить его говорить, и в четыре (семь по Москве) завалились спать.

* * *

Пробудились от дикого лая.

Гавкали не Мася с Лялей. Лизины псы надрываются, поняла Аллочка.

– Вот черти, – прокряхтела Тина, поднявшись с кровати и выглянув в окно.

– На кого они так? – поинтересовалась Алла.

– На полицейских… Только что они делают у нас во дворе?

Тина вскочила с постели и стала натягивать на себя спортивные штаны. Алла последовала ее примеру. Подруги, даже не умывшись, выбежали из квартиры.

Во дворе, кроме полицейских, находились два медика в белых халатах, заклятые подружки Лиза и Лиуза, а также высоченный мужик с костылем – чтобы на костыль опереться, ему приходилось скрючиваться; еще крохотная тетечка в розовой жилетке из пышного меха. Она утопала в ней и напоминала старичка-лесовичка.

– Это Анна, моя соседка, – шепнула Алле Тина. – Очень хорошая женщина. Вкалывает на трех работах, чтобы детям помогать. Я ей тоже иногда деньги даю за то, что она террасу моет, просто так она не берет. Только вещи. – Аллочке стало ясно, что жилет ей Тина подарила, она по сравнению с Анной было весьма крупной женщиной. – А мужик с костылем – брат Луизы, Хесус.

– Девки, идите сюда, – позвала подруг Лиза. Сегодня она украсила свой хвост огромной заколкой со стразами, а губы накрасила алым. – Знаете, что случилось? – И, не дождавшись ответа, выпалила: – Писюна грохнули.

– Голого мужика? – уточнила Тина.

– Ну!

– Кто?

– Поди знай.

Тут же что-то затараторила на испанском Луиза. Тина, которая немного понимала этот язык, выслушала ее, затем возмущенно воскликнула:

– Лиза, что ты врешь? Не убили его.

– Но пытались. И я не сомневаюсь, что умрет Писюн. У него башка пробита. Да ты сама глянь, – и указала на дверь подъезда. Оттуда вывозили на носилках мужчину с перебинтованной головой. Он был бледен, но жив: дышал порывисто, стонал громко.

– Да он красавец, – пораженно проговорила Тина. Лицо голого мужика на самом деле оказалось привлекательным: черты лица правильные, тонкие, ресницы и брови темные, густые, а щетина на подбородке подчеркивала мужественность подбородка.

– А ты разве не знала? – спросила Лиза.

– Впервые вижу его… целиком.

– Значит, к тебе Писюн не приставал?

– Да хватит его обзывать! Человек при смерти, а ты…

– Фамилия у него такая – Писюн. Жак Писюн. Француз.

– Пусьен, – поправила ее Луиза, поняв, о чем речь. Но Лиза отмахнулась от нее и продолжила: – Писюн проходу мне не давал. А к тебе, значит, не приставал? – Ее глаза торжественно сверкнули. Уделала старушка Лиза красавицу Тину. – Я ему сколько раз отказывала, а Писюн все одно – хочу тебя, не могу.

– И почему ты отказывала? – полюбопытствовала Тина. – Сама говоришь, секса все еще хочешь, а дед уже не может…

– Не в моем Писюн вкусе. Я бы байкеру нашему дала, да он не берет.

– Надо же, – с сарказмом проговорила подруга. – Гей, наверное.

– Сто процентов, – на полном серьезе поддакнула она. – А Писюна я обнаружила. Вышла, чтобы прогуляться до базуры. – Помойки – сообразила Алла. – Смотрю – валяется на балконе, голый, а башка пробита. Думала, помер, и вызвала полицию.

Испанцы жадно вслушивались в ее слова, но ничего, кроме одного «базура», не поняли и стали что-то обсуждать друг с другом. Говорили они громко, эмоционально и выглядели гротескно: такие разные внешне, но одинаково чудные, им бы в комедии абсурда сняться.

Переговорив, компания двинулась к одному из полицейских.

– На меня стучать пошли, – выдала Лиза, проводив их хмурым взглядом исподлобья. – Будут рассказывать ментам, какая я гадина, и намекать на то, что если кто и мог Писюну по башке дать, то только я.

– Зачем им на тебя наговаривать? – удивилась Алла. Ей все трое чудиков показались приятными и безобидными людьми.

– Завидуют тут все мне. Я живу в самой роскошной хате. А скоро мне еще одна достанется.

– Дед ей свою завещать хочет, – пояснила Тина. – Кстати, он придет к тебе сегодня?

– Да, вечером. И вчера был. Повадился ко мне на ужин заявляться. Корми его…

– Но он же тебе деньги при мне давал. Тысячу евро.

– И что? Я на них себе зубы вставила. – И демонстративно клацнула ими. – Жадный он, зараза. Чая тут попросил, а я его не пью, только кофе. Так на следующий день принес с собой один пакетик. Один! Пакетик! А если б и я захотела?

– Но ты же чай не пьешь, – напомнила Тина.

– И все равно мелочно это, – высказала свое мнение Алла. – Пачка чая стоит два-три евро, не убыло бы.

– Вот молодец, понимает, что к чему, – одобрительно глянув на нее, проговорила Лиза. – Не то что ты, поэтесса. Ладно, девки, пойду я тоже к ментам. А то любимые соседи на меня сейчас наговорят. До вечера!

И энергично зашагала туда, где столпились полицейский и соседи. А подруги вернулись в квартиру.

– Мы пойдем к ней в гости? – спросила Алла, когда женщины засели за утренний кофе.

– Обязательно.

– Но почему она позвала нас вечером, если у нее будет дед?

– Не хочет его на свои кормить, а я всегда прихожу с пакетом продуктов. Почему – сама догадываешься, наверное.

– Лиза с базуры не только предметы тащит?

– Вот именно. Как-то она мне предложила голубцы, которые я же утром выкинула. Они не были тухлыми, просто не свежими, и я завернула их в пакет, и все равно объедками питаться не хочется.

– Она бедствует?

– Ничего подобного. У Лизы пособие по старости, и в высокий сезон она сдает одну из комнат. Сейчас еще и дед помогает.

– Но содержать пятикомнатную квартиру дорого.

– Она за нее не платит, только за свет и воду. Тут многие так делают. По закону их не могут выселить.

– А Лиза на самом деле гадина?

– Еще какая.

– Тогда почему ты с ней общаешься?

– Она меня забавляет. Я же тебе говорила, что жизнь тут скучная, а Лиза та еще клоунесса.

– Но она, как ты считаешь, могла бы решиться на убийство человека?

– Кишка у нее не тонка, это точно. Но я не думаю, что это она Писюна долбанула.

– Месье Пусьена, – напомнила Алла и хихикнула. – Который Лизе не давал проходу. Как-то сомнительно, не правда ли?

– Кто его знает, этого… Пусьена. Я никогда у него не видела женщины. А потребности наверняка имелись, молодой мужик ведь. А о Лизином прошлом всем известно. За это нужно благодарить ее заклятую подружку Луизу. Они как поругаются, так начинают друг друга чихвостить.

– Но Луиза сама не без греха.

– Она своего прошлого и не скрывала никогда, а Лиза всем богатой вдовой представлялась. Говорила, что как вышла замуж в двадцать пять, так больше и не работала. То есть ни про уборки туалетов в богатых домах, ни про панель. Только Луизе призналась. Та до поры в секрете держала эту информацию, но как-то она попросила подругу ублажить своего брата. Не задаром. Сто пятьдесят евро дала Лизе, чтобы та приласкала беднягу Хесуса. Лиза деньги взяла, но не отработала их. Вот тогда-то и случился первый конфликт.

Тут в дверь постучали. Тина пошла открывать.

На пороге возникло розовое меховое облако. Из него торчали тонкие ножки, ручки и сухая смуглая мордочка с огромным носом. Анна что-то торопливо заговорила, Тина выслушала, ответила коротко и закрыла дверь.

– Под балконом нашли окровавленный камень, – перевела она рассказ соседки. – Им, скорее всего, долбанули Писюна. И это сделал кто-то из обитателей нашего дурдома.

– Почему?

– Не имея ключа от парадного, во двор не попадешь. – Жизнь в Питере не прошла даром, Тина до сих пор употребляла слово «парадное». – Под подозрением все, кроме меня и тебя. Наши песни не давали спать соседям. Но нас все равно могут допросить, вдруг мы что-то видели.

– А мы же ничего не видели?

– Не. Могла только Кукушка. Из ее клетки открывается отличный вид на двор и балкон Писюна.

– Вот бы она умела говорить.

– Боюсь, ее показания все равно бы не учли, – засмеялась Тина, после чего скомандовала: – Собирайся давай, поедем на пляж, пора тебя мокнуть в океан.

* * *

Это был дивный день!

Тина хотела привезти Аллу в парк с бассейнами, лежаками, горками, но та пожелала оказаться на диком пляже. Они расстелились полотенца среди валунов, на черном песке. Зайти в воду там было невозможно: камни. Но если отойти влево и преодолеть каких-то сто метров, то берег ровный. Алла то и дело туда бегала, чтобы окунуться. Тина – нет. Ей было холодно. Вода и вправду бодрила. Градусов двадцать, не больше. Да и волна сносила, не поплавать. Но Аллочка резвилась в ней как ребенок. И хохотала, когда ее накрывало с головой.

В четыре подруги ушли с пляжа, чтобы поесть. Выбрали ресторан на берегу. Заказали шашлычки из рыбы и креветок, фирменную канарскую картошку в «мундире», подающуюся с разными соусами, жареный камамбер с черничным вареньем и домашнее белое вино – «каса вино бланко».

Подкрепившись и приятно захмелев, Алла и Тина отправились на прогулку по набережной. По дороге зашли в супермаркет, приобрели продукты и алкоголь – для себя все то же белое вино, для Лизы бренди, она пила только его. Слабые напитки ее не брали, крепкие уже не молодой организм плохо принимал, и женщина нашла золотую середину. Тридцатиградусное местное пойло (Тина пробовала, сказала – гадость) пришлось Лизе по душе.

Затарившись, они выпили кофе, а затем поехали домой.

У уже знакомого «парадного» Алла увидела мотоцикл. Не новый, но очень внушительный и по-своему красивый.

– Это «Харлей» мачо, – сообщила Тина. – А вот, собственно, и он сам.

Да Алла и сама поняла, что это именно он, мачо. Крупный мужчина с черно-седой бородой и блестящей лысиной стоял чуть в отдалении и говорил по телефону. «Не молод, но внушителен и по-своему красив, – мелькнуло в голове Аллы. – Поэтому и мотоцикл выбрал себе под стать».

– Как он тебе? – спросила Тина.

– Хорош, – коротко ответила Алла.

– Знала, что понравится. Давай подождем, когда он наговорится, и я вас друг другу представлю.

Мотнув головой, Аллочка кинулась к дверям. Она так давно не знакомилась с мужчинами, что забыла, как это делается. К тому же она еще не похудела, не загорела, не приоделась. А мачо так хорош, так хорош…

Тина не стала на своем настаивать и последовала за подругой. Но Алла не сомневалась – та доведет дело до конца и если не сведет ее с мачо, то хотя бы попытается.

Оказавшись в квартире, подруги накормили и обласкали собак, уделили внимание и птице, помылись и, прихватив два пакета с едой и напитками, отправились в гости.

Квартира у Лизы была огромной. С двумя ванными и такой просторной гостиной, что в ней помещались полноценная барная стойка и несколько диванов. Но Аллочке больше понравился сад. В нем и лимоны росли, и авокадо, и бананы. Имелись и грядки с зеленью. На ветках деревьев висели клетки с попугаями и канарейками. Петухи носились по своему загону, а собаки везде где можно и нельзя. Своих питомцев Лиза совершенно точно любила больше, чем людей.

– Вы слышали новости? – выпалила она, завидев гостей. – Мачо – подозреваемый номер один.

– Почему именно он?

– У него, оказывается, есть внучка восьми лет. Он ее иногда берет. Как-то она увидела дядю голого и давай кричать: «Пино-пино!» Пенис то есть. Мачо тут же пошел разбираться с Писюном. Требовал, чтоб тот надел трусы. А француз отказал. Заявил: «Я нахожусь у себя дома, что хочу, то и делаю». Мачо психанул, грозился ему пино оторвать. – Лиза хихикнула и, взяв из рук Тины пакеты, начала накрывать на стол в саду. – Хесус это видел и слышал. И он сообщил ментам о скандале. Мачо, наверное, уже закрыли!

– Мы только что его видели.

– В наручниках? – Тина покачала головой. – Ничего, еще не вечер. Только мачо мог Писюна долбануть. Остальные малохольные у нас. А этот – мужик суровый. И не скажешь, что гей.

– У него же внучка.

– У Луизы тоже.

– Перестань сочинять, – рассердилась на нее Тина. – Язык у тебя как помело…

– Она сама мне рассказывала, что в молодости спала с женщинами, и одна даже от Луиса родила. Луисом ее зовут на самом деле, ты зала об этом, поэтесса?

– Для меня она Луиза, остальное не важно. И эта женщина мне нравится.

– Не то, что я? – усмехнулась Лиза. – Все вы меня терпеть не можете.

– Если бы не могли, то долбанули бы по башке тебя. Но, как видишь, терпим. А я к тебе даже в гости хожу, хотя то, что ты всех за глаза грязью поливаешь, мне не нра- вится.

– Тебя – нет, – нагло соврала Лиза. И принялась открывать бутылки.

Следующие два часа прошли за распитием их напитков и поеданием закусок, принесенных подругами. Лиза пыталась накормить их аппетитной на вид колбасой, что якобы купила, но они ей не поверили и воздержались от этого. А чтобы та не обиделась, что не едят, тайком скормили ее собакам, которых хозяйка почему-то называла йоркширами.

Лиза быстро захмелела от бренди. Но продолжала пить. Вскоре ее развезло, и она принялась плясать. Это были дикие танцы, которые самой исполнительнице виделись эротическими. Во хмелю Лиза была очень забавной, а главное, доброй. Она никого не поносила, а обнимала не только «йоркширов», но и гостей.

– Через пять минут уходим, – шепнула Алле Тина.

– Может, еще посидим? Весело же.

– Сейчас наступит третья стадия опьянения – плаксивая.

Но они не успели уйти после танцев. Правда, и Лизиных слез не увидели, а все потому, что к ней явился дед.

Аллочка с интересом взглянула на него. Приятный, Тина не обманула. Худое интеллигентное лицо, гордая осанка отставного военного. Одет дед был элегантно-старомодно: в брюки со стрелками, твидовый пиджак, рубашку с запонками. И на маразматика Браен не походил. Говорил связно, но очень громко, поскольку был глуховат. Он расцеловал дамам ручки, отказался от вина и бренди, и попросил сэндвичей и чаю. Пакетик он, как и в прошлый раз, принес с собой.

Гости решили, что теперь им точно пора, и удалились. Лиза не возражала. Продуктов они с собой много принесли и съели не все, так что будет чем деда потчевать.

Когда подруги поднялись к себе на этаж, то на террасе встретили Анну. Отработав, она не пошла отдыхать, а занялась цветами, что посадила Тина, но забросила их, когда надоели, а это случилось совсем скоро. Соседка удобряла их, подрезала пожелтевшие листья и сейчас, без розовой жилетки, походила на колибри, такую же маленькую, быструю, с выдающимся клювом-носом.

Между ней и Тиной состоялся очередной диалог. Алла смогла понять только одно слово «маньяна», что означало «завтра».

Когда подруги зашли в квартиру, Тина рассказала, о чем шла речь:

– Жизнь Писюна вне опасности. Сильное сотрясение, и только. Легко отделался.

– Завтра его уже выпишут?

– Нет, конечно. Но посетителей к нему начнут пускать. Анна хочет навестить его по-соседски.

– Какая милая женщина.

– Но Лиза и ее терпеть не может.

– Почему?

– Говорит, в тихом омуте… – Тина открыла дверь, за которой заливались лаем собаки. Те тут же выскочили и принялись приветствовать хозяйку, а Ляля еще и Аллу. – Придумала, что Анна мужа своего алкаша убила. У нее правда супруг пил. И погиб под колесами машины, когда бухой домой возвращался.

– Так, может, это она его сбила?

– Чем? У нее машины нет и не было никогда.

Женщины взяли на руки по собаке и отправились на балкон, чтобы проведать птицу.

Кукушка встретила их радостным чириканьем.

– Когда ж ты у меня заговоришь? – вздохнула Тина. – Да хотя бы закукуешь? Скажи: «ку-ку!» А лучше: «Мама, привет!» Тебе трудно что ли?

Она вытащила птицу из клетки. На радость Ляле. Собака тут же вырвалась из объятий Аллочки и ринулась на попугая. Но Кукушка быстро нашла безопасное место на люстре. Не такая уж она и бестолковая.

– Чем завтра займемся? – спросила Алла.

– Повезу тебя на Тейде.

– Вулкан?

– Ага.

– Может, лучше в Лоро-парк сходим? На касаток посмотреть хочется.

– Хорошо, как скажешь. Туда мы и пешком дойдем. Значит, после парка сможем посетить дегустационный зал. Тут, конечно, можно выпивать два фужера вина и смело садиться за руль, но я боюсь намешать и окосеть, как Лиза сегодня.

– И часто она так… жжет?

– Постоянно. Может еще на барную стойку забраться. Но годы не те, тяжело.

– Ты веришь в то, что дед ее любит?

– Думаю, Лиза забавляет его, как и меня.

– А он был женат?

– Да, Браен вдовец. У него есть дочь, внук двадцати восьми лет.

– И он собирается отписать квартиру Лизе? – поразилась Алла. – Разве это справедливо по отношении к родственникам?

– Как посмотреть. Ухаживать они за ним не хотят, а Лиза будет. Из-за квартиры.

– Зачем ей две?

– Уверяет всех, что незачем. И отказывается от наследства. Но я ее неделю назад к нотариусу возила на консультацию, а она платная. Лиза просто так деньги на ветер не бросает.

– Тебе не кажется, что мы слишком много внимания уделяем ее персоне?

– Да уж. Давай лучше мачо обсудим. Но сначала я заварю чаю.

И отправилась на кухню. А Алла осталась с животными на балконе и через стекло видела вершину вулкана Тейде. Ее покрыл снег, это значило, что завтра похолодает.

* * *

Белая шапка на вулкане не обманула, утро следующего дня выдалось зябким. Солнце скрывалось за тучами, дул ветер. Алла порадовалась тому, что успела искупаться. Неизвестно, какой погода будет следующие десять дней.

В Лоро-парк они поехали на машине на тот случай, если пойдет дождь. А после отправились не в дегустационный зал, а в чурерию. В этих маленьких заведениях подавали чурес – рифленые хрустящие палочки, по вкусу напоминающие хворост, но не сладкий. Поэтому его макали в горячий шоколад. Аллочка наслаждалась вкусом, стараясь не думать о том, что чурес, как и прочие канарские вкусности, не способствуют похудению. Планировала сбросить вес, но, похоже, поправится за две недели. Но и плевать! Отдыхать так отдыхать с удовольствием.

Они вернулись домой, когда уже стемнело. Зайдя по двор, увидели брата Луизы. Он стоял под балконом Жана Пусьена. Тот располагался низко, и Алла подумала о том, что высоченный Хесус мог бы без усилий на него забраться. Можно сказать, шагнуть. И хромота бы этому не помешала.

– Ола, Хесус, – поздоровалась с соседом Тина.

Тот вздрогнул и обернулся. В глазах испуг. Неужто Хесус хотел залезть в квартиру Пусьена? Живут они с сестрой бедно, а у голого мужика могут быть сбережения. Только как бы он попал в комнату, балкон ведь заперт…

Или нет?

Буркнув «Ола», Хесус торопливо зашагал к себе, раскачиваясь при ходьбе так, будто он на судне, попавшем в сильный шторм.

– Ты подумала о том же, что и я? – обратилась к подруге Алла.

– Что Хесус и есть преступник?

– Вообще-то я решила, что он потенциальный вор.

– Нет, Хесус чужого не возьмет никогда. Я как-то выронила кошелек, так он вернул, и оттуда ни одной купюры не пропало.

– Но на убийство способен?

– Может, он и не хотел Писюна жизни лишать? Просто попугать?

– Зачем?

– Что, если он и к Луизе приставал, а Хесус решил вступиться за нее?

– Да она, как мне кажется, и сама свою честь отстоять сможет. Ручищи у нее посильнее чем у брата будут.

За этим разговором они поднялись на второй этаж. На террасе опять копошилась Анна. Теперь она не цветами занималась, а полом – мыла его с хлоркой. Запах ее перемешался с «ароматом» удобрений, что она вчера добавила в землю, и Алла непроизвольно поморщилась.

Анна увидела это и тут же затараторила по-испански.

– Она извиняется за запах, говорит, переборщила с навозом, – перевела Тина.

– Где она его взяла?

– На лошадиной ферме, где подрабатывает.

– Спроси, сходила она к Пусьену в больницу?

– Уже. Говорит, он чувствует себя нормально. – Анна, услышав знакомую фамилию, выдала еще несколько фраз. – А кто на него напал, голый мужик не знает. В окно постучали поздним вечером, когда он у телевизора сидел. Писюн встал, вышел на балкон, и тут в него полетел камень. Он упал и потерял сознание. Очнулся через какое-то время, еще темно было, попробовал встать, но голова закружилась, и он снова отключился.

Пока они разговаривали, за дверью заливались лаем собаки. Они почуяли хозяйку и хотели скорее ее увидеть. Но та все не заходила в дом.

Когда это наконец случилось, они кинулись к ней, потом в Алле. Что удивительно – даже злючка Мася. Но она разок лизнула гостью и тут же вернулась к мамочке, а Ляля прыгала перед ней до тех пор, пока на руки не взяли.

Алла предложила подруге попить чаю.

– Ты в Испании, детка, какой чай? Вино, только вино. – И отправилась за бутылкой – вчера они купили сразу пять по акции, и стоили они ровно столько же, сколько одна в России.

– Мы так сопьемся с тобой, – проворчала Алла.

– Глупости какие. Испанцы каждый день за обедом и ужином выпивают, и ничего. Ты заметила, что тут нет алкашей даже среди бомжей?

– Да они у вас тут и одеваются лучше многих россиян. У Лоро-парка сидел побирушка в кроссовках «Найк».

– Это все базура. А футболку, трусы, носки можно за два-три евро купить на распродаже. Есть у меня одна знакомая попрошайка, она всегда у гипермаркета «Меркадона» ошивается, и мы уже друг с другом здороваемся. Так вот она пять дней в неделю побирается, в воскресенье и понедельник у нее выходной. Как-то в один из этих дней я ее в «Заре» встретила, она там брючный костюм покупала с семидесятипроцентной скидкой. Отдав двенадцать евро, она села за столик кафе, чтобы выпить капучино.

– Неужели ей так много подают?

– По мелочи. Кто двадцать центов, кто евро. За день прилично набегает. Она себе берет не просрочку, а хорошие акционные продукты.

– Чтоб мне так жить, – вздохнула Алла.

– Не сможешь. Как и я. Мы скорее пойдем, как Анна, навоз за лошадьми убирать.

– Я – да. А ты найдешь себе мужика, что возьмет на себя заботу о тебе.

– Пожалуй, – рассмеялась Тина. – Если припрет, я перестану воротить нос от скучных финансистов. Но давай выпьем за то, чтоб тебе не пришлось убирать навоз, а мне вступать в отношения без любви!

Подруги чокнулись и отхлебнули из бокалов белого полусладкого.

Уселись они на балконе. У каждой на коленях по собаке, а птица решила остаться в клетке. У нее было дурное настроение сегодня. Она не шла на контакт с хозяйкой и, когда та попыталась усадить ее к себе на голову, клюнула.

– Вот зараза, – выругалась Тина. – Смотри, отдам тебя на растерзание Ляле.

Та тут же вскочила на стол, едва не свалив бокалы, и обнажила два оставшихся клыка – приготовилась к атаке.

И тут произошло удивительное.

– Заррраза! – прокричала Кукушка.

– Мне это не послышалось? – Тина обалдело посмотрела на Аллу..

– Она сказала «зараза».

– Кукушка, ты заговорила?

– Ляля! – выдала еще одно слово та.

– Да, это Ляля, – Тина указала на собачку, у которой тоже был удивленный вид. Не ожидала она услышать свое имя из… нет, не уст, конечно… клюва ненавистной птицы. – А я – мама. Скажи: «Привет, мама».

– Ляля заррраза!

– Это мы поняли. А мама хорошая?

– Зарраза!

– Я?

– Ляля.

Больше Тина ничего не добилась от Кукушки. Она могла только обзывать Лялю, чем очень ту бесила. Собака сначала отвечала птице заливистым лаем, потом обиделась и ушла в комнату. Мася из солидарности последовала за ней. Кукушка тут же замолчала. Ее настроение улучшилось, и она соизволила покинуть клетку, чтобы занять любимое место на голове у хозяйки.

– Смотри, дед, – Тина указала в окно. – Что-то он сегодня рано уходит от невесты. Продукты наши кончились, а других не раздобыла?

– Почему мы не видели, как он явился?

– Он через парадный всегда заходит. Там звонок есть, и Лиза ему открывает.

– А выходит через двор?

– Ни разу не видела его тут.

А дед тем временем подошел к балкону Писюна. Но в отличие от Хесуса не застыл под ним, а стал что-то искать в траве. Сегодня дед был одет не так элегантно, зато молодежно: в джинсы и худи с капюшоном. Не сковывающая движений одежда позволила Браену присесть. Он искал что-то уже не глазами, а на ощупь.

– Заррраза! – заверещала Кукушка. – Зараза-зараза.

Балконное окно было приоткрыто, и ее вопль услышал дед. Напугался, чуть не упал. Но смог задержаться рукой за ствол карликовой пальмы, их много росло во внутреннем дворе. Встав на ноги, Браен поспешил убраться.

– Заррраза! – повторила любимое слово птицы.

– Да, да, Ляля такая, заткнись уже! – прикрикнула на нее Тина, а Алле сказала: – Научила разговаривать на свою голову.

– Интересно, что дед искал в траве?

И тут птица произнесла третье слово:

– Дед!

– Опять не мама, – вздохнула Тина и сняла птицу с макушки, чтобы посадить ее в клетку, но та упорхнула от нее.

– Заррраза! – прокричала Кукушка с люстры.

– Ты – точно.

– Дед, – не согласилась с ней птица.

– Что дед?

– Зараза.

– Теперь еще и он…

В Аллиной голове что-то щелкнуло.

– Тина, пошли вниз! – выпалила она, срываясь с места.

– Зачем?

– Надо кое-что проверить. – И бросилась в прихожую, чтобы обуться. Тина следом. А Кукушка осталась сидеть на люстре, без остановки клеймя Лялю и деда.

Когда подруги оказались под балконом Пусьена, Алла включила фонарик на телефоне и, опустившись на карточки, принялась искать в траве… улику! А что еще? Дед – зараза, об этом сообщила Кукушка, единственная свидетельница преступления. Конечно, к бестолковой птице глупо прислушиваться, и Аллочка не подумала бы подозревать Браена, если бы не его странное поведение.

– Нашла! – выкрикнула она. – То, что не успел отыскать дед, – и протянула подруге запонку.

– Это его, да?

– Вчера на нем были такие.

– Ничего не понимаю…

– А я, кажется, да. Кстати, за нами наблюдает Хесус. – Она только его заметила. – Думаю, он и вчера что-то подозрительное видел, вот и ходил тут сегодня в раздумье.

– Ты считаешь… что преступник дед?

– Зараза, – кивнула головой Алла. – Он бывший военный с твердой рукой. Метнуть камень в цель для него не проблема. Браен даже очков не носит. Но манжеты рубашки узкие, а запонки старые, и когда он размахнулся, одна из них сломалась и упала в траву.

– Но зачем ему убивать Писюна?

– Может, он хотел его только попугать? Ты сама выдвигала эту версию днем, только подозревала не того.

– Хесуса – да. – Тина на несколько секунд задумалась, затем выпалила: – А не сходить ли нам в гости к Лизе?

– Надеюсь, она еще не спит.

– Йоркширы лают. Значит, нет. Погнали.

И повела ее, но теперь другой дорогой. Оказалось, в цокольный этаж можно попасть двумя путями, не только через «парадное», но и «козьими тропами». Когда-то в доме работал лифт, он соединял подземный паркинг с двумя этажами, но когда Лиза стала владелицей всего цоколя, его отключили, а затем демонтировали. Однако проход вниз остался, обветшалый и неосвещаемый. Лиза им часто пользовалась. И по нему же, скорее всего, Браен вчера попал во внутренний двор.

– Привет, соседка, встречай незваных гостей! – прокричала Тина, выйдя из «катакомб» на свет уличного фонаря – он висел на лимонном дереве среди ярко-желтых плодов.

– Вы вовремя, – отозвалась Лиза.

Она сидела в саду за столиком. Пила любимый бренди. Выглядела грустной.

– Ты что нос повесила? – спросила Тина.

– Жизнь – дерьмо, – изрекла Лиза и опрокинула в себя стопку.

– Тебе ли жаловаться? У тебя и дед, и молодой поклонник Писюн, которого, кстати сказать, скоро выпишут.

– Прощелыга он.

– Писюн?

– И он. Но я сейчас о деде.

– Браен разве не настоящий принц… на кабриолете?

– Какой кабриолет, такой и принц. – Лиза налила себе еще выпить. – Машина в аренде, как оказалось. А сам дед аферюга проклятый… – Далее последовал отборный мат. Аллочка, не приемлющая его, чуть уши не зажала, чтоб не слышать брани. – На хату мою, сволота, пасть разинул!

– Он же тебе свою завещать намеревался?

– Ага. Только он хотел договор о взаимной передаче собственности.

– Как это?

– Кто умрет первым, того и жилье.

– Справедливо. Тем более ты гораздо моложе его, так что…

– Я так же подумала. И хотела заключить договор, но меня отговорил нотариус, к которому ты меня возила. Сказал, что дочь и внук оспорят завещание и получат и его жилье, и мое, когда я откину копыта.

– А Писюна ты почему прощелыгой назвала?

– Да с этим все было сразу ясно. Все соседи знают, что я одинокая старуха и завещать квартиру мне некому. Писюн решил, что я легкая добыча, и стал меня домогаться. Но я не люблю, когда из меня делают дуру.

– Сделаешь из тебя…

– Вот именно. Так что я с Писюном играла… Тьфу ты, как звучит пошло! В общем, флиртовала с ним, авансы делала, но к себе не подпускала. Забавлялась. Ну и использовала по малости: в магазин посылала, на почту.

– Дед обо всем этом знал?

– Вчера, когда вы ушли, я завела с ним разговор о наследстве. Объяснила, что тот договор, о котором речь шла, мы заключить не можем. Причины назвала. Браен принялся убеждать меня в том, что я ошибаюсь и проблем не возникнет! – Когда Лиза переставала материться и начинала изъясняться на нормальном русском, то ее было приятно слушать. Не проститутка бывшая, а учительница. Жаль, не могла она долго без брани. – Старый козлина думал обыграть меня, прикиньте? Соловьем заливался, ручки целовал, денежку дал опять же… Триста евро. Я их, конечно, взяла, а потом говорю: «Ко мне сосед неровно дышит. Молодой, красивый. Жак Писюн. Лучше я с ним жить буду, а когда умру, хоромы мои ему достанутся…»

– И тем же вечером на него было совершено нападение. Тебе не показалось это странным?

– Сначала нет. Решила – совпадение. Но чем больше размышляла, тем подозрительнее казался дед. Тогда-то я и решила о нем справки навести. Тому же нотариусу заплатила – триста евро пригодились, и он мне через два часа всю информацию на Браена Брейла слил. Да, он вдовец, отставной военный, но обычный лейтенант, а не генерал, как говорил. Пенсия у него небольшая, в Лондоне дед живет с семьей дочери, а не в личном особняке. Что же касается канарской квартиры, то она действительно его, только по квартплате столько долгов, что наследник замучается их погашать.

– Сегодня ты решила вывести его на чистую воду?

– Ага. Все, что знала, выложила.

– И как Браен отреагировал?

– Сначала пытался выкрутиться. Юлил. Ручки опять же целовал. А когда понял, что меня не переубедить, психанул, обозвал пьянью и старой потаскухой.

– Дед-зараза! – процитировала Кукушку Алла.

– Не говори. Какая же я старая? Я ему в дочки гожусь. – Она выпила еще, но осталась трезвой. – Теперь думаю, как ему отомстить. Ключи у меня от его хаты остались, могу пробраться в нее ночью и деда дерьмом собачьим закидать.

– Это детский сад. Есть другой способ отомстить. Он же поможет восстановить справедливость. – И протянула Лизе запонку, а затем рассказала о своих подозрениях, упустив эпизод с попугаем.

– Ой, девки, спасибо, – поблагодарила подруг мигом взбодрившаяся Лиза. – Теперь дед у меня хлебнет дерьма по-настоящему.

– Только нас не приплетай, ладно? – попросила ее Тина. – Не порть Аллочке отдых.

– Не боись, поэтесса, мы своих не подставляем. – И подмигнула Алле. – А теперь валите, я буду составлять план.

Они свалили. И опять через «катакомбы». Тина шла впереди, и она выбралась без труда. А полуслепая Аллочка, вынувшая линзы, но не взявшая с собой очки, споткнулась о предпоследнюю ступеньку и полетела вперед. Думала, грохнется, но ее подхватили сильные руки.

– Мучо грасиас, – поблагодарила Алла своего спасителя. А когда подняла глаза, увидела черно-седую бороду и сверкающую лысину.

– Вот и познакомились, – хихикнула Тина.

Эпилог

Лиза деда наказала. И тот хлебнул дерьма и в прямом, и в переносном смысле. Шальная русская «императрица» сначала пробралась к Браену в дом, закидала его собачьими фекалиями, а только потом донесла на него в полицию. Началось следствие, свидетелем по которому проходил Хесус, а не Тина с Аллой. Лиза его за это даже обласкала. Но взяла дополнительную плату. За что снова впала в немилость Луизы.

Пусьена выписали. Когда он узнал, что пострадал из-за Лизы, стал держаться от нее подальше. А еще задергивать шторы и запирать балкон.

С мачо Алла познакомилась настолько близко, насколько возможно. Тина надеялась на то, что у них сложатся серьезные отношения, и подруга переедет на Канары, но та удивила.

– Хватит с меня трех браков, – заявила Алла. – Курортные романы – это именно то, что мне нужно.

Она похудела и загорела за две недели, хотя хорошо питалась и не так часто бывала на пляже. Купила себе много новой одежды на размер меньше той, что носила, планируя скинуть еще.

Последний вечер на Канарах Алла провела с подругой, а не с любовником. И не в ресторане, а дома, сидя на балконе. На столе вино и оливки, на коленях собаки. Птица на голове у Тины.

– Мы будем по тебе скучать, – сказала она Алле. – Все, и я, и Мася с Лялей, и Кукушка.

– Ку-ку, – откликнулась та. А затем добавила: – Мама, пррривет!

Анна Князева

Молчание громче крика

Все персонажи и события рассказа вымышлены, любые совпадения случайны.

День первый

Софья дотянулась до тумбочки и отключила будильник. С закрытыми глазами встала с постели и на автомате пошла на кухню. Там, сварив кофе, она окончательно проснулась и даже заставила себя съесть бутерброд. В холодильнике кроме хлеба и колбасы ничего не было.

Ее квартира напоминала шоу-рум в офисе продаж новостроек. В ней имелось все: отличный ремонт, модные вещи и красивая мебель. Но ритм жизни был такой, что она приходила сюда лишь за тем, чтобы выспаться. Вся ее жизнь, завтраки, обеды и ужины проходили в офисе, где она работала, или в ресторанах поблизости от него. Поэтому в квартире все еще пахло ремонтом и кое-где лежала строительная пыль.

Собираясь на работу, Софья надела строгий брючный костюм, который подчеркивал все прелести ее стройной фигуры. Впереди у нее был очень ответственный день.

Спустившись в цокольный этаж, Софья села в машину и выехала из подземного гаража на оживленную улицу. Там она сразу окунулась в суматоху центра Москвы. Преодолев пару пробок и несколько светофоров, через полчаса она уже вошла в приемную своего офиса.

Ее встретила секретарша:

– Доброе утро, Софья Михайловна. К совещанию все готово.

– Спасибо. – Прежде чем пройти в кабинет, она распорядилась: – Спустись в кафе и принеси какой-нибудь завтрак.

– Вам с омлетом или с оладьями? – спросила секретарша.

– Мне все равно.

Через открытую дверь кабинета Софья видела, как комнату для совещаний постепенно заполняли сотрудники. По большей части это были мужчины в строгих костюмах. Они здоровались, шутили и похлопывали друг друга по плечам. Темы разговоров были одни и те же: биржевые индексы, фондовые рынки и ценные бумаги.

Последней туда вошла Софья. Прикрыв за собой дверь, она сказала:

– Доброе утро, коллеги! Прошу всех занять свои места. Сегодня на повестке много вопросов. Начинаем…

Работа шла своим чередом, участники совещания обсуждали график презентации, докладчик излагал свою точку зрения. Именно в этот момент дверь приоткрылась, и в проеме показалась голова секретарши:

– Софья Михайловна, вас к телефону…

– Я занята!

Та виновато продолжила:

– Она говорит – срочно…

– Кто она?

– Тетя Маша…

– Кто? – Уточнила Софья.

– Ваша тетя Маша из Камышлова.

– Скажи – перезвоню.

Секретарша покачала головой и повторила:

– Она говорит – очень срочно.

Софья вышла за дверь и на ходу, выхватила из рук секретарши свой телефон:

– Слушаю!

В ответ из трубки прозвучал слабый старческий голос:

– Сонечка, здравствуй…

– Тетя Маша, давай я тебе перезвоню. Ладно?

– Нет, Сонечка. Лучше поговорим сейчас.

– Что-нибудь случилось?

– Заболела… Боюсь, не увидимся. – Тетя Маша, родная сестра отца, – бездетная вдова, и Софья была для нее как дочь.

– Что-нибудь серьезное? – спросила она.

– Двадцать лет не виделись. Надо бы попрощаться.

Софья замедлила шаг и удивленно переспросила:

– Неужели так долго? Уже двадцать лет?

– Прошу тебя, деточка, приезжай…

– У меня – работа. Дела…

– Дела никогда не кончатся, а я могу умереть. Пообещай, что приедешь, Сонечка.

В голове у Софьи возник круговорот из несделанных дел, назначенных встреч и плановых совещаний. Тем не менее она ответила:

– Да. Я тебе обещаю.

Софья, как никто другой, умела быстро решать вопросы и так же быстро собираться в дорогу. Уже через несколько часов она сидела в самолете, который уносил ее в родные края. Туда, где у нее осталась прошлая жизнь: Коля, ее первая и, пожалуй, единственная любовь, милые герои юности и тот страшный случай, из-за которого родители увезли Софью в Москву.

Глядя через иллюминатор в бескрайнее темное небо, она думала о Камышлове: какой он теперь? Думала о Москве, о своей карьере, которая так удачно сложилась. Думала о своем одиночестве. Жалела себя и корила за то, что так и не завела семью. До определенного момента это ее не беспокоило – казалось, все еще впереди. Но время шло, и ничего не менялось. К тридцати семи годам она поняла, что все пропало и теперь уже поздно.

«Поздно, поздно, поздно…» Прокручивая в голове свою жизнь, Софья перебирала разные варианты ее развития, пыталась понять, что было зря и что пошло не так. Где она, гений математического анализа и финансового планирования, допустила свою главную ошибку. С этими мыслями пришло щемящее чувство тоски по городу юности и трагических потрясений. С присущей ей твердостью Софья готовилась встретить прошлое.

Из аэропорта Софья поехала в Камышлов на обычном рейсовом автобусе. Она смотрела на мелькавшие за окном пейзажи и думала о том, куда следует пойти и кого навестить. Когда автобус свернул в Камышлов, она, ожидая увидеть городской пляж и озеро, заметила лишь обмелевшую лужу.

– Где же озеро? – вырвалось у нее.

– Спустили воду, чистят дно, – сказала сидевшая рядом женщина. – С пятьдесят четвертого года не чистили. Давно пора.

Сакраментальная фраза «ничто не вечно под луной» многое объясняла, но не уменьшала печалей. Вспомнив, как в детстве она купалась в озере с дворовыми ребятами, а повзрослев, целовалась на пляже с Колей, Софья поняла, что высохшее озеро стало первой из ожидавших ее потерь.

На вокзал автобус прибыл точно по расписанию. Она вышла из салона, дождалась, когда водитель откроет багажник, и забрала свою сумку.

За спиной раздался знакомый голос:

– Соня? Садкова?

Она обернулась и радостно вскрикнула:

– Павел Алексеевич!

Это был Соколов, ее школьный учитель. Софья помнила его молодым, пришедшим в школу после окончания института. Теперь перед ней стоял солидный мужчина в плаще и шляпе.

Он спросил:

– Какими судьбами здесь?

– Приехала к тетушке.

– Ты, если не ошибаюсь, теперь москвичка?

– Уже двадцать лет.

– Соскучилась по родному городу?

– Кажется – да.

– А по школе?

– Не очень… – Софья рассмеялась. – Я, знаете, никогда не любила учиться.

– Ну, все равно, заходи.

– Работаете там же?

– Да, – кивнул Соколов. – Только теперь – директором.

– Поздравляю. – Она подняла с земли дорожную сумку.

– Давай поднесу, – предложил Павел Алексеевич.

– Сумка не тяжелая.

– Тогда до встречи. – Прежде чем уйти, Соколов напомнил: – Надеюсь, в школу ты все же зайдешь.

К дому, где жила тетя Маша, Софья пошла пешком. Но эта прогулка приумножила ее разочарования. Взгляд поднаторевшего в житейских перипетиях человека подмечал несовершенства и провинциальную запущенность города. Здесь все изменилось, но каждый угол и двор вызывали у Софьи множество воспоминаний.

В многоэтажном доме тети Маши все осталось таким же, как двадцать лет назад, даже подъездный запах. Поднявшись на четвертый этаж, Софья приготовилась к самому страшному – увидеть тетушку в беспомощном состоянии. Еще в самолете она разработала краткосрочный план действий, включавший в себя подбор хороших врачей, сиделки и в самом крайнем случае переезд тети Маши в Москву. Желая компенсировать двадцатилетнее отсутствие, Софья была готова на все.

Каково же было ее удивление, когда, подойдя к квартире, она заметила на пороге румяную тетю Машу, одетую в футболку и джинсы.

– В окно тебя увидела. Заходи, моя деточка!

Софья вошла в прихожую, опустила сумку и уставилась на тетю Машу.

– Ты вроде помирать собралась?…

– Как видишь – вполне здорова.

– Выходит, обманула?

– Взяла грех на душу. Но по-другому ты бы не приехала. Мне и правда скоро помирать. Хочу переписать на тебя квартиру. Больше оставить некому.

– Могла все объяснить, и я бы выбрала время…

– Ну, хватит! – Тетя Маша заключила Софью в объятия. – Столько лет не виделись! Здравствуй! Помоешь руки – быстро за стол. Я груздей со сметаной сделала, картошечки на сале пожарила.

За столом тетя Маша приступила к расспросам:

– Как родители?

– Живут за городом, отец баню строит, мать садом занимается.

– Сама-то замуж не вышла?

– Нет. – Софья покачала головой.

– Правильно сделали, что в Москву переехали. Даже мне, старухе, здесь скучно.

– Ты, тетя Маша, лучше про себя расскажи.

– Да что про меня? Таблетки выпила, в магазин сходила, суп сварила – и все дела. Утром проснулась, и хорошо. Уже рада. Тебе спасибо за денежки, что высылаешь. Если бы не ты, не знаю, как бы жила.

– А что за спешка с переоформлением квартиры? – спросила Софья.

– Все надо делать вовремя. Я хоть и держусь, но лет-то мне уже много. Неизвестно, когда Боженька приберет, может, и завтра. И что тебе потом делать? А переоформим квартиру, возьмешь – и сразу продашь.

– Не говори чепухи.

Тетя Маша с нежностью посмотрела на Софью и погладила ее по голове:

– Ложись, отдохни. Завтра идем к нотариусу.

День второй

Утром Софья проснулась оттого, что ее кто-то толкал в бок.

– Вставай, детка, вставай…

– Что случилось, тетя Маша? – переполошилась она.

– Нас ждет нотариус. – Та бросила на одеяло чистое полотенце. – Умывайся, а я закажу такси.

Несмотря на почтенный возраст, тетя Маша не утратила умения налаживать полезные связи. Она была сметливой старухой, правильно понимала жизнь и тонко чувствовала конъюнктуру межличностных отношений. В былые времена тетя Маша торговала на рынке дефицитным товаром, дружила с товароведами, официантами и парикмахершами. И, судя по рассказам отца, в восьмидесятых числилась в городской «элите».

Как только Софья и тетя Маша вошли в нотариальную контору, их сразу перехватила помощница нотариуса Люба Завялко.

– Придется вам подождать. Только что позвонили из приемной Рылькова, с минуты на минуту он приедет сюда.

– Рыльков – отчим Лены? – уточнила Софья.

– Лены Лейбман, – подтвердила Люба Завялко. – Она лет двадцать как утонула.

– Типун тебе на язык! – Тетя Маша метнула на Софью обеспокоенный взгляд и зачастила: – Пропала Лена. Понимаешь? Пропала! Уехала с каким-нибудь парнем за границу да и живет себе поживает.

– Не надо, тетя Маша… – Софья опустила глаза. – Прошу тебя, не сейчас.

– Сколько лет прошло, пора бы забыть! – категорично произнесла тетя Маша и для чего-то добавила: – А отчим ее, Рыльков, теперь у нас – мэр.

– Были знакомы? – полюбопытствовала Люба Завялко.

– Лена – моя бывшая одноклассница, – ответила ей Софья. – Мы с ней дружили.

В приемную вошел подтянутый, крепкий парень и широко распахнул дверь. За ним следовал Рыльков – пятидесятилетний худощавый блондин с глубоко посаженными глазами. На нем был модный клетчатый костюм и дорогие ботинки. Как только он появился, приемная заполнилась начальственной энергетикой.

– Сейчас о вас доложу, – посмотрела на него Люба Завялко и скрылась за дверью.

Рыльков медленно осмотрелся. Заметив Софью, он, кажется, не поверил своим глазам, потом скривился и процедил:

– Не зря говорят – беда одна не приходит…

Из-за двери появилась Люба:

– Заходите, Сергей Сергеевич!

Рыльков и сопровождавший его парень вошли в кабинет нотариуса.

– Когда он женился на Ленкиной мамаше, Илья Ефимович Лейбман все ему дал: и должность, и квартиру, и зарплату, – прошептала тетя Маша. – Жена, хоть и старше, да с ребенком, зато папаша – директор.

– Зачем об этом говорить? Я все хорошо помню, – сказала Софья.

– Утром, когда ты спала, звонила твоя подружка Анька.

– Пашкова?

– Сказала, что заедет за тобой после обеда.

– Дала бы ей мой телефон.

– А я и дала.

Софья посмотрела на часы:

– Успеем закончить до обеда?

– Дело недолгое, – успокоила ее тетя Маша.

Все так и вышло: на оформление договора ушло меньше часа. Выйдя на улицу, тетя Маша облегченно вздохнула:

– Ну, вот теперь можно помирать.

Софья ждала подругу на скамье у подъезда тети-Машиного дома. Некогда зеленый двор сильно изменился: кустарники изрослись, часть деревьев спилили, газон закатали в асфальт и заставили автомобилями. Ей вдруг показалось, что все те, кто здесь некогда жил, исчезли вместе с газонами и деревьями.

– Сонька! – из глубины двора к ней шел высокий темноволосый мужчина. – Не узнаешь? Вот что Москва с людьми делает! Это же я – Николай!

– Коля?.. – Она поднялась на ноги и побежала навстречу. – Боже мой, какой же ты стал плечистый? И такой взрослый!

– Да, уж, повзрослел! Почти сорок лет.

Встретившись, они обнялись. Уткнувшись в его плечо, Софья со всей очевидностью поняла, как хорошо и счастливо им бы жилось вместе.

– А ведь я все про тебя знаю, – проговорил Николай. – Про твои успехи, и про карьеру.

– Откуда? – удивилась она.

– Ваньку Коломейцева помнишь? Из десятого «А»?

– Смутно…

– А он тебя помнит и работает, кстати, в твоем офисном центре.

– Почему же ко мне не подошел?

– Робеет. Говорит, что ты большая начальница.

Они сели на скамейку, и Софья сдержанно рассмеялась:

– Не говори глупости.

– Ванька меня который год к себе на службу зовет, да все никак не решусь. Вроде бы и здесь ничего не держит, но ведь и там никто не ждет.

– Женат? – поинтересовалась она.

– Нет.

– И не был?

– Два года жил с одной девушкой, потом разошлись. Больше не пробовал. – сказал Николай и на глазах посерьезнел. – Я тебя по делу искал. Позвонил твоей тетушке, и она сказала, что ты сидишь во дворе.

– Откуда знаешь, что я в Камышлове?

– Встретил учителя географии.

– Соколова? Мы ехали с ним в одном автобусе.

– Должен заметить, что ты приехала вовремя.

– Вовремя для чего?

– Для того, чтобы узнать важную новость.

– Ну, говори… – заинтересовалась Софья.

– Этим летом у нас взялись чистить озеро.

– Видела, когда проезжала мимо.

– Во время работ нашли останки Лены Лейбман.

Прикрыв глаза, Софья проронила:

– Я так и думала.

– Да ну? – удивился Николай.

– Когда увидела, что из озера спущена вода, вспомнила про нее.

– При чем здесь вода? Ее нашли на чердаке водолазной станции. В связи с благоустройством озера станцию решили снести – она, видишь ли, долго пустовала. Во время осмотра на чердаке нашли почерневшую мумию. По сумочке и обуви провели предварительное опознание.

– Боже… – Софья застыла в ступоре, глядя в одну точку.

– Предстоит анализ ДНК, – вновь заговорил Николай. – Тогда будем знать точно.

– А я думала, что этот кошмар закончился.

– По всему выходит, что нет.

– Ты здесь при чем?

– Работаю следователем.

– Боже мой… – Она и обессиленно уронила руки. – Еще раз пройти через это…

– Придется, ничего не поделаешь. После опознания Ленкин дед, небезызвестный тебе Лейбман, приехал к начальнику следственного отдела и в ультимативном тоне приказал отыскать убийцу.

– Он все еще директор?

– Уже нет, но он – почетный гражданин Камышлова.

– Что ж раньше не приказывал?

– Раньше она считалась пропавшей. Теперь возбуждено уголовное дело.

– Как она умерла?

– Ее задушили.

– Двадцать лет прошло. Откуда узнали?

– Да там какая-то чертовщина… С одной стороны, на чердаке – сквозняки, с другой – жестяная крыша и солнце. Ее тело так просушило, что ногти на руках сохранились. Короче, произошла естественная мумификация. Криминалисты говорят, что такое случается.

– Что я должна делать? – спросила Софья.

– Рассказать, как все было, без протокола и записи.

– В материалах дела есть мои показания. Тогда я сказала правду, но мне никто не поверил.

– Для меня важнее услышать от тебя. – Николай придвинулся ближе и сжал ее руки. – Я здесь. Слышишь? Я рядом.

Софья кивнула и, собравшись с мыслями, начала:

– Накануне ночи Ивана Купалы я подвернула ногу. Единственное, что могла, – это лежать.

– Помню…

– Родители уехали на дачу. На улице – лето. Все наши на пляже или на танцах, а я дома одна. Часов в шесть вечера мне позвонила Лена, и я позвала ее к себе ночевать.

– Ты? Или она напросилась? – уточнил Николай.

– Я сама, – уверенно подтвердила Софья. – По дороге ко мне Лена взяла в прокате пару видеокассет, зашла в ларек и купила каких-то сладостей. Мы позвонили тете Вике, ее матери, и сказали, что она будет ночевать у меня. Посмотрели фильм. Потом у меня разболелась нога, я выпила таблетки и не заметила, как уснула.

– Во сколько ты заснула?

– Около одиннадцати.

– Что было дальше?

– Утром я проснулась одна, Лены уже не было. Я решила, что она ушла домой, но потом позвонила тетя Вика, и все началось…

– Что именно?

– Упреки тети Вики, и поиски Лены.

– В чем она тебя упрекала?

– В том, что мы с Леной сговорились: я знала, куда и, главное, с кем Ленка ушла.

– А ты не знала?

– Ты мне не веришь? – с обидой произнесла Софья.

– Каждое твое слово для меня вроде кочки на болоте. Без них я утону.

– Тогда позвони Аньке.

– Пашковой?

– Она видела Лену ночью на пляже. Они с ребятами после танцев жгли там костер, а Лена стояла поодаль, за балюстрадой.

– Я читал ее показания. Это было примерно в полночь, через час после того, как ты уснула. Ты не догадывалась, почему Лена ушла?

Софья покачала головой:

– Я и теперь понять не могу.

– Как думаешь, почему двадцать лет назад тебе не поверили?

– Не знаю. Но другой правды у меня тогда не было. Потом начался весь этот кошмар: одноклассники, соседи, знакомые – все словно с цепи сорвались. В том, что пропала Лена, винили только меня. Короче, началась ужасная травля.

– Но я-то был с тобой, – напомнил ей Николай.

– Это я помню. – Софья прислонилась к его плечу и с благодарностью проговорила. – Ты был настоящим другом.

– Я любил тебя тогда… Сильно любил.

– Потом уволили отца. – Она сознательно поменяла тему. – Мать тоже осталась без работы, и мы переехали в Москву,

– В то время Ленкин дед был очень влиятельным человеком.

– И он сделал все, чтобы выкинуть нашу семью из Камышлова.

– Послушай, Соня, – задумчиво проговорил Николай, – я хочу понять: что могло заставить Ленку уйти той ночью из дома? Пожалуйста, прикинь как взрослый человек, имеющий жизненный опыт.

– Желание вернуться домой… – предположила Софья.

– Но ведь не вернулась?

– Она могла пойти на свидание, если договорилась с кем-то заранее.

– Почему – заранее?

– Как следователь, ведущий дело, ты должен знать, что с моего домашнего телефона Лена звонила только своей матери. Входящих звонков не было, телефон проверяли.

– А как же мобильники?

– Ни у меня, ни у Лены их не было. Разве ты не помнишь?

К скамейке подкатила машина, и оттуда выпорхнула Анна Пашкова – сияющая, симпатичная блондинка в коротком платье.

– Сонька! – Она бросилась обниматься. – Наконец-то приехала!

– И я тебе очень рада, – сказала Софья.

– А вы, я вижу, времени даром не теряете. Уже успели воссоединиться? – с улыбкой спросила Анна. – Здравствуй, Коля. Давненько не виделись.

– Привет! – Николай невесело улыбнулся.

– Что случилось? Почему вы такие странные? – Анна поочередно оглядела их и остановила взгляд на подруге: – У тебя красные глаза.

– Коля, расскажи, пожалуйста, сам, – попросила Софья.

– Три дня назад на водолазной станции нашли останки Лены Лейбман. Труп мумифицировался. Ее опознали по вещам, но все равно ждем окончательной экспертизы, – коротко рассказал он.

Анна опустилась на скамейку и прошептала:

– Ужас… Хочу заплакать, а слезу не текут…

– Поедемте куда-нибудь, чего во дворе сидеть, – предложил Николай. – Заодно и поговорим.

Ресторан, куда их привезла Анна, располагался у главного входа в городской парк. Стол выбрали у окна, и Николай сразу же пригласил официанта:

– Для начала принеси бутылку красного вина.

Официант ушел, и Анна, не дожидаясь вопросов, заговорила:

– Бедная Ленка. Ту ночь я помню, словно это было вчера. После танцев мы пошли на пляж, человек двадцать, не меньше. Разожгли костер, было шумно, орал магнитофон. Все танцуют, а я смотрю: наверху у ротонды стоит Ленка. Я ей рукой машу, а она не подходит. Тогда я бегом по лестнице к ротонде, но она как будто сквозь землю провалилась. Меня до сих пор мучает совесть. Если бы я тогда задержала ее, если бы подошла раньше…

– Брось. – Николай разлил вино по бокалам. – Ты не виновата. Это – судьба.

– Ее убили? – спросила Анна.

– Задушили ремнем от сумки.

– Она всегда любила такие, чтобы носить на плече.

– Давайте выпьем за упокой души вашей подруги. – Он поднял бокал. – Проведут вскрытие, закончатся экспертизы, тело предадут земле, и ее душа успокоится.

Они выпили, и Николай обратился к Анне:

– Что-нибудь еще можешь вспомнить?

– Больше, пожалуй, нечего, – покачала головой она.

– Важна любая деталь. Может, там, у ротонды, рядом с Леной кто-то стоял? Или другие ребята что-нибудь видели? Ведь вас было много.

– Одного не могу понять! – воскликнула Анна. – Куда она могла так быстро исчезнуть? Если бы ушла или убежала, я бы ее заметила на аллее.

– Ну да, – озадаченно хмыкнул Николай. – До водолазной станции – два километра. Машина по аллее не проедет – слишком узка.

– А я не понимаю, почему ее сразу не обнаружили, – вмешалась Софья. – Весь город перевернули вверх дном, а водолазную станцию не проверили.

– Проверили… – нехотя проговорил Николай. – Оперативник, который осматривал водолазную станцию, признался, что на чердак только заглянул. А труп лежал между балками, его, если не влезть на чердак, никак не заметишь. – Он снова разлил вино и поднял бокал: – Теперь давайте выпьем за встречу. Жаль, что при таких нерадостных обстоятельствах…

Официант принес их заказ, и за едой, словно условившись, все трое говорили только на отвлеченные темы.

– Где работаешь? – поинтересовалась Софья у Анны.

– Преподаю историю в нашей школе.

– Под началом у Соколова?

– Он – наш директор.

– Как мама? Еще работает?

– Теперь – в художественной школе.

Софья улыбнулась:

– Помню, как после школы мы рисовали у вас дома, и Марта Самуиловна учила нас смешивать краски.

– Она хотела бы повидаться с тобой.

– Как-нибудь зайду.

– У нас осталась Ленкина папка с рисунками. Хорошо бы передать ее матери.

– А почему раньше не передали? – насторожилась Софья.

– Не было случая, к тому же я плохо знаю Викторию Ильиничну.

– А я слишком хорошо. Поэтому не пойду. Но папку Ленкину заберу.

– Хотелось бы и мне в нее заглянуть, – вступил в их диалог Николай.

– Завтра принесу папку в школу, Сонька заберет, – пообещала Анна и вдруг сдавленно прошептала: – Смотрите, кто здесь…

В ресторан вошел седой коренастый старик в сопровождении двух крупногабаритных охранников. Вокруг него сразу сгрудились официанты. Софья его узнала – это был дед Лены.

Николай проронил:

– Лейбман.

– Что-то он плохо выглядит, – заметила Анна.

– Третий день пьет, отходит от опознания. Любой на его месте… – Он не договорил последнюю фразу, когда к нему подошел официант:

– Илья Ефимович просит подойти к его столику.

– Понял. – Николай встал и пошел к Лейбману.

– Интересно, чего он хочет? – задумчиво проговорила Анна.

– Боюсь, он узнал меня.

– Тогда готовься. Сейчас тебя выведут отсюда под белы рученьки.

– Пусть только попробуют, – мрачно пообещала Софья.

– На нем просто лица нет. Представляю, как ему плохо.

– Мне двадцать лет назад было не легче. И я никогда не прощу ему того, что он сделал с нашей семьей.

– Мы – христиане… – глубокомысленно и пьяно проронила Анна. – Должны прощать.

– Кто должен, тот пусть и прощает. А я не прощу.

Когда Николай вернулся, Анна поинтересовалась:

– Чего ему нужно?

– Просил, чтобы я форсировал расследование. Денег пообещал.

– Значит, он меня не узнал? – в голосе Софьи послышалось облегчение.

Николай покачал головой:

– Нет, не узнал.

День третий

Наверное, они слишком много выпили в ресторане и чересчур поздно разошлись. Наутро Софья чувствовала себя совершенно разбитой. Такой образ жизни был определенно не для нее.

В комнату заглянула тетя Маша:

– Просыпайся, Соня-засоня. Кашу тебе сварила.

Софья встала и, как была, в ночной рубашке, зашаркала на кухню. Усевшись за стол, она взяла ложку:

– Как в детстве: какао и молочная каша.

– Во сколько ты вчера вернулась домой? – Тетя Маша села рядом и, подперев кулачком щеку, посмотрела на нее.

– Около часа ночи. Теперь – как разбитое корыто. Такие загулы мне не по возрасту.

– Не все же тебе работать, нужно и отдыхать, – заметила тетя Маша и, как бы между прочим, спросила: – Николая, часом, не видела?

– Встретились.

– Говорили?

– Больше по делу.

– Что-нибудь случилось?

– На заброшенной водолазной станции нашли останки Лены Лейбман.

– Господи, спаси и сохрани! Значит, не утонула?

– Ее убили. Коля приходил, чтобы поговорить об этом. Он расследует дело.

– А я-то грешным делом понадеялась… – пригорюнилась тетя Маша. – Хорошим бы он был мужем тебе, Сонечка.

Софья недовольно скривилась:

– Сама во всем виновата. Уехала, бросила его. Все как-то кувырком.

– Ни в чем ты не виновата! – прикрикнула на нее тетя Маша. – Не возводи на себя напраслину. Никто вам не мешает пожениться сейчас. Он – холостой. Ты – не замужем.

– Поздно, тетя Маша, – вздохнула Софья. – Мы – другие, и все вокруг изменилось.

– Ой-ой-ой! У меня даже давление подскочило. Кто ж тебе такое сказал?

– Поэт… – Софья прочитала на память:

По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Даже если пепелище

Выглядит вполне,

Не найти того, что ищем,

Ни тебе, ни мне[4].

– Не слушай ты их! Посади Николая перед собой и все ему объясни: так, мол, и так…

– Поздно. Повсюду одни пепелища.

– Ешь кашу, остынет, – сказала тетя Маша и спросила: – Куда сегодня пойдешь?

– В школу к Аньке. Посмотрю, как она учительствует.

В последний раз в своей школе Софья побывала перед отъездом в Москву. Теперь школа стала гимназией, но в ней ничего не изменилось: в коридорах по-прежнему было чисто и пахло столовской едой.

Анну Софья нашла в кабинете истории на третьем этаже, где она сидела за учительским столом и отчитывала расхристанного мальчишку:

– Начало года, а ты уже отличился. Еще раз такое повторится – без родителей в школу не пущу. Ты понял меня?

– Понял. – Мальчишка кивнул опущенной головой.

– Теперь можешь идти. И не беги по коридору! Спокойно иди! У Павла Алексеевича сегодня шестой урок!

Мальчишка вышел за дверь, и было слышно, как он побежал по коридору.

– Вот паршивец! – нахмурилась Анна. – Хоть кол на голове теши, ему все равно.

Софья прошлась по пустынному классу и уселась напротив подруги.

– Мы были точно такими. Разве не так?

– Мы были еще хуже. – Анна достала из сумки папку и положила на стол. – Вот! Забирай.

– Помню… – Анна провела рукой по картонной крышке. – У меня была такая же.

– И у меня.

– После уроков мы Ленкой шли к вам домой, рисовали, а папки оставляли в комнате у Марты Самуиловны.

– Она частенько перебирает наши рисунки. Говорит, что у всех были способности. – Анна собрала со стола учебники, взяла стопку тетрадей и сложила в портфель. – Я закончила. Идем в учительскую, отнесем классный журнал. – Они вышли из класса, и Анна заперла дверь. – На завтра ничего не планируй, мать приглашает на чай.

Тем временем прозвенел звонок, и в коридоры хлынули толпы учеников. Начались беготня и галдеж. К учительской они едва пробрались.

У дверей им встретился Соколов.

– Все-таки пришла! – воскликнул он, обращаясь к Софье.

Она кивнула на Анну:

– К подруге. Ну, и вообще…

– Как прошел день? – Соколов повернулся к Анне. – С Зубанем разобрались?

– Предупредила: еще одна выходка, и я вызову родителей.

– Увы, это напрасный труд. Его родители нам не помощники. Пьют. Я с ними знаком. Придется вам, Анна Валерьевна, справляться самостоятельно. В крайнем случае подключайте меня. – Он перевел взгляд на Софью: – Как отдыхается?

– Хорошо.

– Не слышу энтузиазма.

– Помните Лену Лейбман?

– Внучку Ильи Ефимовича? Конечно, помню. Я преподавал у вас географию.

– На водолазной станции нашли ее тело.

– Слышал… – сказал Павел Алексеевич и посмурнел. – Хорошая была девочка, и какой горький итог! Я все же надеялся, что она жива.

– В последний раз Лену видели на пляже, поэтому решили, что она утонула.

– Помню, помню… Тем летом поднялась такая шумиха. – Соколов горестно покачал головой. – Ну, что же… Надеюсь, этого мерзавца найдут.

– Кого, простите? – не расслышала Софья.

– Я говорю: надеюсь, что убийцу найдут. – Соколов открыл дверь учительской. – Сейчас вынужден откланяться, много работы.

Анна унесла классный журнал, они вышли из школы и продолжили разговор на улице.

– Смотрю на Павла Алексеевича и удивляюсь. Таким красавчиком был в молодости, и такой обыкновенный сейчас, – проговорила Софья. – Когда-то мы все были в него влюблены.

– А по мне, так он и сейчас красив. И между прочим, его обожают дети. Соколов – наше все, в прошлом году ему присвоили звание заслуженного учителя.

– Кто еще из наших учителей остался работать в школе?

– Пожалуй, больше никто. – Помолчав, Анна продолжила: – Забыла тебе сказать…

– Что еще?

– Я узнала, что Ленкина мать резала вены.

– Из-за того, что дочь пропала?

– Еще до этого.

– Из-за Рылькова, что ли? – догадалась Софья.

– Рассказывают, что он в ее больничной палате в присутствии Лейбмана на коленях стоял.

– Прощение вымаливал?

– Вроде того.

– Рыльков всегда был кобелем, – заметила Софья. – Меня это нисколько не удивляет.

– Теперь этот кобель – наш мэр.

Они дошли до перекрестка и распрощались, договорившись, что завтра Софья придет в гости к матери Анны, учительнице рисования Марте Самуиловне.

Когда Софья подходила к тети-Машиному дому, ей позвонил Николай:

– Можешь приехать в отдел?

– На допрос? – поинтересовалась она.

– Почему сразу на допрос? Просто поговорим.

– Мог бы поговорить вчера в ресторане.

– Ну, хорошо, – признался Николай. – Хочу, чтобы ты перечитала свои показания.

– Зачем?

– Тогда ты была ребенком. Может быть теперь…

– Я была взрослой! – перебила его Софья. – В семнадцать лет я была уже взрослой.

Николай усмехнулся:

– Скажи еще – что в пятнадцать лет Гайдар командовал полком… Прошу тебя, приезжай. Перечитай свои показания и посмотри на них взглядом взрослого человека. Может, что-то еще вспомнишь.

В следственный отдел Софья приехала с папкой, которую забрала у Анны.

– Присаживайся. – Николай встал из-за стола и включил чайник. – Сейчас сделаю кофе. Следственные материалы лежат на столе. Твои показания там, где закладка. Можешь начинать.

Софья раскрыла папку и, перечитав протокол, проронила:

– Кажется, здесь все правильно.

– Нечего добавить? – Николай поставил перед ней кружку с горячим кофе.

– Ну почему же…

– Тогда говори.

– Пожалуй, есть три момента, о которых ты, возможно, не знаешь. Мне подумалось: зачем в тот вечер Ленка мне позвонила? Будь я на ее месте, то в ночь Ивана Купала отправилась бы вместе со всеми на танцы, а потом на пляж. Такое бывает только один раз в году. Зачем она мне позвонила?

– Вы были подругами.

– Ну и позвонила бы назавтра.

– Ты сказала, что сама ее пригласила. Разве не так?

– Я сидела одна, и мне было скучно. Уверена, Ленка знала: если позвонит, я ее приглашу.

– Считаешь, она все спланировала? Но что ей мешало договориться с тобой? Девушки всегда так делают: говорят родителям, что идут к подруге, а сами ночуют с парнем. Почему она не рассказала тебе?

– Наверное, Лена шла к тому, о ком не смела мне рассказать.

– Не рассказать лучшей подруге? – Николай озадаченно почесал затылок. – Это что-то запредельное.

– И вот еще что: она выходила ненадолго и собиралась вернуться.

– Откуда такой вывод?

– Дверь осталась не заперта. Я не придала этому значения и тогда не рассказала следователю.

– Ты это точно помнишь?

– Утром с дачи приехала мать, а дверь открыта. Мне за это попало.

– Ну, хорошо… Предположим, Лена договорилась встретиться с кем-то в условленный час. Но ведь она не знала точно, когда ты уснешь.

– На моей тумбочке лежали таблетки снотворного.

Заинтересовавшись, Николай придвинулся ближе.

– Выходит, у Лены был разработан план? Вовремя позвонить, остаться ночевать, подсыпать снотворное, сбежать к мужику и вернуться до того, как ты проснешься.

– Это предположение.

– Тем не менее оно пришло тебе в голову.

Софья взяла кружку и глотнула кофе.

– И вот тебе еще информация…

– Ну, говори.

– Еще до того, как исчезла Лена, ее мать резала вены.

– Зачем?

– Говорят, из-за Рылькова.

– Странная история получается, – проговорил Николай.

Софья положила на стол папку:

– Вот! Это ее рисунки.

Он развязал шнурки и пересмотрел два десятка акварелей и карандашных рисунков.

– Не за что зацепиться.

– А для меня здесь много воспоминаний, – возразила Софья. – Это – у озера в парке, там мы рисовали с натуры. А это – фрукты из воска, которые лежали в вазе у Марты Самуиловны: яблоко, груша и банан.

– Зачем вы занимались рисунком? Ни одна из вас не стала художницей: ни ты, ни Лена, ни Анька.

– В те времена все девочки мечтали стать модельерами, а Марта Самуиловна, Анькина мать, преподавала рисование. Мы были увлечены и часто рисовали в ее квартире. – Софья показала рисунок карандашом: – Вот, например, сквер Космонавтов: деревья, скамейки и памятник. Вид из окна Марты Самуиловны.

Николай собрал следственные материалы и запер их в сейф. Потом снял со спинки стула пиджак:

– Идем, провожу.

Они спустились по лестнице и вышли на улицу. Там, шагая рядом с Николаем, Софья спросила:

– Как продвигается расследование? Есть что-то новое?

– Пришел результат анализа ДНК. Найденное тело принадлежит Лене Лейбман. И еще… – Он замялся. – Не знаю, стоит ли говорить. Похоже, перед смертью у нее был половой контакт.

Софья удивилась:

– Через двадцать лет на мумии обнаружили сперму?

– Не сперму, а мужские лобковые волосы. Но по ним преступника не найти.

– Жаль…

– Ты вспоминала обо мне? – вдруг спросил Николай.

– Вспоминала, – призналась Софья.

– И я вспоминал. Дня не было, чтобы не думал о тебе.

– Я виновата перед тобой. Прости меня, Коля.

– Зла на тебя не держу. – Он обнял Софью и крепко прижал к себе. – Вот видишь, как все обернулось.

День четвертый

– Сонечка, дорогая! – Открыв дверь, Марта Самуиловна бросилась обниматься. Потом сразу захлопотала: – Проходи, проходи в комнату!

Из кухни с пирогом вышла Анна и мимоходом чмокнула Софью:

– Привет!

Комната, где жила Марта Самуиловна, нисколько не изменилась. Мебель была все та же, поменялись только окно и обои.

– Как поживаешь, москвичка? – Марта Самуиловна поставила в вазу цветы, которые принесла гостья. – Совсем забыла наши края.

– Подожди-и-и… – многообещающе протянула Анна. – Сейчас она будет спрашивать про мужа, про семью.

– Я не замужем, – улыбнулась Софья.

– Так и не вышла? – разочарованно ахнула Марта Самуиловна. – Вот и моя Анька – тоже.

– С чего ты взяла, что все женщины непременно должны быть замужем? – нахмурилась Анна. – А может, я не хочу!

Мать с дочерью вступили в перепалку, и было видно, что эту тему здесь обсуждали часто. Софья прошлась по комнате и остановилась возле окна. Увидела знакомые места: сквер Космонавтов, деревья, скамейки, но памятника на месте не было.

– Послушайте! – Она резко обернулась. – Куда делся памятник космонавтам?

– Его из наших окон не видно, – объяснила Марта Самуиловна.

– Разве?

– Его видно вон из того крыла. – Она указала рукой на окна соседнего подъезда.

– Как странно. Мне казалось, что сейчас подойду к окну и увижу.

– Ты просто забыла. Знала, что памятник есть, и нафантазировала себе.

Они сели за стол, Марта Самуиловна угощала Софью пирогами и расспрашивала о московском житье-бытье. Та отвечала и даже смеялась, но при этом считала минуты до того момента, когда останется наедине со своими мыслями.

Застолье продолжалось около часа, после чего Софья вышла на улицу и дважды обошла вокруг дома. Потом она позвонила Николаю:

– Это я. Можешь говорить?

– Да. Могу.

– Помнишь тот карандашный набросок? Вид из окна Марты Самуиловны: сквер Космонавтов, деревья, скамейки и памятник.

– Ну, предположим.

– Так вот! Из окон Марты Самуиловны памятник не видно.

– И что это значит?

– Лена Лейбман рисовала этот набросок, находясь в другой квартире.

– Постой, не так быстро… – Николай помолчал. – Как она там оказалась?

– Не знаю.

– Может, пошла к подружке?

– Не было никакой подружки. Я точно знаю.

– Определила номер квартиры?

– Двенадцать.

– Улица? Дом? Записываю…

– Школьная, сорок семь.

– Ну, хорошо. – Пообещал Николай. – Я проверю, кто проживал по этому адресу. Что-нибудь еще?

– Скажи, где можно купить хороших продуктов? – спросила Софья.

– Там же, где и раньше. На рынке.

Приехав на рынок, Софья отправилась в мясные ряды – хотелось порадовать тетю Машу настоящими мясными котлетами. Она обошла прилавки, выбрала самый приличный и, отступив на шаг, с кем-то столкнулась.

Позади нее вскрикнула женщина:

– Нельзя же так, в самом деле!

Используя опыт столичной жизни, Софья приготовилась ответить, что у нее нет глаз на затылке. Однако, обернувшись, она увидела мать Лены Лейбман: красивую ухоженную женщину с пустыми глазами.

– Здравствуйте, Виктория Ильинична. Вы меня помните?

Вглядевшись в ее лицо, женщина отшатнулась, но потом взяла себя в руки:

– Ты – Соня Садкова.

– Как поживаете?

– Я тороплюсь… – Виктория Ильинична сделала попытку уйти, но Софья горячо попросила:

– Не уходите!

Лицо женщины исказила гримаса боли.

– Ну что еще тебе от меня надо?

– Я не виновата в ее смерти…

– А я ни в чем тебя не виню. Но говорить с тобой не хочу.

Виктория Ильинична развернулась и быстро зашагала прочь. Софья, глядя ей в след, прокричала:

– Но это несправедливо!

Результатом ее набега на рынок стали два больших пакета с продуктами. Довольная тетя Маша раскладывала их: что-то – в холодильник, а что-то – в кухонный шкаф.

– Послушай, тетя Маша, – Софья присела рядом, – ты знала родного отца Ленки Лейбман? Почему она носила фамилию деда?

– А разве Лена тебе не рассказывала?

– Мы не говорили об этом.

– Вика Лейбман встречалась с одним командированным из Москвы и, когда тот уехал, осталась беременной.

– Страшно представить, что сделал Илья Ефимович с тем командированным.

– Может, и сделал. Да только Вика, после того как родила, долго не могла выйти замуж. Тут Рыльков и подвернулся. Сыграли свадьбу и, как говорится, прикрыли срам. Вика влюбилась в Рылькова как кошка, но он постоянно ей изменял. – Тетя Маша открыла холодильник и, оглядев забитые продуктами полки, вздохнула: – Ну и как все это съесть?

– А я тебе наглядно продемонстрирую. – Услышав звонок своего телефона, Софья побежала в комнату и ответила:

– Слушаю, Коля!

– Спустить во двор. Я – в машине.

– Есть что-то новое?

– Жду.

Накинув ветровку, она сбежала вниз, выскочила из подъезда и нырнула в машину Николая:

– Что?!

– Я узнал, кому в то время принадлежала двенадцатая квартира. – Сказал Николай.

– Кому?

– Геологу Трифонову.

– Мне это ни о чем не говорит.

– Зато мне говорит. Трифонов был другом Рылькова. Я поспрашивал кое-каких знакомых и вот что узнал: на время отъездов в экспедиции Трифонов оставлял Рылькову ключи от своей квартиры, и тот водил туда женщин.

– Что же это получается? – растерялась Софья. – Ленка встречалась в квартире с отчимом?

– Судя по всему, она с ним спала. А когда приходилось ждать, рисовала.

– Какая мерзость…

– Теперь понятно, почему тем вечером она тебе ничего не сказала.

– Значит, ее убил Рыльков?

– Теперь мы можем это проверить, сделав анализ ДНК и сравнив его с ДНК найденных лобковых волос. Однако есть одно «но». В ночь исчезновения Лены Лейбман Рыльков был в отъезде. У него – стопроцентное алиби.

– Может быть, она просто рисовала?

– Сама себя слышишь? Рыльков использовал квартиру для встреч с бабами. Стал бы он «палить контору» перед своей падчерицей, если бы она не была его любовницей?

– Всё так. Но мне не хочется в это верить, – нахмурилась Софья.

– В жизни, Сонечка, все не так, как в книжках и фильмах. Преступник часто скрывается среди самых близких людей.

День пятый

В комнату, где спала Софья, вошла тетя Маша и протянула ей телефонную трубку:

– Тебе звонят.

– На городской? – удивилась она: – Кто?

– Соколов.

Взяв трубку, Софья сказала:

– Слушаю.

– Это Павел Алексеевич. Не помешал?

– Всегда рада вас слышать.

– У меня к тебе просьба. На этой неделе в нашей школе будет проходить мероприятие по профориентации старшеклассников. Хочу, чтобы ты рассказала о своей профессии, о жизни в Москве. Ребятам будет интересно послушать. Может, забежишь ко мне на десять минут? Поговорим обо всем подробнее.

Софья согласилась и уже через полчаса вошла в кабинет Соколова.

Он встал из-за стола и пошел ей навстречу.

– Спасибо, что согласилась. – Павел Алексеевич усадил Софью рядом с собой и положил перед ней листок: – Список выступающих. Кроме прочих ждем директора театра и мэра.

– Насколько я понимаю, вы хотите живого общения без определенных форматов?

– Ребятам будет интересно тебя послушать. Многие планируют учиться в Москве.

– Не хотелось бы их сразу пугать, – улыбнулась Софья.

– Пугать не надо. Мы стараемся прививать детям свободу мысли и не загонять их в жесткие рамки.

– И это правильно. Какой же вы молодец!

– Не я один. В школе сложился отличный педагогический коллектив.

– Говорят, что вас любят дети. И мы тоже вас очень любили.

– Что ж, приятно такое слышать. Я всегда старался быть для вас старшим товарищем. По своему детдомовскому прошлому знаю, как это важно.

– Вы детдомовец? – удивилась Софья. – Я этого не знала. И никто в нашем классе не знал.

– Моя жизнь начиналась трудно. Но со временем все изменилось. У меня прекрасная семья. Я люблю свою работу и безоговорочно счастлив. – Павел Алексеевич удовлетворенно вздохнул. – Слышал, ты поддерживаешь отношения с Колей Анохиным. Он рассказывал, как продвигается следствие?

– Убийцу ищут, – коротко ответила Софья, понимая, что большего рассказать не может. – Столько лет прошло, разве найдешь.

– Да-да… К большому сожалению, это так. – Сказал Павел Алексеевич и поднялся на ноги. – Ну, что же, Сонечка… Ждем тебя послезавтра к семи. До встречи!

У школы Софью поджидал Николай.

– Ты здесь как оказался? – удивилась она.

– Тетка сказала, что ты отправилась в школу.

– Соскучился?

– Сейчас не до этого. – Николай взволнованно выдохнул. – В деле появился новый свидетель.

– Кто? – Софья оторопела от неожиданности.

– Гаишник из Зеленодольска. Он проезжал в ту ночь мимо пляжа, видел компанию Анны и слышал звук газонокосилки.

– Газонокосилка? Ночью? Откуда?

– В том-то и дело. На пляже газонокосилку никто не слышал. В показаниях об этом нет ни одного слова. Но там было шумно, играл магнитофон. А до гаишника звук долетал с другой стороны, в этом все дело.

– Но кто же косит траву ночью? – удивилась Софья.

Не собираясь отвечать на этот вопрос, Николай вдруг сказал:

– Ты лучше спроси: что там делал этот гаишник?

– Что? – поинтересовалась она. – От Зеленодольска до Камышлова сто километров.

– Он привез Рылькова! – выдал наконец Николай.

Софья опустила глаза и мрачно кивнула:

– Ну, вот все и схлопнулось…

– Гаишник рассказал, что в тот день в девять вечера Рыльков ехал на своей машине по объездной дороге Зеленодольска и врезался в ограждение. Его принял наряд дорожной полиции, Рыльков был пьян и кричал, что опаздывает на свидание к подружке в Камышлов. Аварию зафиксировали, и она попала в сводку происшествий. Однако на медицинское освидетельствование Рылькова не повезли, он решил этот вопрос там же, на месте, отвалив гайцам приличную сумму. Они же довезли его до пляжа в Камышлове.

– Как удалось узнать?

– Одному Богу известно… Оперативники проверили все зарегистрированные происшествия за тот вечер в радиусе ста километров. Зацепились за аварию в Зеленодольске, и дальше пошло.

– Значит, мы не ошиблись, – удовлетворенно проговорила Софья. – Он ехал к Лене Лейбман.

– Отныне у Рылькова нет больше алиби. Теоретически я уже сейчас могу получить судебное решение на забор биоматериала для анализа ДНК.

– Рыльков – городской мэр, – напомнила Софья. – Как только сунешься за решением, ему тут же доложат.

– Поэтому я решил сначала поговорить с его женой.

– Для Виктории Ильиничны это будет страшным ударом.

– Рано или поздно она все равно узнает.

– Вызовешь ее в кабинет?

– Лучше в неформальной обстановке. Ты мне поможешь?

Чуть помолчав, Софья тряхнула головой:

– Помогу.

Выехав за пределы Камышлова, автомобиль Николая остановился возле шлагбаума коттеджного поселка. Из будки вышел охранник:

– Вы к кому?

– К Рыльковым. – Николай показал удостоверение.

– Понял! – Охранник поднял шлагбаум. – Знаете, куда ехать?

– Лучше подскажи.

– Все время – прямо, потом налево, и упретесь в их дом. Угловой участок у леса.

Они въехали на территорию поселка. Софья сидела рядом с Николаем, на ее коленях лежала папка с рисунками Лены Лейбман. Автомобиль остановился возле кованых ворот, и Николай посигналил.

– А что, если Рыльков сейчас дома? – задумалась Софья

– Его там нет, – успокоил ее Николай.

– Ты уверен?

– Я проверял.

– Что-то я волнуюсь…

– Хочешь, пойду с тобой?

– Нет, я сама.

Софья выбралась из машины. Когда она подошла к калитке, ее распахнул охранник.

– Садкова?

– Да.

– Проходите.

Дом Рыльковых походил на городской дом культуры: с такими же колонами, лестницей и фронтоном. Охранник довел Софью до двери, там ее встретила прислуга и провела в холл, который был одновременно столовой и залом.

Мать Лены сидела у барной стойки с бокалом виски и была изрядно пьяна. Увидев Софью, она спросила:

– Где папка?

Софья положила папку с рисунками на барную стойку.

– Выпьешь?

– Нет. Не сейчас.

Виктория Ильинична поставила бокал и раскрыла папку.

– В среду похороны. Но ты лучше не приходи.

– Можете меня выслушать?

– Говори.

– У вашего мужа… У Сергея Сергеевича были отношения с Леной.

Виктория Ильинична выпила виски, потянулась за бутылкой и подлила в свой бокал.

– Вы слышали? – продолжила Софья.

– Я знала и всю жизнь живу в этом аду. – Говоря, Виктория Ильинична оставалась неправдоподобно спокойной. – Однажды я нашла под сиденьем его автомобиля учебник географии с презервативом вместо закладки. Потом мне сказали, что машину Сергея видели у школы дочери, он ее ждал. По переглядываниям и почти супружеским ссорам я понимала, что у них есть общая тайна. Конечно, я и раньше догадывалась, что у Сергея есть любовница, но я не была готова к тому, что это моя дочь.

– Вы говорили с Леной? Спрашивали?

Выпив виски, Виктория Ильинична пожала плечами:

– Зачем? Я делала вид, что мне ничего не известно.

– Вы – мать… Как вы могли?

– Могла. Они же смогли?

– Знаете, кто убил вашу дочь?

– Сергей? – Виктория Ильинична налила себе виски. – Я об этом догадывалась.

– Прошу вас, хватит. – Софья забрала у нее бутылку. – Нам нужно договорить.

– Чего ты хочешь?

– Мне нужен волос вашего мужа

– Хотите сделать экспертизу? Я понимаю… – Виктория Ильинична соскользнула с табурета и нетвердой походкой вышла из зала. Вскоре она вернулась с массажной расческой. – Пожалуйста!

Софья забрала расческу и довела Викторию Ильиничну до дивана.

– Прошу ничего не говорить вашему мужу…

Однако та уже не слышала ее слов, закрыв глаза и провалившись в сон.

Поздним вечером Николай приехал к дому тети Маши и вызвал Софью во двор. Она ждала его приезда и, как только он позвонил, тут же сбежала вниз.

– Ну, что?

– Отправили волос в область. Завтра будет предварительный результат по совпадению митохондриальной ДНК.

– С трудом в это верится. Лобковому волосу убийцы уже двадцать лет.

– ДНК этого типа полностью сохраняется, пока существует волос.

– Уверена, что совпадение будет.

– Я говорил с шефом. Мы решили: если завтра все подтвердится, мы запросим официальное разрешение на забор биоматериала Рылькова. Вот только боюсь, что до этого времени Рыльков не доживет.

– Почему?

– Шеф позвонил Ленкиному деду…

– Илье Ефимовичу? Зачем?

– Вероятно, Лейбман заплатил, чтобы иметь актуальную информацию. Он тут же приехал в отдел. О чем они говорили, не знаю, но после ухода Лейбмана шеф заперся в своем кабинете и крепко напился.

– Ты думаешь, что Лейбман убъет Рылькова? – предположила Софья.

– Это без вариантов. Считай, что смертный приговор Рылькову уже подписан.

– А мне на это плевать. Пусть хоть так, но зло будет наказано.

– А вот мне – нет. Чувствую себя соучастником.

День шестой

В летнее кафе на окраине парка, где была назначена встреча, Анна пришла с объемной сумкой.

– Что там у тебя? – спросила Софья.

– Подарок Соколову на юбилей от учителей нашей школы.

– Сколько ему исполняется?

– Пятьдесят.

– А мне казалось – намного больше.

– Учитель и ученик – два разных поколения, даже если разница в возрасте всего десять лет.

– Что дарите?

– Шлем для картинга, специальный, с разными наворотами.

– Зачем ему шлем?

– Как зачем? – удивилась Анна. – Павел Алексеевич – мастер спорта по картингу.

– Да ну?..

– А ты разве не знала? Он был тренером в детской спортивной школе.

– Да-да… Что-то припоминаю. Мальчишки из нашего класса у него занимались.

– Но я позвала тебя сюда не за этим. – Анна достала картонную папку для рисования и шлепнула ею о стол: – Вот! Забери, а мне отдай ту. Я перепутала.

– Что значит – перепутала? – растерялась Софья.

– Вместо Ленкиной папки я отдала тебе свою. Они очень похожи. Ты же помнишь, и у тебя тоже была такая.

– Моя вряд ли сохранилась… – проронила Софья.

– А у матери все на месте, в том же шкафу.

– Ты уверена, что та папка твоя? – Софья открыла папку и стала перебирать рисунки.

– Но эта же – Ленкина. Значит, в прошлый раз по ошибке я отдала свою. А тут сунулась в шкаф, дай, думаю, посмотрю. Открыла и сразу все поняла.

– Я тоже все поняла. – Софья переворошила рисунки и выбрала тот, на котором был вид из окна Марты Самуиловны. – Вот, посмотри!

– Что в нем удивительного? – не поняла Анна.

– А я тебе расскажу. – Софья ткнула пальцем в рисунок Лены: – Здесь нет памятника.

– Ну…

– Его здесь нет, потому, что из вашего окна памятник космонавтам не виден. А на твоем рисунке он есть. Значит, твой рисунок был нарисован в другой квартире. И я знаю где.

– Откуда? – побледнев, проронила Анна.

– Николаю стало известно, что у Рылькова был ключ от двенадцатой квартиры, и он приводил туда женщин. Мы думали, что у него была связь с Леной Лейбман.

– Нет! – Зажмурившись, Анна помотала головой. – Нет! Это неправда!

– Его любовницей была ты? – спросила Софья, и Анна кивнула:

– Да, я встречалась с Рыльковым в той квартире.

– Тебе нужно все рассказать Николаю.

– Мне бы не хотелось…

– Придется. – Софья позвонила Николаю, и он немедленно приехал в кафе.

Усевшись за столик, спросил:

– Что у вас стряслось? Откуда такая спешка?

– Тот рисунок рисовала не Лена, – пояснила Софья. – И у нее не было связи с отчимом. Любовницей Рылькова была Анна.

Николай удивленно посмотрел на Анну:

– Правда?

Анна кивнула:

– Да.

– Когда это началось?

– За полгода до исчезновения Лены.

– Она знала об этом?

– Догадывалась. Из-за этого мы с ней поссорились.

– В ту ночь Рыльков приезжал на пляж к тебе?

– Ко мне. Мы сразу пошли на квартиру и провели там всю ночь.

– Почему ты не рассказала об этом следователю?

– Неужели не ясно? Рыльков был женат.

– Значит, Рыльков всю ночь был с тобой? А потом?

– Утром уехал в Зеленодольск. Он был в командировке.

Николай откинулся на спинку стула и посмотрел на Софью.

– Теперь мне все ясно.

– Ты видела Лену на пляже? Или соврала? – спросила Софья.

– Я бы не стала врать. Когда увидела ее, испугалась, что она столкнется с Рыльковым. Он должен был вот-вот появиться.

– Ты поднялась к ротонде, где стояла Лена… – начала говорить Софья, но ее голос заглушил звук проезжающих картов. – Какой жуткий рев!

– Я поднялась по ступеням, но Лены уже не было. Потом приехал Рыльков и мы отправились на квартиру, – повторила Анна.

– От ротонды к парку ведет длинная аллея. Уйти можно только по ней или вдоль балюстрады. Если бы она пошла вдоль балюстрады, ты бы ее увидела.

– Клянусь! Прошло не больше минуты, но Лены там уже не было, как сквозь землю провалилась. Можно было предположить, что она уехала на машине, но машина там не пройдет.

– Ты ничего не слышала, когда поднялась к ротонде? – спросил Николай.

– Типа чего?

– Типа звука работавшей газонокосилки.

– Ночью? – усмехнулась Анна.

– Пожалуйста, вспомни…

– Какой-то рычащий звук был, но точно не газонокосилка… – Мимо них с чудовищным ревом проехал двухместный карт, и Анна заткнула уши. – Кошмар…

– Получше места не нашла? – поморщился Николай. – Здесь толком не поговорить, рядом – база картингистов.

– А я туда и приходила. – Она указала взглядом на сумку. – За шлемом для Соколова.

– Зачем ему шлем? – Словно что-то припоминая, Николай потер висок. – Ах, да… Он же был картингистом…

– Не просто картингистом, а тренером по картингу. Мне нужно идти… – Анна встала из-за стола и посмотрела на Софью: – Папку с рисунками заберешь?

– Заберу.

Оставшись наедине, Софья и Николай встретились взглядами и долго смотрели друг на друга, словно сверяясь мыслями. Наконец он проговорил:

– Думаешь о том же, о чем и я?

Она покачала головой и протянула:

– Не-е-е-ет. Он не мог.

– Мы не говорим о ком-то конкретном. Мы говорим, что той ночью к ротонде подъехал карт. Только для него ширины аллеи было достаточно.

– И тот, кто приехал на карте, увез Лену через парк к водолазной станции?

– Почему бы нет? Во всяком случае, это объясняет ее исчезновение и звук, который гаишник принял за шум газонокосилки. Мы только что слышали его, очень похоже. Подожди! – Николай вытащил из кармана телефон и коротко бросил: – Ну?!

Выслушав несколько слов, он дал отбой и поднял глаза на Софью.

– Что? – напряглась она.

– Пришел анализ ДНК. Это не Рыльков.

День седьмой

Еще никогда Софья не ждала телефонного звонка с таким нетерпением. К двум часам дня терпение исчерпалось, и она решилась позвонить Николаю. Но он позвонил сам, и не по телефону, а в дверь.

Они сели в гостиной, и Николай заговорил:

– Значит, так… Соколов действительно работал тренером по картингу в детской спортивной школе. Водолазная станция в то время неофициально использовалась, как склад секции картинга. Там хранили всякое барахло – то, что уже не было годно. У всех тренеров был туда доступ, любой мог взять ключ, в том числе Соколов. В день, когда умерла Лена Лейбман, у картингистов были турнирные гонки.

– Откуда знаешь?

– В городской архив заглянул. Затем поговорил с главным тренером, его фамилия Карпов. Он до сих пор работает. По окончании гонок они с Соколовым задержались в мастерской. Часов в девять Карпов ушел, а Соколов остался.

– Двадцать лет прошло, как можно такое помнить?

– Турнирные таблицы и журнал учета рабочего времени хранятся в архиве.

– Понимаю, к чему ты клонишь, – сказала Софья. – А вдруг это Карпов?

– Карпов в тот вечер в больницу загремел с инфарктом. К нему нет вопросов, выписка сохранилась.

– И что из этого следует? Какой делаем вывод?

Николай выставил перед собою ладонь, предупреждая ее возражения:

– Не будем спешить с выводами. Давай просто порассуждаем. Расскажи мне про Соколова.

– Он был нашим учителем географии. Все девчонки поголовно были в него влюблены.

– И ты? – улыбнулся Николай.

– Конечно. Ему не было тридцати, красавчик.

– Как вел себя Соколов?

– Ровно.

– Никого из учениц не выделял?

– Нет, никого. – Софья покачала головой, но вдруг оживилась. – Хотя подожди… Помню один случай, когда я вернулась в класс после урока и застала там Соколова и Лену Лейбман.

– Они были наедине?

– И это меня удивило. Павел Алексеевич сидел за учительским столом, а Лена стояла рядом, и у нее было заплаканное лицо. Я тогда подумала, что он отчитывает ее за оценки.

– Она плохо училась?

– Средненько. Так же, как я или Аня.

– Вероятнее всего, они были любовниками и в тот вечер договорились о встрече. Соколов заехал за Леной на карте, поэтому она так быстро исчезла. Потом он увез ее на водолазную станцию и там убил.

– Даже если у них была связь, для чего Соколову ее убивать?

– Я сказал: вероятнее всего. Не исключаю, что это версия ошибочна, но другой у меня пока нет. Будем работать с этой.

– А что тут мудрить? – пожала плечами Софья. – Взять у него волос и сравнить с тем, что нашли.

– У меня другой план. Надеюсь, ты мне поможешь?

– В чем?

– Сегодня в школе будет проходить мероприятие.

– Знаю. Буду там выступать.

– Пойдешь в школу с той самой папкой.

– С рисунками Лены? – удивилась Софья. – Зачем?

– Как только представится случай, покажешь папку Соколову и скажешь, что ее нашла у себя дома учитель рисования и она принадлежала Лене Лейбман. Потом скажешь, что собираешься отдать папку матери Лены, но сначала хочешь показать ее мне.

– Зачем?

– Затем, что в папке кроме рисунков лежит дневник Лены Лейбман.

– Павел Алексеевич умный человек и не поверит ни единому слову.

– Смотря как сказать. Говорить надо уверенно.

– Это какой-то бред!

– Послушай, Соня… – Николай ненадолго задумался, но потом все же продолжил: – Соколов уже знает, что по факту убийства возбуждено уголовное дело. Если он виноват, то обязательно попадется в ловушку. Если нет – я буду рад.

– Думаешь, он попытается стащить эту папку?

– Он не попытается. Он ее стащит. Тебе нужно только предоставить ему эту возможность.

– И что это даст?

– Основания для серьезных подозрений. Пока мы имеем только догадки.

– Ты будешь в школе?

– Конечно! И я не спущу с Соколова глаз.

Время подходило к семи. В актовый зал набилось полторы сотни старшеклассников. С минуты на минуту ожидалось начало мероприятия, но Соколов периодически уходил из зала по делам, потом возвращался.

Заметив в пустом коридоре одинокую Софью, он громко предупредил:

– Ты выступаешь второй!

– А в списке я третья, сразу после директора драмтеатра.

– Планировали, что будет Рыльков, но он уехал с Ильей Ефимовичем Лейбманом на охоту.

Решив, что наступил удобный момент, Софья подошла к Соколову:

– Я немного волнуюсь…

– Все пройдет хорошо. Но вот что странно: я видел здесь Николая Анохина. Он с тобой?

– Мы договорились с ним встретиться. Должна передать ему одну важную вещь.

– Какую, если не секрет? – спросил Павел Алексеевич.

– Учитель рисования Лены Лейбман нашла у себя ее папку с рисунками.

– Как грустно. Человека нет, а рисунки остались.

– Но здесь не только рисунки, – сказала Софья. – В папке лежит ее дневник.

– Уже читали? – живо поинтересовался Соколов.

– Нет, не успела.

– Вы правы, лучше, если это сделает сам Николай. – Соколов похлопал ее по руке, в которой была папка, и спросил: – Та самая?

– Да. А где, вы говорите, видели Николая?

– Только что был здесь. – Оглядываясь, Соколов покрутился на месте. – Да вот же он!

– Где? – Проследив за его взглядом, Софья посмотрела на лестницу, ведущую к тамбуру запасного выхода.

– Идем! – Соколов схватил ее за руку и потащил за собой.

Она не сразу поняла, что ей нужно кричать, но было уже поздно. Соколов втащил ее в тамбур, прислонил к побеленной стене и стукнул об нее головой.

Теряя сознание, Софья почувствовала, как он рвет из ее рук папку. Дальше была темнота…

Очнувшись, она поняла, что на ней кто-то сидит. Когда открыла глаза, увидела Соколова.

– Тварь… – прошипел он. – Ты меня обманула… Убью…

– Прошу вас… не надо…

Павел Алексеевич сдавил руками ее шею и начал душить, но вдруг его кто-то оттащил, и она увидела лицо Николая:

– Чуть не опоздал! Дура! Зачем ты с ним поперлась сюда?!

Хватая воздух, Софья села. Ей хотелось кричать, но она могла только сипеть.

– Сейчас это пройдет, – пообещал Николай и, подхватив ее под мышки, поставил на ноги.

Прислонившись к стене, Софья наблюдала за тем, как человек в полицейской форме надевает на Соколова наручники. Вдруг тот вырвался, обхватил голову руками и громко взвыл.

– Тихо! – приказал ему Николай, а потом обернулся к полицейскому: – Дай мне несколько минут. Хочу потолковать с ним один на один.

– А я? – прохрипела Софья.

– Тебя в расчет не беру. Стой и помалкивай.

Когда полицейский ушел, Николай схватил Соколова за грудки:

– Ты ее убил? Говори!

– Тебе это никогда не доказать… – проронил Павел Алексеевич.

– А вот здесь ты ошибаешься, дядя… – с усмешкой заметил Николай. – Ох как ошибаешься.

– У вас ничего на меня нет, кроме нападения на эту гражданку.

– Конечно, начнем с этого. Потом возьмем у тебя волосок. Все как положено, запротоколируем и пошлем на экспертизу ДНК.

– При чем тут ДНК? – зло усмехнулся Соколов. – Двадцать лет прошло. Ничего не докажете.

– Докажем, дядя, докажем… Ты, сволочь, волосок лобковый на девчонке оставил. Не выкрутиться теперь тебе.

– Что?!

– По волосу тому есть результаты экспертизы. Теперь дело за тобой, точнее, за твоим волосом. Найдем совпадение, и сидеть тебе долго и счастливо. А мы его найдем, ты это знаешь.

– Оформляйте явку с повинной! – крикнул Соколов. – Она шантажировала меня! А я в тот день узнал, что моя жена беременна. Мы шесть лет этого ждали! Мне предложили должность в городском отделе образования! Эта связь сломала бы всю мою жизнь! Что оставалось делать?

– Шиш, тебе дядя, а не явка с повинной. Никакого снисхождения. Ответишь за все по полной. – Николай крикнул полицейскому: – Забирай его и увози в отделе- ние!

– Коля… – Софья вцепилась в плечо Николая и стала его трясти. – Рылькова увезли на охоту… Лейбман убьет его…

– Лейбману уже сообщили. Он знает.

– И матери Ленкиной нужно сообщить…

– Ей уже не нужно. – Николай опустил голову.

– Почему?

– Пила много. Сердце не выдержало.

– Илья Ефимович знает?

– Я же сказал: ему обо всем сообщили.

– Боже, какое горе!

– Давай отвезу тебя к тетке.

– Не хочу…

– Тогда куда?

– К тебе. – Софья обвила руками его шею и, прильнув к Николаю, тихо заплакала.

День восьмой

Она проснулась, но глаз открывать не стала. Вчерашняя решимость куда-то испарилась, и чем светлее становилось на улице, тем большее чувство стыда она испытывала за свой безрассудный поступок.

– Соня, – над ней склонился Николай. – Я приготовил завтрак, теперь еду на работу. Позвони мне, когда проснешься. Ключи от квартиры лежат на тумбочке.

Он поцеловал ее в лоб и вышел из комнаты. В прихожей хлопнула тяжелая дверь.

Софья села в постели и начала прокручивать в голове события прошлой ночи. Все ли она сделала правильно? Не сказала ли чего-нибудь лишнего?

Измучив себя сомнениями, Софья сделала вывод, что, проведя ночь с Николаем, совершила непоправимую ошибку. Все хорошо в свое время, даже любовь. В ее возрасте нельзя так безрассудно поддаваться эмоциям.

Она хотела написать прощальное письмо, но потом решила, что не стоит. Просто оделась, вышла из квартиры и захлопнула дверь. По дороге к тете Маше Софья вызвала по телефону такси:

– Через полчаса машину до аэропорта.

Услышав, что она улетает, татя Маша страшно расстроилась:

– Как же так, с бухты-барахты? Не собравшись, не поговорив?

– Мне нужно на работу.

– Даже не попрощались…

– Зачем прощаться? Завтра вышлю тебе билет, прилетай в Москву. Отец с матерью будут рады.

Они так быстро расстались, что тетя Маша не успела даже всплакнуть. Софья, как никто другой, умела быстро собираться в дорогу и так же быстро прощаться. Уже через несколько часов она сидела в самолете, который уносил ее в Москву.

День девятый

Всю ночь Софья промаялась, оплакивая свою неудавшуюся, несчастную жизнь. К утру она мысленно остановилась на том, что у нее осталась только работа.

Однако первый рабочий день дался ей тяжело.

В приемной, как всегда, ее встретила секретарша:

– С приездом, Софья Михайловна!

– Надеюсь, на сегодня нет никаких встреч? – спросила она.

– Вы не назначали.

– Ничего не ставь на сегодня, и пусть меня не беспокоят. Обед принеси к двенадцати. Обедать буду у себя в кабинете.

Усевшись за стол, Софья положила перед собой телефон и стала смотреть на экран. Он оставался темным – ни звонков, ни сообщений от Коли не было. От этого хотелось разрыдаться или завыть в полный голос. И в ту минуту, когда она собралась это сделать, дверь приоткрылась и в кабинете показалась голова секретарши:

– К вам посетитель.

– Я занята! – рявкнула Софья.

– Но он говорит, что срочно.

– В моем графике нет никаких встреч!

– По его словам, это очень срочно.

– Кто он? – спросила Софья.

И секретарша понимающе улыбнулась:

– Николай Анохин из Камышлова. Говорит, что вы его ждете.

Анна Данилова

Песочный человек

Лазаревское, август

– Ее нашли вот здесь, среди камней застряла, еще немного, и ее бы вынесло в море… Труп свежий, сами видите… Видать, совсем недавно погибла. Может, рыбу здесь ловила, упала, ударилась головой о камни… Надо бы удочку поискать…

– Какую еще удочку?! О чем ты! Это криминальный труп, не видишь разве? Ты вообще слушаешь, что тебе говорят? Люди видели, как труп вынимали из багажника машины!

– Не вижу следов насильственной смерти, товарищ подполковник…

– Да что ты?! А гематома на виске, кровоподтек…

– Это может быть, повторю, от удара о камни. Выпила барышня винца или водочки, отправилась на реку с мужиками типа рыбу половить, споткнулась, да и упала… Ударилась головой, захлебнулась и все. А свидетели твои все это придумали, про машину. Испугались.

– Ладно, подождем результатов экспертизы…

…

Семейная гостиница, в которой они поселились, приехав на море, располагалась на первой линии, в двух шагах от пляжа. Конечно, Игорь приплатил, чтобы окна их номера выходили прямо на море. Второй этаж, три уютные комнаты со свежим ремонтом, маленькая кухня, и это при том, что хозяйка, миловидная женщина по имени Маргарита, сказала, что в цену за проживание входит и питание. В небольшой пристройке располагалась большая, увитая виноградом и клематисами столовая, где можно было позавтракать, пообедать и поужинать. Из кухни всегда доносились запахи готовящейся еды: то свежей выпечки, то слегка подгоревшего молока (как пахнет в детском саду, когда варят молочную кашу), то жареной рыбы или шашлыка. Все, что Валентина с Игорем пробовали здесь, было вкусным, домашним.

Маргарита – хозяйка. Валентина, глядя на эту холеную, спокойную и приятную женщину, спрашивала себя, какой и где надо было родиться, чтобы в зрелом возрасте стать такой счастливой. И дом роскошный иметь, да еще рядом с пляжем, и мужа красивого и заботливого, и двух взрослых детей. Муж Володя, статный мужчина лет пятидесяти, красавец с синими глазами и густыми, слегка тронутыми сединой волосами, вежливо поздоровавшись с гостями, сразу же куда-то укатил, как потом выяснилось, в Москву по делам. Дети же, брат и сестра, белокурые, голубоглазые, высокие, как финны, работали на кухне и обслуживали гостей в столовой. Маргарита контролировала их, давала работу двум горничным и садовнику и выглядела вполне счастливой. Понятное дело, что это ее стараниями садик, отделявший двухэтажный беленький особняк от ворот, за которыми простирался пляж и синело море, был ухожен – розы всех оттенков цвели пышным цветом, зеленая лужайка тщательно выстрижена, в белоснежных вазонах цвели веселые яркие петунии, а вдоль забора росли фруктовые деревья, усыпанные плодами – лиловый переспевший инжир, спелые янтарные груши, розовые и бордовые яблоки, нежные персики…

А как прожила свою жизнь и чего добилась сама Валентина? Конечно, если б не Игорь, который неожиданно женился на ней, может, ее бы уже давно не было в живых… Она понимала, что он, довольно молодой еще и красивый мужчина с повадками зверя, женился на ней из-за квартиры, которая чудом уцелела после ее алкогольных художеств. Как женщина она его практически не интересовала, и он вспоминал о ней как об особи женского пола лишь в тех случаях, когда ему нужно было просто разрядиться, а иногда и выплеснуть свою агрессию. Кроме того, ему было удобно жить с женщиной, постоянно испытывающей чувство вины из-за ее алкогольного прошлого. Она готовила ему еду, ухаживала за ним, следила, чтобы в квартире было чисто, а время от времени подрабатывала сиделкой. Хотя нужды в деньгах у них никогда не возникало – Игорь был вором, и деньги в доме не переводились. Где он добывал их: квартиры ли взламывал, грабил ли на улице, – она не знала. Но всегда, когда он приносил домой деньги, какие-то вещи, драгоценности, она старалась улыбаться ему, поощряя добычу, хотя это было для нее настоящим мучением. Но ничего менять в своей жизни она уже не хотела, да и не могла, не было сил. Довольствовалась малым – крыша над головой есть, деньги – тоже, да и мужчина рядом. Она понимала, что он живет какой-то своей жизнью, у него много женщин (сколько раз она отстирывала его рубашки от губной помады разных оттенков!), но все равно живет с ней, тихой и забитой женой, молчаливой и терпеливой. Он знал, что она никогда его не выдаст, что предана ему, как собака. О детях они никогда не говорили, словно оба понимали – тот образ жизни, что они ведут, не предусматривает наличие детей. У них особенная семья. У них не было друзей, они никуда не ходили, разве что в рестораны. И тогда он наряжал ее, надевал на нее украшения, словно она была куклой, привозил в ресторан, где отчаянно напивался и начинал тихо и ядовито ее оскорблять, мол, ты некрасивая, за собой не следишь, кожа у тебя, как тряпка, а глаза – мертвые, в тебе нет жизни. В какие-то минуты она понимала, чувствовала, что он ее ненавидит и даже готов избавиться от нее.

Каждое лето ездили на своей машине в Лазаревское. Его туда как магнитом тянуло. Он любил море, мог целыми днями жариться на пляже. Но потом вдруг куда-то исчезал, не говоря ей ни слова. Она понимала, что он заприметил где-то поблизости жертву, и теперь, пока не выпотрошит ее, не успокоится, у него зуд такой – взять то, что плохо лежит. Иногда ей казалось, что он уже просто болен, не может остановиться. Она возвращалась домой, то есть в гостиницу, вот как эта, Маргаритина, и долго стояла под прохладным душем, спрашивая себя, когда же этот ад уже закончится и она сможет жить спокойно, не оглядываясь. Ведь в любую минуту в дверь могли постучать, чтобы схватить Игоря. А она пойдет как соучастница. Значит, впереди тюрьма?

А сколько раз она отмывала от крови его одежду? Не то что ее было много, нет, так, брызги… Кого он порезал? Кого ударил, чтобы спокойно «обнести» квартиру или дом?

Вот и в этот раз, буквально вчера вечером, вернувшись в гостиницу, он сбросил себя все и надолго скрылся в ванной комнате. Валентина подняла с пола одежду и увидела на ней кровь: на рукавах темной пестрой рубашки, на черных джинсах. Он с самого утра, значит, уже знал, куда пойдет, к кому, раз оделся не по погоде: вместо белой футболки или веселой красной гавайской рубашки с короткими рукавами и белых шорт выбрал все темное… Пол-лица закрывали огромные черные очки. На голове – натянутая по самые брови джинсовая кепка. Вор, преступник. У кого что украл? Кого ограбил? Кому сломал нос или разбил голову?

У порога она заметила выгоревший холщовый рюкзачок, открыла его, увидела ворох мятых купюр вперемешку с блеснувшими в полутьме золотыми цепочками…

Он вышел из ванной комнаты, посмотрел на нее так, что она все поняла – надо постирать одежду и не задавать никаких вопросов.

Она сунула одежду в стиральную машину.

– Где будем сегодня обедать? Здесь или выйдем куда-нибудь? – тихо спросила она, хотя есть ей совершенно не хотелось.

– Посмотрим. А сейчас пошли на пляж. Искупаться хочу.

Он надел свою любимую гавайскую рубашку, шорты, Валентина набросила на себя легкий пляжный халатик, и они вышли из гостиницы. Игорь вел себя так, словно ничего и не произошло. Просто стер из своей памяти утренний эпизод и теперь шел по саду, мимо пышно цветущих роз, насвистывая какой-то веселый мотив.

– Я купаться! – И он, обогнав ее, бодро запрыгал по ступенькам к морю.

На пляже Валентина расстелила полотенце, разделась и, оставшись в черном сплошном купальнике, худенькая, белокожая, улеглась, подставив спину горячим солнечным лучам. Вокруг шумела пляжная веселая жизнь – раздавались вскрики детей, смех, слышен был плеск воды, торговцы зазывали отдыхающих купить сладости, вареную кукурузу, фрукты, орехи, мороженое. Как же ей хотелось научиться, как Игорь, вырезать, вытравлять из своей памяти то, что долгие годы причиняло ей боль и сделало ее таким вот безропотным и терпеливым существом. Или хотя бы просто не вспоминать какие-то события из своей жизни. Особенно тот период, когда она сильно пила. С чего это началось, она так и не поняла. Связалась с пьющей подружкой, которая заливала свою разрушенную личную жизнь вином и водкой, потом сама познакомилась с прохвостом, забеременела… Квартиру, доставшуюся ей от родителей, поменяла на меньшую, деньги прогуляла. И никто-то ей не помог, не остановил. Получается, не теми людьми она себя окружила, вот так все сложилось глупо… И если бы не Игорь…

Она вдруг резко встала, ей захотелось броситься в прохладную воду, с головой, поднырнуть под зеленоватую толщу, чтобы охладить начинавшие кипеть от жутких воспоминаний мозги. Она разбежалась, плюхнулась в воду, зажмурилась и рыбкой нырнула в глубь, в холодную темень. А может, остаться здесь, в воде? Задержаться ровно на столько, чтобы…

Но вода вытолкнула ее – не время! Она отдышалась и уже спокойно поплыла к берегу. Глядя на окружающих ее людей, она искала хотя бы одно лицо, которое могло бы выдать схожие с ней чувства. Нет! Никто не хотел умирать. Все наслаждались солнцем, теплом, водой, радостным ощущением свободы, беззаботности, люди просто отдыхали, забыв все свои проблемы и печали. Для этого все они и приехали сюда, в это благословенное красивейшее место, в Лазаревское, к морю.

Валентина вернулась на свое полотенце, растянулась, подставив солнцу теперь уже лицо.

– Обгоришь, – рядом опустился мокрый и холодный Игорь и прикрыл ей лицо соломенной шляпкой. – Знаешь, когда твоего лица не видать, тебя можно принять за двадцатилетнюю.

Она замерла. Вот. Снова он прошелся по ее лицу. Кожа на лице была нехорошая – алкоголь, сигареты, какие-то болезни, о которых она не хотела думать. И ничего-то с кожей уже не сделаешь, разве что содрать ее, старую, в пятнах и с хроническими припухлостями, и натянуть новую, молодую, с ярким румянцем и без морщин.

– Салют! – услышала она где-то совсем рядом высокий нежный голосок.

– Привет! – ответил Игорь.

– Как вам отдыхается?

– Отлично! Здесь просто рай!

– Здрасти, – это уже юношеский басок.

– Привет! – снова отозвался Игорь.

Валентина приоткрыла глаза, и сразу же солнечная рыжая рябь, пробившись через соломенные переплетения шляпки, заставила ее зажмуриться.

– Что у нас сегодня на обед? – снова голос Игоря.

– Мама там баклажаны готовит, еще жареная форель… Отпустила вот нас с Верой на пляж…

Валентина улыбнулась. Это же Саша с Верочкой, хозяйские дети. Те самые, чудесные и трудолюбивые дети, что кормят их вкусными кашами, омлетами, пловом, борщом, окрошкой… Сколько же им лет? Двадцати еще, может, и нет. Где-то восемнадцать, девятнадцать.

– Я домой, а ты? – это уже Игорь спросил ее. – Что-то в сон клонит…

Немудрено, подумала она. Всю ночь где-то шлялся. Пришел под утро, рухнул в постель.

– Я полчасика еще полежу, позагораю…

Он ушел, и она сразу почувствовала облегчение. Вот бы он ушел и не вернулся. Пропал. Исчез. Утонул. Она бы тогда собралась и уехала отсюда. Домой. Начала бы новую жизнь. Чистую. Полную добрых дел. Она искупила бы все его грехи. За больными бы ухаживала. Бедным деньги постепенно все раздала. В церковь бы ходила каждый день. И никто бы над ней не смеялся. Никто бы не унижал. Не оскорблял.

Пляж между тем постепенно пустел – приближалось время обеда, все засобирались в свои отели, съемные квартиры, комнаты. Час или два все будут обедать, наслаждаться вкусной едой, пить вино, а потом спать, спать…

Валентина почувствовала, что и у нее глаза слипаются. Что ж тут удивительного, она тоже не спала почти всю ночь, дожидаясь Игоря. Прислушивалась к каждому звуку, доносящемуся с улицы. А потом и вовсе вышла на террасу и долго курила, всматриваясь в темные очертания сада, белые мутные пятна розовых кустов, слышала смех и голоса, доносящиеся из соседних домов, шум проезжавших автомобилей и даже плеск воды… Она старалась не думать, чем занимается сейчас ее муж, – это было очень больно.

То, что случилось с ней потом, на этом горячем песке (к счастью, на этом участке Лазаревского пляжа мелкая галька соседствовала с драгоценными песчаными проплешинами), она восприняла, как сон. Она слышала детские голоса, мальчика и девочки. Судя по их тихому разговору и смеху, она понимала, что девочка, играя, закапывала мальчика в песок. Он просил ее не засыпать песок в глаза или рот. Она смеялась, мол, закрой рот и не разговаривай. «Вот так, – приговаривала она, шурша ладошками по гальке, смешанной с песком, – сейчас зарою тебя здесь…»

Мальчик, судя по звукам, выплюнув песок изо рта, сказал: «Не зароешь, а посадишь, как сажают в землю персиковую косточку…

«Да-да, скажи еще, что из тебя вырастет большая гора!» – хохотала девочка заливистым фарфоровым смехом.

«Ты же знаешь, из хорошего человека всегда вырастает большая сильная гора, а из плохого…»

«…а из плохого ничего не вырастает…»

«…получается яма!» – Ей показалось, или она произнесла это вместе с девочкой?

Валентина медленно поднялась, продолжая придерживать возле лица шляпу, как будто таким образом можно было сохранить течение сладкого сна. Наконец она опустила шляпу, открыла глаза и увидела прямо рядом с собой, буквально в нескольких шагах от края своего полотенца закопанного в галечный песок горизонтально, по самые уши, Сашу, хозяйского сына, повара! Сидевшая на коленях рядом с ним Вера, в выгоревших светлых волосах которой сверкало солнце, щекотала нос брата, касаясь его маленькой белой ракушкой.

А ведь они близнецы!

Внезапно «песочный человек» пошевелился, на ровной поверхности «саркофага» появились трещины, потом сооружение вмиг развалилось, и Саша ураганом, обсыпая всех вокруг песком, бросился к морю, взлетел над водой крупной рыбиной и врезался с прохладную синь, взрывая, вспенивая волны. За ним, хохоча, бросилась в воду изящная, тоненькая, прикрытая двумя полосками открытого бирюзового купальника, Вера.

…

В гостиницу поднимались по белой широкой лестнице втроем – Валентина, Верочка и Саша. Близнецы – загорелые, светловолосые, оба в шортах цвета хаки и белых батистовых рубашках с закатанными рукавами, Валя – в мокром купальнике, с красными обожженными плечами, держа в руках халатик и одеяло.

– Ох, даже здесь пахнет жареными баклажанами… – сказала Валентина, чтобы поддержать разговор.

– Да на мамины баклажаны приходят даже гости из других отелей, – оживилась Верочка, оглядываясь на с трудом взбирающуюся по ступеням Валентину. – Соседка наша, Наталья, злится, когда ее постояльцы приходят к нам пообедать или поужинать. Но разве мы виноваты, если мама так вкусно готовит?

– Не знаю, как мама, но как вы вдвоем готовите – это просто сказка! Очень вкусно!

– Я по завтракам в основном спец, а вот Сашка – по рыбе и мясу.

– Вы где-нибудь учились?

– Мы на юридическом учимся, но в сезон превращаемся в поваров, – широко улыбнулся Саша.

– Ой, Саша, что это у тебя на шее? – вдруг остановилась Валентина, заставив своим окриком юношу остановиться. Она приблизилась к нему, отогнула ворот рубашки, приподняла с шеи влажную прядь волос, пошарила рукой и достала маленький, с горошину, серый камушек. – А я думала – клещ! У моей собаки часто бывают клещи, постоянно вытаскиваю. А это камушек, ну в точности, как клещ, напившийся крови… Ты уж прости, что напугала…

– Ничего… Входите! – Саша распахнул калитку, и троица вошла в сад. Над зеленой лужайкой били весело фонтанчики, поливая все вокруг, запах роз разливался по саду, смешиваясь с ароматами кухни.

Мужа она нашла в столовой за их столиком. Перед ним на белой скатерти высились две стопки грязных тарелок – он уже давно пообедал и теперь пил вино.

– Где шляешься-то? – он смотрел на нее из-под прикрытых век сонно и зло. – Обед уже закончился.

– Ничего, мне сейчас принесут.

– Ну и сиди тут… Сгорела вся, красная как рак. Мозгов-то нет… дура.

Если бы она пришла чуть раньше и за соседними столиками обедали другие постояльцы, ей было бы нестерпимо стыдно за себя, за свою дурацкую семью, за мужа, и ее пребывание в гостинице показалось бы ей настоящей пыткой. Но в столовой кроме них двоих, к счастью, уже никого не было.

Вера принесла ей тарелку, полную ароматных баклажанов под аппетитными кружками жареных помидоров и щедро сдобренных россыпью тертого чеснока.

– Суп? Рыбу?

– Нет, спасибо. Если можно, немного брынзы с оливками и кусочек дыни, – попросила Валя.

– Отлично! В такую жару я бы тоже от супа отказалась…

Вера задержалась возле столика Валентины, словно хотела что-то сказать, но передумала, вздохнула и быстрым шагом направилась в сторону кухни.

– Привет, соседка! – В столовую вошла, кутаясь в прозрачную розовую шаль, молодая женщина в широкополой шляпе. Ну прямо модель!

На ее голос из кухни тотчас показалась Маргарита, в фартуке, раскрасневшаяся от готовки.

– Ну, привет, Наталья. Что, снова на баклажаны пришла?

– Да по всему Лазаревскому ароматы плывут… Ты так всех моих постояльцев переманишь. Два столика у меня сегодня пустуют, наверное, к тебе ходили обедать.

– Нет, у меня твоих сегодня не было, – устало проговорила Маргарита. – Думаю, они где-нибудь на набережной обедали. Ты извини, Наталья, но мне некогда. Работы много.

– А что твой супруг, еще не вернулся?

– Да он же недавно уехал.

– Сейчас самый сезон, а он в Москву укатил. Это правда, что вам там по наследству квартира от тетки осталась?

– Откуда знаешь?

– Так от твоего и знаю, похвастал.

– Не мог он тебе сказать… Хотя какая разница уже, кто сказал. Пока еще неясно, говорю же, по делам в Москву поехал.

– Ладно, положи мне в контейнер баклажанов, да пойду я. Думаешь, у меня дел мало? Тоже устаю, у меня все номера заняты, а горничная моя траванулась чем-то, сегодня пришлось самой два номера вымывать, – Наталья положила на стол деньги.

Маргарита ушла, из кухни вышла Вера с подносом в руках, подошла к столику, за которым сидела Валентина, поставила перед ней блюдо с белоснежными кусочками брынзы в венке из ароматных трав и тарелку с оранжевыми кубиками сочной дыни. Валентина, которая в какой-то момент перенеслась в другой мир и находилась в странном полубессознательном состоянии, пыталась заглянуть в лицо Верочке, но та, наоборот, старалась не пересечься с ней взглядом.

Будь Игорь с ней поласковее или просто почеловечнее, Валя поделилась бы с ним своим открытием, предположением, переполнявшими ее чувствами. Но Игорь с каждым днем все больше отдалялся от нее, и страх, что он ее все-таки бросит, оставит, исчезнет из ее и без того невеселой жизни, отнимал последние силы. Хотя не того ли она хотела? Ее мысли и чувства путались.

Она так четко представила себе, что бы он ответил, расскажи она ему о произошедшем с ней на пляже, что сразу же отмела саму возможность подобного разговора. Он бы заорал на нее, что она помешалась на своих детях, что они постоянно ей повсюду мерещатся, что у нее мозги расплавились на солнце, а то и вовсе обозвал бы ее сумасшедшей, сказал бы, что по ней психушка плачет. Сколько раз она сожалела о том, что призналась ему в самом начале их знакомства, что избавилась от своих детей, отправила их в свободное плавание по жизни, поступила, как последняя тварь. А ведь ее за язык никто не тянул. Сама, растрогавшись, рассказала ему жуткую историю о том, как своих пятилетних близнецов она отдала одной богатой женщине, с которой познакомилась на детской площадке. «Отдай мне своих детей, они будут у меня с золотых тарелок кушать… Ты же пьешь, птица моя, погубишь деток…» Она отдавала детей в пьяном дурмане, мало что помнила. Кажется, ей тогда заплатили, но куда она дела деньги и сколько их было, так и не вспомнила. Наверняка пропила.

Рассказала Игорю, в котором увидела своего спасителя, как потом поменяла имя и фамилию, продала одну квартиру и купила другую, чтобы ее не нашли, не вычислили, не спросили, где ее дети, почему не ходят в школу…

Конечно, если бы она была с детьми, не случилось бы в ее жизни такого мужчины, как Игорь. Таким, как он, дети не нужны, особенно чужие. Но чем больше она думала об этом, тем тяжелее становилось на душе. Да и что теперь говорить, когда она и за жизнь-то уже давно не цепляется и душа почер- нела вся.

Игорь был прав, ей уже несколько раз мерещились ее близнецы, но все эти дети, светловолосые и голубоглазые, были не старше пяти-шести лет, примерно такие, какими она видела их последний раз. В ее помутневшем сознании они так и остались детьми. А сегодня она первый раз вдруг увидела своих детей такими, какими они и должны были стать спустя почти пятнадцать лет. Поначалу она, услышав на пляже историю про песочного человека, которую она придумала сама как-то на пляже на Клязьме, где они с детьми купались, просто представила себе, что Саша и Верочка – ее выросшие дети. Решила сама с собой сыграть в эту игру. Представить себе, что было бы, если бы это действительно оказалось так. Рассказала бы она им о том, кем является, или, стыдясь своего поступка, промолчала, но постаралась бы остаться в Лазаревском, чтобы иметь возможность наблюдать за ними, как-то помогать? Да хоть на кухню к ним пойти работать или горничной, почти за бесплатно, за еду и крышу над головой. Вот это была бы жизнь!!!

Да, поначалу это была игра, фантазия. Тем более что и Маргарита не была похожа на ту женщину, которой она подарила или продала своих детей, да и ребят этих звали не Светлана и Борис, как они были записаны в свидетельстве о рождении, а Саша и Верочка. И вдруг наступил момент, там, на лестнице, когда она была настолько близко к Саше, что могла заглянуть ему за ворот и посмотреть, есть ли там, чуть повыше левой лопатки шрам от рыболовного крючка, порвавшего кожу трехлетнего Бори, когда тот, изображая из себя рыбака, закинул сделанную им же удочку с большим крючком, «поймав» себя сзади за нежную кожу… Будь тогда Валя трезвой, она отвезла бы ребенка в больницу, где ему помогли бы извлечь крючок, и шрама бы не осталось. Она же поступила иначе – рванула глубоко засевший крючок, разорвав кожу, и потом до самой ночи успокаивала сына, орущего от боли, – ведь она в ужасе от содеянного все поливала и поливала его рану водкой…

История про клеща была выдумана мгновенно, и, хотя выглядела глупой, дала возможность заглянуть Саше под рубашку. И когда она увидела шрам, колени ее ослабли. И даже в столовой, выслушивая грубость от Игоря, она никак не могла прийти в себя от правды – судьба свела ее с детьми! Это просто чудо какое-то!!!

Что последует за этим – наказание за ее грехи или, наоборот, Господь смилостивился над ней и послал ей эту встречу как возможность избавиться от душевных страданий, как подарок, за который она будет благодарить его до конца своих дней.

После обеда она, пошатываясь, пошла к себе. Уже у самых дверей остановилась – совсем рядом с ней, за живой зеленой самшитовой изгородью, на дороге, разговаривала по телефону Наталья. «…шампанское не забудь купить. И будь осторожен, она еще в столовой, может тебя увидеть… Да? Ну, тогда тем более хорошо. Да уж… редкая у тебя жена… Все, жду».

Валентина застала Игоря в тот момент, когда он, надев свою очередную красную гавайскую рубашку (их у него было пять, одинаковых, в пальмах и попугаях) и легкие белые штаны, причесывался перед зеркалом.

Другая жена спросила бы его: «Ты куда, милый?» Но только не Валентина. Тем более вполне могло случиться, что он отправлялся за шампанским для Натальи. Ну и пусть. Значит, Валя может остаться одна, в тишине, и насладиться своим открытием, своим невероятным счастьем и помечтать. Промелькнула нехорошая, саднящая мысль, что Наталья специально задержалась за изгородью, направляясь к себе, зная, что вскоре рядом будет проходить Валентина, которая может невольно услышать ее разговор. Но только зачем это соседке? В надежде на скандал, который поссорит супругов, и что дальше? Смысл? Знала бы она, что за человек Игорь, насколько он страшен в своей жестокости, эгоизме, да и вообще – человек ли? Зверь.

«Забирай его себе!» – подумала Валя, молча, так и не задав ни одного вопроса, провожая мужа до двери.

Может, пойти к Маргарите и задать ей прямой вопрос: ее это дети или приемные? Рассказать свою историю. Но захочет ли Маргарита поменять свое душевное спокойствие и благополучие на сомнительное счастье обретения детьми своей биологической матери? Нет, конечно. Она постарается выставить Валентину вместе с Игорем из своей гостиницы как можно скорее, да еще и приплатив им при этом за молчание.

Или же рассказать все детям, когда они будут одни, на пляже, к примеру? Прозвучит вопрос, самый мучительный и тяжелый: как так получилось, что мы оказались у Маргариты? Признаться и сказать, что их мать была алкоголичкой, запуталась в жизни и не потянула бы двоих детей, погубила бы их и довела до детского дома? Спросят, кто отец? А она и не помнит. Много их было, собутыльников.

А может, взять да и сбежать? И Игорю ничего не говорить? Устроиться куда-нибудь на работу в Лазаревское, снять недорогое жилье, чтобы только иметь возможность хоть издали наблюдать за близнецами? Или вообще вернуться в Москву? Развестись с Игорем и начать новую жизнь? Но даст ли он ей развод? Согласится ли съехать с квартиры? Нет. Ему некуда уйти. Во всяком случае, пока. Вот если найдет другую женщину с квартирой, тогда, может, и уйдет. А так… Да ему проще отвезти Валентину в лес да и закопать ее там. И свободу получит, и квартиру. Она была уверена, что он рано или поздно именно так и поступит.

Так что же делать? С одной стороны, она боялась развода, остаться совсем одной наедине со своими страхами и отчаянием, с другой – хотела освободиться от мужа. Мысли путались, перетекая одна в другую, пока она не уснула.

…

– Она проверила мой шрам. Это точно. Про клеща придумала…

Саша сидел за столом на кухне и нервно очищал яблоко маленьким ножичком. Вера доставала из посудомоечной машины тарелки.

– Да меня саму словно током ударило, когда она сказала: «…а из плохого… ничего не вырастает, получается яма!» Так никто не говорит, я, к примеру, никогда и ни от кого это больше не слышала. Это была наша шутка, придумка, вернее, мамина. И вообще… зачем ты попросил зарыть себя в песок?

– Не знаю… Просто так.

– Ты здоровенный лось, таких, как ты, в песок не зарывают… Это детские игры. Сама не знаю, почему повелась… Как дети зачем-то затеяли игру в песочного человека!..

– Настроение было хорошее, наверное. А ты вообще помнишь ее? Лицо?

– Помню, конечно. Но знаешь, сколько я таких «мам» видела? Поначалу в каждой худенькой блондинке видела маму. Но эта Валентина…

– Маму звали Лариса, если помнишь.

– Саш, хватит злиться. Думаешь, я забыла, как зовут нашу маму?

– Понимаешь, вроде бы это она, но, может, и нет… Она моложе должна быть, а у этой Валентины лицо какое-то старое, да еще в пятнах, припухлое…

– Отечное. Такое лицо бывает у пьющих людей.

– Но она даже вина не пьет, я видел, она к нему не притронулась.

– Завязала, значит.

– Ты хочешь с ней поговорить?

– Думаю, мы напугаем ее. Она подумает, что мы ненавидим ее, будем упрекать за то, что она отдала нас Ирме.

– А разве не будем?

– Я не знаю. Я уже вообще ничего не знаю. Но мне жаль ее. У нее такой взгляд, словно она вообще не рада тому, что живет. А этот Игорь… Можно сказать, прямо на глазах жены изменяет ей с Наташкой… По-моему, она глубоко несчастный человек.

– А мама знает, кто она, как ты думаешь?

– Уверен, что нет. Да и как она может знать, если она ее никогда не видела, нас же привезла сюда Ирма!

– Ирма! – передразнила брата Вера. – Ты так и не научился называть ее бабушкой…

– Тс-с-с… Ты слышала?

– Да… Как будто бы кто-то ходит по столовой…

Саша рванул дверь и увидел промелькнувшее между кустами розовое пятно. Наталья?

…

Маргарита, уставшая, но вполне довольная тем, как прошел день, выйдя из душа, растянулась на диване и включила телевизор. Ноги гудели, да и голова побаливала – шутка ли, столько времени провести на жаркой, душной кухне! Зато дала возможность детям отдохнуть, сходить на пляж. Они так много работают! Муж, Володя, звонил три раза, сказал, что дела в Москве идут хорошо, в скором времени он сможет вступить в права наследования квартирой и уже очень скоро вернется домой. Что скучает, любит. И тут она вспомнила про визит соседки. Наташка! Вот откуда она-то узнала, зачем Володя поехал в Москву? Володя не мог ей рассказать, он ее терпеть не может. Кто еще мог знать? Разве что Петр Семенович, их адвокат и, получается, общий знакомый с Наташкой. Тоже мне, юрист, профессионал, а не может держать язык за зубами. Или же… Володя? А что, если и он тоже похаживает к соседке? От этих мыслей ей стало нехорошо, даже затошнило. На мгновение накрыла какая-то темень… Наташка. Она молодая, красивая баба, следит за собой, кучу денег тратит на себя любимую. И на кухне уж точно не торчит, себя бережет. У нее повар и помощник, хорошо справляются. И вообще, гостиница, доставшаяся ей от покойного мужа (который был старше ее, между прочим, на сорок пять лет!), процветала, да и вдовушка сама не скучала. У нее все было замечательно. Вот и спрашивается, что за удовольствие ей было время от времени приходить и портить настроение и нервы Маргарите… Придет, скажет какую-нибудь гадость, построит глазки Володе или Саше и уйдет, оставив после себя облако духов и неприятный осадок. Вечно притащится с дурными новостями, типа, услышала, что гостиницу их будут проверять, будто бы гости пожаловались ее постояльцам на тараканов или мышей. Или принесет нехорошие, грязноватые сплетни о ком-то из общих знакомых. Но самое неприятное было в ней то, что она всегда знала, как побольнее уколоть Маргариту, намекнуть ей, к примеру, на ее возраст, что пора бы уже ей заняться лицом или фигурой, а она с радостью готова познакомить ее с хорошим косметологом или диетологом. Для Маргариты все это было чем-то несущественным, несерьезным. В свои сорок пять она выглядела вполне нормально, даже привлекательно – в теле, но не полная, да и морщин у нее почти нет. Волосы свои, густые и черные, люди иногда принимали за парик, настолько роскошно они выглядели. Зубы тоже свои, белоснежные, ровные. А вот у Наташки – все искусственное, и зубы делала, и волосы наращивала… Хотя ей всего-то тридцать три года.

Раздался звонок. Девять вечера. Дети на кухне, прибираются и делают заготовки к завтрашнему меню. Кто бы это мог быть?

Маргарита подошла к окну и увидела светлый силуэт в синих густых сумерках. Наташка! Помяни черта…

– Заходи! – Она выглянула в окно. – Не заперто!

Такого она не помнила, чтобы соседка притащилась к ней прямо домой. Обычно она лясы точит где-нибудь в столовой или на террасе. Может, что-то случилось?

Маргарита пригласила ее на кухню и машинально включила чайник. Какое-то нехорошее предчувствие заставило ее сердце сжаться. Только бы не Володя… Когда он надолго уезжал, Маргарита всегда волновалась. Мало ли… Быть может, поэтому она боялась встретиться с Наташкой взглядом.

– У меня разговор к тебе, – тихо произнесла соседка.

– Валяй… – Маргарита с облегчением вздохнула. С детьми все в порядке, с мужем тоже. А это самое главное.

– Знаешь, мне кажется, что твой постоялец, Игорь, вор.

– Чего?!!!

– Тс-с-с… Тихо. Думаю, ты видела, что он заходил ко мне. Так вот – у меня пропал перстень с рубином.

– А ты хорошо поискала?

– Ну так… В шкатулке его нет, в спальне – тоже. У Морозовых, соседей моих, тоже один номер обчистили – золотишко прихватили. Хорошо, что сейчас почти все деньги держат на картах, наличных почти нет…

– С чего ты взяла, что это Игорь? Злишься на него, что он тебя бросил? – cказала она первое, что пришло в голову. – Глупости все это, Наташа. И вообще, он женат, ты же знаешь. Зачем ищешь приключения с женатиками? Кругом полно свободных мужчин, ну или хотя бы тех, кто приехал отдыхать без жены.

Наташа, слушая ее, закусила губу и теперь смотрела на Маргариту пристально, явно нервничая, собираясь с мыслями.

– Послушай, Марго, меня внимательно. Может, на Игоря я и напрасно наговариваю, да и перстень мой, наверно, закатился куда, пока мы с ним в постели были… Я не спорю. И Морозовых могли обнести другие… Но его жена, Валентина… Ты вообще знаешь, кто она?

– Киллерша? – усмехнулась Маргарита, теряя интерес к разговору.

– Она мать твоих близнецов. Чего смотришь? Все знают, что дети не твои, вы с Володей не можете иметь детей. Это мать твоя, Ирма, их привезла из Москвы, подкупила здесь, кого нужно, им имена поменяли, и документы на усыновление были оформлены без того, чтобы детей держали в детском доме… И никто, знай, никто тебя не осудил. Наоборот, все уважают тебя за то, что приютила детей матери-алкоголички.

– Откуда знаешь про мать-алкоголичку? – Маргарита не верила своим ушам.

– Так люди говорят…

Скорее всего, проговорилась кому-то сама Ирма, подумала Маргарита. Поделилась с подружками, а те разнесли по всему Лазаревскому. Вот дуры-то!

– Ты зачем мне все это говоришь? И с чего ты взяла, что Валентина их мать?

– Ну, во-первых, Верочка твоя – точная ее копия. Во-вторых, она сама мне сказала.

– Кто? Вера?

– Да какая Вера?! Сама Валентина! После обеда она заглянула в бар, к Роману, я как раз мимо шла. Она сама окликнула меня, позвала… Смотрю, а она уже никакая, лыка не вяжет. Попросила меня выпить с ней, ну я подумала, что она начнет сейчас про Игоря своего говорить, отказалась. Зачем мне сложности? Плеснет еще в меня водкой. А она схватила меня за шаль, притянула к себе и сказала прямо на ухо, обдавая перегаром, мол, плевать мне на Игоря, я за детьми своими приехала…

Маргарита нахмурилась.

– Я тоже сначала не поняла, спрашиваю, за какими еще детьми, ну и тогда она мне рассказала про близнецов. А ты, если не веришь мне, отправь фотографию Валентины Ирме, вот прямо сейчас, по телефону, спроси ее, она это ли нет.

– Да где я ее фотографию-то возьму?

– Я только что ее сфотографировала, она сейчас сидит на террасе, курит, Игоря поджидает. Вот, смотри сама!

Маргарита взяла в руки телефон, чтобы рассмотреть фотографию. Снимок неудачный, но если его увеличить, то можно разглядеть лицо. Блондинка, возможно, в молодости была симпатичная. На Веру похожа? Трудно сказать. Сколько же ей лет?

– Отправь Ирме.

– Да она сразу же примчится, разволнуется.

– Во-первых, она в Адлере, вряд ли так быстро приедет. Просто позвони ей и скажи, что, мол, женщина из Москвы приехала, тебя спрашивает. Не говори ей, что она мать близнецов.

Через полчаса Маргарита уже тихонько всхлипывала, закрыв лицо руками. После разговора с матерью, которая на редкость спокойно сообщила, что да, это она является биологической матерью близнецов, хотя ту женщину звали, кажется, Лариса, но она могла поменять имя, чтобы не отвечать за исчезнувших детей. И сразу же добавила, что если та приехала за деньгами, то она, Ирма, готова заплатить ей, сколько бы та ни запросила. Мать Маргариты была женщиной деловой, решительной, но несмотря на это, ее слабым местом стали близнецы, их не совсем законное усыновление, добытое с помощью связей и денег. Тема детей до появления здесь близнецов была болезненной. Ирма сильно переживала, что Маргарита не может иметь детей, боялась, что ей не сохранить брак. Постоянно твердила дочери, что надо бы взять из детского дома ребенка. Но Маргарита все не решалась, да и времени не было – они достраивали гостиницу, много работали. И вот однажды Ирма, откомандированная своим мужем-бизнесменом в Москву по делам, увидела на улице, на детской площадке, двух, как она выразилась, ангелочков. Дети были красивые, натуральные блондины, но неухоженные, с грязными мордашками, одетые чуть ли не в лохмотья. За ними присматривала, по всей видимости, их мать, тощая алкоголичка Лариса с подбитым глазом. Вот тогда Ирма и решила спасти этих несчастных детей, а заодно и свою дочь, предложив Ларисе продать их. На сделку ушло от силы полчаса – мамаша получила свои пятьсот долларов и без раздумий отдала близнецов богатой даме. Ирма привезла детей в гостиницу, где проживала, отмыла их, купила им новую одежду и вскоре привезла в Адлер, где жила со своим мужем, влиятельным человеком, который и помог ей с оформлением документов.

– Вот, теперь это ваши дети, надеюсь, они вам понравятся, – сказала Ирма, чем ошарашила дочь с зятем.

О том, что случилось после того, как близнецы перешагнули порог дома, никто не любил вспоминать. Все испугались, понимали же, что дети были, по сути, украдены, после такого отчаянного и импульсивного поступка Ирму могут вообще посадить! Но дело было сделано, дети уже в Лазаревском, и надо просто придумать, как все устроить без уголовных последствий. Подключился местный детский дом, крупный чиновник, приятель Ирмы, помог устроить все наилучшим образом…

Конечно, дети красивые и очень милые, но им было уже пять лет, и они прекрасно понимали, что у них есть мать и ее зовут Лариса. Поэтому, чтобы они лишнего не наговорили, решено было пока изолировать их от сверстников, в детский сад не отдавать, воспитывать близнецов дома. Хорошая еда, прекрасные условия жизни, море, игры, словом, любовь новых родителей сделали свое дело – вскоре Саша и Верочка перестали вспоминать свою родную мать.

…

– Она у тебя железная, – покачала головой Наталья. – Сразу смекнула, что к чему. Я же предлагаю тебе, Марго, план. Беспроигрышный. Я готова тебе помочь.

– Это как?

– Прямо сейчас поеду в полицию и заявлю на Игоря, скажу, что он украл у меня перстень и деньги, крупную сумму. А что? Его задержат, осмотрят мой дом, комнаты, а там полно его отпечатков.

– Но он же не вор! Что он тебе сделал?

– Честно? Ты права, он бросил меня, начал прямо на моих глазах ухлестывать за одной моей постоялицей, совсем еще девчонкой. Да он гад, его не жалко. Думаю, из-за него-то ваша Валентина и пьет.

– И что дальше? Ну, заявишь ты на него, но при чем здесь Валентина?

– А при том, что я приду к ней и скажу, что если они уедут, вот прямо сейчас, то я заберу заявление. Пригрожу, что если появятся здесь еще раз, то я Игоря посажу. Придумаю что-нибудь, напугаю его… А он струсит, по нему же видно – хлыщ, мошенник! Как говорится, на воре шапка горит! Мерзкая личность.

– Твоих слов недостаточно… Многие видели, как он к тебе захаживал.

– Я ему перстенек свой в карман положила, – покраснев, произнесла Наташка. – Он не знает.

– Да, видать, крепко он тебе насолил. Ну и что дальше?

– Они уедут, и ты снова заживешь спокойно. Детям-то она ничего не рассказала, все со мной советовалась, как ей поступить. Боялась, что растревожит их, а они ее все равно не простят.

Все, о чем говорила Наталья, казалось настоящим бредом. Ни про перстень Маргарита не верила, ни про то, что Валентина, если она мать, до сих пор не поговорила с детьми, да и пьяной она ее ни разу не видела. Как-то все это выглядело фальшивым, подлым. И во всем этом, помимо женской мести, скрывался какой-то другой смысл.

– Предположим, они уедут, но тебе-то что от этого?

– Я все это устраиваю, договариваюсь кое с кем из полиции, чтобы Игоря этого напугали до смерти, после чего забираю заявление, они с Валентиной уезжают, и ты, повторяю, снова заживешь спокойной жизнью, не боясь, что у тебя отнимут детей, – снова ушла от прямого ответа Наталья.

– Да как же их могут отнять, если они давно совершеннолетние?!

– Ты незаконно их усыновила, вот что я собиралась сказать! – выпалила она. – И у меня есть тому доказательства. И если постараться, то можно поднять документы, и они окажутся фальшивыми, а ведь ты получала на детей пособия. Скажу, что Ирма их украла, когда ездила в Москву, тогда, пятнадцать лет тому назад…

Наталья, блефуя грубо и глупо, говорила быстро, глотая слова, словно боясь, что ее прервут. Она раскраснелась, волосы ее растрепались, она открывала рот, показывая свои керамические, неестественной белизны зубы, и Маргарита едва сдерживалась, чтобы не ударить ее.

– Отпиши мне свой виноградник, там, кажется, тридцать гектаров, так? У тебя хороший виноград, все говорят. А я все устрою… А если не согласишься, то эта Валентина подаст на тебя в суд и на Ирму тоже. Вас засудят, а они в это время будут жить в твоем отеле, с Игорем и детьми, Володя бросит тебя и уйдет ко мне, а тебя с матерью твоей посадят!

– Ты, сучка, а ну пошла вон отсюда!!!

– Жалко виноградник отдавать за детей? Бедные, никому-то они не нужны…

Маргарита поднялась из-за стола, ее всю трясло.

– Пошла вон!!!

– Дура ты слепая! Думаешь, Володя твой сразу же в аэропорт отправился? Нет, дорогуша, он сутки в моей спальне провел и только потом уехал, я сама ему такси вызывала… Ты подумай, подумай про виноградник-то, я до утра подожду. Ты сама придешь или мне к тебе заглянуть?

…

Дети заглянули в спальню, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Она обняла их, поцеловала. Они ушли, а она открыла шкаф, и оттуда вывалился труп Натальи. Она была похожа на тощую, растрепанную и очень тяжелую куклу. Половина ее лица была залита кровью. Хрустальный кувшин попал точно в висок, она умерла мгновенно.

…

Кухню она мыла, не помня себя от ужаса, находясь в сильнейшем шоке от содеянного. Кувшин, который убил Наталью, ударившись о цветную плитку пола, разбился вдребезги. После того, как труп был спрятан в шкаф, все осколки, даже хрустальная пыль были выметены и ссыпаны в пакет для мусора, вынесены из дома и закопаны в саду у забора под инжировым деревом. Полы от крови Маргарита отмыла густым гелем с хлором.

Она слышала, как дети на первом этаже в своих комнатах укладываются спать, потом все стихло. Что будет завтра? Полиция, допрос, ее чистосердечное признание, долгие разговоры с адвокатом, который попытается представить это убийство как несчастный случай или самооборону… Ну а потом неизбежно – тюрьма. Сокамерницы, стыд, ночные кошмары, бессонница, мысли о смерти. Муж с детьми будут навещать ее, привозить посылки, теплые вещи, белье. Адвокат будет строчить заявления на пересмотр дела. Никто в Лазаревском не поверит, что это была самооборона – все знают скверный характер Натальи, а потому решат, что у Маргариты просто сдали нервы и она швырнула в соседку хрустальным графином. Что, собственно, и является правдой.

Но, может, попытаться избежать наказания? Просто попытаться…

Она завернула голову трупа в розовую шаль, вытащила тело из дома и, стараясь не производить шума, медленно, по ступенькам, принялась спускаться к пляжу.

Этот участок пляжа находился как раз напротив ее сада и был справа ограничен забором, отделявшим городской пляж от территории частного отеля, поэтому здесь и днем-то бывало не так много отдыхающих. Сейчас же, ночью, пляж был совершенно безлюден и тих. Только плеск волн да музыка, доносящаяся с открытых площадок ресторанов, разбавляли эту тишину.

Маргарита уложила труп пятками к морю и принялась засыпать его песком и галькой. Завтра тело обнаружат, приедет полиция, по Лазаревскому поплывет волна сплетен, домыслов, предположений. Заработает следственная машина, всплывут, как трупы, имена многочисленных любовников Натальи, опрашивать начнут соседей, друзей, родственников покойной. Придут и к Маргарите…

Она вернулась домой, приняла душ и легла. Сна не было. Что она наделала? Как могло случиться, что она убила Наталью? Да и зачем та, собственно, приходила к ней? Чтобы предложить организовать отъезд этой парочки взамен на виноградник? Но как она узнала про Валентину? Марго не верила в эту историю с баром, где пьяная Валентина якобы призналась (и кому – любовнице мужа!) в том, что она мать близнецов. Скорее всего, Наташка подслушала либо разговор Валентины с Игорем, когда они говорили о детях, либо Верочки с Сашей, которые, узнав мать, разговаривали о ней на кухне или террасе…

Еще про какой-то перстень плела, Игоря в воры записала.

И вообще, с чего она решила, что произошла какая-то трагедия? Ну и что, если Валентина захочет общаться со своими детьми? Они уже взрослые, сами решат, впускать биологическую мать в свою жизнь или нет. Но они – добрые дети, простят ее.

А что Наташка плела про усыновление? Да там документы чистые. Все в полном порядке. Не подкопаешься.

Получается, все дело в Володе. Наталья сказала, что он не сразу улетел в Москву, а задержался в Лазаревском в ее спальне. Она придумала это на ходу, просто из воздуха, чтобы причинить ей боль. Она и пришла не для того, чтобы рассказать про Валентину, а чтобы напугать, лишить покоя, разрушить все то, чем Маргарита так дорожила и чем жила, – семью.

Трудно было дышать, да и сна ни в одном глазу. Она распахнула окно и почувствовала запах сигарет: кто-то курил на одной из террас. Курящих из четырех проживающих в гостинице семей было только двое – Игорь и Валентина.

А что, если кто-то слышал, как они ругались с Натальей? Или закрытые окна и хорошая звукоизоляция стен не допустила этого?

Она вернулась в кровать, легла и почти сразу уснула.

…

Утром она старалась вести себя так, словно ничего не произошло. Однако перемены были – из Натальиной гостиницы пришел повар, сказал, что хозяйка исчезла, и спросил, не видела ли она ее. Затем заглянул Роман, хозяин близлежащего бара, тоже спросил, не видела ли она Наталью. После завтрака зашла одна пара из соседней гостиницы, справились, можно ли прийти пообедать к Маргарите, есть ли места.

Валентина с Игорем завтракали кашей с какао, оба выглядели выспавшимися, вели себя спокойно. Пришел полицейский, видимо, ему позвонил повар, и тоже начал расспрашивать, когда Маргарита последний раз видела соседку. Та ответила, что вчера, Наталья заходила за баклажанами. И он ушел.

После завтрака близнецы отправились на пляж. Следом за ними пошла Валентина. Игорь оставался в номере. Марго спустя полчаса, поставив тушиться мясо, набросила халат и тоже спустилась на пляж. Валентина загорала почти у самого заборчика, одна, прикрыв лицо шляпой. Близнецы купались в море.

Марго осмотрелась. То место, где она оставила труп Натальи, было ровное, никакого возвышения. Неужели песок «съел» тело? Втянул вглубь? Но разве такое бывает? Ни запаха, ничего такого, что указывало бы на труп.

Она, может, подумала бы, что ей все это приснилось, если бы не утренние визиты людей, озаботившихся исчезновением Натальи.

Искупавшись в прохладных волнах, Маргарита вернулась домой, переоделась, повязала фартук и принялась готовить салат. Внезапно дверь на кухню распахнулась, и она увидела мать. Ирма, ухватившись за дверной косяк, переводила дыхание. В белом брючном костюме, с аккуратно уложенными волосами, тщательно накрашенная, она даже в своем волнении выглядела безукоризненно.

– Сколько она просит?

– Кто? – не сразу поняла Маргарита.

– Как кто? Лариса… ну или, как ее там, Валентина, конечно! И где она? Я сама поговорю с ней!

– Да на пляже. Но только она ничего мне сама не говорила…

– Тогда откуда же ты знаешь, птица моя, что она – это она? Вернее, как ты догадалась, что это она? Ты даже сфотографировала ее, чтобы прислать мне! Значит, откуда-то знала…

– Просто она похожа на Верочку, – ответила Маргарита, понимая, что любое упоминание о Наталье опасно.

– Так, ладно, разберемся. А теперь скажи мне, что случилось с твоей соседкой? Мне таксист рассказал, что она исчезла.

– Понятия не имею.

– Мужчину нужно искать. Женщина она молодая, красивая, одинокая, могла заночевать где-нибудь.

– Вообще-то она предпочитала принимать своих приятелей дома.

– Ладно, компот есть? Наливай! Ну а теперь давай поговорим с тобой о Валентине, надо же что-то решать. Не просто так она сюда приехала. Или денег потребует, или прощения будет у детей просить, или просто приехала, чтобы их увидеть.

– Но как она нас нашла?

– Хороший вопрос…

– Мам, давай немного подождем, она же молчит, дети тоже ничего не заметили… Может, она посмотрит на них, поймет, что им хорошо, да и уедет?

– Ну ладно… Что у нас сегодня на обед? Говядина?

…

Валентина пришла в столовую одна, на вопрос Маргариты, будет ли обедать Игорь, ответила, что нет, он встречается с друзьями на набережной.

– Это правда, что ваша соседка, Наталья, пропала? Я на пляже слышала… – спросила Валентина.

– Правда.

– Но у нас ее точно нет, – густо покраснев, твердо произнесла она. – Я понимаю, вы удивлены, что я в курсе похождений своего мужа, но мне давно уже все по барабану. Честно.

– Вот как? Удивительно. А сами вы когда видели или… слышали ее последний раз? – Мысль, что Валентина могла застать их скандал на кухне, заставила кровь броситься к лицу. Маргарита вспотела.

– Вчера после обеда, когда возвращалась к себе, шла из столовой и услышала, как она договаривается с моим мужем о встрече. Она даже попросила его купить шампанское.

– Вот тварь… – вырвалось у Маргариты.

– Думаю, она говорила это нарочно громко и специально для меня, она же знала, что я буду идти мимо изгороди… Вот такая она, ваша соседка… Надеюсь, с вашим мужем у вас проблем не было.

– Я тоже надеюсь, – каким-то чужим, не своим голосом ответила ей Марго.

Она была уверена, что вот сейчас Валентина и заговорит о детях, признается, кто она и зачем приехала. Но услышала:

– Спасибо вам за обед, все было очень вкусно. И дети ваши молодцы, так вкусно готовят. Ладно, пойду на пляж, посплю… пока мой муж где-то шляется.

И все. Ни слова о том, что она та самая Валентина…

– Что же вы вино наше не пьете? Не нравится? – И зачем Маргарита это спросила? Идиотка! Сама провоцирует ее!

– Я не пью. Совсем.

– Бывает…

Она ушла, и почти сразу же в столовую вошла Ирма. Она обедала раньше, потом отправилась вздремнуть.

– Ну что, ты поговорила с ней?

– Она молчит.

– Ну и хорошо. Значит, просто приехала посмотреть на детей. Все, Маргоша, я отправляюсь на пляж. Искупаюсь и вернусь. Это еще кто?

К ним приближался участковый, Марго знала, что его звали Артур.

– Маргарита Константиновна, добрый день. Мне надо с вами поговорить.

Ну вот и все, решила она. Просто все. Конец.

– Слушаю вас. Проходите. Нашлась Наталья?

Она просто должна была это сказать, ведь главное в ее положении это держаться естественно.

– Да, мы нашли ее.

– Ну и слава Богу… – Она перекрестилась.

…

Весь остаток дня она ходила как оглушенная. Ничего уже не понимала. Тело Натальи обнаружили в Псеузапсе, реке, что впадает в море. Нашлись свидетели, которые видели ночью неподалеку от того места, в камнях, где и обнаружили тело, машину, черный «Мерседес». Рыбаки разбили палатку на берегу, вот они и рассказали, как ночью приехала машина и из нее вышел мужчина в красной рубашке, открыл багажник и вынул оттуда что-то большое и длинное, потащил к реке… Свидетели были не какие-то бичи или бродяги, а трезвые и уважаемые люди – один московский адвокат, другой его друг, программист. Они уже две недели проживали в дорогом отеле в центре Лазаревского, но иногда брали палатку и ночевали на реке, где рыбачили. Они-то и позвонили в полицию.

Позвали Валентину, спросили, где ее муж. Она сказала, что он не обедал, поехал на машине в город, встретиться с друзьями.

Игоря задержали прямо в ресторане на набережной, где он проводил время с молоденькой девушкой, как раз той самой, что проживала в гостинице Натальи. В кармане его шорт нашли золотой перстень с рубином, а в багажнике машины – клок розовой ткани, пучок светлых волос и следы крови. Игорь в гостиницу так и не вернулся, его задержали по подозрению в убийстве любовницы, благо свидетелей их романа в гостинице нашлось предостаточно. Сделал свое черное дело и перстень.

Возили на допрос и Валентину, но потом отпустили и даже разрешили вернуться домой, в Москву.

Она затемно приехала в гостиницу на такси, поднялась к себе. Маргарита, не выдержав, взяла тарелку с пирожками и поднялась к ней.

– Как вы? Тяжело было?

Валентина сидела в кресле с задумчивым видом. Потом вдруг подняла голову, вздохнула:

– Тяжело, говорите? Да, тяжело было вытаскивать ее из багажника… или нет, гораздо тяжелее было поднимать по лестнице. Ну и ногти поломала, когда откапывала…

Маргарита закрыла лицо руками.

– Да бросьте вы! Все же закончилось.

– Но как? Почему?

– Вы серьезно? Да эта история сломала бы моим детям всю жизнь! Разве могла я это допустить?

– Вы… вы все видели?..

– И слышала, и видела. Я курила на террасе, когда вы ругались. Думаю, остальные в доме спали… Мне ничего не стоило надеть его гавайскую рубашку, кепку, сесть в машину и отвезти девушку на реку… Я хорошо знаю эту местность, мы часто здесь отдыхали. Я была в перчатках, на руле только его следы… И я не жалею о том, что сделала. Уверена, его и без того ищут. Он натворил здесь дел, уж я-то знаю. А теперь… Вернусь вот, начну новую жизнь.

– Валя…

– Ни Ирма, ни дети ничего не узнают.

В дверь постучали. Это была Ирма. В длинном халате, на голове – бигуди. Валентина даже привстала от волнения.

– Сиди-сиди… Как поживаешь, Валечка? Хотя чего это я спрашиваю?

Она села напротив Валентины. Долго смотрела на нее. Чувствовалось, что ей многое хочется сказать.

– Да уж, натворил твой муженек дел… А как детей-то нашла?

– Я здесь случайно оказалась и только вчера поняла, что это Светлана с Борей. Они на пляже в песочного человека играли, как когда-то давно, на Клязьме… И я обещаю, что ничего им не скажу.

– А я уж грешным делом подумала, что ты за деньгами приехала, – ухмыльнулась Ирма.

– Мам! – воскликнула Маргарита, которой стало неудобно за мать.

– Да вы что? Я так благодарна вам за детей. Вы так много им дали. Спасибо, спасибо вам большое. А я… я недостойна их, поэтому буду молчать, обещаю вам. А деньги? Да я сама бы дала вам денег, только это не мои деньги, краденые, я все отдала полиции… Игорь – вор, он много чего в свой рюкзак спрятал… Надеюсь, что людям вернут их деньги, украшения…

– Вот вляпалась баба так вляпалась, – развела руками Ирма. – Ну ладно, коли так. Ты когда уезжаешь?

– Завтра утром. Я и билет уже заказала.

– Хорошо, мы такси тебе вызовем, – сказала Ирма, поднимаясь с кресла и направляясь к выходу. – Спокойной ночи, Валя.

Она ушла, а Маргарита кинулась к Валентине и крепко обняла ее. Рыдания не давали ей говорить. Знала бы ее мать, кто на самом деле настоящая убийца! Вряд ли тогда она разговаривала бы с Валентиной таким презрительным и холодным тоном. В ноги бы ей упала, поблагодарила за спасение семьи.

Неужели все это произошло с ней? Неужели это она убила Наталью? Да разве возможно такое? А ведь ей с этим жить.

…

Валентина ехала в такси и физически чувствовала, как отрывается от своей прежней жизни, от Игоря, от того унизительного и постыдного образа жизни, который ей приходилось вести рядом с ним. Она с позволения водителя открыла окно и даже высунула голову, чтобы насладиться чистым свежим утренним воздухом. Ей казалось, что ветер, играя ее волосами, выдувает из головы всю черноту, грязь, а кожа, подпорченная алкогольными отеками, становится здоровой, гладкой, наполняется чистой кровью…

Сначала они ехали вдоль моря, затем показались высокие, густо покрытые зеленой курчавостью лесов горы. Красота была невероятная, пьянящая, волшебная! А ведь она всего этого и не замечала, пока рядом был Игорь… Она разведется с ним, пока он будет в тюрьме. Начнет жить тихой чистой жизнью, ухаживать за больными или выучится на массажистку… Надо просто обо всем хорошенько подумать.

…Она задремала и проснулась от резких звуков – сигналила обгонявшая их машина. Слезы моментально выступили и покатились по щекам. Это полиция! Ее сейчас арестуют. Мысли черным градом обрушились на нее, даже небо показалось ей недостаточно синим, оно почернело…

– Остановите.

Водитель резко затормозил. Машина, белый «Фольксваген», стояла впереди на обочине. Валя вышла и нетвердой походкой направилась к ней. Из машины кто-то вышел, но она сквозь слезы видела лишь размытые силуэты.

Они подбежали к ней оба, высокие, белоголовые, как альбиносы, и крепко обняли ее. Они тоже плакали. Она покрывала их поцелуями и не могла найти слов, чтобы выразить всю горечь и сладость своего раскаяния. От счастья, что она обнимает своих детей, сердце ее бухало в груди так, что ей трудно было дышать.

– Саша, Верочка… Что ж, она правильно сделала, когда поменяла ваши имена… Она защищала вас, я понимаю… постараюсь привыкнуть, да я уже почти привыкла!

– Мама, это тебе! – Саша вынес из машины большую корзину, полную фруктов. Потом сунул ей в руку, чуть надавив на нее в знак того, чтобы она не сопротивлялась и приняла, конверт с деньгами. – И возвращайся. Мы понимаем, что тебе нужно какое-то время побыть одной, прийти в себя.

– Приезжай, мама будет… Я хотела сказать, Маргарита будет тебе рада, – щебетала Верочка, то и дело обнимая ее и прижимаясь к ней. Лицо ее было розовым и мокрым от слез. А кончик носа стал красным и блестящим.

Таксист курил молча в сторонке, мало что понимая в происходящем, пока наконец не посигналил – мол, опаздываем.

– Я вернусь, обязательно. Берегите маму.

Валентина вернулась в машину, достала носовой платок и промокнула слезы. Ей показалось или же на самом деле небо снова стало нежно-голубым, солнечным, до рези в глазах?

Примечания

1

Кайтинг – запуск воздушных змеев.

2

Кусочки сыра в зеленом соусе.

3

Лепешка с чесночно-сырной начинкой.

4

Стихотворение Геннадия Шпаликова.

Content

Пляжный детектив

Анна и Сергей Литвиновы Страна вечного лета

Татьяна Устинова Камушки на воде

Евгения Михайлова Горбун

Ольга Володарская Что скажет попугай?

Анна Князева Молчание громче крика

Анна Данилова Песочный человек

Примечания