Рональд Черноу

Титан. Жизнь Джона Рокфеллера

Моему брату, доктору Барту Черноу, вытащившему меня из пропасти в последний момент; и очаровательной Валери

Ron Chernow

Titan

The life of John D.Rockefeller, Sr

Russian translation rights arranged with Melanie Jackson Agency, LLC through AJA Anna Jarota Agency

(Публикуется с разрешения Melanie Jackson Agency, through AJA Anna Jarota Agency

© 1998 by Ron Chernov

© ООО «Издательство АСТ», перевод на русский язык, 2020

В создании современного мира первостепенную важность имеют два человека: Рокфеллер и Бисмарк. Один в экономике, второй в политике отвергли либеральные мечты о всеобщем счастье через индивидуальное соревнование, заменив их монополией и корпоративным государством или, по меньшей мере, предприняв шаги к ним.

– БЕРТРАН РАССЕЛ

«Свобода против организации, 1814–1914»

В Америке должно было произойти что-то сходное с Дж. Д. Рокфеллером, и для мира только к лучшему, что он оказался немногословен, последователен и поразительно свободен от грубого тщеславия, чувственности и вздорности. Его холодное упорство и безжалостность, возможно, вызывают нечто вроде ужаса, но при этом он был движущей силой, творческим могуществом.

– Г. ДЖ. УЭЛЛС

«Труд, богатство и счастье рода человеческого»

Когда история вынесет свой окончательный приговор Джону Д. Рокфеллеру, вполне возможно, что его вклад в научные исследования будет признан вехой в прогрессе человечества… Сегодня наука не меньше обязана щедрости и прозорливости богатых людей, чем искусство Ренессанса обязано покровительству пап и государей. Из этих людей Джон Д. Рокфеллер первый.

– УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ

«Сент-Льюис пост-диспэтч», 8 июля 1935 г.

Рокфеллер, как ты знаешь, считается самым богатым человеком в мире, и он определенно самая сильная и значительная личность, из всех, кого я видел. Человек невероятной глубины и для меня достаточно непостижимый. Лицо Пьеро (ни волоса на голове и лице), подвижный, лукавый, квакерский, на первый взгляд не производит иного впечатления, кроме великодушия и совестливости, хотя говорят, что он величайший негодяй в коммерции, какого только порождала наша страна.

– УИЛЬЯМ ДЖЕЙМС

из письма к Генри Джеймсу, 29 января 1904 г.

Предисловие

Жизнь Джона Дэвисона Рокфеллера-старшего была в исключительной степени полна безмолвия, таинственности и недосказанности. Хотя он возглавлял крупнейшие коммерческие и благотворительные предприятия своего времени, о его личности известно мало. Он мастерски менял обличия и жил, окутанный многочисленными легендами и прикрываясь многочисленными масками. Поэтому в нашей национальной духовной культуре его личность присутствует в виде разрозненных образов, от ненавистного создателя «Стандард Ойл», гениального, но холодного, до мудрого чудаковатого старого скряги-филантропа, экономящего каждый цент, но при этом занимающегося благотворительностью и произносящего заготовленные речи для кинохроники. Часто оказывается сложно соединить столь разные образы в общую картинку.

Нельзя сказать, что никто не пытался. В начале века Рокфеллер вдохновлял писателей более, чем любой другой гражданин Америки, книги о нем появлялись практически каждый год. И он был самым знаменитым американцем своих дней, пресса поминутно докладывала и анализировала его заявления и действия. Но даже на волне подъема общественного интереса к нему он иногда казался раздражающе мутным, значительная часть его жизни разворачивалась за стенами его владений и дверями его кабинета из матового стекла.

Возникает ощущение, что Рокфеллера нет в его собственных биографиях, что он проходит сквозь них призрачной бестелесной фигурой. Основные «разгребатели грязи», подобные Генри Демаресту Ллойду и Иде Тарбелл, видели в нем символ треста «Стандард Ойл», погруженного в махинации. Даже в двухтомной биографии Аллана Невинса, который стремился отстоять репутацию Рокфеллера, Рокфеллер исчезает, иногда сразу на несколько страниц, теряется в водовороте обвинений и встречных обвинений. Постепенно в литературе возникла тенденция уделять все внимание грабительским действиям «Стандард Ойл», не уделяя внимания остальной жизни Рокфеллера. Г.-Д. Уэллс отстаивал такой биографический подход: «История жизни Рокфеллера это история треста; он создал трест, а трест равным образом создал его… так что кроме этой истории едва ли представляется необходимым детально описывать его личную жизнь в хронологическом порядке»1. Биографы так твердо придерживались подобного взгляда, что у нас все еще не существует повествования об этом крупнейшем промышленнике XIX века, в котором бы исследовался его внутренний и внешний миры и синтезировал бы их во всесторонний портрет.

При таком количестве типографской краски, потраченной на Рокфеллера, его биографии портят примитивные повторы. Независимо от принятого ими политического уклона они, в целом, следуют одной и той же хронологии, повествуют об одних и тех же спорах, о его деловых методах, перепевают все те же старые анекдоты. Складывается впечатление, что смотришь одну и ту же постановку снова и снова, пусть и с разных мест в зале. Отчасти это связано с тем, что у нас меняется подход к жизнеописаниям. За исключением «Джон Д.», тонкого томика Дэвида Фримена Хоука, опубликованного в 1980 году, все биографии Рокфеллера изданы до середины века, и в них присутствует викторианская сдержанность относительно частных дел. Это прекрасный репортаж о событиях, но в них почти отсутствует постфрейдистское любопытство. Они лишь мельком затрагивают, например, историю отца Рокфеллера, двоеженца и шарлатана, который оказал неизгладимое влияние на жизнь своего сына. Даже обстоятельный Невинс показал весьма сдержанный интерес к женитьбе Рокфеллера и к его трем дочерям. Феминистские влияния наших дней позволили появиться на свет двум книгам – «Эбби Олдрич Рокфеллер» Бернис Керт и «Женщины семьи Рокфеллеров» Кларис Сташ, – которые начали вскрывать герметично закупоренный мир семьи. Общественная жизнь Рокфеллера за пределами его кабинета – его друзья, хобби, спорт и т. д. – равным образом пострадала от явного невнимания авторов биографий. В числе прочих вопросов, требующих изучения, политические взгляды Рокфеллера и теория трестов, его отношение к связям с общественностью, его вложения за пределами «Стандард Ойл», передача денег его детям и его династические амбиции, его неослабевающее увлечение медициной и след, который он оставил на многих благотворительных учреждениях, получивших его пожертвования. Также примечательно отсутствие любопытства относительно сорока с лишним лет, которые он провел после ухода от дел, некоторые биографы опускают эти десятилетия полностью. Но именно в эти годы Джон Д. Рокфеллер-младший увековечил и радикально изменил наследие своего отца, и я этому предмету уделяю значительное внимание.

Когда издательство «Рэндом Хаус» предложило мне написать первую полную биографию Рокфеллера со времен Аллана Невинса в 1950-х годах, я, откровенно говоря, засомневался, будучи убежденным, что предмет исчерпан писателями, которые мечтали извлечь выгоду из его славы. Как можно писать о человеке, который возвел секретность в такой культ? В существующей литературе он производит впечатление в лучшем случае одаренного пустого автомата, а в худшем – злонамеренной машины. Я не мог сказать, был ли он бездушным человеком, опустошенным погоней за деньгами, или человеком большой глубины и силы, но со сверхъестественным самоконтролем. Если правда первое, я бы с уважением отказался; в маловероятном случае, если окажется правдой последнее – что ж, тогда я заинтригован.

Чтобы разрешить вопрос, я провел день в Архивном центре Рокфеллеров в Слипи-Холлоу в штате Нью-Йорк, хранилище миллионов семейных документов. Я рассказал кураторам о своих опасениях и объяснил, что не могу писать о Рокфеллере, пока не услышу его внутренний голос – «музыку его мыслей», как я выразился. И они принесли мне запись интервью, взятого частным образом в 1917–1920 годах в доме Рокфеллера Уильям О. Инглис, нью-йоркский журналист, расспрашивал Рокфеллера для неопубликованной авторизованной биографии. Я корпел над этой рукописью из тысячи семисот страниц и был поражен: Рокфеллер, которого стереотипно считали молчаливым и пустым, как оказалось, обладал аналитическим складом ума, четко выражал свои мысли и мог даже вспылить; он был довольно остроумен, с суховатостью, характерной для среднего запада. Этого человека я не встречал ни в одной биографии. Вернувшись домой, я сказал Энн Годофф, моему редактору в «Рэндом Хаус», что теперь я очень хочу написать эту книгу.

Погружаться во внушительный массив бумаг Рокфеллера все равно, что раскапывать исчезнувший континент. Но даже при таком обилии документации в начале исследования у меня появилось досадное ощущение, что я стою перед сфинксом. Рокфеллер приучил себя раскрывать как можно меньше, даже в личных письмах, и писал их так, будто они могут однажды попасть в руки стороны обвинения. С инстинктивной секретностью он превосходно использовал странные эвфемизмы и туманные фразы. Поэтому двадцать тысяч страниц писем, которые Рокфеллер получил от своего более откровенного делового окружения, оказались неожиданной удачей исторических масштабов. Написанные еще в 1877 году, через семь лет после образования «Стандард Ойл», они дают живой портрет скрытых сделок компании с производителями, переработчиками, транспортировщиками нефти и закупщиками, а также с руководителями железнодорожных компаний, директорами банков и политической элитой. Картина жадности и коварства заставила бы вздрогнуть даже самых предвзятых исследователей Позолоченного века. Мне также невероятно повезло получить доступ к бумагам пяти моих выдающихся предшественников, каждый из которых оставил полные материалы исследований. Я проштудировал множество документов Иды Тарбелл в Музее скважины Дрейка в Титусвилле, штат Пенсильвания, Генри Демареста Ллойда в Историческом обществе штата Висконсин и Аллана Невинса в Университете Колумбия, в дополнение к бумагам Уильяма О. Инглиса и Реймонда Б. Фосдика (автора официальной биографии Джона Д. Рокфеллера-младшего) в Архивном центре Рокфеллеров. Эти собрания содержат огромное количество интервью и других материалов, которые их авторы использовали лишь частично.

Рокфеллера, как и многих магнатов Позолоченного века, либо восхваляли биографы, являющиеся его приверженцами и не видящие ничего дурного, либо поносили злобствующие критики, не видящие ничего хорошего. Подобная однобокость особенно вредна в случае с Рокфеллером, в котором безупречно сочетались грех и святость. Я старался действовать в пространстве широкого коридора между спорщиками и защитниками, убежденный, что жизнь Рокфеллера была единым целым и что набожный, страстно проповедующий христианство Рокфеллер это не просто хитрый фасад для грабежей корпорации. В его характере тесно сплелись религиозность и страсть к наживе. По этой причине я подчеркнул его баптистский евангелизм как ключ, открывающий многие тайны его жизни. Те, кто хотел бы видеть, как на этих страницах Рокфеллера либо демонизируют, либо канонизируют, будут разочарованы.

Сейчас время кажется благоприятным, чтобы воскресить дух Рокфеллера. С падением торговых преград и движением к экономике свободного рынка, мир объединился в глобальный рынок, который затрагивает семь миллиардов душ, а многие страны еще только выходят из марксистских или меркантилистских систем и пробуют капитализм на вкус. История Джона Д. Рокфеллера переносит нас в те времена, когда промышленный капитализм был еще сырым и новым в Америке, а правила игры еще не были написаны. Рокфеллер больше, чем кто-либо другой олицетворял собой капиталистическую революцию, которая последовала за Гражданской войной и трансформировала жизнь американцев. Он воплощал в себе все ее добродетели – бережливый расчет, уверенность в себе, упорный труд и неослабевающую предприимчивость. И все же, как человек, презиравший правительство и ни во что не ставивший конкурентов, он символизировал и многие из ее наиболее отталкивающих пороков. В результате вокруг его карьеры сосредоточились споры о подобающей роли правительства в экономике, которые не прекращаются и по сей день.

Вступление: ядовитый язык

«Чтение этой книги воскрешает в моей памяти факты и события, о которых я не вспоминал годами, – размышлял Джон Д. Рокфеллер. – Вещи давно прошедшие и умершие вновь оживают передо мной. Я рад этому, очень рад»1.

Несколько месяцев Рокфеллер слушал, как его официальный биограф зачитывает вслух книгу Генри Демареста Ллойда «Богатство против Содружества», беспощадное описание его делового пути, опубликованное в 1894 году. Самый богатый человек мира, давно отошедший от дел, которому уже было далеко за семьдесят, нехотя согласился уединиться и вспоминать прошлое. Начиная с 1917 года, по часу каждое утро, Рокфеллер отвечал на вопросы, устроившись в удобном кресле или полулежа на диване в своей спальне в Кайкате, георгианском особняке среди красивых лесов Покантико-Хиллс округа Уэстчестер. Со спокойной совестью, убежденный, что Бог благословил его карьеру и что суд истории оправдал бы его, Рокфеллер покорился этому занятию, только чтобы доставить удовольствие сыну, желавшему очистить семейное имя от всех спорных моментов. Как Рокфеллер напомнил своему биографу, учтивому Уильяму О. Инглису, газетчику, нанятому «Уорлд», старом враге Рокфеллера, только «по настоятельному требованию моего сына, который не знаком с этой историей… сам я бы не стал тратить время и силы на опровержение этих вопросов»2.

Несмотря на первоначальные сомнения, Рокфеллер не мог устоять перед предложением вновь пережить свои бурные первые годы в нефтяной промышленности, и гигантская задача вспомнить заинтересовала его. За сотни часов интервью, растянувшегося на три года, он возвращался к прошлому и открыто высказывал все, что у него на уме. Временами он говорил о своей жизни в мягких интонациях проповедника, обращающегося к братству родственных душ. В другое время он был сухо язвителен и нещадно насмешлив в адрес своих критиков – хотя все это время, как добрый христианин, старался подавить мстительные чувства к ним.

Инглис с изумлением наблюдал, как волна воспоминаний оживляла старика, его голос из высокого хрипловатого старческого переходил в глубокий мягкий молодой баритон. Его шаги становились пружинистыми и мягкими, когда он мерил шагами пол, излагая славные битвы его карьеры. Рокфеллер не пытался уклоняться от спорных вопросов и предложил совершенно новую структуру разговора о прошлом: Инглис будет зачитывать куски текста из книг двух главных антагонистов Рокфеллера, Генри Ллойда и Иды Тарбелл (их поток упреков был опубликован в начале 1900-х годов и сильно повлиял на общественное мнение), а Рокфеллер будет опровергать их, абзац за абзацем. Когда эти обвинительные акты только появились, он не соизволил прочитать их, сочтя это ниже своего достоинства. Теперь, с отважной самоуверенностью, он решил напрямую подойти к самым трудным обвинениям. «Восемь месяцев я не был расположен отвечать что-то этим глупым писателям, – отметил он, – но теперь я нахожу это интересным»3. А раз уж Джон Д. Рокфеллер-старший что-то надумал, он проявлял невероятную способность к концентрации.

Когда Рокфеллер предпринял эту отсроченную оборону, он ясно верил, что его правота доказана временем, так как эти журналисты очернили его репутацию в начале 1900-х годов, и он стал самым ненавидимым бизнесменом Америки. «Все, кто сегодня в деле, работают по современным направлениям, следуют планам, которые первыми предложили мы», – сказал он с гордостью^4. Общество перестало относиться к нему с прежним ожесточением, считал он, а противодействие его нефтяной империи «практически сошло на нет и не поднималось многие годы, и теперь уже перестало быть модным громить «Стандард Ойл компани»5. Действительно, в Первую мировую войну американское общество оценило промышленную мощь компаний «Стандард Ойл», и Рокфеллер рассчитывал, с долей справедливости, что соотечественники теперь рассматривают его как благодетеля, а не как корпорацию-грабителя. Огромные благотворительные вклады, сделанные им в последние годы, также смягчили неприязнь публики к нему.

Как всегда с Рокфеллером, затянувшиеся в ходе интервью паузы оказывались красноречивее слов. Подготовленный Айви Ли, своим специалистом по внешним связям, Рокфеллер говорил о «Стандард Ойл», воздерживаясь от таких нагруженных терминов, как трест, монополия, олигополия и синдикат и предпочитал выражение «совместная работа». Он выказывал презрение к книжному миру свободных рынков, порожденному Адамом Смитом: «Каким это стало благословением, когда мысль о совместной работе с железными дорогами, телеграфами, сталелитейными компаниями, нефтяными компаниями появилась и заняла место хаоса, в каком доблестные ученые, ничего не знающие о деле, как они считали, оказывали Богу услугу, поедая друг друга»6. За три года беседы Рокфеллер ни разу не упомянул свою самую болезненную неудачу: в 1911 году федеральное правительство разделило «Стандард Ойл» на десятки подконтрольных компаний. Вычеркнув благодаря причудам памяти вердикт Верховного суда, Рокфеллер говорил о «Стандард Ойл», как будто прежний монолит все еще стоял невредимым.

Из всех занятых им позиций, вероятно, сложнее всего было поддерживать утверждение, что он не держит зла на своих недоброжелателей. Рокфеллер приправлял речь отсылками к своей великодушной натуре. «Представители «Стандард Ойл компани» питают самые добрые и дружеские чувства даже к тем, кто сильнее всех поносил их, и готовы отнести это к их слабостям и незнанию и всему остальному, что ими руководило»7. Более того: «А на тех, кто произносил резкие слова, мы не держим зла. «Грешить, как люди, и, как Бог, прощать»8. И даже более примирительно: «Я испытываю радость, что мы доброжелательны и приветливы по отношению к этим ревнивым мелочным людям, во главу своей жизни поставившим попытки утянуть нас вниз, потому что не видели ничего дальше кончиков собственных носов».

Тем не менее со временем проповеднический тон Рокфеллера начал колебаться. Он не мог вообразить, что кто-то искренне и принципиально не одобряет его деловой путь и все чаще прибегал к личным выпадам, высмеивая критиков как каркающих, плакальщиков, ворчунов, жалобщиков, шантажистов, пиратов, избалованных детей, нытиков, авантюристов, волков и грабителей. Очевидно, обвинения причиняли боль, особенно со стороны Иды Минервы Тарбелл, чей невозмутимый, проницательный стиль исследовательской работы превратил его имя в олицетворение корпоративной жадности. Вместе с приближенными по гольфу Рокфеллер подшучивал над ней, называя «мисс Тарбаррел», «мисс бочка с дегтем», но то была прозрачная попытка извлечь жало из ее слов.

За время долгой беседы Инглис всего два раза видел, как рушится железное самообладание и сдержанность Рокфеллера, и оба раза, что показательно, это была реакция на Тарбелл. Первый – когда Инглис зачитывал вслух ее утверждение, что в 1872 году тридцатидвухлетний Рокфеллер захватил кливлендские нефтеперерабатывающие заводы, угрожая сокрушить конкурентов, если они не присоединятся к его синдикату. Именно с 1872 года начался его целеустремленный путь к главенству в нефтяной промышленности. Если этот год запятнан, то все остальное тоже. Инглис ярко описал реакцию Рокфеллера на заявления Тарбелл:

«Это абсолютная ложь!» – воскликнул господин Рокфеллер так громко, что я поднял голову от записей. Он удобно сидел в большом кресле, но на этих словах вскочил и подошел к моему столу. Его лицо покраснело, глаза горели. До сих пор я видел с его стороны только приветливость, а теперь, впервые не возникало сомнений, что он охвачен гневом и негодованием. Его голос гремел громко и четко. Он не стучал по столу, но стоял, сжав руки в кулаки, и было заметно, как сложно ему сдерживаться. Ему не удалось сразу же вернуть равновесие. «Это абсолютная ложь! – выкрикнул он. – Ни одному человеку такого не говорил ни я и ни один из наших представителей. Можете так и записать. Это заявление абсолютная ложь!»9

После этой вспышки Рокфеллер успокоился, но выпад причинил боль. Позже он бродил с Инглисом по дорожкам его огромных владений, среди холмов и полей для гольфа. «Как смехотворны все эти разговоры! – воскликнул он. – Это вздор, ядовитый вздор, сказанный с какой-то целью. По сути, мы все находились на тонущем корабле, пока продолжалась яростная конкуренция, и мы пытались построить шлюпку и добраться до берега. Нет нужды угрожать людям, чтобы те сели в шлюпку и покинули тонущий корабль»10. Захват фирм конкурентов проходил не так благожелательно, как преподносил Рокфеллер, но его память была сильно избирательна.

Самые едкие эпитеты Рокфеллер приберег для другого текста, где Тарбелл разбирала деликатный вопрос о его личной жизни: характер его колоритного беспутного отца, Уильяма Эйвери Рокфеллера. В июле 1905 года она завершила свое повествование о «Стандард Ойл» разделом «Портрет» Рокфеллера из двух частей, полным ядовитых описаний его отца, странствующего торговца патентованных лекарств, ведущего таинственную бродячую жизнь. Уильям Эйвери Рокфеллер был из тех умеющих убеждать дельцов, которые процветали в приграничных сообществах Америки начала XIX века, и Тарбелл подробно описала его проступки. В одном случае она гневно написала: «Право, он обладал всеми грехами, кроме одного – он никогда не пил»11.

Нападка на его умершего отца затронула какую-то затаенную, все еще незажившую рану, и Рокфеллер неожиданно взорвался. «Что за гнусные изречения от женщины, которая называется историком, – съязвил он, ошибочно предположив, что Тарбелл ожесточилась после того, как ее публикация не смогла навредить империи «Стандард Ойл». – И тогда она прибегла к жалкой выдумке, со всеми издевательствами, злобой, скользкими намеками и искажениями, в которых она мастерица, и с еще большей злобой напала на моего отца»12. Рокфеллер не сразу пришел в себя: его знаменитое гранитное самообладание совершенно рухнуло. Он очень редко позволял себе выпустить поток несдержанных оскорблений. Захлебываясь от ярости, он бранил «ядовитый язык этой ядовитой женщины, которая хочет отравить общество всеми мерами… бросить подозрение на все хорошее, плохое или обычное, связанное с именем, до сих пор не разрушенным ее выпадами». Сознавая, что он нехарактерным для него образом утратил бдительность, Рокфеллер вскоре вернулся к прежнему образу философского спокойствия, успокаивающе заверяя Инглиса: «Все же, если на то пошло, я благодарен, что даже к этому «историку» я не испытываю ожесточения, только жалость»13. Титан вновь обрел свое достоинство и позаботился о том, чтобы эта плотно сидящая маска никогда больше не соскальзывала в присутствии его биографа.

Глава 1

Мошенник

В начале 1900-х годов, когда Рокфеллер соперничал с Эндрю Карнеги за звание самого богатого человека в мире, жаркий спор разгорелся между Францией и Германией, каждая из стран заявляла, что является землей предков Рокфеллера. Всевозможные специалисты были готовы, за приличное вознаграждение, составить великолепное родословное древо и показать королевские истоки нефтепромышленника. «У меня нет ни малейшего желания искать свое происхождение от знати, – честно сказал Рокфеллер. – Я вполне доволен своими старыми добрыми американскими корнями»1. Самый претенциозный поиск отследил происхождение Рокфеллера до французской семьи IX века по фамилии Рокфёй, предположительно живших в лангедокском замке – очаровательная история, но ее, к сожалению, опровергли последние исследования. Что касается немецкой линии, подтвердилось, что предки Рокфеллера, по крайней мере к началу 1600 годов, жили в долине Рейна.

Около 1723 года Иоганн Петер Рокфеллер, мельник, вместе с женой и пятью детьми, приплыл в Филадельфию и осел на ферме в Сомервилле, а затем в Амуэлле, штат Нью-Джерси, где он, судя по всему, начал процветать и приобрел большие земли. Через десять с лишним лет его кузен, Дилл Рокфеллер, перебрался из юго-западной Германии в Джермантаун, штат Нью-Йорк. Внучка Дилла Кристина вышла замуж за своего дальнего родственника Уильяма, внука Иоганна. (Не будучи особо сентиментален по отношению к своим европейским предкам, Джон Д. Рокфеллер все же воздвиг памятник патриарху, Иоганну Петеру, на месте его захоронения во Флемингтоне, штат Нью-Джерси.) В браке Уильяма и Кристины родился сын, Годфри Рокфеллер, дедушка нефтяного титана и человек меньше всего подходящий на роль основателя клана. В 1806 году в Грейт-Баррингтоне, штат Массачусетс, Годфри женился на Люси Эйвери, несмотря на серьезные возражения ее семьи.

Люси, по мнению родителей, вышла замуж за неровню, и ее судьбу позже повторила мать Рокфеллера. Предки Люси эмигрировали из Девона, Англия, в Салем, штат Массачусетс, около 1630 года, влившись в волну пуритан. Когда они осели и обжились, из рода Эйвери вышли люди самых разнообразных талантов – священники, солдаты, общественные деятели, первопроходцы и торговцы, не говоря уже о храбрецах, воевавших с индейцами. Во время Американской революции одиннадцать представителей клана погибли в битве при Гротоне. Для описания «благородных» корней Годфри Рокфеллера требовалась некоторая поэтическая вольность и приукрашивание, и Люси по праву претендовала на происхождение от Эдмунда Железнобокого, провозглашенного королем Англии в 1016 году.

Низенький и жалкий Годфри Рокфеллер совершенно не был похож на свою деятельную жену. Рядом с ней он казался обнищавшим и безнадежным неудачником. Люси, властная женщина, ревностная баптистка, худощавая, уверенная в себе, с решительной походкой и внимательным взглядом голубых глаз, до замужества работала учительницей в школе и была лучше образована, чем Годфри. Даже Джон Д., не имевший привычки отпускать обидные комментарии о родственниках, тактично признавал: «Моя бабушка была решительной женщиной. Ее муж таким решительным не был»2. Своим потомкам Годфри передал серо-голубые глаза и русые волосы, Люси – стройное телосложение, особенно проявившееся у мужчин. Энергичная, наделенная крепким здоровьем, Люси родила десятерых детей. Третий из них, Уильям Эйвери Рокфеллер появился на свет в Грейнджере, штат Нью-Йорк, в 1810 году. Дату рождения отца Рокфеллера определить несложно, но толпы измученных репортеров однажды выбьются из сил в поисках даты его смерти.

Дела Годфри, фермера и дельца, шли с переменным успехом, и из-за его начатых и заброшенных предприятий семья постоянно переезжала. Они были вынуждены перебраться в Грейнджер и Анкрам, штат Нью-Йорк, затем в Грейт-Баррингтон, потом обратно тем же маршрутом в Ливингстон, штат Нью-Йорк. В детстве Джону Д. Рокфеллеру рассказывали множество поучительных историй о слабых мужчинах, сбившихся с пути. Вероятно, Годфри часто упоминался как пример, которого следовало избегать. По всем описаниям дед был веселым добродушным человеком, но незадачливым и любившим выпить, отсюда и стойкая ненависть к спиртному у Люси, которую она, вероятно, передала и внуку. Дедушка Годфри стал первым примером, сформировавшим в сознании Джона Д. стойкую связь между общительностью и расхлябанностью, в связи с чем наш герой предпочитал общество трезвых, немногословных мужчин, умеющих владеть собой.

В бумагах описываются различные предположения о том, почему в 1832–1834 годах Годфри и Люси собрали пожитки в перегруженный фургон и отправились на запад. По одному мнению, возник правовой спор с англичанами, и Рокфеллеры и несколько их соседей лишились земель. По другим сведениям, беспринципный делец надул Годфри, предложив обменять ферму на якобы более плодородные земли в округе Тайога. (Если заявленное действительно имело место, налицо жестокий обман.) Некоторые родственники позже рассказывали, что Годфри собирался в Мичиган, но Люси отвергла такой далекий переезд, предпочитая диким местам Мичигана культуру Новой Англии на севере штата Нью-Йорк.

Каковы бы ни были причины, Рокфеллеры воспроизвели исконный американский обычай и отправились искать новые возможности. В 1830-х годах многие поселенцы из Массачусетса и Коннектикута толпами двинулись в необитаемые земли на западе Нью-Йорка – Алексис де Токвиль назвал такие перемещения «азартной игрой», любимой «в равной степени и ради переживаний, которые она вызывает, и ради выигрыша»3. В 1820-х годах многих привлекло в те края строительство канала Эри. Годфри и Люси сложили вещи в фургон с полотняным верхом, с впряженными волами и двинулись к пустынным землям. Две недели они ехали по пыльной горной дороге, ведущей из Олбани в Катскилл, крались через леса, мрачные и пугающие, как в сказках братьев Гримм. Вещей было много, а мест для пассажиров мало, и Рокфеллерам приходилось почти всю дорогу идти пешком, Люси и дети (кроме Уильяма, который с ними не поехал), по очереди сидели в фургоне, когда уставали. Наконец, они добрались до Ричфорда, штат Нью-Йорк; последние три с половиной мили (около 6 км) дались особенно тяжело, волы с трудом преодолевали каменистый разбитый путь. Изможденных животных приходилось хлыстом гнать вверх по почти отвесному холму, чтобы добраться до новых земель, невозделанных шестидесяти акров (24 га). Как гласят семейные предания, Годфри взошел, тяжело ступая, на вершину холма, оглядел владения и скорбно сказал: «Видно, ближе к Мичигану мы уже не подберемся». Так, в память о крушении надежд, холм получил грустное название Мичиганский.

Даже сегодня Ричфорд малопримечательный городок на перекрестке дорог, а тогда это была просто почтовая станция в лесистой местности, юго-восточнее Итаки и северо-западнее Бингемтона. Коренных обитателей этих мест, индейцев-ирокезов, прогнали после Американской революции, и на смену им пришли ветераны революционной армии. Когда сюда прибыли Рокфеллеры, это безлюдное местечко на границе только стало именоваться поселком, деревенская площадь датируется 1821 годом. Цивилизация только начала добираться сюда. В густых лесах вокруг было полно диких зверей и птиц – медведей, оленей, пум, индеек и кроликов, – и люди вечером ходили с факелами, чтобы отпугивать рыскающие волчьи стаи.

К 1839 году, когда родился Джон Д. Рокфеллер, Ричфорд начал обзаводиться атрибутами небольшого городка: появились первые предприятия – лесопилки, мельницы и винокуренный завод – и вдобавок школа и церковь. В большинстве своем здесь зарабатывали на жизнь тяжелым фермерским трудом, но приезжающие люди были полны надежд. Они привезли с собой сдержанную пуританскую культуру Новой Англии, примером которой станет Джон Д. Рокфеллер.

С земель Рокфеллеров на вершине крутого холма открывался широкий вид на плодородную долину. Весной склоны усеивали дикие цветы, а осенью в изобилии появлялись каштаны и ягоды. Среди этой красоты семье приходилось нести тяготы спартанской жизни. Рокфеллеры занимали маленький простой дом из распиленных вручную досок и бревен, двадцать два фута вдоль и шестнадцать поперек (около 7ґ5 м). Склоны плотно поросли сосной, тсугой, дубами и кленами, а почва оказалась скудной и каменистой. Требовались невероятные усилия, чтобы просто расчистить участок от кустарника и деревьев.

Насколько можно судить по немногим дошедшим до нас семейным рассказам, Люси умело управлялась и с семьей, и с фермой и никогда не избегала тяжелой работы. Взяв пару молодых волов, она сама сложила каменную ограду, и ее смекалка и хладнокровная находчивость позже проявятся в ее внуке. Джон Д. с удовольствием рассказывал, как однажды ночью в амбаре она поймала вора, крадущего зерно. Лицо незваного гостя в темноте было не различить, но Люси не растерялась и оторвала кусок ткани от его рукава. Позже, встретив мужчину в порванном сюртуке, она подошла к нему и молча предъявила недостающий лоскут; мысль свою она донесла, но обвинений выдвигать не стала. Еще один момент достоин упоминания в связи с Люси: она питала большой интерес к лекарственным растениям и готовила домашние снадобья из «лечебного куста», растущего на заднем дворе. Годы спустя ее внук отправил образцы куста в лабораторию, чтобы выяснить, имел ли он действительно медицинскую ценность. Возможно, именно от бабки он унаследовал восхищение перед медициной, которое пронес через всю жизнь, и в результате создал всемирно известный медицинский исследовательский институт.

К моменту, когда Уильяму Эйвери Рокфеллеру исполнилось чуть больше двадцати, он уже был заклятым врагом общепринятой морали и предпочитал образ жизни бродяги. Еще подростком он надолго исчезал из дома в середине зимы и пропадал неизвестно где. Всю жизнь он придумывал разные махинации и схемы, лишь бы избежать обычного нелегкого труда. Но Уильям обладал такими нагловатыми обаянием и привлекательностью – здоровяк, под шесть футов ростом (1,8 м), широкая грудь, высокий лоб и густая рыжеватая борода, скрывающая упрямый подбородок, – что легко вводил людей в заблуждение. Такая выгодная внешность смягчала недоверчивых и обезоруживала придирчивых, по крайней мере, на время. Неудивительно, что такой бродяга не пошел с родителями на запад в Ричфорд, а объявился в этих землях около 1835 года в собственной неподражаемой манере. На жителей окрестных поселений он сразу же произвел сильное впечатление своим неординарным стилем. Уильям изображал глухонемого торговца, продающего дешевые мелочи, а к петле для пуговицы у него за нитку была привязана дощечка с надписью мелом «Я глухой и немой». С помощью этой дощечки он переговаривался с местными и позже хвалился, как хитро выведал все секреты городка. Еще он таскал с собой калейдоскоп и предлагал людям заглянуть в него, так он завоевывал доверие незнакомцев, перед тем как навязать свой товар^4. За свою долгую карьеру мошенника Большой Билл всегда рисковал, что люди неожиданно раскроют его обман, и едва избежал разоблачения в доме некоего диакона Уэллса. Дьякон и его дочь, миссис Смит, пожалели бедного торговца, постучавшего однажды субботним вечером в их двери, и приютили его. На следующее утро они пригласили его в церковь. Большому Биллу понадобилась вся его изобретательность, так как он сторонился толпы, где его могли узнать и раскрыть обман. «Билли сказал [диакону], написал, что ему нравится ходить в церковь, но на него пялятся из-за недуга, поэтому ему стыдно, и он не пойдет, – вспоминал один из горожан. – Он и правда боялся, что его раскроют»5. Семь месяцев спустя диакон тоже перебрался в Ричфорд, и миссис Смит увидела давешнего глухонемого на общественном сборище и была поражена его чудесным исцелением. «Я вижу, ты теперь говоришь много лучше, чем когда мы виделись в последний раз», – сказала она. Большой Билл безмятежно улыбнулся, нисколько не смущаясь: «Да, мне стало получше»6. Как только он появился в Ричфорде, горожане сразу смогли ознакомиться с его приемами: он без слов показывал табличку с нацарапанным вопросом «Где дом Годфри Рокфеллера?»7

Билл редко сообщал правду о себе и своих товарах, поэтому ему приходилось работать на большой территории, чтобы избежать проблем с законом. Со своей будущей женой, Элизой Дэвисон, он познакомился на ферме ее отца, когда скитался за тридцать миль (около 50 км) к северо-западу от Ричфорда, вблизи Найлса и Моравии. Билл любил привлекать к себе внимание и себя рекламировать и потому обычно носил парчовые жилетки и другие яркие одежки, которые, вероятно, ослепили простую девочку с фермы. Как многие торговцы, забредающие в глухие места, он умел преподнести не только яркие побрякушки, но и мечты, и Элиза увлеклась романтичным бродягой. Она поверила его притворству и невольно воскликнула в его присутствии: «Не будь он глухонемым, я бы вышла за него замуж»8. Какие бы молчаливые сомнения ни закрались в ее душу, когда она обнаружила его обман, как и другие женщины, вскоре она поддалась его гипнотическому обаянию.

Джон Дэвисон, осмотрительный и добропорядочный человек, баптист, с шотландско-ирландскими корнями был глубоко привязан к дочери. Он, вероятно, чувствовал, какая бездна неприятностей ждет Элизу, если она свяжется с Большим Биллом Рокфеллером, и решительно препятствовал этому браку. В зрелом возрасте Элиза Рокфеллер могла произвести впечатление высохшей старой девы, но в конце 1836 года она была стройной энергичной девушкой с ярко-рыжими волосами и голубыми глазами. Со своей набожностью и сдержанностью она представляла собой полную противоположность Билла и, скорее всего, именно поэтому нашла его столь притягательным. Кто знает, какое уныние развеяла бойкая болтовня Билла. Мать Элизы внезапно умерла, когда той было всего двенадцать лет – приняла пилюлю, выданную проезжим доктором, – и Элизу, оставшуюся без советов матери, растила ее старшая сестра Мэри Энн.

18 февраля 1837 года, несмотря на решительное несогласие Джона Дэвисона, эта самая невероятная пара – Биллу было двадцать семь лет, Элизе двадцать четыре – обвенчалась в доме одной из подруг Элизы. Свадьба стала главной сплетней жителей Ричфорда, любивших поглядывать за похождениями Билла. По сравнению с Дэвисонами, Рокфеллеры считались сельскими бедняками, и не исключено, что Билл повелся на разговоры о приличном состоянии Джона Дэвисона. Еще в 1801 году бережливый Дэвисон приобрел сто пятьдесят акров (около 70 га) земли в округе Кайюга. По словам Джона Д., «Мой дед был состоятельным человеком для своего времени. В те дни человек, ферма которого окупалась и еще давала немного денег, считался богатеем. Четыре, или пять, или шесть тысяч считались богатством. У деда было втрое или вчетверо больше. Он мог ссуживать деньги»9.

Жители Ричфорда сошлись во мнении, что встреча с Элизой была не такой уж случайной, а заранее подстроенной попыткой получить деньги ее отца. Большой Билл пользовался недоброй славой подлеца, который на каждую привлекательную молодую женщину смотрит, как на добычу. До ухаживания за Элизой у него был, по меньшей мере, один серьезный роман. Как вспоминал Ральф П. Смит, долгое время проживший в Ричфорде: «Билли не был женат, когда пришел сюда. Поговаривали, что он женится на Нэнси Браун, своей экономке, но он порвал с ней и, как говорят, заплатил около четырехсот долларов, когда решил добиться расположения дочери богатого Джона Дэвисона там в Найлсе, на краю Моравии»10. Историю подтверждает кузина Джона Д., миссис Джон Уилкокс: «Нэнси Браун из Харфорд-Миллз была красивой девушкой, поразительно красивой. Уильям влюбился в нее. Она была бедной. Уильям предпочитал деньги. Отец Элизы, Дэвисон, собирался дать ей пятьсот долларов на свадьбу; поэтому Уильям и женился на ней»11.

Брак, заключенный обманом, соединил жизни двух совершенно непохожих людей и положил начало душевной боли, семейным ссорам и постоянному отсутствию стабильности. Атмосфера оказала сильнее влияние на формирование противоречивой личности Джона Д. Рокфеллера.

Когда Билл привез молодую жену в Ричфорд, в дом, который построил в полумиле от родителей, Элиза, вероятно, задумалась, что запрет отца, возможно, был мудрым: жизнь здесь обещала быть безжалостной и суровой. Сохранились фотографии места, где родился Джон Д. Рокфеллер – невзрачный дом из подогнанных досок стоит на голом склоне холма и неуютно выделяется на фоне неба. Грубая постройка напоминала два составленных вместе вагона, суровую простоту нарушал только маленький козырек над дверью. Сколь бы примитивным дом ни казался снаружи, он был удобным и прочным, из местной древесины. На первом этаже располагались две спальни и гостиная, а наверху – еще одно помещение с невысоким потолком, где можно было спать, и под самой крышей кладовая; небольшая пристройка служила амбаром и сараем. (Должно быть, идиллическое место рождения будущего керосинового короля освещалось китовым жиром или сальными свечами.) Земельный участок с яблоневым садом, гораздо просторнее дома, занимал пятьдесят акров (ок. 20 га), а у подножия холма бурлила речка Овего-Крик, полная форели.

Если у Элизы были возвышенные романтические представления о семейной жизни, Большой Билл довольно быстро и грубо их развеял. Он совершенно не собирался порывать со своей подружкой, Нэнси Браун, привел ее в тесный дом как «экономку», и жена, и любовница по очереди начали рожать детей. В 1838 году Элиза родила их первого ребенка, Люси, а через несколько месяцев появилась на свет незаконнорожденная дочь от Нэнси, Клоринда. Ночью 8 июля 1839 года Билл и Элиза вновь позвали повитуху, и в простой крохотной спальне с голыми стенами, восемь на десять футов (2,4х3 м) в этот мир пришел мальчик. Этому ребенку, родившемуся в эпоху президента Мартина ван Бюрена, судьбой было предназначено стать крупнейшим капиталистом страны и дожить до второго срока Франклина Д. Рузвельта и его «Нового курса». Как и многие другие будущие магнаты – Эндрю Карнеги (1835), Джей Гулд (1836) и Дж. Пирпонт Морган (1837) – он родился в конце 1830-х годов, а значит, достиг зрелости накануне промышленного бума, последовавшего за Гражданской войной. Через несколько месяцев Нэнси Браун родила вторую дочь, Корнелию; другими словами, Биллу, властелину собственного гарема, всего за два года удалось стать отцом четверых детей. Джон Дэвисон Рокфеллер (которого удачно назвали в честь здравомыслящего отца Элизы), известный своими строгими моральными принципами, появился на свет в промежутке между двумя незаконнорожденными сестрами, в доме, пропитанном грехом.

Вряд ли Элиза чувствовала себя комфортно с родственниками мужа. Рокфеллеры были сильно пьющими безграмотными фермерами, компанейскими остряками, любящими музыку, спиртное и шумные гулянки и придерживающимися грубых пограничных нравов. Заметным исключением оставалась Люси, сильная женщина во главе клана, и Элиза тянулась к ней, не одобряя остальную разгульную родню. Пока они жили в Ричфорде, младший брат Билла, Майлз Эйвери Рокфеллер, бросил жену и удрал в Южную Дакоту с Эллой Брасси, молодой женщиной, помогавшей Элизе с работой по дому. Майлз стал двоеженцем, женившись на Элле, а в качестве новой фамилии взял свое среднее имя; в будущем той же стратагемой воспользуется и Билл. Подобный способ начать жизнь заново был довольно распространен во времена, когда обширные пограничные участки Америки еще только появлялись на карте, и оставалось множество мест, позволявших укрыться от закона.

Для неискушенной фермерской девушки, не видевшей ничего, кроме дома, Элиза на удивление терпимо относилась к Нэнси Браун. Вопреки тому, что можно было бы ожидать, она жалела непрошеную гостью и, возможно, считала вынужденную жизнь втроем подобающим наказанием за то, что пренебрегла советом отца. По словам ее племянницы: «Тетя Элиза любила мужа и жалела бедную Нэнси. Но приехали братья тети Элизы и заставили Уильяма прогнать Нэнси»12. В первые годы брака Элизы заметно бросается в глаза отсутствие господина Дэвисона, и невозможно не задаться вопросом, отвернулся ли он от непослушной дочери или, под грузом вины и стыда, она скрывала от него свои беды. По одному из рассказов, после женитьбы Билла Нэнси начала ссоры с ним, и он, воспользовавшись этим, изгнал недовольную любовницу из переполненного дома. Вняв доводам Дэвисонов, он отправил Нэнси с двумя дочерьми к ее родителям в Харфорд-Миллз неподалеку. Семейная легенда утверждает, что Билл, пусть и не самый порядочный человек, все же не был совершенно бессовестным и тайком подбрасывал ей тюки с одеждой. К счастью, годы с Биллом не разрушили жизнь Нэнси, она вышла замуж за человека по имени Берлингейм, родила ему детей, а старшим двум дочерям обеспечила приличное образование^13. Из скудных документальных свидетельств известно, что Клоринда умерла еще молодой, а Корнелия превратилась в высокую, умную и привлекательную молодую женщину, стала школьной учительницей и была очень похожа на Большого Билла. Иногда он соглашался дать ей денег, но щедрость Билла имела свои жесткие границы, и, если девушка становилась слишком настойчивой, он отказывал наотрез. Корнелия вышла замуж за некоего Секстона и осталась жить в окрестностях Ричфорда, но лишь немногие местные жители и родственники Рокфеллера знали, что она сводная сестра Джона Д.14. К чести Корнелии, она никогда не пыталась нажиться на своем родстве с самым богатым человеком мира, возможно потому, что неизбежно вскрылась бы ее незаконнорожденность. Знал ли Рокфеллер, что у него есть две незаконнорожденные единокровные сестры, выяснить невозможно.

Связь с Нэнси Браун стала не единственным унижением, выпавшим на долю Элизы, так как за три безрадостных года жизни в Ричфорде Билл часто уезжал из дома. Он остался непоседливым и несговорчивым одиночкой, предпочитавшим жить подальше от общества. В первые годы брака он попытался остепениться, завел небольшую лесопилку на Мичиганском холме и торговал солью, мехом, лошадьми и древесиной, но вскоре вернулся к вольной жизни коробейника, окутанной завесой тайны. Подобно преступнику, он уходил, крадучись, под покровом ночи и возвращался после заката недели или месяцы спустя и сообщал о своем возвращении, бросая камушки в окно. Чтобы семья продержалась в его отсутствие, Билл договорился о кредите в местной лавке. «Пока меня нет, отпускайте моей семье все, что им понадобится, а я вернусь и оплачу», – оставлял он указания Чонси Ричу, чей отец, Эзекиль, основал Ричфорд^15. Элиза все время боялась, что лавочник отменит кредит и откажет, и стала крайне экономной, постоянно наставляя детей изречениями, такими как «Мотовство до нужды доведет».

Билл внезапно возвращался, улыбающийся, на новых лошадях, хорошо одетый, и размахивал толстой пачкой хрустящих банкнот. Прежде всего он шел в лавку и расплачивался с Чонси Ричем, а потом отправлялся к Элизе и мог с уверенностью сказать ей, что теперь в лавке все улажено. Его обаяние растапливало все накопившееся недовольство; прошло еще много времени, прежде чем длительные отсутствия мужа и его постоянные измены вытравили всю романтику, оставив у Элизы лишь стоическое смирение. Но пока, как бы ей ни было тревожно или одиноко, она, как девочка, тосковала во время его отъездов, все еще без памяти влюбленная в своего мошенника. «Только посмотри, какая луна! – со вздохом сказала она однажды кузине. – Уильям за многие мили отсюда, может быть, тоже сейчас смотрит на нее? Надеюсь, что смотрит»16.

В разъездах Билл изобретал все более замысловатые способы зарабатывания денег. Будучи метким стрелком, он объезжал места, где проводились состязания по стрельбе, и часто возвращался домой с выигрышем. Радушный торговец, он продавал кольца и разные безделушки по фантастически завышенным ценам. Но чаще всего он назывался «целителем-ботаником» или «лекарем-травником» – эти эвфемизмы преданно повторяли некоторые потомки Рокфеллера. Во времена, когда врачи все еще прибегали к кровопусканию, прижиганиям и сильным слабительным, а во многих селах вообще не было врачей, странствующие торговцы заполняли вакуум. Тем не менее в Уильяме Эйвери Рокфеллере легко заметить и талант заговаривания зубов, и веселость шарлатана. Иногда он продавал пузырьки с домашним эликсиром, а иной раз патентованные средства, купленные у аптекарей, но величайшего успеха он добился с настойками из лечебного куста Люси. Хотя его мать действительно увлекалась снадобьями из трав, Билл серьезно преувеличивал их свойства и приписывал новые. Например, он собирал у нее в саду мелкие темно-красные ягоды, похожие на пилюли, и продавал их женам фермеров как превосходное средство от болезней живота. В своей рекламной кампании он заходил еще дальше. Как много лет спустя рассказал сосед из Ричфорда: «Он предостерегал, чтобы ни в коем случае не давали их женщинам в интересном положении, так как непременно случится выкидыш. И потому продавал свои пилюли за большие деньги. Они были совершенно безвредны, и его торговля закон не нарушала. У него было примечательное воображение»17.

Полночные вылазки и диковинная торговля Уильяма Рокфеллера вызывали любопытство граждан Ричфорда. Он и пугал, и будоражил воображение, и породил столько сплетен и домыслов, что его окрестили Дьяволом Биллом. По городу ходили слухи, что он игрок, конокрад, головорез. Казалось, он заигрывает с законом, но людям нравился его грубоватый юмор и байки, пусть и тревожило, как он обращался с семьей. «Когда у него шла торговля, он одевался, как принц, и все начинали гадать, – рассказывал один из жителей, участвовавших в игре-«угадайке» об источниках дохода Билла. – Его очень веселили наши догадки, он громко смеялся над ними. Он не пил и, когда был дома, хорошо обращался с семьей, но все знали, что он мало заботится о них и оставляет одних каждый раз на долгие месяцы»18. Билл раздражал некоторых соседей, страстно желавших, чтобы он понес заслуженное наказание. Однажды он отсутствовал особенно долго, несколько месяцев, счет Элизы у Чонси Рича превысил тысячу долларов, а в городе начали поговаривать, что Дьявол Билл арестован. Но он въехал в город, как сельский помещик, на великолепной повозке, правя прекрасными лошадьми, а на его манишке блестели бриллианты. В магазине он заявил о себе, оплатив счет крупными банкнотами. После отлучек Билл собирал друзей и семью за ужином и, заглатывая горы еды, развлекал их плутовскими рассказами о своих приключениях в западных землях, среди поселенцев и индейцев. Дьявол Билл обладал особым даром превращать свои похождения в захватывающие рассказы так, что Элиза и дети как будто сами побывали в путешествиях. Из-за постоянных паломничеств Билла, соседи жалели Элизу и считали поведение ее мужа недостойным. И все же она оставалась верной женой, не очерняла его и держалась с большим достоинством^19.

Сколь бы ни преувеличивали биографы, описывая нищее детство Джона Д. Рокфеллера, все же известно несколько свидетельств о бедственном положении семьи в Ричфорде. «Не помню, чтобы я видел более жалких и брошенных детей, – заметил один сосед. – Их одежда превратилась в лохмотья, а сами они выглядели грязными и голодными»20. Так велико было отчаяние Элизы, что она искала отдушину в доме своего деверя, Джейкоба Рокфеллера, сквернословящего, шумного, зачастую подвыпившего человека. Широко ходила история о том, как Джейкоб выиграл пять долларов, поспорив, что не будет пить всю дорогу от дома до города^21. Добрая жена Джейкоба стала двум малышам, Люси и Джону, второй матерью, чинила им одежду и вязала рукавицы из домашней шерсти.

В этой кошмарной ситуации Элиза, казалась, черпала силы в невзгодах. Один уроженец Ричфорда отзывался о ней как о «самой прекрасной женщине, которая несла слишком тяжелую ношу и потому не могла должным образом смотреть за детьми. Ее муж подолгу отсутствовал, и ей приходилось заниматься фермой на шестидесяти акрах, стараться, чтобы расходы окупались. Она боялась, что хозяева лавок в деревне в любой момент откажут ей в кредите, и работала очень много»22.

Когда Джон Д. позже вспоминал о своем идиллическом солнечном детстве на севере штата Нью-Йорк, Ричфорда не было в этих грезах. Когда семья покинула эти места, мальчику было всего три года, и он сохранил лишь несколько смутных образов: «Я очень ясно помню ручей, бежавший перед домом, и что следовало быть осторожным и держаться от него подальше. Маму в Ричфорде я помню смутно и бабушку, она жила в полумиле от нас выше на холме»23. Заметно, что первые воспоминания Рокфеллера ассоциируются с осторожностью и что он вычеркнул из памяти отсутствующего отца и нетрезвого деда, сохранив образы сильных и выносливых матери и бабушки. Он всегда обладал необычной защищающей его способностью подавлять неприятные воспоминания и поддерживать те, которые укрепляли его решимость.

Насколько можно судить, Рокфеллер ничего не знал о Нэнси Браун и неприглядной стороне пребывания в Ричфорде, но пронес через всю жизнь смутное ощущение инфернальности тех мест. «Я с содроганием думаю о том, что стало бы со мной, если бы я провел в Ричфорде всю мою жизнь, – позже признался он. – Там было много мужчин, которые чуточку охотятся, чуточку рыбачат, чуточку выпивают и добиваются в жизни чуточку успеха, и все из-за того, что им не хватает чуточку религии»24. Решение семьи покинуть Ричфорд Рокфеллер объяснял экономическими причинами, они же, вероятно, служили стандартным предлогом, услышанным в детстве: скудная почва. «Места там красивые, – говорил Рокфеллер, – но поселенцы тратили все силы, пытаясь выкорчевать пни из земли и вырастить урожай на скудной земле»25. Конечно, настоящая причина заключалась в ужасе Элизы перед низкими моральными устоями городка, где стояла одна-единственная церковь. Скорее всего ей очень хотелось увезти детей подальше от громогласных пьющих Рокфеллеров и открыть их влиянию более спокойных Дэвисонов. Не случайно семья перебралась в Моравию и поселилась в трех милях (около 5 км) от фермы Дэвисона, где во время привычных отъездов мужа Элиза могла положиться на охранительное присутствие отца.

Глава 2

Огни пробуждения

Переехав в Моравию на тридцать миль (ок. 50 км) к северу от Ричфорда, Рокфеллеры перебрались из малоразвитого пограничного поселения в спокойный городок с аккуратными деревянными домиками в центре. Здесь располагалась евангелическая церковь Объединенных братьев во Христе, которая позже слилась с Объединенной методистской церковью, и Моравия считалась оплотом трезвости и антирабовладельческих настроений. В городе были свои отель, магазин, хлопкопрядильная фабрика и конгрегационалистская церковь. Даже сегодня Моравия с ее изящными тенистыми улицами, приветливой атмосферой и домами с широкими гостеприимными верандами остается необычным самобытным образцом американского быта.

Рокфеллеры поселились на северной окраине города. Примерно в 1843 году Билл выложил тысячу долларов за участок в девяносто два акра (37 га) на зеленом холме, который мягко спускался к Оваско, одному из самых живописных озер Фингер. Отец Рокфеллера расширил дом на участке, и в нем теперь было семь или восемь комнат, из них открывались великолепные виды на ярко-голубое озеро в обрамлении высоких сосен на фоне лесистых холмов на дальнем берегу. Через дорогу от дома стояли амбары, а в коптильне на заднем дворе можно было заготовливать окорока и бекон. Джон Д. был очарован жизнью в этом двухэтажном дощатом доме, здешние места стали для него идеалом пасторальной красоты. Летом он любил вытаскивать окуней из холодного чистого озера, и даже зимы пленяли его, несмотря на жгучие морозы. Дети Рокфеллеров спали в неоштукатуренной комнате наверху, согреваемой только печной трубой, идущей с кухни; мелкий снег и резкий зимний ветер проникали сквозь щели в стенах. «Как ревел ветер в ветвях на берегу озера!» – мечтательно вспоминал Рокфеллер, когда ему было уже далеко за семьдесят^1. В предрассветной тьме дети часто просыпались от стука топоров дровосеков или скрипа полозьев по плотному снегу. Элиза стояла у подножия лестницы и звала старшего сына: «Ну же, сынок, пора вставать и доить корову!»2 В полутемном холодном хлеву, пытаясь погреть ноги, Джон становился на испускающую пар землю, с которой только что поднялась корова.

Первые трое детей Рокфеллеров – Люси, Джон и Уильям – родились в Ричфорде. Теперь, в 1843 году, Элиза родила вторую дочь, Мэри Энн, притом что Большой Билл опять провел в разъездах почти всю ее беременность; через два года появились близнецы. Мальчик, Фрэнк, был здоровым, а Фрэнсис болела с рождения. Местный врач приходил к ней около семидесяти раз, а затем она умерла, немного не дожив до своего второго дня рождения. Событие отпечаталось в памяти семилетнего Джона Д., хотя Элиза и постаралась оградить сына от первого мучительного соприкосновения со смертью. Он приехал в Моравию уже в старости, когда ему было за восемьдесят, и тогда, показав на поле, он воскликнул: «Когда Фрэнсис хоронили, меня послали сюда собирать камни, чтобы я не узнал»3. Джон испытывал ужас перед смертью, пусть и не признавался в этом, и, вероятно, Элиза первой интуитивно это почувствовала.

В Моравии в Уильяме Эйвери Рокфеллере странным образом сочеталось поведение добропорядочного гражданина и обаятельного лоботряса. Как и в Ричфорде, изумленные горожане смотрели, как он, элегантно одетый, проносится на резвых лошадях, из-за его расточительства иногда казалось, что он богаче всех в городе. Мэри Энн позже назвала истории об их бедности в детстве «нелепыми». «Нам всегда было что поесть и что надеть, было и все, что нужно в хозяйстве. Мы не были богаты, разумеется – вовсе нет; но всегда было достаточно, чтобы поесть, и использовать, и отложить»4. Моравия стала счастливой порой детства Джона, когда его отец некоторое время пытался остепениться. Один сосед даже назвал Билла «чуть ли ни самым выдающимся человеком в округе»5. В этих местах рос девственный сосновый лес, и Билл начал законное и вполне успешное предприятие по заготовке леса. Перед рассветом, при свете звезд и фонарей, он со своей бригадой свозил бревна к берегу озера на санях, а затем сплавлял их на север в Оберн. Неожиданно в нем проснулось чувство долга перед обществом. Билл помогал выбрать место для школы – он проехал на коляске через город и посчитал обороты колес, а затем школу поставили ровно в центре; и он убедил местных налогоплательщиков дать на нее денег, хотя в те времена многие все еще считали, что детей следует учить дома. Будучи человеком изобретательным и пробивным – и позже эти качества передались его сыну, – Билл начал разводить в озеро Оваго щук и даже возглавлял местный комитет по трезвости. «Таким уж он был человеком, – с гордостью говорил Джон Д., – соседи только начинали обсуждать дело, а он уже заканчивал его»6. Моравский период позволил узнать о Билле одну важную вещь: в нем жило скрытое стремление к респектабельности, и вряд ли он собирался всю жизнь скитаться и наживаться на легковерах.

Разумеется, Билл никогда не снисходил до тяжелого фермерского труда и считал его ниже своего достоинства. Он нанял служащего железной дороги Хайрама Оделла, чтобы тот работал на ферме и приглядывал за его семьей, так как уезжал все еще часто. Как наставлял его Билл: «Их мать недостаточно сильна, чтобы справляться с ними, а с ними надо справляться. Делай, что сочтешь для них правильным»7. Пока Оделл в свободное время работал в саду, Элиза раздавала задания детям. Однажды она протянула через сад веревку и сказала старшим мальчикам: «Джон, ты работай с этой стороны, Уилл, эта сторона твоя»8. В отличие от отца, пренебрегающего работой, Джон – всегда называвший себя сыном простых людей – гордился тяготами сельской жизни и считал, что она подготовила его к последующей борьбе в индустрии. Трудности в детстве укрепили природную стойкость Джона и закалили перед будущими невзгодами.

Экономика Америки 1840-х годов была достаточно оживленной, чтобы подстегнуть фантазии любого будущего магната. По всей стране открывались банки, каналы сеткой прорезали сельские районы, по рекам курсировали пароходы, железные дороги и телеграфы соединили первые рынки. Территориальная экспансия висела в воздухе: в 1845 году аннексировали Техас, и казалась неизбежной война с Мексикой. Эти отдаленные события еще только намечались, но Джон Д. Рокфеллер уже казался идеальным представителем homo economicus. Он покупал конфеты на вес, делил на небольшие порции, а потом продавал с неплохим доходом братьям и сестрам. Мать посоветовала семилетнему Джону бросать заработанные золотые, серебряные и медные монетки в синюю фарфоровую вазочку на камине. Первый деловой успех пришел к Джону в семь лет. Он подкараулил индюшку, направившуюся в лес, забрал цыплят из гнезда и вырастил их на продажу. Элиза поощряла его предприятие, давала ему створоженного молока, чтобы накормить индюшат, и на следующий год он вырастил еще бóльший выводок. Уже будучи в возрасте, Рокфеллер сказал: «До сих пор я сохраняю особую симпатию к стаям индюшек и не упускаю случая полюбоваться ими»9.

Несмотря на радужные воспоминания, ранние фотографии Рокфеллера показывают, что все было не так уж весело. Его лицо мрачно и ничего не выражает, в нем нет мальчишеской радости и оживления; кожа натянута, глаза пустые и лишены блеска. Окружающим он часто казался отстраненным, о нем вспоминали, что порою он, с каменным лицом, брел по сельским дорогам, погруженный в свои мысли, как будто решал серьезные проблемы. «Он был тихим мальчиком, – рассказывал один из жителей Моравии, – казалось, он всегда о чем-то думает»10. Во многих отношениях Джон мало запоминался и не выделаяся среди других мальчиков. Когда позже его восхождение ошеломило мир, бывшие соседи и одноклассники с трудом пытались вызвать в памяти хотя бы размытый его образ. В учебе он не преуспевал, но был терпеливым и прилежным, как Дж. П. Морган и Джей Гулд, демонстрировал блестящие способности к математике. «Учиться мне было нелегко, приходилось усердно заниматься, чтобы выучить уроки», – говорил Рокфеллер, точно описавший себя как «серьезного», но не «блестящего»11. Тридцать недель в году (сельским ребятам требовалось время для работ на ферме) он посещал школу, построенную его отцом и состоящую из единственного класса, – скромное белое здание с двускатной крышей и темными ставнями на окнах. За дисциплиной учитель следил строго и требовательно: если ученики плохо себя вели, он угрожающе заносил грифельную доску над их головами. Рокфеллер не был первым в классе и, возможно, отчасти потому, что не испытывал склонности показать себя, как смышленые мальчики, жаждущие похвалы; он был лишен мальчишеского тщеславия, всегда погруженный в свои мысли и равнодушный к одобрению окружающих.

Теперь, имея возможность оглянуться назад, мы замечаем нечто не вполне обычное в том, как этот лишенный эмоций мальчик точно определял цели и следовал им без следа детской импульсивности. В шашки или шахматы он играл с исключительной осторожностью, долго обдумывая каждый ход и прорабатывая каждый возможный ответный ход. «Я схожу, как только разберусь, – отвечал он, если его пытались поторапливать. – Вы же не думаете, что я играю для того, чтобы проиграть?»12 Джон участвовал только в тех играх, где мог диктовать свои правила и точно выиграть. Несмотря на медлительность и неторопливость, как только план действий был до конца продуман, Джон быстро принимал решения.

Хотя мальчик выглядел печально и много времени посвящал книгам, музыке и церкви, он обладал тем тонким остроумием, какое неожиданно проявляется в конце фразы. По словам его невестки: «У него было чувство юмора или, можно сказать, что он был рассудительно весел. Он увлеченно слушал, но за ним не водилось привычки громко смеяться. Помню, как загорались его глаза, а на щеках появлялись ямочки, если он слышал или видел нечто забавное»13. Сестра Мэри Энн вспоминала его как заядлого шутника: «Он всех нас донимал своими шутками, которые произносил с каменным, серьезным лицом»14. У Рокфеллера всегда подмечали, что ему нравится забавное, но часто он надевал маску серьезности.

* * *

Посещения церкви не стали для Джона Д. Рокфеллера давящим долгом или обязанностью, он считал их чем-то очищающим и освежающим для души. Баптистская церковь его детства раскрывает многие тайны его характера. Он рос, постоянно слыша изречения, характерные для евангелического протестантизма, и следуя им. Многие его пуританские принципы, которые могут показаться старомодными новым поколениям, в его детстве были повседневностью для набожных людей. Сагу о блестящих деловых свершениях Рокфеллера невозможно отделить от атмосферы, царящей во времена его юности на севере штата Нью-Йорк. Даже его отец, имевший привычку заигрывать с дьяволом, знал наизусть много гимнов и призывал детей ходить в церковь. Однажды он пообещал Джону пять долларов, если тот прочтет Библию от корки до корки, и так, непреднамеренно, связал в сознании мальчика Бога и деньги. Билл, бунтарь, сторонящийся общества, так и не присоединился ни к одной церкви – это было бы слишком, – поэтому Джон отождествлял религию с образом любимой матери, находившей в Библии бальзам для своей измученной души.

Джон посещал воскресную школу неподалеку от их дома на холме и запомнил учителя, бывшего нечестивца, который раскаялся и стал ревностным христианином. В религии мальчик видел не столько систему раздачи наград в загробном мире, сколько способ исправиться на земле. Из-за частых отлучек Билла Элиза упросила соседа пресвитерианца по утрам в воскресенье подвозить ее и детей в баптистскую церковь. Семья тесно прижималась друг к другу на церковной скамье, и Элиза призывала детей опускать монетки в блюдо для пожертвований; Рокфеллер часто упоминал альтруизм матери как истоки своей благотворительности. Он с раннего детства усвоил, что Бог хочет, чтобы дети его зарабатывали деньги, а затем жертвовали их, и процесс этот должен быть непрерывным. «Меня сразу приучали работать и сберегать, – объяснял Рокфеллер. – Я всегда считал своим религиозным долгом взять все, что я могу взять честным путем, и отдать все, что могу. Так меня учил священник, когда я был ребенком»15. Баптисты «низкой церкви» не возражали против накопления богатства, но не одобряли тщеславие и нарочитую пышность, и это противоречие пройдет через всю жизнь Рокфеллера.

Первую баптистскую церковь основал в Род-Айленде Роджер Уильямс в 1639 году, но процветать конфессия начала только после так называемого Великого пробуждения, начавшегося около 1739 года. Религиозное рвение общества набрало силу после поездок по восточному побережью харизматичного английского проповедника методиста Джорджа Уайтфилда. В открытом поле, под звуки рыданий и пронзительные крики, толпы людей были обращены в христианство или восстанавливали угасшую веру, многие падали в обморок или извивались по земле в осознании греха. Бурные эмоции этого периода подстегнули фантастический рост общины баптистов, верящих в добровольное крещение и публичное исповедание веры. Более сотни новых баптистских церквей выросли в одной только Новой Англии. Баптисты, с их лидерами, вышедшими из народа, и автономными паствами идеально подходили для пограничных районов и демократичных обычаев колонистов. Пасторы, набранные из обычных людей, часто не получающие денег и плохо образованные, забредали в далекие земли, куда боялись ступать другие духовные лица. Баптисты не были сторонниками высшего духовенства, не подчинялись епископам и не входили в церковную иерархию, а потому могли создать церковь у любого ручья и в любой лощине. К концу XVIII века они стали серьезной религиозной силой.

С 1800 года и до конца 1830-х годов Второе великое пробуждение вызвало новую религиозную волну в Новой Англии и северо-восточных штатах. Движение достигло пика около 1830 года, когда огни религиозных бдений пылали так жарко, что Рочестер и другие земли северного Нью-Йорка и Огайо окрестили Выжженным районом. Деятели пробуждения – самым знаменитым был Чарльз Грандисон Финни – прибывали в город и проводили молитвенные собрания, часто затягивающиеся на всю ночь. Собрания проходили, как невероятно эмоциональные театрализованные представления с закостенелыми грешниками в главной роли – они сидели на «скамье покаяния», а горожане публично призывали их покаяться. Увидев свет, многие грешники разражались слезами и преклоняли колена в молитве. Проповедники убеждали людей пылкими воззваниями к надежде и страху, говорили о небесных блаженствах и озерах огненных. Один популярный проповедник, Джейкоб Напп, расписывал, как страдающие грешники карабкаются, пытаясь выбраться из горящих ям, а дьяволы с вилами, сидя на краю, садистски спихивают их обратно в пламя. Движение возрождения поддерживало само себя, так как предполагалось, что спасенные помогут остальным вырваться из когтей сатаны. Проповедники ходили от двери к двери, собирая грешников по домам, пока весь город не охватывала истерия.

Следует отметить несколько аспектов движения возрождения, столь разительным образом сказавшихся на жизни Рокфеллера. В конце 1820-х годов в Рочестере воинствующие приверженцы евангелизма выступали против курения, танцев, карточных игр, бильярда и театра и одновременно бойкотировали лавки, открытые в день отдохновения. Рокфеллер вспоминал: «Знакомые мне баптисты, слушавшие голос совести и религиозные наставления, не только не танцевали в публичных местах, но вообще не танцевали, танцы считались непристойными… На театр смотрели, как на источник порока, которого следовало сторониться добросовестным христианам»16. Так как спиртное считалось сатанинским варевом, верующему не подобало делать его, продавать или предлагать гостям, и подразумевалось, что впускающий Христа в свою жизнь дает обет трезвости. Мальчиком Рокфеллер усвоил, христианин обязан быть солдатом, вооруженным против всех мирских соблазнов, и ему не следует отбиваться от богобоязненных людей.

Евангелические баптисты, выходцы из строгого кальвинизма, придерживались эгалитарных взглядов, что все заблудшие души можно спасти, а не только малую долю предопределенных избранных, и активно погружались в евангелизм и миссионерскую работу. Рокфеллер вырос в убеждении, что ни один человек не может быть безвозвратно потерян, люди свободны в своих действиях и способны искупить грех усилием воли. Представления человека, полагающегося на собственные силы, отразились в его консервативных политических взглядах. Баптистское воспитание предопределило и его следование культу вечного самосовершенствования, который играл заметную роль в американской культуре XIX века. Пресвитерианец Финни, например, увещевал своих слушателей стремиться к совершенству в земной жизни.

Рокфеллер пришел в баптистскую церковь в судьбоносный момент. В мае 1845 года, из-за разногласий по вопросу проповедников-рабовладельцев, делегаты из девяти южных штатов вышли из национальной баптистской организации и создали Южную баптистскую конвенцию. Северные баптисты горячо верили, что аболиционизм согласуется с их неприятием церковной иерархии, популистским духом и в целом с их кампанией по очищению общества от греха. Второе Великое пробуждение ясно связало личное преображение с реформированием общества и породило политическую активность. В колониальный период американцы свободно дружили с зеленым змием, но внимание евангелистов к духовному подъему общества способствовало началу национального движения за трезвость в 1820-х и 1830-х годах. Церковь ограничила общественную жизнь аполитичного Рокфеллера, но расширила его мировоззрение, открыла взгляд на социальные нужды и, в конечном итоге, подготовила к миру филантропии.

Если, несмотря на экстравагантные выходки отца, Джон Д. верил в идиллическое детство, как на гравюрах издательства «Карриер & Айвс», за это можно благодарить компенсирующее влияние Элизы и церкви. В своих тяготах эта простая сельская женщина, с тонким лицом, спокойными манерами и твердым взглядом серо-голубых глаз нашла глубинные внутренние силы и мудрость. «Мама была чудесной, – говорила Мэри Энн. – Она управляла семьей и домом и делала все это очень легко»17. Элиза должным образом читала Библию, но по нескольким сохранившимся ее записям видно, что она не получила хорошего образования и делала ошибки в самых элементарных словах. (Правописание и грамматика Джона были безупречны.) Она почти не знала грамматики, иногда ее письма состояли из одного непрерывного предложения.

Безропотная храбрость Элизы, смотрящей за пятью детьми при беспорядочных и безответственных порядках ее мужа не может не вызывать сочувствия. Когда Билл уезжал, она не знала, где он, чем занимается и когда вернется. Ей помогал Хайрам Оделл, и на другом берегу озера Оваско жил ее отец, но Элиза часто оставалась ночью одна с детьми на границе дикой незаселенной местности. Перелистывая Библию и попыхивая трубкой из стержня кукурузного початка, она, вероятно, беспокоилась из-за бродящих кругом воров. Ее способность сохранять присутствие духа раскрывает одна из любимых историй Рокфеллера:

Мама заболела коклюшем и не выходила из своей комнаты, чтобы мы не заразились. Она услышала, что воры пытаются пролезть с задней стороны дома, вспомнила, что в доме нет мужчины, и, чтобы нас защитить, тихо открыла окно и начала напевать старую негритянскую мелодию, как будто семья не спит и все в порядке. Грабители ушли от дома, отправились через дорогу в каретный сарай, украли упряжь и спустились по склону к лодке у берега^18.

Благодаря таким случаям Джон Д. проникся глубоким уважением к женщинам; в отличие от других магнатов Позолоченного века, он никогда не относился к ним, как просто к украшению.

Элиза родилась в 1813 году, росла в атмосфере Второго Великого пробуждения и никогда не относилась к дисциплине небрежно. Дьявол Билл раздавал детям подарки, а Элиза, поскольку кто-то и это должен был делать, иного не дано, распределяла наказания и старалась обуздать дикие черты Рокфеллеров в своих детях. Джон, близкий ей по духу, принимал ее суровое сельское правосудие, когда она брала березовый прут, привязывала сына к яблоне и, по ее выражению, «сражалась с Макдуфом». «Я выражал свой протест, а она сочувственно выслушивала с сочувствием и ласково – но [она] все равно сражалась, объясняя, что я заслужил наказание и должен его понести, – вспоминал Рокфеллер. – Обычно она говорила: «Я делаю это с любовью»»19. В случае сомнений она обычно склонялась к суровости. Однажды она принялась наказывать Джона за плохое поведение в школе, а он начал уверять, что невиновен. «Ничего, – прервала она, – ведь мы уже начали порку, сгодится на будущее время»20. Рокфеллер рассказывал историю из детства, свидетельствующую о последовательности его матери в поддержании строгой дисциплины. Они тогда жили в Овего, и мать запретила детям кататься на коньках по реке Саскуэханна, но искушение покататься при лунном свете взяло верх над благоразумием Джона и Уильяма. Они осторожно шли вдоль реки и услышали отчаянные крики маленького мальчика, провалившегося под лед. Джон и Уильям протянули длинную палку бьющему руками по воде мальчику и спасли ему жизнь. Когда они вернулись домой, Элиза похвалила их за храбрость, а затем быстро перешла к делу. «Мы убаюкивали себя надеждой, что нас оставят без наказания, – сказал Рокфеллер, – но мама все равно хорошенько нам всыпала»21. Если Уильям и Фрэнк получили от отца широкие скулы и высокий лоб, то Джон унаследовал узкое лицо Элизы, ее проницательный взгляд и острый подбородок и характер, более близкий Дэвисонам. Он перенял и медлительность матери, и ее способность в течение долгого времени спокойно нести тяжелое бремя. По многочисленным рассказам соседей, Элиза не теряла присутствия духа, никогда не выходила из себя, не повышала голос, никого не бранила – стиль молчаливого авторитета, который унаследовал Джон. От матери он научился экономии, порядку, хозяйственности и другим полезным для среднего класса качествам, сыгравшим столь значительную роль в его успехе в «Стандард Ойл». Вынужденная нести суровое наказание за порывистое решение выйти замуж за Дьявола Билла, Элиза учила детей спокойно обдумывать ситуацию перед принятием решений; ее частое замечание «Дадим этому повариться» Джон применял на всем своем деловом пути.

Столь гордой и набожной женщине, как Элиза, вероятно, было сложно переносить необъяснимые отсутствия ее скитающегося мужа, и она сблизилась, из необходимости, со старшим сыном, который казался осторожным и мудрым не по годам. Она видела в нем качества, еще не заметные всему миру. Так как мать полагалась на него и передала взрослые обязанности, Джон быстро повзрослел и приобрел необычную уверенность; вероятно, ему льстило, что он служил заменой отцу и был необходим для выживания семьи. Его отношения с братьями и сестрами казались скорее отеческими, он часто давал им наставления. По его словам: «Я знаю, что мне значительно помогло доверие, возложенное на меня с раннего детства»22. Необходимость быть ответственным с детства, несомненно, наложила свой отпечаток на Джона Д., он редко испытывал внезапную радость или легкость юности. Он рос, как маленький взрослый, под грузом обязанностей и развил преувеличенное чувство долга, которое будет заметно всю его жизнь. Он привык видеть в себе вынужденного спасителя и в трудных ситуациях брать все в свои руки.

Пока мальчик не смог взглянуть на отца более взрослыми глазами, Джон боготворил его. Уильям Эйвери Рокфеллер, вполне способный на подвиги в стиле героя сказок лесоруба-великана Пола Баньяна, обладал решительностью и мужественностью, которые каждый мальчик мечтает видеть в отце. «Я родом из сильной семьи, мужчин необычной силы, семьи исполинов, – заявил Рокфеллер в пожилом возрасте^23. – Какой яркой улыбкой озарялось лицо отца! Все любили его. Его называли «дядя Билли»24. Все рассказывали, что Билл обладал множеством талантов. Он был таким великолепным атлетом, что мог встать рядом с забором и перепрыгнуть его спиной вперед; таким прекрасным чревовещателем, что создавал полдюжины персонажей, говорящих одновременно; таким превосходным дрессировщиком, что однажды выучил трюкам ручного медведя, которого выиграл в соревновании по стрельбе; и таким умелым гипнотизером, что, по легендам, мог «навести туману» на любого человека или зверя^25.

Если образ Элизы у детей ассоциировался с дисциплиной, Билла они отождествляли со смехом, изобилием и добрыми временами. Он был идеальным товарищем по охоте и рыбалке, метким стрелком, способным сбить в полете мелкую птичку. Билл обожал оружие, дома в Моравии он держал великолепный набор вычищенных хорошо смазанных винтовок (в том числе одну с оптическим прицелом). Он мог выбрать сосну на лугу и быстрыми выстрелами очистить ее от коры. Меткость хорошо служила ему при продаже патентованных лекарств, с ее помощью он собирал толпу в незнакомых городах. Он ставил чучело с глиняной трубкой во рту, отходил на две сотни шагов и выстрелом разносил трубку вдребезги, а затем предлагал десятидолларовую банкноту любому в толпе, кто сравнится с ним в мастерстве.

Полный жизни и любящий веселье, Билл создавал вокруг себя заразительное оживление, куда бы ни пошел. По словам его сына: «Он всегда хотел, чтобы дома что-то происходило, – пение, либо музыка»26. Билл был очень практичным человеком и применял свои таланты для собственного удовольствия. Однажды он узнал, что одного скрипача-виртуоза упрятали в городскую тюрьму за пьянство. Нарушителю предоставили выбор – заплатить сто долларов штрафа или сидеть в тюрьме сто дней, по доллару за день. Не имея на руках ста долларов, Билл оставил музыканта потомиться тридцать пять дней, а потом выкупил за шестьдесят пять долларов и забрал в обмен скрипку. Десятилетиями Билл заботливо хранил этот прекрасный инструмент с насыщенным звуком, водил по нему смычком, держа у пояса, как сельский скрипач. Без сомнений, любовь к музыке Джон унаследовал именно от Рокфеллеров.

При том что за окнами дома в Моравии мерцали воды озера Оваско, многие любимые воспоминания Джона Д. о тех временах связаны с рыбалкой с отцом, который и в лодке был способен на из ряда вон выходящие вещи. Во время одного из выездов на озеро, Уильям, тогда еще толстый малыш, не умеющий плавать, имел неосторожность пожаловаться на жару. «Так освежись!» – Отец подхватил ошарашенного мальчика за пояс и бросил за борт. Уильям сразу пошел ко дну, и тогда Большой Билл прыгнул в воду, достал его и начал учить плавать. Джон с оптимизмом рассказывал об этом случае: «Он всегда учил нас быть ответственными и заботиться о себе»27.

Было бы неверно (пусть даже и заманчиво) видеть в Уильяме Эйвери Рокфеллере просто легкомысленного любителя поразвлечься, так как он был по-своему нравственным человеком. Он был убежденным трезвенником – алкоголь сломал жизнь его отца, Годфри, – а однажды, поймав Джона и Уильяма курящими в сарае, устроил им суровый выговор. «Брату было уже за сорок, когда отец узнал, что тот курит, и у него на глазах выступили слезы», – сказал Джон, любивший фокусироваться на добродетелях отца, удобно обходя пороки^28.

Ни в одной другой сфере не произвел Билл большего впечатления на своего старшего сына, чем в магическом царстве денег – а может быть его старший сын был более восприимчив именно к этому. Большой Билл любил деньги почти чувственной любовью и обожал покрасоваться, мельком показывая собеседнику пухлые пачки скрученных банкнот. «Джон Д. Рокфеллер унаследовал хватку и любовь к деньгам от отца, – отметил один из приятелей Билла. – Старик обожал деньги почти до помешательства. Никогда не встречал человека с такой любовью к деньгам»29. Билл не сильно доверял банкам и прятал деньги дома, что было типичным для обитателя маленького городка. Это недоверие передалось и Джону, впоследствии он будет держать «Стандард Ойл» подальше от когтей финансистов с Уолл-стрит. Как вспоминал один из соседей Билла: «У него были деньги, много денег. Он держал их в ящике стола. Я видел их, банкноты в один, два, три доллара (тогда были в ходу банкноты в три доллара), пять, десять, двадцать и пятьдесят, все перевязанные, как дрова, и связки, стянутые бечевкой, рядами заполняли ящик» 30. Говорили, что у Билла было ведро на четыре галлона (15 л), полное золота, хотя, вероятно, блестящая поверхность скрывала простой металл. Однажды, на семейном сборище, Билл исчез, а потом неожиданно ворвался из своей комнаты со скатертью, сшитой из банкнот разного номинала. Он испытывал постоянную необходимость поддержать образ важной птицы и тем самым скрыть ничтожность своих достижений. Ни мальчиком, ни во взрослом возрасте Джон не видел ничего патологического в помешательстве отца на деньгах, из чего можно сделать вывод, что он сам имел ту же слабость. Уже став обладателем колоссального состояния, он сказал с восхищением об отце: «Он завел за правило носить при себе не меньше тысячи долларов и держал их в кармане. Он был способен позаботиться о себе и не боялся держать при себе деньги»31.

Детство Джона отравляла не столько сама бедность, сколько постоянное беспокойство о деньгах, и неудивительно, что наличные стали казаться даром Божьим, благословенным предметом, избавлявшим от всех невзгод. После недель или даже месяцев, проведенных семьей в тревоге, при растущем кредите и в ожидании Отца, он внезапно появлялся, как веселый Санта Клаус, купающийся в деньгах. Он компенсировал свое долгое отсутствие показной щедростью с детьми. Для Джона деньги стали ассоциироваться с этими краткими, но приятными интерлюдиями, когда непредсказуемый отец был дома, и Рокфеллеры становились настоящей семьей.

В первые годы в Моравии Большой Билл начал учить старшего сына вести дела, посылая восьми-девятилетнего мальчика прицениться и купить дрова в дом. «Я знал, что такое хороший корд хорошего крепкого бука и клена, – сказал Рокфеллер. – Отец говорил брать только крепкие ровные поленья и не подкладывать туда сучья или гниль»32. Из всех уроков отца, усвоенных Джоном, пожалуй, ни один не превзошел по важности умения очень тщательно вести подсчеты. Беспутная жизнь Билла вынудила семью экономно расходовать их кредит, и пристальное внимание к их неустойчивой финансовой ситуации стало вопросом необходимости.

В том, что касается деловой этики, Билл демонстрировал самое своеобразное сочетание качеств, мог быть невероятно благородным в один момент и плутоватым в другой. Его сын негласно усвоил, что коммерция – это жестокая конкурентная борьба, и ты вправе переиграть соперника всеми средствами, честными или нет. Он обучал Джона наблюдательному безжалостному стилю торга, который тот впоследствии сделал знаменитым. (Билл умел торговаться самыми неординарными методами. Однажды он предложил цену за ферму на тысячу долларов меньше, чем просил владелец; и, чтобы уладить вопрос, предложил стрелять по цели. Билл выиграл и получил свою скидку в тысячу долларов.) Будучи странствующим лекарем-шарлатаном, продающим сомнительные средства доверчивым сельским жителям, Билл скептически относился к уму людей и не стеснялся пользоваться их наивностью.

Как работодатель Билл изобрел собственный причудливый способ управления людьми. Во времена, когда он еще был уважаемым человеком и держал предприятие по лесозаготовкам, он хорошо и исправно платил своим людям и, по словам его сына, был очень популярен. Но при этом он завел обычай нанимать рабочих ненадолго, вежливо информировать их: «Вы мне больше не нужны», – а через несколько дней брать их снова: он гордо называл это «правилом расчета и найма». Возможно, из-за этого он казался не таким уж приятным боссом, но сын приветствовал такую обескураживающую тактику. «Люди не ленились; никакого застоя среди них не было»33. Что довольно странно, Джон описывал, что отец «наиболее великодушен и доброжелателен с подчиненными, но при этом исключительно практичен и проницателен, осмотрителен и находчив»34. Казалось, это один из многих моментов, когда он приукрашал правду о Большом Билле. Назвали бы Билла «великодушным и доброжелательным» рабочие, которых он рассчитывал и нанимал?

Джон Д. Рокфеллер описывал отца как эталон достоинств предпринимателя, и, хотя так он пытался прикрыть сомнительные стороны жизни Билла, крупица правды в этом утверждении была. Билл аккуратно выплачивал долги и свято верил в силу контрактов, не жалея сил на их составление. Как заметил Джон: «Он очень скрупулезно выполнял условия своих контрактов, следил прежде всего, чтобы они были четкими и понятными и аккуратно составлялись, то есть были перенесены на бумагу. И то, как он выучил меня в соответствии с этими принципами, оказалось очень ценным, я убеждаюсь в этом всю мою жизнь»35. За долгий деловой путь Джона Д. Рокфеллера обвиняли во многих грехах, но он гордился тем, что своевременно оплачивает по счетам и строго придерживается контрактов. Его обвиняли и в смешении беззакония и порядочности, в игнорировании этических тонкостей, как и его отца.

Следовал ли в итоге Джон Д. Рокфеллер при управлении «Стандард Ойл» беспринципным приемам отца или строгой респектабельности матери – вопрос, наиболее сурово нависший над его репутацией. Бертран Рассел однажды сказал о Рокфеллере: «То, что он говорил, думал и чувствовал, шло от его матери, а то, что он делал, шло от отца и усиливалось большой осторожностью, порожденной неприятностями в детстве»36. Вопрос, конечно, не так прост, но не вызывает сомнений одно: успех Рокфеллера стал результатом сложного взаимодействия двух противоположных, глубоко укоренившихся в его натуре стремлений – отваги отца и рассудительности матери, – спрессованных вместе под большим давлением.

* * *

Учитывая скудость объективных данных о делах Билла в Моравии, приходится ворошить богатый фольклор, который он оставил после себя. В 1927 году в плотнике Чарльзе Братчере внезапно проснулся талант писателя и он опубликовал книгу «Джошуа: Человек из земель Фингер-Лейкс», с описанием похождений Уильяма Эйвери Рокфеллера, плохо замаскированным под роман. Книга на сто тридцать страниц, отпечатанная по частному заказу, стала даже коллекционным предметом, некоторые ее экземпляры продавались за сотни долларов. Главный герой – некто Уильям Рокуэлл, он же Большой Билл, и автор беспардонно смешивает факты и вымысел, поставив на первых страницах настоящую фотографию отца Рокфеллера. «Джошуа» без особой необходимости заявляет, что это «подлинная история из жизни», и передает легенды о Дьяволе Билле, которые в 1920-х годах все еще приятно волновали городских сплетниц. Значительная часть описанных историй пришла от Мелвина Розекранса, чей отец, Джошуа, сцепился с Большим Биллом в 1840-х годах. Книга необъективно преувеличивает похождения Билла и перечень его предполагаемых неблаговидных поступков, но все же в ней достаточно подробностей, документально подтвержденных другими источниками, и потому ее стоит рассмотреть.

Согласно этому низкопробному чтиву, «непревзойденный и уверенный в себе» Большой Билл стал «грозой земель Фингер-Лейкс», его «злое присутствие чувствовали в каждом доме на мили вокруг». Элиза, «маленькая женщина с грустным лицом», появляется в яркой эпизодической роли, пребывая в неведении о настоящих причинах таинственных отлучек мужа: «Она всегда противилась бродяжничеству «Большого Билла» и его зловредным склонностям»37. Если она и подозревала о его злодеяниях, она держала это при себе, чтобы уберечь детей. Вымышленная Элиза заслужила симпатии общества, и это соответствует тому, что мы знаем о ее настоящей жизни в Моравии.

В книге Рокуэлл связался с толпой головорезов, которые крали лошадей, а затем отдавали их знаменитой банде братьев Лумис. (Тяжкое, ничем не обоснованное обвинение, нависало над Биллом во всех трех городах штата Нью-Йорк, где он жил.) Не менее серьезное обвинение касалось доктора Уильяма Купера, кузена писателя Джеймса Фенимора Купера. Доктор Купер не любил Билла и отказывался иметь с ним дело. Книга утверждает, что Рокуэлл однажды держал на прицеле доктора Купера, не желавшего лечить Элизу, а впоследствии кто-то стрелял, наугад, по занавескам гостиной доктора и чуть не ранил его. Далее Рокуэлл описан, как бессовестный развратник, который соблазняет симпатичных девушек с помощью секретного любовного эликсира и пытается соблазнить молодую женщину, работающую у него в доме. Он открыто разъезжает по Моравии со своими подружками и везет их кататься на лодке по озеру, невзирая на огорчение Элизы. «Эта бедная, перенесшая много страданий маленькая женщина знала о слабостях своего удалого супруга. Она уже давно была сломлена его превосходством и покорилась судьбе»38. Зловещего Билла даже обвинили в подсовывании фальшивых банкнот.

Поначалу местные пришли в такой ужас от грубого бесчестного Рокуэлла, что не осмеливались перечить ему. И все же разгневанные горожане в конце концов разогнали банду Билла, и «Джошуа» заканчивается триумфом правосудия. Происходит кульминация в зале суда, где доказано, что Рокуэлл собирался контрабандой сплавлять бревна по озеру Оваско и заплатил десять долларов негру, чтобы тот украл цепи для плотов. Удача оставила его, и Билл бежит из зала суда, а другой член банды попадает в тюрьму Оберна за конокрадство. В последний раз Большого Билла видят в Овего, где опять подозрительным образом начали пропадать лошади. Братчер заканчивает беззастенчивой рекламой, которую оценил бы и сам Билл, обещая продолжение и добавляя: «Готовятся переговоры, чтобы снять фильм по этой захватывающей истории и вскоре гарантировано его появление на серебряном экране»39.

В начале 1900-х годов Ида Тарбелл отправила на север штата Нью-Йорк ассистента, и он собрал те же слухи о краже лошадей, которыми полны страницы «Джошуа». Как говорилось, лошади начали пропадать после того, как Большой Билл перебрался сначала в Ричфорд, а позже в Моравию. «В окрестностях прошел слух, что «банда Старого Билла» воровала лошадей», – доложил помощник Тарбелл^40. В 1850 году трое дружков Билла – Калеб Палмер, Чарльз Тидд и некто Бейтс – были арестованы за кражу лошадей. Тидд сдал подельников, его показания были использованы, чтобы посадить за решетку Палмера и Бейтса. Следует подчеркнуть, что не известно ни одной записи этого процесса, которая бы связывала Билла с преступлением, и что биограф Аллан Невинс, тщательно изучив вопрос, охарактеризовал обвинения в конокрадстве как «смехотворные»41. И все же слухи нельзя так просто сбросить со счетов. Помощник Тарбелл отметил: «Все, с кем я говорил в Моравии, заявляют, что «Старый Билл» был главой банды». Джон Монро Палмер, сын одного из трех севших в тюрьму нарушителей, указал на Билла как на идейного вдохновителя «подпольной лошадиной железной дороги». «Рокфеллер был слишком умен, чтобы попасться, – ныл он. – Он погубил отца, а потом бросил его в беде»42.

Другая история, ходившая на севере штата Нью-Йорк на рубеже веков, утверждала, что Билл развращал деревенскую молодежь, уча их азартным играм. Один из старых жителей Хайрам Алли вспоминал, что деревенские мальчишки платили Биллу пять долларов, чтобы тот показал им карточные трюки и потом они могли обдирать других мальчиков. Джон Д. никогда не комментировал подозрения против его отца, но, за всю жизнь не прикоснувшись к картам, презрительно фыркал в ответ на клевету: «Если бы мой отец был игроком, уж я бы что-то понимал в картах, не так ли?»43

Дьявол Билл, несомненно, был яркой личностью, заставлял бурно цвести воображение, и некоторые истории о нем скорее приукрашены. Все же одно из обвинений оставило после себя более убедительный бумажный след. После Нэнси Браун в Ричфорде Элиза всегда нанимала молодую женщину, чтобы помочь с работой по дому, и в Моравии к ней приходила высокая симпатичная помощница Энн Вандербик. 26 июля 1849 года согласно бумагам, поданным в суд Оберна, Уильяму Эйвери Рокфеллеру было предъявлено обвинение, что он напал на Энн Вандербик 1 мая 1848 года и «тогда и там насильно, против ее воли злонамеренно изнасиловал и вступил в половое сношение с ней»44. Обвинение в изнасиловании подкрепляет подозрения, что Билл был не просто очаровательным прохвостом и любителем пофлиртовать.

Итоги дела не позволяют прийти к окончательным выводам, все скрывает плотный туман домыслов. Билл не появлялся в здании суда, не представал перед судьями и не был арестован. Все, изучавшие это дело останавливались перед одними и теми же вопросами. Почему прошло больше года со времени предполагаемого насилия, прежде чем было подано заявление? (Одна из исследователей-феминисток с готовностью упомянула труднопреодолимые препятствия, в те дни стоящие на пути женщин, выдвигающих обвинения в изнасиловании^45.) Почему иск не подписал прокурор? Почему никто не бросился в погоню за Биллом, когда тот покинул округ Каюга? И почему Энн Вандербик так и оставила этот вопрос? По нескольким устным историям можно предположить запутанную местную интригу. Билл совратил молодую женщину по имени Шарлотта Хьюитт, чьи братья, Эрл и Лью, ненавидели его за это. Один из братьев Хьюиттов был среди присяжных, привлекших Большого Билла к суду, и в итоге некоторые сочли обвинение сфабрикованным, вендеттой со стороны братьев. Помощник Иды Тарбелл выдвинул другую теорию: «Я думаю, обвинение отозвали, возможно, понимая, что он уедет из округа. В те дни это было довольно стандартной процедурой»46.

Если и существовало некое временное перемирие между Биллом и Джоном Дэвисоном, давно пожалевшем о том дне, когда Билл Рокфеллер околдовал его благоразумную дочь, скандал положил ему конец. Пока семья жила в Моравии, Дэвисон подлатал отношения с Билом и одолжил ему почти тысячу долларов двумя займами – в августе 1845 года и в октябре 1846 года. Теперь, после обвинения в изнасиловании, их и без того непрочные отношения рухнули окончательно – что придает больше достоверности иску. Когда Билл сообщил Дэвисону об обвинении и попросил внести залог, Дэвисон резко ответил, что «уже слишком стар, чтобы идти кого-то выкупать». Обескураженный Билл с горечью ответил, что уедет из округа и никто его больше не увидит. Дэвисон забеспокоился о своих двух непогашенных ссудах, пошел прямо в суд, заявил, что зять планирует надуть своих кредиторов и возбудил иск на одну тысячу двести пятьдесят долларов и семьдесят пять центов^47. Элиза и ее потомство, вероятно, пережили совершенно унизительный момент, когда шериф и два соседа пришли оценивать их движимое имущество и переписали все на имя Джона Дэвисона. Дэвисон, кроме того, изменил завещание, поместив наследство Элизы в руки попечителей, по всей вероятности, чтобы убедиться, что хваткий зять не приберет его к рукам.

Во второй половине 1849 года Билл покинул семью и шатался по глубинке, разведывал новые поселения и новые города. Весной 1850-го, в год, когда Натаниэль Готорн опубликовал «Алую букву», Билл перевез семью в Овего, недалеко от границы Пенсильвании. Возможно, как человек, скрывающийся от закона, он предпочитал быть ближе к границе штата на случай, если вдруг нарисуются неприятности. Хотя в то время Джону было всего десять лет и он вряд ли был осведомлен о произошедшем – сложно представить, чтобы Элиза делилась такими скандальными вещами с мальчиком, – он позже высмеивал обвинения в изнасиловании и потешался над мыслью, что его отец бежал от закона. «Если [мой отец] уехал «под давлением»… я знал бы что-то об этом. Не было ничего подобного. Мы переехали в Овего, и если и правда бежали от правосудия, то недостаточно далеко»48. Склонность Джона в более зрелом возрасте преуменьшать семейный позор скорее всего имеет несколько причин – от сыновьей почтительности до соображений связей с общественностью. Он знал, что люди, нацелившиеся доказать его собственную аморальность, хотят подкрепить свои доводы, сначала запятнав имя его отца. Следует отметить и его привычку отрицать, и впечатляющую способность отфильтровывать неудобные мысли, особенно об отце, в точности как позже он отклонял критику своего спорного поведения в бизнесе. Джон Д. Рокфеллер черпал силы в упрощении реальности и в убеждении, что излишние размышления о неприятных событиях, которые нельзя изменить, только ослабляют решимость человека перед врагами.

В какой-то момент его детства, возможно после бегства из Моравии, к почтению Джона к отцу все же начали примешиваться смутные более враждебные чувства. (Один писатель, склонный к психоанализу, даже предположил, что ледяной самоконтроль Рокфеллера сформировался как реакция на подавленные фантазии об убийстве его отца^49.) В более поздние годы друзья и знакомые Джона Д. отмечали, что поднимать тему Большого Билла было рискованно, она являлась табу, одной из тех, что Джон бескомпромиссно обходил молчанием. Как отметил один из первых биографов: «С самого начала его карьеры он возвел секретность вокруг своего отца и скрытность вокруг его визитов в разряд религиозного ритуала»50.

Мы не можем сказать, когда Рокфеллер впервые начал стыдиться отца, но это чувство оказало столь серьезное влияние на формирование его личности, что следует вкратце остановиться на этом вопросе. В городках, где прошло детство Джона, Билл слыл человеком обаятельным, но пользовался дурной славой и порождал бесконечные домыслы о своих отлучках и источниках дохода. С таким отцом мальчику приходилось отсеивать злобные сплетни и формировать стойкое безразличие к мнению общества. Это воспитало в нем привычку к секретности, дошедшую до автоматизма, страх перед толпой, неприятие пустой болтовни и длинных языков – и она сохранилась на всю жизнь. Он выработал скрытность и испытывал недоверие к незнакомцам. Возможно, из инстинкта самосохранения Билл научил детей быть осмотрительнее с незнакомцами и даже с ним самим. Когда Джон был еще маленьким, у них с Биллом была игра: мальчик прыгал с высокого стула в руки отца. Однажды тот опустил руки и позволил своему изумленному сыну рухнуть на пол. «Запомни, – поучал его Билл, – никогда никому не доверяй полностью, даже мне». Через некоторое время, идя с мальчиками по Кливленду, он наставлял их не бежать вместе со всеми ни на пожар, ни на парады. «Забудьте про толпу, – сказал он им. – Держитесь от нее подальше. Занимайтесь своим делом»51. Элиза, вероятно, тоже настраивала детей против сплетников и запрещала обсуждать семейные дела с другими людьми. Мальчик, оказавшийся в состоянии выстоять против злых пересудов соседей, конечно же, был прекрасно подготовлен к тому, чтобы пройти целым и невредимым и даже непримиримым сквозь бурные неутихающие споры, позже вошедшие в его жизнь.

* * *

При всей неустойчивости их жизни Рокфеллерам в их беспокойных скитаниях по югу штата Нью-Йорк нравилось ощущение роста их социального статуса, когда они переезжали из Ричфорда в Моравию и в Овего – каждый город был крупнее, более процветающим и вселял больше надежд, чем предыдущий. Овего, главный город округа Тайога, расположенный южнее Ричфорда и западнее Бингемтона, стоял на широком красивом изгибе реки Саскуэханна. Он был определенно многолюднее всех мест, которые молодой Джон Д. видел ранее, это была утонченная деревенька с изящными домами вдоль Фронт-стрит, позволявшей мельком увидеть красивую жизнь. Овего пользовался официальным статусом сельского поселения, здесь стояло величественное здание суда, хорошо укомплектованная библиотека, довольно известная школа и другие зарождающиеся признаки культуры. Городок с населением семь тысяч двести человек славился и необычно большим числом живущих здесь писателей и художников.

Возможно, из-за того, что жили они здесь недолго, Рокфеллер никогда не испытывал такую же нежную привязанность к Овего, как к Моравии, но сохранил приятные воспоминания о нем. «Какое красивое место Овего! – воскликнул он однажды. – Как повезло нам расти там, среди красивой природы, с хорошими соседями, культурными людьми, добрыми друзьями»52. Ему забавно было вспомнить, как Овего развенчал его детские провинциальные представления. «Там на вокзале я однажды увидел француза! Только подумайте – настоящего живого француза. И у него были усы – никогда их раньше не видел»53. 1 июня 1849 года, перед самым переездом Рокфеллеров, Овего впервые увидел дым паровоза железной дороги «Эри» – и тысячи зрителей заполонили склоны холмов, чтобы приветствовать поезд, вползающий на станцию под выстрелы церемониальной канонады и звон церковных колоколов. «О поездах мы знали, даже когда я был совсем ребенком, только их было мало, и они были короткие и черные от сажи», – сказал Рокфеллер о транспортных средствах, занявших такое серьезное место в его собственных подвигах^54. Железная дорога нарушила изолированность и самостоятельность экономических систем в таких небольших поселениях, каким был Овего, сделала их частью региональных и национальных рынков и одновременно обострила аппетиты местных жителей в вопросе материальных благ, приглашая искать удачи в отдаленных городах.

Рокфеллеры жили в трех милях (около 5 км) к востоку от города, среди мягких пасторальных лугов и рощиц у реки. Из двух домов, которые они занимали во время пребывания в Овего, второй был поменьше, поэтому можно сделать вывод, что Билл и Элиза столкнулись с финансовыми проблемами, и им пришлось урезать расходы. Из второго дома – больше напоминавшего коттедж, а не ферму, – открывался прекрасный вид на мутноватые воды извилистой Саскуэханны с лесистым силуэтом Большого острова (позже остров Гайавата) и занавесом из голубых холмов в отдалении. В таком уютном местечке Джон делил постель с Уильямом. «Это был маленький домик, – предавался воспоминаниям Джон спустя годы, – но наш милый домик»55.

Возможно, Билл выбрал Овего потому, что для человека, занимающегося лесозаготовками, здесь имелись заметные преимущества. Во время разливов по реке Саскуэханна легко было сплавлять плоты, и в результате в городе появилось несколько лесопилок. Могло иметь значение и то, что 27 сентября 1849 года, прямо перед переездом Рокфеллеров, ужасный пожар уничтожил сто четыре дома в центре Овего, пламя пощадило только три лавки; катастрофа предвещала повышенный спрос на лес, так как город перестраивался. И наконец, город имел репутацию мекки самозваных докторов. По воспоминаниям одного из жителей Овего: «После Гражданской войны их тут жило с десяток»56.

За три года в Овего эскапады Билла, казалось, стали еще более непредсказуемыми, чем раньше. Появлялся он в городе редко и ненадолго, но хорошо запомнился изумленным местным жителям. «Он был лучше всех одет на мили вокруг, – вспоминал близкий сосед. – Никогда не появлялся без своего изящного цилиндра»57. Элиза уже близилась к сорока годам, многие тяжелые испытания отразились на ней, лицо теряло цветение молодости, становилось суровым и тонким. Горожане говорили о ней как о приветливой, воспитанной, благопристойной леди, днем навещавшей соседей, всегда одетой в черное шелковое платье, похожее на траурные одежды вдовы. Ее хвалили за строгую дисциплину, аккуратный вид и силу духа. При всех ее тяготах она уже не казалось такой отчаявшейся, как в Ричфорде и Моравии, как будто привыкла к своей ноше и смирилась с отсутствиями Билла.

Билл, которого Элиза когда-то считала преисполненным важности властным мужем, теперь был безвозвратно изобличен, как подлец, и упал в ее глазах. Крушение иллюзий о ее красавце муже, возможно, упростило дела дома. «Семью растила именно она, – сказал один из знакомых, – отец, даже когда был дома, не вмешивался в ее порядки. А порядки были строгие»58. Другой сосед назвал ее «необычайно ясно мыслящей и толковой христианской матерью. Наверное, сегодня ее наказания показались бы строгими и даже суровыми, но, хотя она заставляла детей слушаться и не позволяла сидеть без дела, дети любили ее, так же, как она любила их»59. Шутки с такой матерью были плохи. Однажды Элиза была больна и лежала в постели, и тут выяснилось, что Джон не выполнил ее поручение и приговор не заставил себя ждать: мать отправила его к Саскуэханне выбрать ивовый прут. С молчаливой хитростью, которая станет его характерной чертой, он надрезал прут ножом в нескольких местах, чтобы он согнулся и сломался после первых ударов. Элизу провести не удалось. «Пойди и принеси другой прут, – распорядилась она, – и смотри, чтобы на этот раз он не был изрезан»60.

Элиза, должно быть, находила религиозную атмосферу Овего благоприятной. Джон сохранил неизгладимый образ Овего – он стоит за домом и слышит, как Элиза молится вслух в спальне наверху. Местные баптисты были деятельными людьми, евангелистами, каждую зиму они проводили множество раскаявшихся грешников на лед Саскуэханны, вырезали полыньи и крестили людей. По воскресеньям соседи подвозили Элизу и детей в баптистскую церковь в деревне. Детей воодушевило одно из занятий в воскресной школе, посвященное прощению, и они завели обычай, говорящий о том, насколько религия пропитала их жизни. Каждую ночь, ложась спать, дети поворачивались друг к другу и спрашивали: «Ты прощаешь меня за все, что я сделал тебе сегодня?»61 Когда они засыпали, атмосфера уже очищалась от всех взаимных упреков и отравляющего гнева.

В Овего Элиза все больше стала полагаться на Джона, как будто учила его быть всем, чем так и не стал Билл. Как и мать, без Билла Джон казался сильнее, выходил из его тени и становился самостоятельной личностью. Многочисленные обязанности приучили его к большой нагрузке. Когда он не был в школе, он колол дрова, доил корову, носил воду из колодца, ухаживал за садом и ходил по магазинам, одновременно присматривая за младшими детьми в отсутствие матери. «Я был приучен делать столько дел в возрасте десяти или одиннадцати, сколько было мне по силам», – отметил он позже^62.

Как временно занявший место Билла, он строго контролировал семейный бюджет и научился трезво оценивать мир. Однажды он потратил три дня, помогая местному фермеру копать картошку и получая тридцать семь с половиной цента в день. А вскоре после этого он одолжил одному фермеру пятьдесят долларов под семь процентов, и в конце года, и пальцем не пошевелив, получил три с половиной доллара. Практичный мальчик увидел наглядный контраст. Такая удачная математика как громом его поразила, стала для него откровением. «Я понемногу начал понимать, что хорошо бы деньги работали на меня, а не я на них»63. Среди местных фермеров гораздо большей популярностью пользовался Уильям, добродушный мальчик, с удовольствием помогавший в работе и не задававший слишком много вопросов, тогда как более рациональный Джон анализировал работу, разбивал ее на составляющие и думал, как выполнить ее наиболее практично.

Всю свою жизнь Джон Д. Рокфеллер-старший язвительно высмеивал обвинения, что еще ребенком он жаждал денег и стремился сказочно разбогатеть. Его, конечно, смущали инсинуации, что им двигала жадность, а не смиренное желание служить Богу и человечеству. Он предпочитал видеть в своем состоянии приятную случайность, непредвиденный побочный эффект упорного труда. Однако известны истории, подтверждающие, что Рокфеллер и правда мечтал о деньгах еще подростком в Овего. Один раз, гуляя у Саскуэханны с другом, он выпалил: «Однажды, когда-нибудь, когда я стану взрослым, я хочу стоить сто тысяч долларов. Когда-то так и будет»64. Известно так много похожих примеров, что напрашивается вывод, что Рокфеллер предпочел стереть подобные воспоминания из памяти. Учитывая ту пылкую страсть, какую питал к деньгам его отец, было бы странно, если бы и сына не околдовало золото.

В детских мечтах Рокфеллера не было ничего необычного, времена подпитывали алчные фантазии в миллионах впечатлительных школьников. Для предприимчивых молодых людей Америка перед Гражданской войной была местом смелых начинаний и неограниченных возможностей. После войны с Мексикой, в начале 1848 года страна присоединила огромные территории – Техас, Нью-Мексико и северную Калифорнию. В тот же год на лесопилке Джона Саттера в Калифорнии было обнаружено золото, и в сумасшедшей спешке на запад устремились девяносто тысяч золотоискателей. Как раз когда Рокфеллеры переезжали из Моравии в Овего, толпы оживленных мужчин ехали через континент, огибали Южную Америку на кораблях или с трудом тащились через Панамский перешеек, пытаясь любой ценой попасть в Калифорнию. Десять лет спустя найдут нефть, и такое же светопреставление случится в западной Пенсильвании. Хотя для большинства искателей золотая лихорадка оказалась западней и разочарованием, редкие истории успеха разжигали воображение людей. Марк Твен назвал калифорнийскую золотую лихорадку переломным моментом, благословившим культ денег и принизившим идеалы, на основе которых создавалась страна.

В Овего Джон получил первоклассное образование, тогда редкость для сельской Америки, где детей не было принято отдавать в школу. Поначалу дети Рокфеллеров ходили в школу недалеко от дома; из-за стесненных обстоятельств семьи учебники им купил доброжелательный сосед. В августе 1852 года Джон и Уильям поступили в Академию Овего, основанную в 1827 году, без сомнений, лучшую школу в той части штата Нью-Йорк. Трехэтажное кирпичное здание, увенчанное высоким шпилем и окруженное деревьями, должно быть, внушало благоговение сельским мальчикам Рокфеллерам. Возглавлял академию знающий свое дело шотландец, доктор Уильям Смит. Он заставлял учеников оттачивать речь, и они писали каждые две недели сочинения и выступали на заданные темы; языковые навыки, наработанные в Овего, проявились в сжатых деловых письмах Рокфеллера. Школа выпустила многих выдающихся людей, в их числе Томас К. Платт, позже ставший «Легким боссом» во главе нью-йоркской машины республиканцев, и проповедник Вашингтон Гладден, который выпустил некоторые наиболее резкие обличительные статьи против «Стандард Ойл».

Многие из трехсот пятидесяти учеников происходили из влиятельных семей, и Джон позже одобрительно высказывался об общении с городскими ребятами, говоря, что это «непременно шло на пользу сельским мальчикам»65. Школа брала заоблачную плату за обучение – три доллара за семестр, поэтому можно предположить, что через два года в Овего медицинские гастроли Билла наконец-то начали приносить деньги. Джон никогда не высказывал недовольства тем, что являлся, по стандартам академии, бедным мальчиком. Когда в школу пришел фотограф делать снимки класса, Джона и Уильяма исключили, потому что их костюмы были слишком поношены. Другие бы на их месте, возможно, обиделись, но Джон сохранил и всегда ценил дагерротипы товарищей по школе: «Я не расстался бы с этой коллекцией ни за какие деньги»66. В доме Элизы Рокфеллер не было принято пережевывать обиду, следовало сосредоточивать взгляд на практических задачах впереди. Джон никогда не стремился к популярности в школе. Как будто после чрезмерного внимания, которое привлекал его отец, он хотел тихо и неприметно слиться с толпой.

Тогда как многие обеспеченные ученики жили в школе, мальчики Рокфеллеры каждое утро проходили три мили (ок. 5 км) и, как многие ребята, в теплую погоду шли босиком по пыльным улицам. Долгий путь проходил мимо красивых солидных домов с хорошо постриженными лужайками, смотрящих на реку Саскуэханна. Джон часто выходил пораньше и неспешно размышлял, пока шел своим медленным шагом, глаза его всегда были устремлены на землю перед ним. Но он был не прочь и срезать путь и иногда сидел у дороги и просил проезжающих возниц подбросить.

Джон был медлительным и непримечательным учеником, без каких-либо выраженных способностей, и только один аспект школьной жизни, казалось, по-настоящему вызывал его интерес. По субботам директор показывал ученикам технические новинки, в корне менявшие тогда американский бизнес, и Джон не отрывал глаз от телеграфного аппарата (изобретенного Сэмюэлем Ф. Б. Морзе в 1837 году), гальванических батарей и других изобретений. Такие вещи захватывали его гораздо больше острых социальных вопросов, которые Гарриет Бичер-Стоу подняла в «Хижине дяди Тома», опубликованной в 1852 году в ответ на Закон о беглых рабах 1850 года.

Ситуация дома была достаточно хаотичной, и детям Рокфеллеров было трудно учить уроки. С пятью подрастающими энергичными детьми маленький коттедж был шумным и тесным. Каждый вечер Элиза отводила мальчиков к соседке Сьюзан Ла Монти, и та присматривала за ними и следила, чтобы они делали домашние задания. Девушка запомнила Уильяма и Фрэнка как типичных проказников, пихающих и дразнящих друг друга, а Джон был странным образом собран, мальчик-мужчина, образец взрослого поведения. «Я не помню, чтобы Джон в чем-то выделялся. Он всегда усердно работал; говорил мало и учился с большой прилежностью… В нем не было ничего, что заинтересовало бы кого-то или заставило задуматься о его будущем»67.

На фотографии 1852 года дети Рокфеллеров сидят в чернильном сумраке фотостудии – Джону тринадцать лет, Уильяму – одиннадцать и Мэри Энн девять лет. Они пустым взглядом смотрят в камеру и выглядят достаточно угрюмо. Джон одет в клетчатый костюм, волосы аккуратно зачесаны назад, у него продолговатое бесстрастное лицо, и выражение его непроницаемо. Лицо Уильяма мягче и круглее, а одежда – в том числе жилетка в горошек и цепочка часов – говорят о более легком характере, унаследованном от отца. Мэри Энн одета в простое платье фермерской девочки, волосы разделены пробором и заплетены в косички. Групповой портрет говорит о принадлежности к респектабельному среднему классу, но его безрадостное настроение – отчасти связанное с медленным процессом фотографирования в те дни – показывает, что детство было не таким идиллическим, как любил вспоминать Джон.

Тяжелый повседневный труд часто облегчали игры, а у Джона появились первые возможности флиртовать с девушками, и он демонстрировал вспышки остроумия. Однажды, на воскресном пикнике – ему было лет двенадцать – он проходил мимо группы девушек, сидящих перед кучами еды и заметил: «Помните, девушки, если есть медленно, съедите больше!»68 Рокфеллер все больше примечал противоположный пол и все же, помня историю отца, жестко сдерживал свои порывы. Сьюзан Ла Монти видела чувственность в мальчике, не заметную случайным наблюдателям; ее поражало его «большое восхищение красотой. Была девочка, она ходила в школу недалеко от нашего дома, милая крошка по имени Фрир, с красными щечками, сияющими глазами и приветливым личиком. Позже господин Рокфеллер справлялся о ней, а когда она осталась вдовой и нуждалась, он помогал ей небольшой пенсией»69. Сьюзан Ла Монти видела, что за поразительной для мальчика самодисциплиной были скрыты глубокие эмоции, и вспоминала, как он прошел через обряд скорби, когда умерла одна из ее сестер. «В день, когда она умерла, Джон пришел к нам и растянулся на земле и не уходил. Ему было так жаль ее, что он не уходил и лежал весь день»70. В этих рассказах раскрывается чувствительность, которая всегда присутствовала в Рокфеллере, но которая позже будет тщательна скрываема за безупречным внешним видом динамичного предпринимателя.

Глава 3

Обречен стать богатым

Как странствующий торговец, Уильям Эйвери Рокфеллер быстро превращался в пережиток прошлого, часть прежней Америки, когда рынки росли не за счет новых способов связи или транспорта, а когда торговцы просто охватывали больше территории. Большого Билла, как магнитом, тянуло дальше на запад, подальше от быстро растущих городов и индустрии восточного побережья, к далеким поселениям на американской границе. В начале 1853 года Рокфеллеров вновь закрутило в водовороте жизни Билла, они сорвались с насиженного места, и отец отвез их на поезде в городок в прериях штата Огайо под названием Стронгсвилл, примерно в дюжине миль (около 20 км) к юго-западу от Кливленда. В этот поворотный момент Билл начал потихоньку дистанцироваться от своей растерявшейся семьи и сформировал новую романтическую привязанность, которая оказалась гораздо глубже, чем все предыдущие случаи супружеской измены, и которая, наконец, разорвала его семейные узы.

В Ричфорде, Моравии и Овего Элиза и дети, по крайней мере, любили свои дома и сохраняли некоторую толику собственного достоинства, теперь же Билл бросил их в доме своих сестры и зятя, Сары Энн и Уильяма Хамистона, которые за триста долларов в год изображали родственников, размещали и кормили его клан. После всех скитаний семье Билла это, наверное, казалось ужасно нечестным. Их жизнь всегда была непривычно беспокойной, а теперь они и вовсе скатились вниз по социальной лестнице, на которую с таким трудом взбирались и оказались отщепенцами, париями в странном новом городке в Огайо.

Шестеро Рокфеллеров оказались втиснуты в небольшом доме с шестью или семью Хамистонами, несмотря на то что в то время Билл, похоже, купался в деньгах. Много лет спустя Билли Хамистон утверждал, что Дьявол Билл слыл настолько богатым, что раздавал ссуды под большие проценты, держал три или четыре ружья, имел богатый гардероб и щеголял кольцами с бриллиантами и золотыми часами. Из всего этого следует, что он неожиданно переехал в Огайо не столько из-за стесненных денежных обстоятельств, сколько из соображений собственного удобства^1. Хамистоны необычайно восхищались Элизой, ее великолепной деловой хваткой и умением разумно распоряжаться деньгами, но в переполненном доме скапливалось невероятное напряжение. Билли-младший позже описал двоюродных братьев, Уильяма и Фрэнка, как очень шумных, а Джона как педанта. «Мальчиком Джон был точно таким же, какой он сейчас – святошей и щепетильным»2. Ко всеобщему облегчению Рокфеллеры вскоре съехали и поселились на маленькой ферме на окраине Стронгсвилла.

К этому моменту Большой Билл совершенно утратил интерес к лесозаготовкам и другим оседлым видам деятельности и окончательно надел личину бродячего врача или «лекаря-травника», как его вскоре записали в адресной книге Кливленда. В первый год после того, как он оставил семью в Стронгсвилле, Билл возвращался лишь три или четыре раза, но по любопытной случайности горожане прознали о его мошенничестве. Однажды житель Стронгсвилла, Джо Уэбстер, поселился в отеле в Ричфилде, штат Огайо, и поразился объявлению в фойе, возвещавшему о том, что «Доктор Уильям Э. Рокфеллер, прославленный специалист по лечению рака, всего один день. Все случаи рака будут излечены, если не слишком запущены, но и тогда лечение может быть весьма полезным». Вскоре после этого складной театральной скороговоркой, с интонациями многих других торговцев патентованными лекарствами Билл собрал у отеля толпу. Он встал в полный рост на своей коляске с прислоненным к колесам объявлением, как актер на сцене, в цилиндре, черном сюртуке, с темно-рыжей бородой, представился как Док Рокфеллер и предложил высокоэффективные средства от рака за заоблачные двадцать пять долларов; те, кто испытывал финансовые трудности, могли купить пузырьки с лекарством подешевле. По завершении презентации Уэбстер подошел к нему, но Билл нисколько не сконфузился, а даже похвалился, что в последнее время «врачует» до самой Айовы и собирается купить там землю. Когда Уэбстер вернулся в Стронгсвилл и рассказал о своем невероятном открытии, весть быстро разлетелась по городку, и местные жители стали называть своего загадочного непоседливого соседа Доком Рокфеллером – не без доли веселья, конечно. Прозвище пристало.

Осенью 1853 года, после восьми месяцев в Стронгсвилле, Большой Билл решил, что пришло время Джону и Уильяму продолжить образование, и потому отвез их в Кливленд и поселил их в пансионе миссис Вудин на Эри-стрит, где они платили по доллару в неделю за комнату и еду. Из-за частых переездов семьи Джон оказался в кливлендских школах в невыгодном положении. Сохранилось только одно его воспоминание, касающееся этого вопроса, в 1923 году он написал: «Я только что приехал из штата Нью-Йорк и помню мое унижение, когда был вынужден остаться на один семестр в старой Школе на Клинтон-стрит – после нескольких лет в Академии Овего… я предполагал, что сразу пойду в старшие классы»3. Для гордого мальчика переход на ступень ниже, должно быть, стал одним из многих мелких, но болезненных унижений, пережитых за эти тревожные годы.

Когда в 1854 году в возрасте пятнадцати лет Джон наконец поступил в старшую школу (позже ее назвали Центральной), это все еще был скромный одноэтажный дом в тени деревьев, за чисто-белым деревянным забором. В 1856 году школа переехала в гораздо более современное новое здание. Школа следовала прогрессивной теории бесплатного образования для мальчиков и девочек и пользовалась великолепной репутацией. Так как здесь делался упор на сочинения, для перехода в следующий класс Джону нужно было сдать работы по четырем темам: «Образование», «Свобода», «Личность Св. Патрика» и «Воспоминания о минувшем». Во времена, когда страна разделилась по вопросу, будет ли вводиться рабовладение на новых территориях – Закон Канзас – Небраска был принят в мае 1854 года, – Рокфеллер предстает молодым демократом и убежденным аболиционистом. В сочинении «Свобода» он назвал «нарушением законов нашей страны и законов Бога нашего, если человек держит ближнего в неволе». Если рабовладение быстро не пресечь, предрекал он, это «приведет к краху нашей страны»4. И только с образованными гражданами Америка добьется успеха, верил он. «В прежние времена, когда к учению допускали лишь монахов и священников, мир стоял на месте, и только когда люди выучились и стали думать самостоятельно, он шагнул вперед»5. Подобные взгляды на аболиционизм и всеобщую грамотность были характерны для северных евангельских баптистов, приемлющих деспотизм в политике не более, чем в церкви. Рокфеллер, как человек, всего добившийся сам, всегда порицал аристократию и духовенство как бездельников, препятствующих истинному прогрессу, держащихся за привилегии, и противников простых предприимчивых людей.

Рокфеллер с большой ясностью и точностью выражал свои мысли. (Товарищи по школе звали его «Джон Д.», потому что так он подписывал свои сочинения.) Он был прекрасным участником дебатов, показывая, что за сдержанной манерой кроется человек, способный говорить решительно. Одну речь он начал со слов «Я рад, но мне грустно», и этот прием настолько позабавил его одноклассников, что его прозвали «Старик радостный, но грустный»6. Было у него и другое не менее скорбное прозвище – «Диакон», и ему, по сути, оно нравилось, что многое говорит о предпочтениях Джона. Как сказала сестра его будущей жены, Люси Спелман: «Он был старательным мальчиком, серьезным, сдержанным, никогда не шумел и не предавался шумным играм»7. Рокфеллер часто прижимал свою грифельную дощечку к груди, эта поза наводит на мысль о сдержанности характера.

Каким бы закрытым или обособленным ни считался Джон Д., своя компания друзей у него всегда была. Одним закадычным другом стал Марк Ханна, потомок зажиточных бакалейщиков и товарных агентов, а позже сенатор США и руководитель Республиканской партии. Триумвират с ними сформировал Дарвин Джонс, которому врезался в память контраст между Ханной и Рокфеллером. «Марк был мужественного вида, всегда активным и принимал участие почти во всех атлетических занятиях, а Джон Рокфеллер был сдержанным, усердным, хотя всегда приятным в общении. Не важно, из-за чего начиналась суматоха, Джон сохранял спокойствие и неизменно улыбался»8. Спустя много лет Рокфеллер испытывал раздражение, когда уже после смерти Марка Ханны цитировали, якобы он описывал Джона «разумным во всех отношениях, кроме одного – он помешан на деньгах!»9 Как и в Академии Овего, одноклассники в Кливленде вспоминали, как Рокфеллер озвучивал горячее желание однажды стоить сто тысяч долларов.

Мальчишеская серьезность Джона многим взрослым нравилась, но некоторых и беспокоила, они находили в нем что-то странное и неестественное. Одна учительница старших классов с очевидной неприязнью описала его как «самого хладнокровного, самого тихого и самого осмотрительного парня»10. Даже будучи подростком, Рокфеллер требовал, чтобы с ним обращались уважительно, как со взрослым. Вспоминая директора школы, доктора Эмерсона И. Уайта, Рокфеллер упомянул об отношении к нему: «Господин Уайт был джентльменом. Он обращался со мной, как с джентльменом – и с другими мальчиками тоже»11. Рокфеллер болезненно реагировал, когда взрослые вели себя с ним свысока. Взяв на себя такую долю ответственности дома, он считал себя взрослым человеком. Билл открыл ему отдельный собственный счет в банке, и жизнь Джона была гораздо более независимой, чем у его одноклассников.

В этом стойком собранном мальчике совершенно не было бунтарства. Он, рассматривая свое образование исключительно с практической точки зрения, учился усердно, хотя и не показывал резвости ума. «Я был очень спокойным и серьезным, – говорил он, – готовился выполнять жизненные обязанности»12. Он проявлял фантастические способности к числам. «Арифметические задачи привлекали его больше всего, – сказала Люси Спелман, – потому что дома его научили точно подсчитывать доходы и расходы»13.

Наверное, наиболее удивительной гранью, раскрывшейся в ранней юности Джона Д., стало его серьезное увлечение музыкой. Одно время он даже хотел стать музыкантом и, пока они еще жили в Овего, сводил с ума Элизу, занимаясь на фортепьяно до шести часов в день. Фортепьяно тогда являлось символом приличного дома среднего класса, и, возможно, эти занятия говорили о его светских устремлениях. Человеку, не доверяющему другим формам искусства, считающему их пагубными, вызывающими неуправляемые эмоции и языческую чувственность, музыка давала средство выражения, которым он мог от всего сердца наслаждаться с одобрения церкви.

Для подростка пансион миссис Вудин уже сам по себе становился школой. Ее дочь, Марта, была на несколько лет старше Джона и Уильяма, и они устраивали горячие дискуссии по многим темам, к ним присоединялась и яркая прямолинейная миссис Вудин. Самые оживленные споры вызывало ростовщичество. Когда Джону было пятнадцать лет, у него уже была необычная договоренность с отцом, которому он ссуживал небольшие суммы под процент; не будучи сентиментальным в делах, он просто брал с отца, сколько мог взять – и наверняка Билл с энтузиазмом одобрял эту практику. По словам Рокфеллера, миссис Вудин «бурно возражала против заимодавцев, получавших большие проценты, и мы часто и нешуточно спорили на эту тему»14. Типичным для Рокфеллера образом, вопрос делового метода и морали занимал его гораздо больше, чем заумные темы в учебниках.

Как будто стыдясь бродячей семейной жизни, Рокфеллер был склонен сильно упрощать свою историю, особенно когда рассказывал о юности. Проведя год в Стронгсвилле, как утверждал Джон, его семья переехала в Парму, в семи милях (11 км) к югу от Кливленда, а затем в собственный дом в самом Кливленде. В действительности он опустил два важных пункта в Кливленде перед перемещением в Парму, что можно по крохам собрать из рассказа директора его школы, доктора Уайта: «Однажды в 1854 году ко мне подошел высокий угловатый мальчик и сказал, что его овдовевшая мать и две сестры переезжают жить в Кливленд и что он просит помочь найти им временный дом». Добродушный Уайт пригласил Рокфеллеров пожить у него и его невесты, и Джону «это понравилось, и он всегда утверждал, что для его матери это было счастливое время»15.

В этой истории бросаются в глаза два слова – овдовевшая мать. Вероятно, с психологической точки зрения имеет значение, что первый известный пример лжи со стороны Рокфеллера связан с попыткой замолчать существование отца – фактически похоронить заживо. При том, что три-четыре раза в год Билл все же появлялся в Кливленде, эта выдумка требовала от его сына известной смелости. Мелкий эпизод становится особенно интересным, если отметить, что более тридцати лет спустя, когда Элиза умерла – раньше Билла, Джон распорядился, чтобы священник на похоронах называл ее вдовой. Несмотря на любезный ответ директора, Джон, как подросток, должно быть, чувствовал себя совершенно унизительно выпрашивая временное жилье для своей семьи.

Билл вновь объявился и перевез семью в центр Кливленда, на Перри-стрит, в дом, арендованный у господина О. Дж. Ходжа. Джона тот запомнил как «невзрачного юношу, совершенно не показывавшего веселости, которая часто заметна у мальчиков этого возраста. Обычно он тихо сидел на своем стуле и слушал, что говорят»16. Как то повелось еще в Ричфорде, Билл щепетильно и своевременно выплачивал аренду. «Никогда аренду – двести долларов в год – не платили более исправно, и никогда у меня не было лучшего во всех отношениях жильца», – говорил владелец дома^17. Не прошло и года, как Билл переселил семью на ферму в Парме, на десяти акрах (4 га) у реки, а Джон вернулся к миссис Вудин, которая переехала сначала на Сент-Клер-стрит, а затем на Гамильтон-стрит.

На фотографии того времени Джон, и две его сестры, и два брата опять погружены в похоронный хмурый вид, никто из них не улыбается. Теперь Джон превратился в высокого худого юношу, весил около ста сорока фунтов (63 кг), светло-каштановые волосы были аккуратно причесаны, и одевался он всегда чисто и опрятно. Позже он смеялся над своей юношеской серьезностью: «С четырнадцати и до двадцати пяти я выглядел гораздо более чинным, чем теперь», – справедливо заметил он, когда ему было уже за семьдесят^18. В Стронгсвилле и Парме Элизу беспокоило множество таверн, и она всячески старалась уберечь детей от недозволенных развлечений. Должно быть, она особенно встревожилась, когда ее старший сын подошел к опасному обряду инициации, первой любви. Что интересно, Джон Д. повторил обыкновение своего отца заводить шашни с домашней прислугой. В Стронгсвилле Элиза наняла помощницу по дому, симпатичную дочку фермера Мелинду Миллер, та работала и делила с семьей стол. Когда Рокфеллеры переехали в Парму, Мелинда возобновила работу у них, а Джон, на год младше ее, часто приезжал из Кливленда и ходил вместе с ней на прогулки. Вскоре по городу поползли слухи, что Джон лишил девушку невинности. Правда это или нет, Миллеры подняли жуткий шум. Они заявляли, что не хотят, чтобы их дочь тратила время на молодого человека, не имеющего никаких перспектив – и как же они ошиблись в своих предсказаниях. По слухам, один из родственников Мелинды приехал за ней на коляске. Впоследствии Мелинда вышла замуж за молодого Джо Уэбстера, чей отец наткнулся на представление Большого Билла^19. С точки зрения карьеры Рокфеллера, разрыв этих отношений оказался удачным, так как позднее рядом с ним окажется женщина гораздо более высокого социального положения и умственных способностей, которая даст ему стабильную домашнюю жизнь и поддержку в религии, к которым он так стремился.

* * *

Теперь стоит упомянуть некоторые события в жизни Уильяма Эйвери Рокфеллера в начале 1850-х годов, так как его поведение постепенно менялось от эксцентричного до почти патологического. Будучи человеком множества обличий, он всегда любил брать другие имена; впервые появившись в Ричфорде, он сообщил, что его зовут Рокафеллоу. Пока семья жила в Овего, Билл время от времени появлялся в близлежащих городах и представлялся специалистом по зрению и слуху доктором Уильямом Левингстоном. Теперь мы знаем, что к моменту, когда он перевез семью в Огайо, он уже вел самую настоящую двойную жизнь и как доктор Уильям Э. Рокфеллер, и как доктор Уильям Левингстон – фамилия взята по названию города, где родился его отец, Ливингстон, штат Нью-Йорк. Вероятно, поначалу он взял второе имя просто чтобы оградить семью от своей сомнительной репутации, но к началу 1850-х годов оно уже превратилось в отдельную личность для выездов. Напарник Билла, сопровождавший его много лет спустя, объяснял псевдоним тем, что Билл не имел медицинской лицензии и диплома, а потому постоянно опасался заслуженного наказания со стороны недовольных местных врачей, которые в некоторых случаях даже начинали против него судебные разбирательства^20.

В начале 1850-х годов, в последнем рывке своей карьеры по заготовке леса, Билл решился отправиться на север в Канаду, скупал превосходный орех и ясень и продавал с приличной прибылью на лесопилки. Приехав в город Ниагара, Онтарио (его семья наверняка об этом не знала), он начал прочесывать окрестности под видом странствующего доктора. «Доктор Левингстон» был откровенным шарлатаном, но отчасти верил в собственные разглагольствования и у него было достаточно случаев излечений, чтобы обмануть пациентов, а возможно, и себя самого. По словам его будущего подельника: «Он не изучал медицину ни в каком колледже. Но он был целителем от природы и имел большой навык. Он пользовался большой славой в Канаде и северном Нью-Йорке»21.

Дьявол Билл безошибочно определял симпатичных, кротких, долго страдавших женщин, которые будут терпеливо сносить его эскапады. Около 1852 года, в Норвиче, Онтарио, когда его ни о чем не подозревающая семья еще жила в Овего, он встретил Маргарет Аллен, очаровательную тихую молоденькую девушку. Биллу было тогда сорок два года, а Маргарет около семнадцати, всего на четыре года больше, чем Джону Д. По небольшой оплошности докторр Левингстон забыл упомянуть свою вторую жизнь как Дока Рокфеллера, не говоря уже о жене и пятерых детях, и ухаживал за Маргарет как привлекательный холостяк. Билл умел располагать к себе и совершенно одурачил доверчивую семью Маргарет. «Он был надежным сдержанным человеком с хорошими манерами, добрый, общительный и всем нравился, – сказала сестра Маргарет о веселом женихе. – Он прославился как меткий стрелок, любил охотиться. Он любил интересные рассказы»22. Семья Алленов, очевидно, любила Дока Левингстона больше, чем семья Дэвисонов Дока Рокфеллера. И у Билла появилось искушение начать все сначала с обожающей его невинной молодой женщиной и при поддержке расположенной к нему семьи. 12 июня 1855 года он женился на Маргарет Аллен в Николсе, штат Нью-Йорк, чуть южнее Овего и до конца дней вел подпольную жизнь двоеженца.

С большой долей уверенности можно утверждать, что Билл каждый раз перевозил семью в другой город в связи со своим тайным донжуанством и скорее всего выбрал Кливленд, потому что Онтарио расположен прямо на противоположном берегу озера Эри. Не изменив привычек, Билл поначалу не жил с Маргарет постоянно. Приучая ее к своим причудам, поначалу он заезжал к ней в Онтарио раз в год и жил у ее легковерной семьи. На первых порах он не планировал покидать настоящую семью и некоторое время в 1850-х годах продолжал балансировать между старой и новой женами, не подозревавших о существовании друг друга.

Судя по всему, второй брак Билла непосредственно сказался на жизни его старшего сына. Все это время Джон планировал поступить в колледж, и Элиза поддерживала его решимость в надежде, что он станет баптистским священником. Затем он получил письмо от отца, разбившее его мечты. Как он вспоминал: «Мой отец… передал известие, что я не пойду [в колледж]. Я сразу почувствовал, что должен начать работать, найти где-то место»23. Рокфеллер никогда не объяснял, почему бросил школу в мае 1855 года, всего за два месяца до ее окончания и церемонии выпуска 16 июля, но недостающим кусочком головоломки становится повторная женитьба Билла 12 июня. Вероятно, Билл, собираясь вступить во второй брак, ощутимо урезал расходы первой семьи, пусть даже и не раскрывая причин. Как сказал Джон: «Младшим братьям и сестрам требовалось образование, и казалось разумным, чтобы я занялся делом»24. Билл мечтал сделать из старшего сына замену себе, чтобы тот позаботился об Элизе во время его долгих отсутствий.

В те времена люди не связывали высшее образование с более высокими доходами, Билл тоже не особо верил в книжные знания, высмеивая их как разорительное потакание слабостям. Честолюбивые молодые люди чаще посещали так называемые коммерческие колледжи, обучающие бухгалтерскому делу, или дополняли образование на заочных курсах. Последовав совету отца, Джон заплатил сорок долларов за трехмесячный курс в Коммерческом колледже Э.-Г. Фолсома, сетевом заведении с отделениями в семи городах. Кливлендское отделение располагалось на верхнем этаже Рауз-Билдинг, главном конторском здании города на Паблик-сквер. Там обучали ведению бухгалтерии по методу двойной записи, чистописанию и основы банковского дела, финансов и коммерческого права – такие содержательные курсы нравились Джону. Когда летом 1855 года он завершил обучение, ему исполнилось шестнадцать лет и он был готов забыть о травмах своей семьи и направить все силы на поиск перспективного места службы.

* * *

Вероятно, ни одна история поиска работы за все существование Америки не обросла таким количеством мифов, как путь, начатый шестнадцатилетним Джоном Д. Рокфеллером в знойном Кливленде в августе 1855 года. Он рос за городом, но его семья не занималась фермерством постоянно, и, должно быть, это облегчило ему переход от провинциального прошлого к новой рыночной экономике. Приступив к делу, молодой человек изучил городской телефонный справочник и выбрал учреждения с высокой кредитоспособностью – несмотря на суровые времена, он не стал ограничиваться скромными стремлениями. Он уже испытывал инстинктивное уважение к большому бизнесу и точно знал, что хочет. «Я отправился в железнодорожные компании, в банки, оптовые фирмы, – позже говорил он. – Я не ходил по маленьким конторам. Я не гадал, что это будет, но нацелился на нечто значительное»25. Большинство контор, куда он заходил, располагались в шумном районе, известном как Флэтс, у реки Кайахоги, вьющейся мимо звонких шумных лесопилок, литейных заводов, складов и верфей, а затем выливающейся в озеро Эри, где толпились колесные пароходы и шхуны. В подходе Джона слегка проглядывала напыщенность неопытности. В каждой фирме он спрашивал самого главного – тот обычно был занят, – затем сразу переходил к делу с помощником: «Я понимаю в бухгалтерии и хотел бы получить работу»26.

Несмотря на бесконечные отказы, Джон упорно искал место. Он выходил из пансиона каждое утро в восемь часов утра, одетый в темный костюм с высоким воротником и черным галстуком, и приступал к обходу намеченных им фирм. С твердой решимостью он продолжал поиск каждый день, шесть дней в неделю, шесть недель подряд, до самого вечера. На жарких жестко вымощенных улицах, он стирал ноги. Отчасти его упорство подпитывало желание перестать зависеть от своего ненадежного отца. В какой-то момент Билл сказал, что, если Джон не найдет работу, ему придется вернуться за город; как позже говорил Рокфеллер, от этой мысли по спине бежал холодок^27. К поиску работы Джон подходил, отбросив все сомнения и жалость к себе, и мог взглянуть в глаза препятствиям. «Я трудился каждый день на своем предприятии – предприятии по поиску работы. Я посвящал этому все свое время каждый день»28. Он определенно был сторонником позитивного взгляда на жизнь.

Кливленд, быстро растущий город с населением почти тридцать тысяч человек, взбудоражил бы любого молодого человека, жаждущего опыта в коммерции. Сюда стекались многие переселенцы из Новой Англии и привозили с собой из родных городов пуританские нравы и торговую культуру янки. Улицы в основном немощеные, канализации нет, но Кливленд быстро расширялся, приезжали иммигранты из Германии и Англии, а также с восточного побережья. Через этот коммерческий перекресток в землях Западного резерва шло изобилие Среднего Запада: уголь из Пенсильвании и Западной Виргинии, железная руда из окрестностей озера Верхнего, соль из Мичигана, зерно и кукуруза из равнинных штатов. Как порт на озере Эри и канале Огайо, Кливленд стал естественной развязкой транспортных сетей. Когда в 1851 году сюда пришла Железная дорога – Кливленд, Колумбус и Цинциннати, – появились превосходные возможности сочетать транспорт на воде и на рельсах, и никто иной не воспользуется ими с таким блеском, как Джон Д. Рокфеллер.

Несмотря на всю процветающую коммерцию в прибрежной части города, перспектив получить работу в настоящее время было немного. «Ученика не было нужно, и лишь очень немногие снисходили до вступления со мной в разговор», – вспоминал Рокфеллер^29. Дойдя до конца своего списка, Джон просто начал сначала и посетил некоторые конторы два-три раза. Другой давно бы пал духом, но Рокфеллер относился к тому сорту упрямцев, которых отказ только больше наполняет решимостью.

И вот, утром 26 сентября 1855 года он вошел в конторы оптовых комиссионеров и экспедиторов «Хьюитт энд Таттл», на Мервин-стрит. С ним провел беседу Генри Б. Таттл, младший компаньон, которому требовалась помощь с конторскими книгами, и попросил вернуться после обеда. Рокфеллер ликовал, но сдержанно вышел из конторы, спустился вниз по лестнице, завернул за угол и тогда побежал по улице вприпрыжку, чуть не вопя от радости. Для него этот момент все еще был полон высокой драмы, даже уже в пожилом возрасте: «Казалось, от того дня зависело все мое будущее; и я содрогаюсь, когда задаюсь вопросом: «Что если бы я не получил работу?»30 В «горячке нетерпения» Рокфеллер дождался завершения обеденного перерыва, затем вернулся в контору, где с ним теперь встретился старший компаньон, Айзек Л. Хьюитт. Владелец доброй части недвижимости в Кливленде и основатель «Кливленд айрон майнинг компани», Хьюитт должно быть казался великим капиталистом. Тщательно проверив чистописание молодого человека, он объявил: «Мы дадим тебе шанс»31. Фирма, очевидно, срочно нуждалась в помощнике бухгалтера, так как Рокфеллеру сказали повесить пиджак и немедленно приступать к работе, даже не упоминая заработную плату. В те дни не было ничего необычного в том, чтобы подросток отработал некоторый срок без оплаты в качестве обучения, и прошло три месяца, прежде чем Джон получил задним числом свое первое довольно скромное жалование. Всю оставшуюся жизнь он будет отмечать 26 сентября как «День работы» и справлять его гораздо более искренне и весело, чем день рождения. Велико искушение сказать, что настоящая его жизнь началась в этот день, что он заново родился для бизнеса, как будет рожден для Церкви баптистской миссии на Эри-стрит. Вся динамичность, спящая в нем во времена сельского детства, теперь найдет выход в яркой ошеломляющей жизни в деловом мире. Наконец, он был свободен от Большого Билла, бесконечного бегства из города в город, всего сумасшедшего мира детства, перевернувшегося с ног на голову.

* * *

Балансируя на высоком стуле, склоняясь над затхлыми бухгалтерскими книгами в «Хьюитт энд Таттл», новый клерк мог бросить взгляд в окно на оживленные причалы и баржи, проплывающие по реке Кайахоге в квартале от него. Хотя день в конторе начинался на рассвете, в тусклом свете ламп из китового жира, этот мир расчетов Джон никогда не считал сухим или скучным, он «был упоительным для меня – весь метод и система конторы»32. Работа завораживала его, освобождала, обогащала личность. «Круг моей работы был много интереснее, чем обязанности бухгалтера в любом крупном теперешнем деле», – сказал он позднее^33. В зрелом возрасте Рокфеллер любил называть себя «лишь человеком цифр» и не находил в бухгалтерских книгах ничего сухого или наводящего тоску^34. Джон имел некоторое преимущество, так как помогал Элизе записывать расходы. «Начав работу бухгалтером, я научился большому уважению к числам и фактам, какими бы незначительными они ни были. …У меня прямо до страсти доходило увлечение деталями, увлечение, которое я после принужден был обуздывать»35.

Исследователи истории предпринимательства и социологи подчеркивают первостепенное значение бухгалтерского дела для капиталистического предприятия. В «Протестантской этике и духе капитализма» Макс Вебер определил «рациональную бухгалтерскую отчетность» как неотъемлемую часть духа и организации капитализма^36. Для Йозефа Шумпетера капитализм «превращает деньги в инструмент рациональной калькуляции прибыли и издержек, над которой монументом высится бухгалтерский учет по методу двойной записи»37. Кажется естественным, что у Джона Д. Рокфеллера, архетипа капиталиста, проявилось особое влечение к бухгалтерии и почти мистическая вера в цифры. Для Рокфеллера бухгалтерские книги были священными, они помогали принять решение и уберегали от эмоций, ведущих к ошибкам. Они оценивали производительность, выявляли факты мошенничества и показывали скрытые просчеты. В этом неточном мире они привязывали вещи к прочной эмпирической реальности. Он упрекал небрежность конкурентов: «Даже самые способные держали книги в таком виде, что не знали на самом деле, на какой операции они делают деньги, а на какой теряют».

Когда Хьюитт и Таттл поручили Рокфеллеру оплачивать счета, он подошел к задаче с неподдельным усердием, не по годам развитой виртуозностью и «занялся [ими] с бóльшей ответственностью, чем если бы расходовал собственные средства»38. Он тщательно проверял счета, подтверждал точность каждого пункта и аккуратно подводил итог. Он дотошно выискивал ошибки даже в несколько центов и возмутился, когда хозяин соседней фирмы передал своему клерку длинный непроверенный счет за слесарные работы и беспечно сказал: «Пожалуйста, уплатите по этому счету»39. Рокфеллера, только что уличившего ту же самую фирму на завышении стоимости услуг в несколько центов, потрясла такая легкомысленная беспечность. Можно предположить, что Хьюитт и Таттл сами кое-чему научились в экономии у этого молодого строгого приверженца деталей. «Помню, был один капитан, который вечно выставлял требования о компенсации за повреждение груза, и я решил разобраться. Я изучил все счета, накладные и прочие документы и выяснил, что этот капитан выдвигал совершенно необоснованные претензии. Больше он так не поступал»40. По всей вероятности, аккуратность в характере юноши проявилась как необходимость обуздать эмоции, чрезмерная реакция на неупорядоченного отца и суматошное детство.

Помимо написания писем и оплаты счетов молодой Рокфеллер также служил «коллекторским агентством» и собирал арендную плату за недвижимость Хьюитта. Терпеливый и вежливый, он демонстрировал бульдожью хватку, которой от него никто не ждал. Сидя снаружи в коляске, бледный и терпеливый, похожий на сотрудника похоронного бюро, он ждал, пока должник не сдавался. Он напоминал об уплате долга, как будто от этого зависела его жизнь, и опыт, судя по всему, вызывал значительную долю беспокойства. «Сколько раз мне снилось, и снилось до недавних лет, что я пытаюсь собрать эти долги!» – поражался он пятьдесят лет спустя. «Я просыпался, вскрикивая: «Я не могу взять по счету такого-то и такого-то!»41. Отчасти его тревога была связана с тем, что он только ушел от удручающей семейной жизни, и неудача на работе означала бы возвращение к зависимости от отца. Также можно предположить, что, хотя Джон был настойчив, он был и крайне медлителен; как и в школе, некоторые считали его недалеким олухом, который ничего не добьется, и ему приходилось доказывать обратное.

Сколь бы скромной ни была деятельность фирмы, «Хьюитт энд Таттл» стала превосходной школой для начинающего молодого бизнесмена и открыла перед Рокфеллером необъятную вселенную коммерции. Большинство предприятий перед Гражданской войной все еще специализировались только на одной услуге или товаре. Хьюитт и Таттл, напротив, брали на комиссию широкий ассортимент товаров. Начинали они с продуктов питания, но за три года до прихода Рокфеллера положили начало импорту железной руды с озера Верхнего. Фирма полагалась на железные дороги и телеграф, технологии, которые тогда произвели революцию в американской экономике. Как отметил Рокфеллер: «Это раскрыло мне глаза на транспортные перевозки», – что немало, учитывая последующие спорные отношения «Стандард Ойл» с железными дорогами^42. Даже простая поставка в Кливленд вермонтского мрамора требовала сложных вычислений затрат на перевозку по железной дороге, каналу и озеру. «Утерю, убытки от порчи товара во время транспортирования надо каким бы то ни было способом разнести по этим трем различным статьям транспортирования. Необходимо было все остроумие юного ума, чтобы решить эту проблему к общему удовольствию всех заинтересованных, среди которых не последнее место занимал мой хозяин»43. Рокфеллер никогда не упускал никакой деловой опыт.

В последний день 1855 года Хьюитт выдал Рокфеллеру пятьдесят долларов за три месяца работы или немногим более пятидесяти центов в день. Он объявил, что с этого дня помощник бухгалтера будет получать двадцать пять долларов в месяц или триста долларов в год. Странным образом Рокфеллер испытал чувство вины: «Я чувствовал себя преступником»44. Опять же возникает подозрение, что все-таки внутренне он ликовал, но боялся, из религиозных моральных соображений, собственной жадности. Рокфеллер понимал, что копить деньги это одно, а откровенно желать их – совсем другое.

* * *

Во многих отношениях Джон Д. Рокфеллер являлся примером предприимчивого молодого бизнесмена своей эпохи. Бережливый, пунктуальный, деятельный, горячий приверженец доктрины успеха. Он мог бы стать героем любой из ста девятнадцати воодушевляющих брошюр, вскоре написанных Горацио Элджером-младшим – его книги носили звучные названия: «Стремись и добивайся», «Везение и смелость», «Храбрый и дерзкий» и «Обречен возвыситься». Последнее название, кстати, перекликалось с восторженным гордым заявлением Рокфеллера более старшему предпринимателю: «Я обречен быть богатым – обречен быть богатым – ОБРЕЧЕН БЫТЬ БОГАТЫМ!» Как рассказывали, он усилил этот рефрен несколькими быстрыми выразительными ударами по колену собеседника^45. Не так много вопросов, по которым Джон Д. так открыто выражал свои чувства.

Рокфеллер постоянно отрицал истории о своей одержимости деньгами в детстве, но о времени, когда он работал в «Хьюитт энд Таттл» он рассказал следующую историю:

Я был молодым человеком, когда впервые увидел банковский билет. В то время я служил клерком здесь во «Флэтс». Как-то раз мой хозяин получил из банка на юге штата банковский билет на четыре тысячи долларов. Днем он показал его и положил в сейф. Едва он ушел, я отпер сейф и достал билет, смотрел на него, широко раскрыв глаза и рот, а потом положил обратно и тщательно запер. Мне казалось это ужасно крупной суммой, неслыханными деньгами, и еще много раз за день я открывал сейф и подолгу жадно разглядывал билет^46.

В этой истории чувствуется почти эротический заряд, который банкнота пробудила в юноше, ввела его в гипнотический транс. Похоже на то, как Большой Билл сворачивал и прятал купюры, а потом радовался, поглядывая на свое сокровище. Такая страсть к деньгам тем более поражает во флегматичном молодом человеке, утверждавшем, что ему не приходилось бороться с разрушительными порывами. «Я никогда не испытывал влечения к табаку или чаю и кофе, – решительно заявил он однажды. – Я никогда не испытывал влечения ни к чему»47.

Даже если жадность оказалась более сильным мотивом, чем он хотел признать, Рокфеллер получал физическое удовольствие от самой работы и никогда не считал ее унылой каторгой. Более того, мир коммерции завораживал его как неисчерпаемый источник чудес. «Несомненно, эти люди деятельного ума работают не только из-за одних денег, часто их захватывает и сама работа, – написал он в мемуарах, опубликованных в 1908–1909 годах. – Вкус к этой работе, несомненно, поддерживает нечто более высшее, чем страсть к простому накоплению средств»48.

Американская культура поощряла – нет, даже восхваляла – стремление приобретать, и всегда существовала возможность, что дело дойдет до крайности и людей поработит жадность. Поэтому детей учили следить за своим поведением и контролировать его. В посмертно опубликованной «Автобиографии» Бенджамин Франклин описывает, как он завел маленькую нравоучительную книжечку, позволявшую сразу увидеть свои добродетели и пороки за каждый день. В середине XIX века многие держали подобные журналы учета, помогающие поддерживать бережливость и сделать наглядными свои моральные достижения. Молодые люди вели дневники, нашпигованные напутствиями, наставлениями, вдохновляющими мыслями и предостережениями. Эндрю Карнеги писал себе назидательные напоминания, а Уильям К. Уитни вел небольшую книжечку с нотациями. Действовал противоречивый порыв: в новой конкурентной экономике люди побуждали себя стремиться к лучшему, но при этом старались обуздать свои ненасытные аппетиты.

Джон Д. Рокфеллер довел такой внутренний мониторинг до более высокой стадии. Как добрый пуританин, он тщательно изучал свои поступки в течение дня и сдерживал желания, надеясь изгнать из жизни спонтанность и непредсказуемость. Когда честолюбие уже было готово поглотить его, совесть взывала к сдержанности. Так как в «Хьюитт энд Таттл» его рабочий день был удлиненным, коммерция грозила превратиться в неподъемное навязчивое влечение. Каждый день он приходил на работу в шесть тридцать утра, обед брал с собой в контору, уходил на ужин, а потом возвращался и работал допоздна. Однажды он решил приглушить свою одержимость. «В тот день я заключил с собой соглашение, что тридцать дней не буду появляться [в конторе] после десяти вечера», – написал он себе^49. Показательно, что молодой человек дал себе такой зарок и не менее показательно, что выполнить это он находил крайне сложным.

Бухгалтерия управляла не только деловой, но и личной жизнью Рокфеллера. Так как цифры своей простотой несли ему такую ясность и успокоение, он применил деловой подход «Хьюитт энд Таттл» к личному хозяйству. Начав работать в сентябре 1855 года, он купил за десять центов маленькую красную книжечку, назвал ее «Книга счетов А» и самым подробнейшим образом записывал в нее приходы и расходы. Подобные записные книжки держали многие его современники, но мало кто с таким придирчивым вниманием ее вел. Всю оставшуюся жизнь Рокфеллер обращался с «Книгой счетов А», как с самой священной реликвией. Более пятидесяти лет спустя он достал ее в Библейском классе и чуть не прослезился, переворачивая ее страницы дрожащими руками, столь сильны были вызванные ею эмоции. В Библейском классе в Баптистской церкви на Пятой авеню в 1897 году растроганный Рокфеллер поднял книжечку над головой и провозгласил: «Я не видел эту книжечку двадцать пять лет. Вы не смогли бы забрать ее у меня в обмен на все бухгалтерские книги Нью-Йорка и то, что они могли бы посулить»50. Книжечка хранилась в банковской ячейке, как бесценная фамильная реликвия.

Как подтверждает «Книга счетов А», Рокфеллер теперь сам себя содержал, тратя половину дохода на жилье у миссис Вудин и на прачку и был совершенно независим от отца. Он гордился воспоминаниями о своей небогатой юности. «Я не мог позволить себе модный покрой одежды. Помню, я покупал тогда у дешевого портного. Он продавал одежду дешево, так что я мог за нее заплатить, что было много лучше, чем покупать одежду, которая мне не по карману»51. Одно отступление от жесткой экономии долго приводило его в недоумение: вместо обычных шерстяных варежек он как-то в молодости купил пару меховых перчаток за два с половиной доллара и в девяносто лет все еще цокал языком от такой шокирующей расточительности. «Нет, по сей день не могу сказать, что заставило меня выкинуть два с половиной на простые перчатки»52. Другая статья расходов, впоследствии принесшая проценты повзрослевшему Рокфеллеру, содержала осветительное средство под названием камфин по восемьдесят восемь центов за галлон (ок. 3,5 л). Благодаря эффекту масштаба «Стандард Ойл» продавал превосходящий его по качеству продукт, керосин, по пять центов за галлон – о чем Рокфеллер имел обыкновение напоминать, когда люди впоследствии обвиняли его, что он душит население.

Рокфеллер не преувеличивал ценность «Книги счетов А» в одном важном отношении – она стала авторитетным свидетелем в вопросе, являлся ли он ненасытным человеком, который позже, с помощью благотворительности пытался очистить «запятнанное» богатство. Здесь «Книга счетов А» говорит твердо и однозначно: Рокфеллер был фантастически щедрым с детства. В свой первый год работы молодой клерк отдал около шести процентов заработка на благотворительность, в некоторые недели гораздо больше. «У меня есть моя самая первая книжечка, и в ней записано, когда я зарабатывал всего доллар в день, я отдавал пять, десять или двадцать пять центов на все эти дела», – заметил он^53. Джон Д. жертвовал миссии «Файв-Пойнтс» в знаменитых трущобах южного Манхэттена, «бедняку в церкви» и «бедной женщине в церкви»54. К 1859 году, когда ему исполнилось двадцать лет, его щедрые пожертвования превысили отметку в десять процентов. Несмотря на явное тяготение к делам баптистов, он рано начал жертвовать на общие вопросы, дал денег негру в Цинциннати в 1859 году, чтобы тот выкупил жену из рабства. В следующем году он жертвовал негритянской церкви, методистской церкви и католическому приюту.

Благотворительные дары клерка были не менее заметны, чем его деловые таланты. О глубоко парадоксальной природе Рокфеллера говорит то, что хотя его и сразил банковский билет в четыре тысячи долларов, не меньшее впечатление произвела книга 1855 года «Избранные места из дневника и переписки покойного Амоса Лоренса». Лоренс, богатый производитель текстиля из Новой Англии, раздал на благотворительность более ста тысяч долларов, обдумав и спланировав свой шаг. «Я помню, как меня заворожили его письма, – рассказывал Рокфеллер, который, возможно, у Лоренса в свое время перенял обычай раздавать людям только что отчеканенные монеты. – Хрустящие банкноты! Я видел и слышал их. Я решил, что, если удастся сделать это, когда-нибудь тоже буду раздавать хрустящие банкноты»55. Подобные мысли у молодого человека редки и достойны восхищения, но следует отметить, что и в этом случае магическое воздействие на него оказывали деньги. Он видел, что деньги могут принести величие в моральной и в светской сфере, что волновало его больше, чем модные владения или одежды.

Помощник бухгалтера, будто наверняка зная, что когда-то станет богатым и должен подготовиться к назначенному часу, цепко наблюдал за коммерсантами в порту и отмечал, как они избегают хвастовства. Например, он необычайно восторгался перевозчиком Л.-Р. Моррисом и был поражен тем, «как он ходит, как выглядит, как будто его большое богатство его совершенно не трогает. Я видел других состоятельных людей и с удовольствием смотрел, как они занимаются делом, никак не показывая власть денег. Позже я видел и тех, кто носил дорогие украшения и роскошные одежды. Казалось прискорбным, чтó их привело к такому излишеству». Если Рокфеллер придерживался квакерской сдержанности в одежде и позже противился вульгарному хвастовству Вандербильтов и других магнатов Позолоченного века с их вычурными особняками и яхтами, отчасти это связано с его баптистскими воззрениями, а отчасти с простым строгим стилем богатых кливлендских бизнесменов, которых он так внимательно изучал на этапе своего становления.

* * *

Как неисчислимое множество молодых людей до него, Рокфеллер обратился к церкви за всеобъемлющими ответами на неразрешимые семейные проблемы. Он обладал призванием и в религии, и в бизнесе, христианство и капитализм сформировали два равных столпа его жизни. После публикации в 1859 году труда Чарльза Дарвина «О происхождении видов», вера многих людей начала ослабевать, но воззрения Рокфеллера остались простыми и постоянными. Когда в последующие десятилетия традиционные религиозные взгляды начали оспаривать, он остался верен духовным реалиям своего детства. Из-за часто непорядочного поведения отца молодой клерк был готов к жаркому осуждению греха и разговору о личном спасении и моральной реформации, вокруг которых тогда строились беседы баптистов. С самого начала его баптистская вера служила мощным инструментом контроля запретных чувств и сдерживала необузданную природу отца внутри него. После постоянных переездов в детстве, он стремился обосноваться в церкви, которая заменила бы ему семью, но без постыдных проявлений настоящей семьи.

Пока Джон и Уильям жили у миссис Вудин и ее дочери Марты, они вчетвером начали посещать бедную, переживающую не лучшие времена Церковь баптистской миссии на Эри-стрит неподалеку. Организованная за три года до процветающей Первой баптистской церкви, церковь миссии стояла на пустом месте без деревьев и представляла собой скромное белое здание с колокольней и высокими узкими окнами. В 1850-х годах по Кливленду прокатилось несколько религиозных возрождений, и Церковь баптистской миссии на Эри-стрит была создана после религиозного бдения, длившегося сто пятьдесят ночей подряд.

Церковь дала Рокфеллеру общество друзей, о которых он мечтал, и уважение и расположение, в которых он нуждался. Рокфеллер посещал Библейский класс диакона Александра Скеда, а привел его в церковь сам Скед, цветочник по роду занятий, поэтичный шотландец, любивший декламировать псалмы и пророчества и, казалось, знавший всю Библию наизусть. Скед родился в Шотландии в 1780 году, приехал в Америку в 1831-м и четыре года спустя перебрался в Кливленд. Во время службы он поднимал руки в молитве Богу, его лицо светилось воодушевлением. Этот набожный пожилой человек служил наставником Рокфеллеру, и тот пришел к нему, когда нашел работу в «Хьюитт энд Таттл», чтобы сообщить хорошие новости. Встреча дала неожиданную отповедь, которую Рокфеллер так и не смог забыть. «Прежде чем я ушел, он заметил, что я ему очень нравился, но что он всегда гораздо больше любил моего брата Уильяма. Я так и не мог понять, почему он это сказал. Я не обиделся, но меня это удивило»56.

Осенью 1854 года Джон принял решение о вероисповедании, диакон Скед погрузил его в купель, и тот стал полноправным прихожанином. Никогда не будучи снобом, Рокфеллер гордился тем, что «выращен в церкви миссии»57. Вне зависимости от своих мирских амбиций, он не искал простых путей к успеху и не пытался присоединиться к процветающим прихожанам или высокой церкви. Его, человека замкнутого и стороннего, привлекло теплое братство верующих, ему нравилась атмосфера равноправия в церкви на Эри-стрит, позволявшая присоединиться, как он выразился, к «людям в самых скромных обстоятельствах» 58. Центральный принцип баптизма, автономность отдельных паств и церквей миссии, в которых не доминировали именитые семьи, был самым демократичным из всех. Церковь на Эри-стрит посещали продавцы, помощники в лавках, кондукторы железной дороги, рабочие с фабрик, клерки, ремесленники и другие люди крайне скромного достатка. Даже в более поздний период, когда она преобразовалась в Баптистскую церковь на Юклид-авеню, в пастве осталось больше плебеев, чем патрициев. Много лет спустя Рокфеллер заявил с сердечной теплотой: «Как благодарен я, что это общение дано мне было в раннем детстве, что я был доволен и счастлив… работой в церкви, работой в воскресной школе, работой с хорошими людьми – это было мое окружение, и я благодарю Бога за него!»59.

Рокфеллер не просто посещал службы, а выполнял в церкви бесчисленные поручения. Еще не достигнув двадцати лет, он стал учителем воскресной школы, членом совета и бесплатным клерком, державшим в руках протоколы заседаний. Лишенный ложной гордости, он с удовольствием выполнял даже подсобные работы, и одна прихожанка оставила живую зарисовку его вездесущего присутствия:

В те годы… Рокфеллера можно было застать здесь каждое воскресенье – он мел залы, разжигал камин, зажигал лампы, чистил проходы, провожал людей на места, изучал Библию, молился, пел, выполнял все обязанности бескорыстного и исполнительного прихожанина… Он служил простым клерком, и денег у него было мало, но он что-то жертвовал на все дела в маленькой старой церкви. В этом он всегда был очень точен. Если он говорил, что даст пятнадцать центов, ни одна душа не могла сподвигнуть его дать на цент больше или цент меньше… Он регулярно и прилежно читал Библию и знал, что в ней написано^60.

Заметно, что Джон считал церковь своей, с любовью заботился о ней. Иногда он работал добровольным уборщиком, подметал аскетичную церковь, мыл окна, пополнял свечи в подсвечниках или наполнял угловую печку дровами. По воскресеньям он звонил в колокол, собирая людей на молитву, и разжигал огонь, а затем, когда люди гуськом уходили со службы, для экономии задувал все свечи кроме одной. «Сберегай, когда можешь, а не когда приходится», – наставлял он других и уговаривал носить на работу хорошую воскресную одежду в знак их христианской городсти^61. В пятницу вечером он ходил на молитвенные собрания, а кроме того два раза по воскресеньям на службу и всегда был выдающейся личностью – сидел на скамье с прямой спиной, стоял на коленях или вел паству в молитве. Он ценил особую интенсивность чувств, которую баптисты привносили в веру, это высвобождало эмоции, чего не хватало в другие моменты его жизни. Густым баритоном, ставшим чище благодаря урокам пения в церкви, он с глубокой радостью тянул гимны. Его любимый «Нашел я друга одного» описывал Иисуса как близкого знакомого: «Нашел я друга одного; дороже всех на свете! / Пошел Он на мученье, чтоб дать нам вечной жизни дар»62.

В мире, полном ловушек, расставленных для ни о чем не подозревающего пилигрима, Рокфеллер очень старался оградить себя от всех соблазнов. Позже он сформулировал это так: «Мальчику всегда следует быть осторожным и избегать соблазнов, которые окружают его, тщательно выбирать товарищей и равным образом уделять внимание духовным и …умственным и материальным интересам»63. Так как евангельские христиане воздерживались от танцев, карт и театра, Рокфеллер ограничил свою личную жизнь церковными встречами и пикниками, где он мог играть в жмурки и предаваться другим невинным занятиям. Как примерный баптист он пользовался большим спросом у молодых леди. «Девушки необычайно любили Джона, – вспоминал один прихожанин. – Некоторые опасно приблизились к тому, чтобы влюбиться в него. С лица он не был особо привлекательным, да и одежду носил простую и изрядно поношенную. Возвышенно настроенные молодые женщины были о нем высокого мнения из-за его любезности, религиозного рвения, его серьезности и готовности участвовать в церкви и его очевидной искренности и честности намерений»64.

За лимонадом и кексами на церковных встречах Рокфеллер сформировал близкую привязанность к симпатичной молодой женщине по имени Эмма Сондерс. Девушка сердилась, что Джон не хочет расширить свою светскую жизнь и настаивает на том, чтобы видеться только в церкви. Для Рокфеллера церковь была не просто набором теологических позиций: это было братство добродетельных единомышленников, и он никогда не решался отходить слишком далеко от ее оберегающих объятий.

В целом сдержанный, Рокфеллер развил компанейские привычки в церкви, которые остались с ним на всю жизнь, и его беспокоило, если люди уходили сразу после завершения воскресной службы. «Церковь должна походить на дом, – настаивал он. – Друзья должны радоваться друг другу и приветствовать незнакомцев»65. Даже в более поздние годы, когда толпы людей собирались у дверей церкви посмотреть на самого богатого человека мира, он продолжал пожимать людям руки и грелся в семейном тепле. Рукопожатие приобрело для него значение символа, так как это «дружеская рука, протянутая человеку, который не знает, что его ждут, [что и] приводит многих в церковь. Я сохранил это прежнее отношение к рукопожатию. Всю жизнь я люблю его, оно говорит: «Я твой друг»66.

Так же, как он болезненно воспринимал отношение свысока в деловом мире, Рокфеллер не выносил его и в религиозной сфере. Церкви миссии не находились на самофинансировании, поэтому Рокфеллеру и другим попечителям приходилось подчиняться покровительственным уведомлениям главной церкви. «Вот это-то обстоятельство и укрепляло нас в решении доказать всем, что мы и сами сумеем руководить своим духовным кораблем»67. При том что Рокфеллер имел сильную религиозную веру, он был значительно вовлечен в мирские дела церкви, которые, по его мнению, следует вести, как в опрятной фирме. Вскоре у него появилась возможность отстаивать кредитоспособность церкви, когда диакон опоздал выплатить проценты на две тысячи долларов по закладной. Однажды в воскресенье пастор объявил с кафедры, что кредитор угрожает продать имущество церкви, и, чтобы выжить, очень быстро нужно собрать две тысячи долларов. Когда пораженная паства покидала церковь, Рокфеллер стоял у дверей, задерживал каждого для разговора и упрашивал внести конкретные суммы. «Я просил, убеждал и, порою, даже грозил. Когда кто-то соглашался, я заносил его имя и сумму взноса в записную книжку и обращался к другому»68. Возможно, ничто на раннем этапе его жизни не стало таким предвестником его непреклонности в преследовании целей. «План захватил меня, – признал он. – Я лично пожертвовал на эту цель все, без чего только мог обойтись, а рвение мое как можно больше зарабатывать – сильно поднимали это и другие, подобные этому, начинания»69. Всего за несколько месяцев он собрал нужную сумму и спас церковь. К двадцати годам он выдвинулся как наиболее важный, после священника, член паствы.

Учитывая в основном спартанское сельское образование Джона Д. Рокфеллера и слабое знакомство с культурой большого города, ум его был в основном заполнен поучениями и высказываниями из его баптистской фундаменталистской церкви. Всю жизнь он извлекал из христианства практические жизненные уроки и подчеркивал пользу религии как наставника в повседневных делах. Со временем американцы будут удивляться, как ему удалось совместить свои хищные наклонности с религией, но все же церковь его юности, в основном – по крайней мере, как видел это Рокфеллер – поощряла его предрасположенность к коммерции. Религия, с которой он столкнулся, была далека от того, чтобы чинить ему препятствия, а наоборот, казалось, одобряла его действия, и Рокфеллер во многом стал воплощением непростого симбиоза между церковью и бизнесом и определил зарождающиеся идеалы американской экономики после Гражданской войны.

Рокфеллер никогда не сомневался, что его карьера имеет поддержку свыше и утверждал: «Господь дал мне деньги»70. За десятилетия преподавания в воскресной школе, он нашел множество примеров в Писании, подкреплявших это заявление. (Конечно, его критики приводили множество цитат, свидетельствующих об обратном и предупреждающих о тлетворном влиянии богатства.) Когда Бенджамин Франклин был мальчиком, его отец внушал ему одну из Притч Соломоновых: «Видел ли ты человека, проворного в своем деле. Он будет стоять перед царями, он не будет стоять перед простыми». Рокфеллер часто объяснял этот текст своему классу. Мартин Лютер увещевал свою паству: «Пусть даже [работа ваша] кажется мелкой и зазорной, смотрите на нее как на великую драгоценность, не по причине вашей ценности, но потому что она имеет место в этом драгоценном и священном сокровище, Слове и Повелении Божием»71. Многие влиятельные теологи XIX века приняли точку зрения кальвинистов в том, что богатство – это знак милости Божией, а бедность – красноречивое свидетельство небесного неблаговоления. Генри Уорд Бичер назвал нищету оплошностью бедных и провозгласил в проповеди, что «в целом верно утверждение, что там, где сильнее всего религия, сильнее всего и мирское процветание»72.

Когда Рокфеллера спрашивали, почему бог отметил его такой ошеломляющей щедростью, он всегда объяснял, что придерживался доктрины управляющего – представления о богатом человеке как простом инструменте Бога, временном управляющем Его деньгами, который отдает их на добрые дела. «Казалось, я был избран и получил прибавку, потому что Господь знал, что я развернусь и все отдам»73. Рокфеллер сказал это, когда ему уже было далеко за семьдесят, и возникает вопрос, не сформировалось ли равенство между получением и отдачей денег в его уме позже. Но даже подростком распределение денег на благотворительные цели ему доставляло осязаемое удовольствие, и он настаивал, что с ранних лет ощущал тесную духовную связь между зарабатыванием денег и пожертвованиями. «Я ясно помню, когда в моей жизни определился план по финансам – если я могу его так назвать. Это было в Огайо в служение дорогого старого священника, который проповедовал: «Получите деньги, получите их честно и отдайте с умом». Я записал это в своей книжечке»74. Мысль эта перекликалась с высказыванием Джона Уэсли: «Если те, кто «зарабатывают все, что могут» и «откладывают все, что могут», будут также «отдавать все, что могут», еще больше они получат в милосердии»75. Рокфеллер оперировал такой духовной бухгалтерией по методу двойной записи, и его благотворительность послужила, своевременно, неоспоримым доказательством чистоты его богатства. Вполне возможно, что его самоотверженность в благотворительности стала для него своего рода внутренней лицензией, необходимой, чтобы искать богатство с неслыханным – и временами беспринципным – напором.

Как отметил Макс Вебер, аскетичное христианство стало непревзойденной благодатной почвой для мечтающих стать предпринимателями. Практика десятины, например, прививала бережливость, самоотречение и аккуратное планирование расходов – бесценные активы любого начинающего капиталиста. Джон Д. Рокфеллер воплощал собой протестантское отношение к труду в чистейшей форме, и классическое эссе Вебера читается, как духовная биография его жизни. Возможно, стоит отметить некоторые замечания Вебера, которые особенно применимы к Рокфеллеру. Вебер утверждал, что пуритане произвели религию, оправдывающую мирские действия, считая, что «все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью» его жизни^76. Они подошли к бизнесу рационально и методично, изгнав магию с рыночной площади и сведя все к методу. Так как процветание являлось признаком будущего спасения, избранные работали с особым тщанием, чтобы уверить себя в благоволении Бога. Даже те, кто собрал большое богатство, продолжали работать, так как они трудились, как утверждалось, во славу Божию, а не ради их собственного возвеличивания. Церковь не хотела поощрять жадность и потому обошла эту проблему и узаконила стремление к деньгам, если оно становится призванием – то есть устойчивую самоотдачу продуктивной задаче. Человек, обнаруживший свое призвание, должен был отдать себя ему со всепоглощающей самоотверженностью, а деньги, полученные таким образом, считались знаком божественного благословения.

Побочным эффектом внимания к призванию стало то, что протестанты низводили занятия вне религиозной и экономической сферы в разряд менее значимых. Верующий не должен был искать удовольствий за пределами безопасных границ семьи, церкви и бизнеса, а наиболее тяжкими грехами считались напрасная трата времени, пустая болтовня и наслаждение роскошными увеселениями. Добрый пуританин, нацеленный на зарабатывание денег, должен был сдерживать свои порывы, а не потакать им. Как отметил Вебер: «Безудержная алчность в делах наживы ни в коей мере не тождественна капитализму и еще менее того его духу. Капитализм может быть идентичным обузданию этого иррационального стремления, во всяком случае, его рациональному регулированию»77. То есть человеку богатому следует знать цену деньгам. Люди должны регулировать свои жизни, утверждал Вебер, чтобы самопожертвование порождало изобилие. В сердце пуританской культуры таится роковое противоречие, так как добродетели набожных людей сделали их богатыми, а богатства, в свою очередь, угрожали подорвать их набожность. Как высказался Коттон Мэзер о Плимутской колонии в 1690-х годов: «Религия породила процветание, и дочери поглотили мать»78. Противоречие представляло собой центральную дилемму для Джона Д. Рокфеллера и его потомков, которые без устали боролись с пагубным воздействием богатства.

Стоит отметить, что из четырех основных групп аскетичных протестантов, проанализированных Вебером, только баптисты отвергали предназначение, а следовательно, не могли истолковать богатство как верный знак милости Бога. С другой стороны, показал Вебер, некоторые постулаты баптистов готовили их последователей к процветанию в коммерции. Баптизм питал отвращение к идолопоклонству и отрицал таинства как средства спасения и тем самым воспитывал рациональное видение мира, прекрасно подходящее для продвижения в капиталистическом обществе. Рокфеллер был убежден, что талант зарабатывать деньги дан ему Богом, он обязан развивать этот талант, и Бог щедро вознаграждает его – все совместимо с баптистской доктриной. По этой причине Рокфеллер находил в религии гораздо в большей степени поощрение, а не препятствие для своих амбиций. Тогда как другие рассматривали его как аномалию в конфессии, радушно принимавшей рабочих людей и затаившей легкое недоверие к богатым, он никогда не видел подобных противоречий.

Прежде чем оставить тему знакомства Рокфеллера с принципами баптистов, стоит отметить, что его религиозные убеждения, вероятно, углубил экономический климат его юности. В 1857 году, когда он еще работал в «Хьюитт энд Таттл», в Америке начался экономический спад. Непосредственной причиной стало завершение в 1856 году Крымской войны, что нанесло удар по американским фермерам, зарабатывавшим на ней. Если смотреть глубже, кризис увенчал декаду бешеных спекуляций на ценных бумагах железнодорожных компаний и на земле, подогреваемых крупными займами. Когда прогорели пять тысяч предприятий, и сотни тысяч рабочих оказались на улице, бьющая через край активность 1850-х годов неожиданно и заметно потухла.

Как и позже, в Великую депрессию 1930-х годов, люди были шокированы тем, что бурлящая экономика могла так ужасающе застопориться. По словам одного современника: «Казалось поистине странным, что в самый разгар видимого здоровья и силы… вся страна… вдруг неожиданно пришла к полной остановке и не может двигаться дальше – и нам вдруг пришлось очнуться от нашей мечты о богатстве и счастье и прозреть, что мы нищие и банкроты»79. Последовала волна истеричного показного раскаяния, президент Джеймс Бьюкенен настаивал, что кризис произошел «исключительно из-за нашей расточительной и вредной системы обращения банкнот и банковских кредитов, толкающей людей на дикие спекуляции и покупку сомнительных акций»80.

Многие евангельские христиане объясняли спад не столько экономическим циклом, сколько божественным наказанием за то, что общество распустилось, соблазнилось земными благами и развратом. Один сторонник реформ из Бостона выразил надежду на положительные стороны внезапного спада, так как он «преподаст важные и очень необходимые уроки… и сведет все к более трезвым, здравым и здоровым условиям»81. Национальное самобичевание привело к религиозному подъему известному, как Бдения коммерсантов. В 1857 году предприниматели многих городов пришли на дневные молитвенные собрания и публично поклялись отказаться от спиртных напитков и прочих потаканий своим желаниям. В ходе массовых покаяний евангелистские церкви привлекли десятки тысяч новых членов. Смена эйфории депрессией в деловой сфере – отразившаяся переходом от греха к спасению в религиозной сфере, – вероятно поддержала врожденный консерватизм Рокфеллера как будущего предпринимателя, одновременно закрепив его и без того глубокую расположенность к баптизму. Как он сказал: «Какая школа для мальчика – школа невзгод и давления!»82.

* * *

Каковы бы ни были общие невзгоды, вызванные паникой 1857 года, медицинское дорожное шоу Уильяма Эйвери Рокфеллера в тот год процветало, и ему некоторое время удавалось поддерживать и совмещать два брака. Весной 1856 года Билл вновь всплыл в Кливленде и поселился вместе с Джоном и Уильямом у миссис Вудин, подыскивая постоянный дом для своей семьи. Он уже время от времени жил у семьи Маргарет Аллен в Онтарио, называя себя доктором Уильямом Левингстоном, и теперь ему нужно было сделать последние распоряжения перед тем, как окончательно оставить первую жену и детей. Найдя вместительный кирпичный дом в аренду по адресу Седар-стрит, 35, оборудованный такой по тем временам роскошью, как туалет внутри дома и ванной комнатой, он перевез Элизу и детей из Пармы. Джон и Уильям съехали от миссис Вудин и вернулись к семье. Тогда Билл решил, что Джон должен вкладываться в ведение хозяйства семьи и платить ему ту же аренду, какую он отдавал миссис Вудин.

В 1857 году Билл решил построить для своего семейства солидный кирпичный дом на Чешир-стрит в центре Кливленда, прощальный подарок, который позволил бы ему сделать ноги с чистой совестью. «В 1857 году отец сказал мне строить дом, – вспоминал Джон Д., придавая истории позитивный блеск. – Он учил меня быть самостоятельным. Он дал мне денег, сказал, какой нужен дом и передал все дела мне. Я начертил план, достал материалы, нашел строителя и построил дом»83. Рассматривал ли Билл это как своего рода последнюю проверку, экспресс-курс по предпринимательству для Джона, прежде чем он оставит семью на волю случая? Он предупредил сына: «Меня не будет, и я должен полагаться на твое суждение»84. Или, возможно, Билл просто хотел, чтобы его избавили от неудобства делать это самому.

Рокфеллер не без оснований гордился своим успехом в надзоре за строительством, прекрасное достижение для мальчика восемнадцати лет, к тому же уже работавшего с жестким графиком в «Хьюитт энд Таттл». Он потребовал сметы у восьми подрядчиков, как будто он всю жизнь имел дело со строительством, и выбрал предложившего самую низкую цену. Он проверил чертежи, договорился о контрактах и оплачивал счета с безоговорочной уверенностью в своем суждении. И он так внимательно смотрел за подрядчиками, с таким рвением перебивал их цены, что они даже потеряли деньги на этом проекте. Если Билл и испытывал способности своего сына, то Дэон прошел проверку с полным триумфом.

По одному из рассказов возникли разногласия, следует ли Джону платить аренду в новом доме. Он, вероятно, полагал, что раз построил сооружение, то заслужил право занимать его без арендной платы, но Дьявол Билл сам устанавливал правила и отклонил протесты Элизы. «Ты купил свое время, не так ли? – сказал он Джону. – То что ты теперь получаешь, твое, так? Так что ты мне должен за жилье»85. Опять же неприкрытая наглость Билла поражает не меньше, чем стойкость его сына перед лицом постоянных провокаций.

Теперь, когда Рокфеллеры воссоединились в Кливленде, Джон стал новым главой семьи, так как Билл вновь ушел со сцены и где-то в конце 1850-х годах создал дом в Филадельфии с Маргарет Аллен. Еще несколько лет Билл причудливым образом был втянут в дела Джона и еще пять десятков лет продолжал материализовываться, как бесцеремонный улыбающийся джинн, через случайные промежутки времени. Но с этого момента и далее разрыв между двумя жизнями Билла и двумя женами начал превращаться в непреодолимую пропасть. По тонкой (а для Билла, несомненно, нестерпимой) иронии, этот лукавый, корыстный, помешанный на деньгах шарлатан повернулся спиной к своей семье как раз тогда, когда его старший сын начал собирать крупнейшее состояние в истории. Джон Д. Рокфеллер жил во вселенной стоических людей, где признаком силы и умственного здоровья считалось отогнать заботы и идти вперед, а не болезненно обдумывать неудачи родителей. Но если Джон и питал мстительные чувства к Биллу, он, должно быть, втайне испытывал удовлетворение, что отец ушел на самой заре его триумфа и лишился права претендовать на его богатство.

Элиза, вероятно, так и не узнала, что после того как она вырастила Биллу пятерых детей, он променял ее на гораздо более молодую женщину. Но теперь она была лучше готова к его потере, чем несколькими годами ранее. Джон Дэвисон умер 1 июня 1858 года, оставив ей ренту, которой хватит до 1865 года, затем она унаследует основной капитал. Двое сыновей зарабатывали – Уильям пошел под начало Джона бухгалтером в «Хьюитт энд Таттл» – и время от времени денег давал Билл, теперь Элиза могла выкарабкаться сама. Она особенно полагалась на старшего сына, вундеркинда, который казался способным на все, что угодно, и который был столь же стабильным и надежным, как ее муж никчемен и непредсказуем. Элизе теперь было за сорок, и фотографии показывают строгую, грустную, худощавую женщину. Для набожной женщины XIX века развод не мог рассматриваться как вариант, и ее головокружительный роман с красивым молодым бродячим торговцем преждевременно оставил ее вдовой. Билл был ее единственным шансом, ее безумно потраченной попыткой избежать сельской тоски, и неудачный брак на всю жизнь научил ее и ее старшего сына опасаться беспечных людей и поспешных действий.

* * *

В трилогии романов о Фрэнке Каупервуде, художественной обработке жизни чикагского транспортного магната Чарльза Йеркса, Теодор Драйзер описал, как невероятно прозорливо юный Каупервуд видел своих хозяев на первом месте работы в фирме, занимающейся продажами зерна. «Он видел их слабости и их недостатки, как взрослый мужчина видит недостатки мальчика»86. Это замечание как нельзя лучше передает невозмутимо критический взгляд, которым Рокфеллер мерил вышестоящих в «Хьюитт энд Таттл». Он с уважением относился к хозяевам, но никогда не испытывал трепета перед ними и всегда осознавал их недостатки. Внешне он показывал глубокое уважение к Айзеку Хьюитту, мужчине старше его на двадцать пять лет, но в беседах с друзьями был гораздо более язвителен и называл его «озлобленным» человеком, вечно ввязывающимся в тяжбы.

Несмотря на молодость, Рокфеллер вскоре начал чувствовать, что ему платят недостаточно. Когда в январе 1857 году Таттл отошел от дел, Рокфеллера повысили до главного бухгалтера, и в возрасте семнадцати лет он уже выполнял все задачи, ранее закрепленные за ушедшим компаньоном. Там, где Таттл как компаньон зарабатывал две тысячи долларов в год, Рокфеллер получал только пятьсот, и это досадное неравенство сократилось лишь чуть-чуть, когда к 1858 году Хьюитт повысил ему выплаты до шестисот долларов в год. С той же сверхъестественной уверенностью, проявившейся в его кампании по выплате церковной закладной и в надзоре за строительством дома на Чешир-стрит, юноша начал от своего имени заключать небольшие, но прибыльные сделки с мукой, окороками и свининой. Вскоре юного бизнесмена заметили в кливлендских доках, где к нему всегда обращались «господин Рокфеллер».

На его уход из фирмы Хьюитта повлияло сочетание нескольких факторов. Хотя низкая зарплата не устраивала его, он подождал, пока экономика восстановится после спада 1857 года, прежде чем сделать ход. Заведуя бухгалтерией, он видел, что фирма почти обанкротилась и ее ждет мрачное будущее, – подозрение подтверждалось тем фактом, что Хьюитт прозорливо держал свои обширные недвижимые активы отдельно от доли в комиссионном доме. Большой Билл, всегда любивший играть во внештатного банкира, дал в долг Хьюитту тысячу долларов, и, когда Джон проинформировал его о ненадежном состоянии предприятия, ввалился в контору и потребовал (и получил) от Хьюитта выплату немедленно.

Не тем человеком был Джон Д. Рокфеллер, чтобы впустую тратить время на неприбыльные опасения. В его карьере было очень немного упущенных возможностей, и, если приходило время действовать, он никогда не колебался. Он попросил у Хьюитта зарплату в восемьсот долларов, его босс, стесненный в средствах, провел в смятении несколько недель, прежде чем решил, что не может дать больше семисот. Позже Рокфеллер утверждал, что остался бы, если бы Хьюитт выполнил его требование, но добавлял: «Даже тогда я собирался, готовился к чему-то большему»87. Пока они с Хьюиттом пререкались, в начале 1858 года вопрос решился сам собой благодаря новой привлекательной возможности. Рокфеллер подружился с молодым англичанином, двадцативосьмилетним Морисом Б. Кларком, который работал дальше по улице в сельскохозяйственной торговой фирме «Отис, Браунелл». Они были одноклассниками в Коммерческом колледже Э.-Г. Фолсома и соседями по Чешир-стрит. Согласно Кларку, Рокфеллер уже имел «репутацию молодого бухгалтера, более обычного способного и надежного», и Кларк предложил ему создать новую компанию по покупке и продаже сельскохозяйственной продукции, чтобы каждый компаньон внес две тысячи долларов – в 1996 году эта сумма соответствовала тридцати шести тысячам долларов^88. Рокфеллеру, что довольно удивительно, удалось скопить восемьсот долларов, сумму, равную годовому заработку, менее чем за три года на службе, но это все еще было значительно меньше цифры Кларка.

Пока он размышлял, как достать денег, отец сообщил ему, что собирался подарить каждому сыну по тысяче долларов по достижении двадцати одного года, и теперь предложил ссудить деньги Джону. «Но Джон, – добавил он, на случай если сын понадеялся на чудо, – мне надо десять процентов»89. Билл только что получил тысячу долларов от Хьюитта и, возможно, искал, как получить высокий оборот с этих неработающих денег. Джон слишком хорошо знал отца, чтобы выпрашивать их в подарок и согласился на ссуду под десять процентов, что было выше существующих ставок. Итак, 1 апреля 1858 года, поддержанный заемными деньгами, Джон Д. Рокфеллер ушел от Айзека Хьюитта и поступил в новую компанию «Кларк и Рокфеллер» на Ривер-стрит, 32. В возрасте восемнадцати лет он взлетел до ранга компаньона комиссионного дома. «Для меня было очень важно стать собственным хозяином и работодателем, – говорил Рокфеллер. – Мысленно я буквально утопал в блаженстве от сознания, что я компаньон в товариществе с основным капиталом в четыре тысячи долларов!»90 Этот момент много значил для него, и после первого рабочего дня он вернулся домой на Чешир-стрит, упал на колени и молил Господа благословить его новое предприятие.

Рокфеллер никогда не жалел о своем ученичестве в «Хьюитт энд Таттл» и, как многие люди, самостоятельно добившиеся успеха, глядя назад, отзывался о своих первых годах с нежностью. Если уж на то пошло, весь свой опыт он пропитывал сиропом сентиментальности, который со временем становился только гуще и слаще. Даже в 1934 году, девяноста пяти лет, Рокфеллер пытался вдохновить одного из внуков рассказами о своей героической инициации в «Хьюитт энд Таттл», волнующем крещении в деле. «О, как благословенны юноши, которым приходится бороться за основы и начало в жизни. Я никогда не устану благодарить за эти три с половиной года ученичества и трудности, какие приходилось преодолевать от начала и до конца».

Глава 4

Крещение в коммерции

Вывеску «Кларк энд Рокфеллер» водрузили над складом по адресу Ривер-стрит, 32, и местное деловое сообщество тепло приветствовало вновьприбывших. «Кливленд Лидер» написал: «Это опытные, ответственные и исполнительные деловые люди, и мы рекомендуем их торговый дом любезному вниманию наших читателей»1. Казалось, в первой компании успех пришел к Рокфеллеру быстро и легко. На Великих озерах увеличивались объемы перевозок мяса, зерна и других товаров, и они с Кларком проворно скупали и продавали партии сельскохозяйственной продукции. Как утверждала амбициозная реклама фирмы, они были готовы заниматься «зерном, рыбой, водой, известью, гипсом, крупной, мелкой, поваренной и кормовой солью»2. Неоперившуюся фирму подстерегало немало опасностей, но можно и придать, задним числом, ностальгическое очарование этому начальному периоду. Через два месяца после открытия суровые заморозки уничтожили урожай на Среднем Западе. Компаньоны заключили контракт на крупную поставку бобов и получили партию, порченную более чем наполовину и перемешанную с грязью и мусором. «Когда мы не нужны были в конторе, мы с компаньоном шли на склад и сортировали эти бобы»3. Сбой не повлиял на общие показатели фирмы, так как к концу года она заработала вполне солидные четыре тысячи четыреста долларов, что было в три раза больше дохода Джона в его последний год в «Хьюитт энд Таттл».

Но из-за фиаско с бобами Джону пришлось еще раз обращаться, хотя и крайне неохотно, за спасительным займом к Большому Биллу. Щедрое финансирование необходимо, чтобы преуспеть в торговле, и объявления Кларка и Рокфеллера возвещали потенциальным клиентам, что они были «готовы давать щедрые ссуды и консигнации на сельскохозяйственную продукцию и т. д.»4. Билл любил играть с сыном в садистские игры с деньгами, а затем оправдывал свое жульничество некими извращенными воспитательными целями. Он хвалился перед соседом в Стронгсвилле: «Я обмениваюсь с мальчиками и обдираю их, просто разбиваю наголову каждый раз, как могу. Хочу, чтобы они быстро соображали»5. Джон уже смирился со странным коммерческим характером сделок с отцом, и в своих воспоминаниях даже идеализировал займовые маневры Билла как дающие ему ценный урок. «За указание мне верного пути в жизни я обязан вечной благодарностью моему отцу. Человек, принимавший участие в целом ряде промышленных предприятий, он любил говорить со мною о них, указывал на их значение и знакомил меня с методами и принципами ведения дела»6.

Джону было известно, что в банкирском стиле отца безжалостная веселость сочеталась с суровостью Скруджа. «Наши денежные отношения всегда были для меня источником страхов, хотя я теперь и смеюсь, вспоминая об этом», – однажды Рокфеллер позволил себе проявить толику гнева^7. Когда Билл предлагал заем под десять процентов, он точно руководствовался не альтруизмом, он имел привычку, приводящую в ярость должников, отзывать займы в самое неподходящее время. «Но за деньгами он являлся обыкновенно в моменты наиболее острой нужды в деньгах. «Сын мой, деньги мне нужны самому», – вспоминал Джон Д. в своих мемуарах. – «Сейчас, сейчас», – говорил я. Я прекрасно знал, что он меня просто испытывает и в случае возвращения денег оставит их лежать у себя, ничего с них не получит и опять ссудит их мне»8. По поводу этой длительной психодрамы Рокфеллер позже сказал в другой краткий момент откровенности: «Он не знал, как я внутренне был разгневан»9.

Глубокое критическое описание своеобразных отношений Рокфеллера с отцом дал Джордж У. Гарднер, присоединившийся к Кларку и Рокфеллеру на правах компаньона 1 апреля 1859 года. Он работал с Кларком в «Отис, Браунелл» и судя по всему его пригласили в фирму, чтобы укрепить ее капитал. Отпрыск элитной кливлендской семьи, слепленный совсем из другого теста, чем знакомые Рокфеллеру мужчины, добившиеся всего сами, Гарднер позже стал мэром Кливленда и президентом Кливлендского яхт-клуба. С появлением Гарднера имя Рокфеллера убрали с вывески, и новая фирма стала именоваться «Кларк, Гарднер энд Компани», по очевидной и достаточно убедительной причине, что имя Гарднера привлечет больше клиентов. Рокфеллеру всегда было неудобно изливать гнев или эгоистично протестовать, и он сделал вид, что спокойно отнесся к понижению. «Морис Кларк очень порадовался этому, – заверял он позже. – И сказал: «Неважно. Это ненадолго – и пары лет не пройдет, твои дела будут идти лучше, чем у всех нас». Да, он был очень любезен. Я не выдвинул возражений»10. Все же позже Рокфеллер признал, что удар оказался болезненным: «Я счел это большой несправедливостью по отношению ко мне, поскольку я был равноправным компаньоном, а Гарднер лишь принес часть капитала. Но решил, что лучше уступить»11. То, что Рокфеллер считал не достойным и не подобающим христианину сознаваться в таких понятных чувствах уязвленной гордости, многое говорит о нем.

Рокфеллер был обречен на столкновения с Гарднером и Кларком, так как подходил к работе с неослабевающей нешуточной энергией и оказался «круглоголовым» среди «кавалеров», «сторонником парламента» среди «роялистов». «Твое будущее зависит от каждого уходящего дня», – напутствовал себя он^12. «Задолго до того, как мне исполнился двадцать один год, мужчины обращались ко мне «господин Рокфеллер», – вспоминал он. – В молодости жизнь для меня была серьезным предприятием»13. В нем просыпалось юношеское веселье только при заключении прибыльной сделки. Будучи постоянным блюстителем морали, он с негодованием относился к беспечности и непочтительности Кларка и Гарднера, а их присутствие в конторе молодого зануды и радовало, и раздражало.

Опасаясь, что любое легкомыслие понизит их шансы на получение кредитов, двадцатилетний юноша пытался сгладить крайности старших компаньонов. Рокфеллер резко осудил расточительность Гарднера, когда тот с тремя друзьями купил яхту за две тысячи долларов. Однажды в субботу Гарднер намеревался сбежать из конторы после обеда и поплавать на яхте и увидел Рокфеллера, угрюмо сгорбившегося над бухгалтерскими книгами. «Джон, – предложил он учтиво, – у нас небольшая компания собирается сплавать на Пут-ин-Бей, и я бы хотел, чтобы ты присоединился. Думаю, тебе будет полезно выбраться из конторы и ненадолго выкинуть дела из головы». Гарднер задел оголенный нерв и, как он рассказывал репортеру много лет спустя, молодой компаньон набросился на него в ярости. «Джордж Гарднер, – брызгал он слюной, – ты самый расточительный молодой человек, какого я знаю! Только подумать, молодой человек, едва начинающий жизненный путь, интересуется яхтой! Ты вредишь своему кредиту в банках – и своему кредиту, и моему… Нет, я не пойду на твоей яхте. Я даже видеть ее не хочу!» С этим Рокфеллер вернулся к своей бухгалтерии. «Джон, – сказал Гарднер, – я вижу, по некоторым вещам мы, похоже, никогда не придем к согласию. Полагаю, больше всего на свете ты любишь деньги, а я нет. Пока я живу, не все же работать, надо немного и отдохнуть»14.

Позже Рокфеллер научился прятать беспокойство о деле за напускным спокойствием, но в те годы оно часто ярко проявлялось. Кларк вспоминал одно рискованное предприятие, когда фирма вложила весь свой капитал в поставку крупной партии зерна в Буффало. С нелепой не характерной для него безрассудностью Рокфеллер предлагал не страховать груз и положить в карман сто пятьдесят долларов; Гарднер и Кларк нехотя согласились. В ту ночь ужасный шторм прошел по озеру Эри, и, когда Гарднер появился на следующее утро в конторе, страшно бледный Рокфеллер в волнении мерил шагами пол. «Давай оформим страхование, прямо сейчас, – сказал он. – Еще есть время – если корабль не пошел ко дну». Гарднер выбежал за страховкой. К его возвращению Рокфеллер уже размахивал телеграммой, сообщавшей о благополучном прибытии корабля в Буффало. То ли обессиленный переживаниями, то ли расстроенный из-за ненужной траты денег, Рокфеллер в тот день ушел домой днем больным^15.

Можно предположить, что кутила Гарднер ассоциировался у Рокфеллера с отцом, и сравнение во многом было не в пользу Гарднера. Действительно, Гарднер чувствовал близость с Биллом, получал удовольствие от его дружелюбия и необычайного чувства юмора и называл его «одним из самых компанейских и симпатичных стариков. Он сыпал остротами и говорил больше за одну беседу, чем Джон произнес бы за неделю»16. Гарднер первым из многих знакомых Рокфеллера заметил, что тот не отвечает на вопросы о Билле, который нерегулярно наезжал в Кливленд, вкладывая или забирая у «Кларк, Гарднер» огромные деньги. «Я удивлялся, что за предприятие может быть у человека, что в один месяц он обходится без тысячи долларов, а в другой так нуждается в них», – вспоминал Гарднер^17.

Благодаря Гарднеру мы можем определить самую раннюю дату, когда с долей уверенности можно утверждать, что Джон знал если не о двоеженстве, то о скандальных отношениях отца. Фирма начинала наращивать деловые связи с Филадельфией, и Гарднер сообразил, что в следующую поездку туда он мог бы обратиться за информацией к Биллу. «Поэтому я спросил у Джона адрес его отца. Тот поколебался и наконец сказал, что не помнит». Гарднер, знавший о феноменальной памяти Рокфеллера, пришел в замешательство и спросил, не мог бы тот в обед взять адрес у Элизы. После обеда Джон так и не вернулся к вопросу, и вечером перед уходом Гарднер вновь спросил про адрес. «Он покраснел и сказал, что забыл спросить, пока был дома. Я больше не настаивал и так и не узнал, где живет его отец» 18. Когда Джон начал постигать всю глубину двуличности отца по отношению к матери, он, вероятно, был потрясен и отреагировал тем же подавлением эмоций и уклончивостью, которые служили ему в детстве. Для Рокфеллера тема отца уже стала высочайшим табу, положив начало постоянной секретности, которая пропитает и «Стандард Ойл».

Фотографии Рокфеллера периода «Кларк, Гарднер» показывают высокого решительного молодого человека с наблюдательным острым взглядом. Плотно сжатые губы говорят о неудержимой целеустремленности и сдержанном характере. Высокий и широкоплечий, он начинал сутулиться, что придавало ему настороженный вид. Несмотря на редкие педантичные перепалки с Гарднером, он обладал той впечатляющей уверенностью, которая позволяет говорить негромко и весомо. Рокфеллер, аккуратно одетый и подтянутый, каждый день приходил в контору первым и уходил последним. По естественному разделению обязанностей Кларк заведовал покупкой и продажей, а Рокфеллер занимался бухгалтерией. С педантичными привычками и врожденной интеллигентностью Рокфеллера, казалось, суждено добиться успеха. С ненасытностью ретивого аудитора он любил выискивать нарушения и раскрывать ошибки. Морис Кларк считал Джона человеком подходящим, но «слишком точным. Он был методичен до крайности, аккуратен в деталях и въедлив до мелочей. Если нам причитался один цент, он хотел его получить. Если один цент причитался клиенту, он хотел, чтобы его получил клиент»19. Портрет, если и жутковатый, подчеркивает особо щепетильную честность Рокфеллера на этом этапе его карьеры.

С самого начала Рокфеллеру приходилось бороться с демонами гордыни и жадности. Когда служащий банка пренебрежительно отказал ему в займе, в гневе он резко заявил: «Когда-нибудь я стану самым богатым человеком в мире»20. Всю неделю он предостерегал себя притчами, которым научила его Элиза, подобно такой, как «Погибели предшествует гордость», и духовная внутренняя критика по мере роста его состояния усиливалась^21. Ночью, склоняя голову на подушку, он предупреждал себя: «Раз ты хорошо начал, ты думаешь, что стал уже изрядным предпринимателем; будь осторожен или потеряешь голову – не торопись. Ты позволишь себе возгордиться из-за денег? Гляди в оба. Не теряй спокойствия»22. Если бы Рокфеллер не опасался, что способен на неумеренность, он бы не занимался таким изматывающим самоанализом. По его словам: «Эти безмолвные разговоры с самим собой имели большое влияние на мою дальнейшую жизнь. Я боялся, что удача меня опьянит, наступит день – и удача кончится, стоит только забрать себе в голову веру в свою удачу»23. Несложно прийти к выводу, что характерный для Рокфеллера нравоучительный стиль был позаимствован у церкви и отшлифован ночными проповедями, которые он служил сам себе.

Рокфеллер вел безупречную жизнь христианина, и это немало способствовало его деловым достижениям, так как он нравился горожанам постарше. В свой первый год работы с Кларком он нанял человека следить за бухгалтерией, а сам отправился искать клиентов и много ездил в Огайо и Индиану. Вопреки тому, что можно было бы ожидать, как продавец Рокфеллер умел складно убеждать. Вместо того чтобы дерзко отбивать клиентов у конкурентов, он просто перечислял услуги своей фирмы. «Я заходил в контору, давал мою карточку и говорил собеседнику, что, по моим представлениям, его деловые связи вполне удовлетворительны, и я не намерен докучать, но у меня есть хорошее предложение, и я уверен, что для него оно выгодно. Я не жду от него решения прямо сейчас, но прошу подумать, и я зайду еще раз»24. Заказы на торговлю сыпались чуть ли не быстрее, чем он мог их обработать. «Я увидел, что сразу внушаю доверие людям постарше, и меня несколько недель не было в городе, потом я вернулся домой, и поступили товары, и наше дело выросло, и это открыло для меня целый новый мир»25.

Рокфеллер умел обращаться с людьми, он вовсе не был холодным брюзгой, как позже описывали мифы о нем. Тем не менее он был настойчивым, что людям нравилось или не нравилось в зависимости от их предпочтений. Торговые предприятия испытывали те же трудности, от которых впоследствии страдали нефтяные – им постоянно недоставало вагонов для перевозки муки, зерна и свинины, и Рокфеллер так изводил железнодорожного служащего, что старик, в конце концов, погрозил ему пальцем и рявкнул: «Молодой человек, поймите, вы не можете кидать меня туда и обратно, словно мячик»26. Рокфеллер часто рассказывал, как лучший клиент фирмы однажды убеждал его нарушить привычную деловую практику и заплатить авансом до прихода продукции или накладных. Рокфеллер отказал, хотя постарался сохранить клиента. «Но он пришел прямо в бешенство, и я принужден был испытать новое унижение, необходимость сознаться компаньону в том, что дар моего убеждения не доставил мне ни малейшего успеха»27. Лишь позже Рокфеллер узнал, что непреклонность клиента была хитрой ловушкой, подстроенной местным банкиром, чтобы посмотреть, устоят ли молодые люди перед соблазном и продолжат ли придерживаться своих традиционных принципов.

При всем его популистском недоверии банкирам, значительную роль в ослепительном подъеме Рокфеллера сыграла их поддержка. «Величайшей трудностью на всем моем пути коммерсанта было получить достаточно капитала, чтобы сделать все дела, какие я хотел и мог сделать, если бы имел необходимые средства»28. Банковская система тогда была слабой и разобщенной. Многие банки на Мейн-стрит имели небольшой капитал и внушали так мало доверия, что фирма Рокфеллера держала запас наличных в сейфе. Свой первый заем вне семьи Рокфеллер получил у добродушного благожелательного старого банкира Трумана П. Хенди, который согласился засчитать приходы денежных средств склада в качестве обеспечения. Получив ссуду в две тысячи долларов, Джон чуть ли не парил в воздухе! «Представьте себе, – размышлял он, – банк мне доверил две тысячи долларов! Я почувствовал, что я гражданин, что я коммерсант»29. Рокфеллер поклялся Хенди, что не будет спекулировать на этих двух тысячах, и, должно быть, молодой человек понимал, что завоевал первого из многих влиятельных наставников в финансовом сообществе Кливленда. Степенный благовидный Хенди был не только президентом банка, но и возглавлял воскресную церковную школу. Он успел расспросить Айзека Хьюитта о характере и привычках молодого человека. Как осознал Рокфеллер, его кредитный рейтинг зависел от рассказов о его безупречном характере – в точности, как он поучал Джорджа Гарднера, – а его репутация в Церкви баптистской миссии на Эри-стрит гарантировала ему доброжелательный прием в банках. Так, первый заем Рокфеллера свидетельствует о тесном переплетении христианства и капитализма в начале его карьеры.

Рокфеллер, позже прославившийся нежеланием брать в долг, необычайно хорошо справлялся с этим, когда нуждался в капитале. По словам Кларка: «О, Джон был величайшим заемщиком, какого можно было видеть!»30 Торгуясь с банками, Рокфеллер проявлял хитрость своего отца и прекрасное знание психологии толпы. Если ему нужны были пять тысяч, он распускал в городе слух, что собирается вложить десять тысяч долларов. Сплетня подкрепляла мнение о высочайшей надежности его фирмы, а также давала банкирам дополнительный стимул дать ему ссуду. Рокфеллер еще больше нуждался в деньгах во время Гражданской войны, которая стала золотой жилой для торговых предприятий. Как компаньон в кливлендской фирме, поставляющей сельскохозяйственную продукцию, Джон Д. Рокфеллер стратегически находился в нужном месте, чтобы заработать на войне, и до конца века его карьера шла ровно нога в ногу с историей американского бизнеса.

* * *

Гражданская война стала для Рокфеллера, главным образом, возможностью накопить состояние, и все же он проявлял сильную симпатию к делу Союза и горячо поддерживал отмену рабства. Еще в 1854 году в школьном сочинении о свободе он осуждал «жестоких хозяев», которые заставляли своих рабов работать «под палящим солнцем Юга. Как при таком положении вещей Америка может называться свободной?»31 Подростком он жертвовал нескольким благотворительным обществам, помогавшим неграм. Его отношение к рабству соответствовало превалирующим в те времена взглядам в Кливленде, куда переселились многие жители Новой Англии и где образовался очаг аболиционистских настроений. Кливленд с его благоприятным политическим климатом и статусом крупного порта на озере Эри, стал «станцией подземной железной дороги», которая переправляла беглых рабов в свободную Канаду, многие из них тайком садились на корабли всего в нескольких кварталах от конторы Рокфеллера. Когда город заполонили охотники за беглыми рабами, сторонники аболиционизма спешили к Каменной церкви на Паблик-сквер и звонили в колокол, чтобы предупредить жителей. В 1860 году, впервые приняв участие в выборах президента, Рокфеллер бросил в избирательную урну свой голос за Авраама Линкольна, а перед самой войной посещал встречи, на которых громогласно обличалось рабство. Аболиционистский жар был особенно широко распространен среди евангельских христиан, осуждавших рабство и католицизм как тирании-близнецы, а северные баптистские конгрегации тепло принимали чернокожих проповедников и лекторов, выступавших в пользу дела аболиционистов.

Так почему же Рокфеллер не последовал своим острым симпатиям, когда в апреле 1861 году, после падения форта Самтер, Линкольн обратился с призывом набрать семьдесят пять тысяч добровольцев? Почему он предпочел не замечать шествия с факелами и вербовщиков, которые той весной толпились в Кливленде на каждом углу? «Я хотел записаться в армию и внести свой вклад, – сказал Рокфеллер. – Но такое просто не обсуждалось. Мы открыли новое дело, и если бы я ушел, все бы встало – а от нашего дела зависели очень многие»32. В последней фразе, вероятно, содержится робкий намек на основную причину его отказа служить: отец ушел, и ему приходилось содержать семью. Хотя правительство Союза не делало исключений от призыва по роду занятий, мужчин освобождали, если они являлись единственными кормильцами братьев, сестер, детей или родителей. Когда разразилась война, Джону Д. был всего двадцать один год, но он фактически выполнял обязанности отца средних лет, ответственного за семью из шести человек.

Как Дж. П. Морган, Гровер Кливленд, Теодор Рузвельт-старший и другие преуспевающие молодые люди, Рокфеллер нанял себе замену за триста долларов и в итоге экипировал небольшую армию. Однажды утром Леви Скофилд, капитан армии Союза и друг Рокфеллера, привел тридцать свежеиспеченных рекрутов в его контору на Ривер-стрит. Они, очевидно, прошли сборы, так как Рокфеллер пошарил у себя в сейфе и выдал каждому по банкноте в десять долларов. «Боже, как он, наверное, богат», – охнул один молодой человек, а другой ему ответил: «Да, поговаривают, что так – что у него целых десять тысяч долларов!»33 Аллан Невинс отметил, что книга счетов Рокфеллера отражает только сто тридцать восемь долларов и девять центов на военные нужды, и предположил, что его заявление о финансировании двадцати-тридцати солдат преувеличено. Но Грейс Гоулдер, историк, специализирующаяся на кливлендском периоде Рокфеллера, указывает, что к 1864 году Рокфеллер выплачивал около трехсот долларов своей замене и их семьям, не считая общих пожертвований благотворительным обществам военного времени.

Так как торговое предприятие Рокфеллера зависело от сбора сведений о рынке и быстрого потока телеграмм из разных уголков страны, его контора стала клубом, куда стекались последние сводки с полей сражений. Они с Морисом Кларком прикрепили на стену две крупные подробные карты и делали на них отметки с неослабевающим вниманием. «Наша контора превратилась в настоящее место сбора, – сказал Рокфеллер. – Мы все были глубоко заинтересованы. К нам часто заходили мужчины, а мы пристально следили за ходом войны, читали последние депеши и изучали карты».

Уильям, брат Рокфеллера, тоже сумел уклониться от службы и продолжил работать, а младший брат, Фрэнк, получил в сражениях и физические, и психологические травмы. Когда началась война, горячему и темпераментному Фрэнку не было и шестнадцати лет. Широколицый, с высоким лбом и подкрученными вверх усами, он во многом напоминал отца. Тогда как Джон был собранным и самостоятельно мыслящим, Фрэнк легко поддавался порывам – и низким, и благородным. Гораздо общительнее Джона, любитель погулять и довольно развязный, Фрэнк бывал добросердечен и щедр с друзьями.

Фрэнк, как подросток, мечтал о славе на поле боя, но семья с самого начала препятствовала этим его стремлениям попасть в историю. Джордж Гарднер, всегда предвзято относившийся к Джону, утверждал, что Джон холодно отклонил просьбу брата дать ему семьдесят пять долларов, чтобы записаться в Союзную армию. По словам Гарднера, Джон устроил брату выволочку: «Ты будешь сумасбродным глупым мальчиком, если уйдешь и потратишь молодые годы, вместо того чтобы начать дело и зарабатывать деньги»34. Когда Джон остался непреклонен, Гарднер передал Фрэнку нужные семьдесят пять долларов – первую из неисчислимых ссуд, которые Фрэнк постоянно с благими намерениями принимал, но так и не выплачивал. Размолвка стала первой из полных ненависти ссор, многие годы отравлявших отношения Джона и Фрэнка.

Гарднер, возможно, и точно передал слова Джона, но опустил некоторые важные смягчающие обстоятельства. Фрэнк уже пытался убежать и записаться тайком, но отец отчитал его за секретность. «Молодой человек, – сказал Билл, – когда ты отправишься на войну, ты попрощаешься с семьей и выйдешь из передней двери при свете дня»35. (Биллу требовалась определенная самонадеянность, чтобы умничать на тему скрытности и ответственности перед семьей.) На отказ Джона повлиял, скорее всего, и другой фактор: несовершеннолетнему Фрэнку уже отказали, и для вступления в армию требовалось бы прибегнуть к обману. Фрэнк написал мелом на подошвах цифру восемнадцать, и, когда сержант на призывном пункте спросил о возрасте, пискнул: «Свыше восемнадцати, сэр»36. В итоге Джон уступил и оплачивал одежду брата, оружие и другие вещи три года, пока тот был на военной службе.

Во время войны, как рядовой Седьмой добровольческой пехоты штата Огайо, Фрэнк был ранен дважды – при Чанселорсвилле и у Кедровой горы, что не улучшило и без того натянутые отношения с Джоном. Фрэнку, должно быть, казалось ужасно несправедливым, что, пока он сражается на политых кровью полях, его старший брат дома гребет деньги лопатой. Он всегда чувствовал, что с него взяли большую цену за героизм, а Джона вознаградили за его стремление к величию. Никчемный и полный жалости к себе, считая, что его преследуют одни несчастья, Фрэнк завидовал своему блестящему старшему брату, который, казалось, преуспевал в любом деле и шел по своему заколдованному пути предпринимателя с ледяной неотвратимой эффективностью.

Гражданская война ускорила экономическое развитие Севера, подготовив почву для его послевоенных промышленных достижений. Война значительно увеличила его промышленные мощности, расширила инфраструктуру железных дорог и телеграфа, угольных шахт и металлургических предприятий. Экономика становилась все более механизированной, пытаясь справиться с беспрецедентным спросом на сырье. Швейные машинки шили форму солдатам, жнецы собирали зерно, чтобы их кормить. Так как обе стороны быстро перекидывали огромные армии с одного театра военных действий на другой, железнодорожную сеть требовалось модернизировать и соответствующим образом расширить. Чтобы поспособствовать развитию, федеральное правительство начало предоставлять земельные участки, и в результате с десяток железнодорожных компаний получили в собственность ошеломительные сто пятьдесят восемь миллионов акров (шестьдесят четыре миллиона гектаров). Беспорядочный рост сыграл важнейшую роль в карьере Рокфеллера, так как быстрый рост железнодорожных компаний позволил ему получать скидки, стравливая их друг с другом.

Психологически война имела не менее важные последствия, так как открыла возможности коммерческой наживы невиданного ранее масштаба. Непомерные доходы, собранные по правительственным контрактам, привели к денежному исступлению, надолго пережившему войну. Гражданская война не только создала новые состояния, но и породила в огромном количестве людей неутолимую жажду богатства. Когда сельские мальчики в формах попали в города и мельком увидели приятно волнующую роскошь и городскую утонченность, дух потребительства получил невероятный толчок. Да и многие не воевавшие мужчины покидали фермы и деревни и стекались в районы с оживленными заводами, снабжавшими армию.

Война усилила стратегическое значение Кливленда по простой логистической причине. Сражения Север – Юг прервали грузовые поставки по реке Миссисипи, направление восток – запад приняло этот поток на себя и обеспечило соответствующую интенсивность движения по рекам и Великим озерам. Хотя Рокфеллер и его соратники не получили выгодных правительственных контрактов, им был на руку бешеный скачок цен на товары и общий всплеск торговли. Компаньоны торговали по большей части на комиссионной основе и занимались большим ассортиментом продуктов питания и сельскохозяйственным оборудованием. К 1862 году их годовой доход подскочил до семнадцати тысяч долларов, почти в четыре раза выше суммы, заработанной в единственный предвоенный год. Одно из объявлений фирмы 1863 года перечисляло сельскохозяйственную продукцию, теперь в изобилии сложенную на их раздувшемся складе: тысяча триста бочек соли, пятьсот бушелей семени клевера, восемьсот бушелей семени тимофеевки и двести бочек свинины.

В конце 1862 года Рокфеллер избавился от своего главного раздражителя, изгнав из фирмы Джорджа Гарднера. Позже он стер все следы Гарднера из устных и письменных рассказов о своей жизни, навсегда предав его забвению. 1 декабря 1862 года «Кливленд Геральд» напечатала следующее: «М. Б. Кларк и Джон Д. Рокфеллер, до недавнего времени «Кларк, Гарднер энд компани», продолжат торговлю сельскохозяйственной продукцией под названием и как фирма «Кларк энд Рокфеллер», на складах, в настоящее время занятых «Кларк, Гарднер и компани», по адресу Ривер-стрит, номера 39, 41, 43 и 45». То что фирма разрослась и теперь занимала четыре дома по Ривер-стрит, свидетельствует о ее стремительном успехе. Хотя Рокфеллеру было чуть больше двадцати лет, Гражданская война сделала его богатым человеком и дала ему средства, которые можно было наилучшим образом вложить в новую промышленность, процветавшую тогда в северо-западном уголке Пенсильвании. Доходы, занесенные Рокфеллером в бухгалтерские книги во время войны, были значительны, но даже они покажутся лишь разменной монетой в сравнении с прибылью, которую несли реки черного золота, бьющего фонтаном из скважин в окрестностях Титусвилла.

Глава 5

Аукцион

Задолго до того, как полковник Эдвин Дрейк нашел нефть на западе штата Пенсильвания, она сочилась из подземных источников в Ойл-Крик (название реки, в переводе с английского языка означающее «масляный ручей», относится к XVIII веку), покрывая поверхность реки радужной пленкой. Вязкая жидкость оказалась столь вездесущей, что окрашивала колодезную воду и отравляла жизнь местным подрядчикам, занимающихся бурением в поисках соли. Еще в XVIII веке индейцы сенека и Корнплантер придумали множество способов использования нефти, применяя ее в качестве смягчающей мази, в медицине и даже боевой раскраске. Чтобы добыть нефть из ручья, они клали на воду покрывала или мягкие лоскуты ткани, а затем отжимали жидкость, пропитавшую материал. Даже до находки Дрейка «масло сенеков» славилось как верное средство от онемевших суставов, головной боли и других недугов. Около 1850 года Сэмюэль Кир собрал незваную нефть из соляных колодцев своего отца, разлил по маленьким бутылочкам в полпинты (ок. 0,25 л) и продавал ее с этикеткой «Каменное масло Кира». Шарлатан Кир расхваливал универсальные лечебные свойства эликсира, утверждая, что он излечит от болезней печени, бронхита и чахотки – и это только на закуску. Интересно, не впаривал ли Док Рокфеллер «Каменное масло Кира» со своего экипажа?

В 1850-х годах китоловам не удавалось идти в ногу с постоянно растущим спросом на осветительное масло, поэтому цены на китовый жир росли, а освещение становилось слишком накладным для простых американцев. Только богачи могли позволить себе освещать гостиные каждый вечер. Существовало множество других вариантов освещения – в том числе фитили, погруженные в свиной жир, животный жир, хлопковое масло, угольное масло из переработанного сланца, – но не существовало дешевого продукта, дававшего яркий, чистый и безопасный свет. Урбанизация и индустриализация ускорили поиск осветителя, который продлил бы день до ночи и нарушил безвременный сельский ритм, все еще управляющий жизнью и фермеров, и горожан.

Нефтяная промышленность зародилась в результате очень прогрессивного симбиоза предпринимательской дальновидности и научной мысли. В 1850-х годах Джорджу Бисселлу, выпускнику Дартмутского колледжа, немногим старше тридцати, успешно попробовавшему себя в качестве репортера, преподавателя греческого, директора школы и адвоката, пришло гениальное озарение, что «каменное масло», которого полно на западе Пенсильвании, с большей вероятностью, чем угольное можно превратить в первоклассный осветитель. Для проверки этого новаторского предположения, он организовал «Пенсилваниа Рок-ойл компани», арендовал землю вдоль Ойл-Крик, притока реки Аллегейни, и начал отправлять образцы местной нефти на анализ в Йель одному из самых известных химиков тех дней профессору Бенджамину Силлиману-младшему. В поворотном отчете 1855 году Силлиман подтвердил догадку Бисселла, что нефть можно очистить и создать прекрасный осветительный материал, а заодно множество других полезных продуктов. Теперь перед «Пенсилваниа Рок-ойл компани» стояло только одно препятствие, но оно казалось непреодолимым: как найти достаточно большие объемы нефти, чтобы открытия профессора Силлимана можно было превратить в наличные.

Компании Бисселла (которая вскоре превратилась в «Сенека ойл компани») понадобилось около трех лет, чтобы отправить человека в Пенсильванию в поисках крупных, пригодных для продажи запасов нефти. Таунсенд, банкир из Нью-Хейвена, вложивший деньги в проект, обратился к жильцу своих меблированных комнат, Эдвину Дрейку, с предложением поехать в Титусвилл в декабре 1857 года. Дрейк, бывший проводник железной дороги «Нью-Хейвен», тридцативосьмилетний вдовец, был серьезным, довольно учтивым человеком и выбыл с работы из-за невралгии в спине. Фотографии изображают мужчину с окладистой бородой, широким лбом, тяжелыми веками и ясным взглядом. Хотя его вклад в предприятие был чисто номинальным, Дрейк пафосно называл себя президентом, поражая доверчивых провинциалов, и очень кстати обзавелся почтительным обращением «полковник» (с которым навсегда вошел в учебники истории).

Когда Дрейк прибыл в Титусвилл, долина Ойл-Крик все еще была безмятежным местом с лесами из сосен и тсуги, в которых водилось множество диких зверей. Бледный Дрейк в цилиндре и мрачных черных одеждах живописно выделялся на фоне этой девственной природы. Несмотря на манящие следы нефти, запятнавшей поверхность ручья, поиск ее значительных отложений без знания геологии подземных нефтяных структур, оказался долгим и полным разочарований. Хотя местные считали Дрейка приятным и общительным и с удовольствием делились с ним рассказами, они заодно посмеивались над ним, как над слабоумным одержимым фантазером. Сначала он копал в поисках нефти, но стены колодцев обрушивались. Тогда он позаимствовал метод, используемый в соляных скважинах, и попробовал бурить. В этих неприветливых местах, плотно заросших подлеском, собрать необходимое оборудование и возвести странную деревянную конструкцию, известную как буровая вышка, уже было подвигом. В воскресенье 28 августа 1859 года безумие Дрейка было вознаграждено – в колодце, пробуренном днем ранее, запузырилась нефть. Дело было даже не в том, что Дрейк нашел нефть – ее существование едва ли было секретом, – а в том, что он придумал способ добывать коммерческие объемы нефти и контролируемый процесс, позволяющий планомерно качать ее из земли.

Достижение Дрейка вызвало светопреставление, искатели удачи кучками потекли в Титусвилл и его пасторальные окрестности. Дельцы дрались за жирные склоны у ручья, арендуя участки у простодушных, часто неграмотных владельцев; один фермер отказался от предложения отчислений четверти дохода и упрямо отстаивал на доле в одну восьмую. Очень скоро вся темная узкая долина заполнилась вышками, бурение изрезало и оголило когда-то пышно покрытые лесом склоны. Бурение стало первым шагом в длинной производственной цепочке. В течение года с момента открытия Дрейка вдоль крутых отдаленных берегов ручья выросло с десяток захудалых нефтеперегонных предприятий. Неизбежно эта бурная активность привлекла внимание Кливленда, который пользовался преимуществом близости к северо-западу Пенсильвании. Даже в дни медленного транспорта из Титусвилла в Кливленд можно было добраться за день. Несколько кливлендских предпринимателей уже извлекали осветительное масло из каменного угля и, естественно, заинтересовались конкурентным методом. 18 ноября 1859 года, почти через три месяца после находки Дрейка, «Кливленд Лидер» сообщила о безумной шумихе вокруг Титусвилла, говоря, что «нефтяные источники северной Пенсильвании способствовали значительной спекуляции» и что происходит «весьма большой наплыв к маслянистым участкам». Одним из первых кливлендцев, отправившихся в те места, стал поставщик сельскохозяйственной продукции Джеймс Дж. Хасси, бывший начальник компаньона Рокфеллера, Мориса Б. Кларка. Он вернулся домой, восторженно рассказывая о богатствах, которые можно там заработать.

Мы не знаем, что думал Рокфеллер о прорыве Дрейка в то время, но годы спустя, скопив уникальное состояние на нефти, Джон Д. Рокфеллер видел в открытии пенсильванской нефти великий замысел провидения и утверждал, что «эти огромные сокровища были дарами великого Создателя, щедрыми дарами великого Создателя». Он выражал благодарность тому, что «полковник Дрейк и «Стандард Ойл компани» и другие в этой индустрии, получили возможность плодотворно работать, подготавливать и распространять этот ценный продукт для удовлетворения потребности всего мира»1. Как мы увидим, Рокфеллер всегда рассматривал промышленность через розовые очки духовности, и это существенно способствовало его успеху, так как вера, что Бог дал керосин страдающему человечеству, поддерживала в нем непреклонную убежденность в будущем промышленности и позволила упорствовать там, где менее уверенные люди спотыкались и падали.

Несмотря на евангельское воодушевление Джона Д. Рокфеллера в будущем, потенциал нефти не открылся ему во внезапном озарении, он постепенно перешел к ней от сельскохозяйственной продукции. Кларк и Рокфеллер, возможно, и получали на комиссию первые партии сырой нефти, которая пришла в Кливленд в начале 1860 года, но привела Рокфеллера в дело дружба между Морисом Кларком и Сэмюэлем Эндрюсом, англичанином из родного городка Кларка в Уилтшире. Эндрюс, крепкий мужчина с широким румяным лицом, обладающий мягким характером, был химиком-самоучкой, прирожденным мыслителем и изобретательным механиком. Он приехал в Кливленд в 1850-х годах и работал на заводе по переработке свиного жира у другого англичанина, К.-Э. Дина, где приобрел значительный опыт в изготовлении сала, свечей и угольного жира. Затем, в 1860 году, Дин купил партию из десяти бочонков пенсильванской сырой нефти, из которой Эндрюс первым в Кливленде получил керосин. Секрет очистки нефти серной кислотой – сегодня мы называем это перегонкой – был тогда величайшей тайной, ревностно охраняемой местным жречеством химиков-практиков, и многие любопытные коммерсанты протоптали тропу к дверям Эндрюса.

Эндрюса, эксперта по осветительным материалам, увлекли уникальные свойства керосина, он был убежден, что этот продукт затмит другие источники света и опередит их по продажам. Семья Эндрюса была стеснена в средствах – жена даже брала домой шитье, чтобы дополнить доход, – но к 1862 году Сэм замыслил уйти от Дина и добиться успеха самостоятельно. Подыскивая людей, которые бы его поддержали, он часто останавливался в конторе Кларка и Рокфеллера. Рокфеллер познакомился с Эндрюсом и его женой в Церкви баптистской миссии на Эри-стрит, и это еще один пример того, как его религиозность обернулась преимуществами в обычной жизни. Когда Эндрюс завел разговор о переработке нефти, Кларк, полный сомнений, оборвал его пылкие речи: «Я ответил ему, что возможностей нет, мы вместе с Джоном можем взять из предприятия не больше двухсот пятидесяти долларов; у нас было достаточно оборотного капитала вместе с банковскими кредитами, чтобы выдавать авансы консигнантам, платить страхование и ренту»2. Получив отказ от одного партнера, Эндрюс ввалился в кабинет Рокфеллера и вновь начал рекламировать свой товар. Рокфеллер уже разбогател настолько, что смог купить первые железнодорожные акции, и, имея деньги, которые мог бы выделить фирме, оказался гораздо более сговорчивым. Переговорив с Рокфеллером, Эндрюс вернулся на склад донимать Кларка. «Я хотел было остановить его, – вспоминал Кларк, – но когда он сказал «господин Рокфеллер хорошего мнения об этом», – я импульсивно ответил: – Что ж, если Джон в деле, я тоже»3. С подобающей скромностью Рокфеллер позже утверждал, что его участие было более пассивным, он даже был скептично настроен по отношению к судьбоносной нефтяной авантюре. Но братья Мориса Кларка, Джеймс и Ричард, были такими поклонниками нефти, что он, как по рельсам, въехал в переработку под общим давлением трех Кларков и Сэма Эндрюса.

В чем бы ни заключалась правда, Рокфеллер и Морис Кларк обещали выделить четыре тысячи долларов или половину оборотного капитала нового предприятия по перегонке нефти «Эндрюс, Кларк энд Ко». Так, в 1863 году, двадцатичетырехлетний Рокфеллер оказался непосредственно в нефтяном деле. Это был год Прокламации об освобождении рабов и год оглушительных побед Союза при Геттисберге и Виксберге. О первоначальном вложении четырех тысяч он сухо сказал: «Это представлялось очень большими деньгами, очень большими»4. Едва ли мечтая, что нефть когда-либо превзойдет их основную торговлю, компаньоны считали ее «небольшим сторонним предметом, мы сохраняли наш интерес в деле как комиссионеры сельскохозяйственной продукции»5. Как комиссионер на торговом перекрестке Кливленда, далекий от нефтяных скважин, Рокфеллер естественным образом вошел в промышленность как владелец нефтеперерабатывающего завода. Будучи посредником, он принадлежал новой породе людей в зарождающейся промышленной экономике, которые продавали, перерабатывали или распространяли продукт в расширяющейся пропасти между производителями сырья на периферии и потребителями в городах.

Место, выбранное для нового завода, многое говорит о деловом подходе Рокфеллера. Он взял участок в три акра (1,2 га) на покатых красноглинистых берегах узкого канала Кингсбери-Ран, который впадал в реку Кайахогу и таким образом открывал путь в озеро Эри. Это место в 1,5 милях (ок. 2,5 км) от центра Кливленда, с первого взгляда казалось неудачным для нового перерабатывающего завода, нареченного «Экселсиор-Воркс». В этих пасторальных окраинах за городом мирно бродили коровы, а деревья все еще отбрасывали тень на канал. Но для Рокфеллера неудобство перевешивал тот факт, что здесь скоро будут проложены железнодорожные пути. 3 ноября 1863 года, гордо вывесив цвета Союза, блестящий локомотив Атлантической и Большой Западной железной дороги прибыл на убранный флагами кливлендский вокзал и ознаменовал новую эпоху, открыв городу путь в Нью-Йорк по железной дороге «Эри» и прямое сообщение с нефтяными месторождениями Пенсильвании. Рокфеллер, имея возможность отправлять грузы и по воде, и по суше, получил критический рычаг, необходимый для обеспечения льготных тарифов на перевозки – именно по этой причине он страстно боролся за расположение заводов на протяжении своей деятельности.

Вскоре вдоль Кингсбери-Ран выстроилась цепочка других нефтеперегонных заводов. Кливленд с населением примерно сорок четыре тысячи человек был полон энергичных молодых людей, с трудом пытающихся вырваться вперед, а переработка нефти представляла собой редкий шанс превратить небольшое вложение в огромное состояние. Это стоило гроши – чтобы соорудить заводик по перегонке и нанять людей для работы требовалась всего тысяча долларов, меньше, чем на открытие магазина с хорошим ассортиментом товаров. К середине 1863 года в окрестностях Кливленда работали двадцать нефтеперерабатывающих заводов, отгружающих четверть произведенного ими керосина за границу. Поначалу доходы поступали такие увесистые и так быстро, что все – от мала до велика, талантливые и никчемные – получили значительные барыши без жесткого отсеивания, неумолимого кнута рыночных порядков. Рокфеллер саркастически отзывался об этих славных днях, как «времени жатвы, которое дало приличные барыши и трактирщикам, и священникам, и портным, и людям всех родов занятий, кому посчастливилось найти печь для обработки нефти»6. Нефть имела бесчисленное множество применений во время Гражданской войны, исцеляла раны солдат Союза и служила заменителем скипидара, который ранее поставлял Юг. Керосин из очищенной сырой нефти начали использовать даже на поле боя, и Улисс С. Грант часто набрасывал депеши в своей палатке под мерцание керосиновой лампы.

Позже Рокфеллер так ожесточился по отношению к Сэму Эндрюсу, что довольно несправедливо принизил его роль как проходного человека в саге «Стандард Ойл». «Сэмюэля Эндрюса, бедного рабочего человека, почти ничего не имевшего за душой, взяли в дело на первых порах, тогда трудно было найти людей для очистки нефти… У него было много самонадеянности, много упрямой английской строптивости и мало самообладания. Худший враг сам себе»7. Вердикт появился вследствие более поздних событий, а поначалу у Эндрюса были сердечные отношения с Рокфеллером. Эндрюс ничего не знал о предпринимательстве и был рад оставить контору на Мориса Кларка и Рокфеллера, пока он сам верховодил на заводе. Вопреки суровому суждению Рокфеллера, Ида Тарбелл отметила Эндрюса даже как «гения механики», который получил керосин более высокого качества и повысил процент продукта, получаемого с каждого бочонка^8.

В первые дни Рокфеллер не был так отстранен от практической стороны перегонки, как это произошло впоследствии, когда его империя выросла, и он скрылся за неприступными стенами своего кабинета. Он был совершенно лишен высокомерия, его часто видели на Кингсбери-Ран в шесть тридцать утра, когда он заглядывал к бондарю и выкатывал бочки, складывал ободы или вывозил опилки, показывая бережливость, привитую матерью и пуританским воспитанием. После перегонки оставался осадок серной кислоты, и Рокфеллер строил планы, как превратить его в удобрение – первая из многих результативных и крайне прибыльных попыток создать сопутствующие продукты из отходов. После детства, полного неопределенности, он стремился к самодостаточности в деле не меньше, чем в жизни, и, когда оказалось, что бочек вечно не хватает, решил изготавливать собственные. Крайне недовольный подозрительной ошибкой в счете слесаря, он сказал Сэму Эндрюсу: «Найми слесаря помесячно. Купим свои трубы, колена и все слесарные материалы»9. Завод сам занимался разгрузкой и погрузкой. Такова была острота мышления Рокфеллера, его неустанный поиск усовершенствований даже в мелочах, что за год очистка нефти обогнала сельскохозяйственную продукцию и стала самой доходной статьей предприятия. Несмотря на непрекращающиеся перипетии нефтяной промышленности, склонной к катастрофическим подъемам и спадам, ни один год не окажется для Рокфеллера убыточным.

Если Рокфеллер и вошел в дело переработки с долей сдержанности, вскоре он проникся им как серьезной возможностью, о которой мечтал. Он с головой погрузился в работу, никогда ничего не делая наполовину, и энтузиазм не оставлял его и дома. Так как он делил комнату с Уильямом, он зачастую будил брата глубокой ночью. «Я размышлял о заводе, чтобы он делал так-то и так-то, – спрашивал он. – Что ты думаешь об этом плане?»10 «Придержи мысли до утра, – сонно протестовал Уилл. – Я хочу спать»11. В предрассветной тьме Джон обычно беседовал с Морисом Кларком и Сэмом Эндрюсом на Чешир-стрит, где они бесконечно говорили о нефти. Как заметила сестра Джона Мэри Энн, старшие мужчины инстинктивно считались с ним. «Казалось, они не хотят идти без него. Они приходили и ждали в гостиной, пока Джон завтракал». На фоне ужасающей мясорубки Гражданской войны она находила безумную страсть к нефти отвратительной. «Меня мутило от этого, и я каждое утро желала, чтобы они поговорили о чем-нибудь еще»12.

Рокфеллер занялся нефтью с жадностью и наслаждением – так он погружался прежде только в дела баптистской церкви. Он с такой же любовью заботился о своем заводе, с какой мел пол часовни, – эта аналогия не прошла мимо его современников. По словам Мориса Кларка: «Джон оставался верен двум вещам – баптистскому вероучению и нефти»13. Этот очень старый, очень молодой человек находил юношеское удовольствие в предпринимательстве, и, когда ему удавалось заключить крупный контракт, он важничал, издавал ликующие возгласы, бодро вышагивал или пускался отплясывать небольшой комичный танец. Как отметил один из его ранних сподвижников: «Единственный раз я видел Джона Рокфеллера полным восторга, это когда пришло донесение с ручья, что покупатель договорился поставить нефть по ценам гораздо ниже, чем на рынке. Он с возгласом подскочил со стула, протанцевал по комнате, обнял меня, подбросил шляпу вверх, вел себя, как сумасшедший, так что я этого никогда не забуду»14. Такие единичные всплески радости только подчеркивали его характерную сдержанность.

Безграничное влияние Рокфеллера на нефтяную отрасль выросло из конфликта между его всепоглощающим стремлением к порядку и буйной неуправляемой природой новорожденной промышленности. В разгоряченных воспоминаниях врагов Рокфеллер превратился в вездесущее страшилище, которое поначалу, вскоре после открытия Дрейка, появилось в Нефтяном регионе – так называли земли вдоль Ойл-Крик, куда входили Титусвилл, Ойл-Сити и Франклин. По одной легенде, пересказанной несколькими ранними биографами, Рокфеллер отправился в Титусвилл в 1860 году как представитель группы кливлендских капиталистов и советовал им воздержаться от сделок, ссылаясь на непредсказуемость притока нефти. По правде, как свидетельствовал Рокфеллер: «Я был в деле, когда поехал туда; я потому и поехал, чтобы позаботиться о поставках нефти для своего завода»15.

Чтобы добраться до места назначения, пробраться в темные леса и покрытые деревьями холмы вдоль Ойл-Крик, ему пришлось ехать сначала по железной дороге, затем на дилижансе. Несмотря на уединенность – новости о падении форта Саммер шли сюда четыре дня, – в эти края съезжалось так много искателей приключений, что вновьприбывающие забивали все проходы в поезде, а некоторые сидели на крыше. Это место было не для слабых. Чтобы доставить нефть к железной дороге, бочки приходилось везти на телегах более чем за двадцать миль (ок. 12 км) по ухабистой глуши – путь обслуживали тысячи шумных, сыпящих ругательствами погонщиков с лохматыми бородами и низко надвинутыми шляпами, цены они заламывали грабительские. (Пенсильванский баррель (от английского слова barrel, что означает «бочка»), равный сорока двум галлонам (158,9 л) остается по сей день промышленным стандартом.) Иногда груженные нефтью подводы тянулись бесконечными караванами по изрытым колеями дорогам. Бочки опрокидывались и разбивались, из-за чего возвышенности были опасны. В сезоны дождей грязь становилась такой плотной, что погонщики часто брали двух лошадей, чтобы одна вытаскивала другую, когда первая неизменно застревала. Было в порядке вещей лошадей, тянувших огромные грузы по черной грязной жиже, до смерти забивать тяжелыми черными плетками и бросать подыхать на обочине. Химические вещества разъедали их шкуры и гривы, и страшные разлагающиеся туши лежали вдоль дорог. Водный транспорт вызывал не меньшее омерзение. Ойл-Крик впадает в реку Аллегейни, по которой грузы перевозили сотни плоскодонок и пароходов. Иногда бочки с нефтью грузили на баржи и сплавляли в Питтсбург по искусственным разливам от неожиданно выпущенной воды, скопившейся в шлюзах. «Много нефти утекало, когда переворачивались баржи или плоты в суматохе сталкивались и бочки бились», – говорил Рокфеллер^16. К 1863 году Аллегейни, загрязненная нефтью, буквально загорелась и сожгла мост во Франклине.

Тяжело ступая по берегу, Рокфеллер созерцал адский новый мир, порожденный нефтяным бумом – мирная долина, почерневшая от буровых вышек и баков, паровых машин и ветхих хижин, плотно прижатых друг к другу и напоминавших узор грязного лоскутного одеяла. Города экономического бума вырастали быстро, переживали бешеную активность, затем так же внезапно исчезали. Рокфеллер видел что-то неряшливое в этой отрасли. «Вспомните, что в те годы дело напоминало золотую лихорадку, – предавался он воспоминаниям. – Первые искатели получили крупные состояния, и все делалось сломя голову»17. Рокфеллер представлял собой вторую, более рациональную стадию развития капитализма, когда на место ярких сорвиголов и прокладывающих путь аферистов приходят, как писал Макс Уэбер, «люди, прошедшие суровую жизненную школу, осмотрительные и решительные одновременно, люди сдержанные, умеренные и упорные, полностью преданные своему делу, со строго буржуазными воззрениями и принципами»18.

Когда Рокфеллер прибыл в Нефтяной регион, уже было похоже, что нефть окажется не просто временным феноменом. В сентябре 1861 года двое кливлендцев открыли скважину Эмпайр, первый мощный нефтяной фонтан, ударивший, по выразительному описанию, «выше колоколен» и дававший три тысячи баррелей нефти в день^19. Зеваки сочли эту исполинскую струю нефти чем-то сверхъестественным. Так быстро текла нефть из скважины Эмпайр, что владельцы едва успевали находить бочки, чтобы ее увозить, прибегали люди с ведрами, черпаками, мисками и бадьями и вычерпывали черное золото. Неожиданное перенасыщение рынка нефти уронило цены, и они забуксовали на десяти центах за баррель, хотя за доставку к железной дороге погонщики продолжали брать три-четыре доллара за баррель. С самых первых дней промышленность была склонна колебаться между двумя крайностями: перенасыщением столь губительным, что цены обрушивались ниже стоимости добычи и дефицитом, когда цены взлетали до небес, но при этом возникали тревожные предчувствия, что нефть иссякнет.

Среди многих других историй о первой поездке Рокфеллера на нефтяные месторождения, рассказ Фрэнклина Брида, нефтедобытчика из Титусвилла, кажется подлинным. Они с Рокфеллером ехали на лошадях через долину к скважине Брида, затем преодолели последние полмили (ок. 1 км) пешком. Как позже написал Брид:

Необходимо было пересечь заболоченный ручей пяти-шести футов (1–2 м) шириной и примерно четыре фута (ок. 1 м) глубиной. В ручье этом был осадок, который нефтяники смывали со дна баков. Смешанный с илом он напоминал смолу. Через ручей было перекинуто шестидюймовое (ок. 15 см) бревно… Я привык так ходить, а Рокфеллер сказал, что не перейдет. Но все же пошел и не удержался… Посмотрел на меня снизу с улыбкой и сказал: «Что же, Брид, вы окунули меня в нефтяное дело с головой»20.

В разговорах с закаленными бурильщиками Рокфеллер, должно быть, казался чопорным и сдержанным, но он открыто говорил, что ему нравилось их общество, он называл их «приятным народом, который встречается в горных промыслах, – веселые, добродушные, беспечные»21. Описание не без нотки снисходительности. Но он внимательно выслушивал, что ему говорили, и уносил столько информации, сколько мог, повторяя про себя ценные сведения, пока не запоминал. В его стремлении учиться было смирение. Он говорил: «Крайне важно помнить, что говорят тебе остальные, а не то, что ты сам и так знаешь»22.

Сколь бы ни привлекали его деньги, которые можно заработать, Рокфеллера потрясла свобода морали в месте, зараженном карточными шулерами и проститутками и уже прозванном «Солод Гоморры»23. От искателей нефти шел такой шум, рассказывал приезжий, что по всему краю слышалось, как «шлепают карты по заляпанным виски столам винных лавок» 24. Другой гость поражался повсеместному распутству: «Оргии в Нефтяном центре затмевали Монте-Карло и Латинский квартал вместе взятые»25. Для такого трезвого набожного христианина, как Рокфеллер, мир крепких мужчин, предающихся греху, должно быть, казался инфернальным. Нефтяники носили высокие сапоги, оставлявшие черные следы в борделях, тавернах и игорных домах Титусвилла и Ойл-Сити. Многие щеголяли, как нувориши, нося высокие цилиндры, бриллиантовые булавки и золотые цепочки для часов. Поразительно, как часто приезжие в своих рассказах прибегали к образам ада в попытке передать царящую атмосферу тех мест. Поездки Рокфеллера в Нефтяной регион, вероятно, укрепили его уверенность в том, что он стоял оплотом добродетели в Богом забытом месте. Ему, горячему стороннику трезвости, было крайне дискомфортно среди пьющих – возможно, в том числе по этой причине он нечасто наведывался на нефтяные месторождения.

Две истории, подлинность обоих не установлена, передают неприязненное отношение Рокфеллера к нормам поведения в среде нефтедобытчиков. Однажды ночью в Русевилле местная группа вершителей самосуда прокралась к плоскодонной барже у берега, полной дам легкого поведения и продавцов виски; в разгар вакханалии мстители перерезали удерживающие лодку веревки и пустили грешников плавать двадцать миль (ок. 32 км) по реке. Говорилось, что Рокфеллер «полностью одобрил» эти действия^26. Другая история рассказывает о его пребывании во Франклине, где он поселился в отеле «Эксчейндж» и где ему нравилось ужинать хлебом и молоком. Время от времени он надевал выцветший старый костюм и помогал своим людям грузить бочонки. В одно из воскресений прибежал работник с тревожным сообщением, что река опасно поднялась и может смыть бочки. Рокфеллер, собравшийся идти в церковь, спокойно надел шляпу, ответил, что ему нужно успеть к молитве и отказался участвовать в деле их спасения. Вероятно, Бог действительно был на его стороне, так как бочки в наводнении не пострадали^27.

Бурение на нефть часто казалось не столько промыслом, сколько лотереей: никто не знал, окажется ли нефть для человечества долговременным благодеянием или мимолетным чудом. Если Нефтяной регион и породил многих миллионеров, еще бóльшее количество людей он оставил в нищете. В этой атмосфере безрассудности многие нефтедобытчики, вместо того чтобы наращивать производство, предпочитали выжать из своих скважин все и побыстрее. По так называемому правилу захвата можно было бурить диагонально и прибрать к рукам нефть соседа, что также добавляло спешки. Рокфеллер добился успеха, потому что верил в долгосрочную перспективу предприятия и никогда не относился к нему, как к миражу, который скоро развеется. Первое посещение Рокфеллером Пенсильвании, должно быть, тоже убедило его, что он выбрал в деле правильную отправную точку. Поиски нефти представлялись крайне непредсказуемыми, тогда как очистка, в сравнении, надежной и методичной. Он быстро понял, что нефтепереработка была той критической точкой, где он мог извлечь максимальную выгоду из промышленности.

Джон Д. Рокфеллер безошибочно видел, кто поможет, а кто, наоборот, будет мешать в его карьере, и этот инстинкт со временем только обострился. Он болезненно реагировал на снисходительное отношение к себе, негодовал, если кто-то пытался помыкать им и хотел, чтобы и люди постарше обращались к нему на равных. Он отшатнулся, увидев, как ему показалось, в братьях Кларках напыщенность и в конечном итоге начал относиться к ним не менее придирчиво, чем ранее к Джорджу Гарднеру. Кларки первыми из многих деловых партнеров недооценили смелость молчаливо методичного Рокфеллера, который ждал благоприятного момента, раздумывая, как от них избавиться.

Все это время встречные течения вызывали рябь на поверхности его отношений с Морисом Б. Кларком, которого он пренебрежительно назвал «неотесанным самонадеянным англичанином»28. Кларк, высокий грубоватый мужчина со вспыльчивым характером и темным прошлым, устроился садовником в своем родном Уилтшире к деспотичному человеку, который вызывал его раздражение. Однажды, в 1847 году, он пришел в ярость и ударил хозяина. Опасаясь ареста, Кларк бежал от правосудия в Бостон, необразованный и без гроша в кармане. Он перебрался на запад в Кливленд и успел поработать лесорубом и погонщиком, пока не взялся за сельскохозяйственную продукцию. Будучи более вольным человеком, чем Рокфеллер, Кларк свободно курил, пил и сквернословил в здании склада и проявлял мало интереса к религии. Личные качества Рокфеллера не привлекали, он негодовал на сквернословие Кларка, но ценил его, как умного энергичного предпринимателя.

Из-за особого почтения Рокфеллера к бухгалтерии Кларк, будучи на десять лет старше, смотрел на него сверху вниз, как на простого клерка, негибкого, зашоренного, недальновидного человека. «Он не предполагал, что я умею не только вести счета и считать деньги, – сказал Рокфеллер^29. – Понимаете, ему понадобилось много времени, чтобы увидеть, что я больше не мальчик»30. Он думал, что Кларк завидует его успеху в привлечении клиентов в поездках, возможно, потому, что это подтачивало сформировавшийся у Кларка образ легко заменимого клерка. Поначалу Рокфеллер проглатывал гнев и стоически сносил несправедливость. «С самого начала нашего дела он старался главенствовать и не принимать меня во внимание, – говорил он о Кларке. – Пока мы оговаривали деловые вопросы, он неоднократно спрашивал: «Как бы ты без меня справлялся?» Я сносил это молча. Не подобает спорить с таким человеком»31. Рокфеллер не сомневался в том, кто вкладывает львиную долю в предприятие: «Наша фирма добилась успеха благодаря мне. Я вел бухгалтерию, смотрел за деньгами»32. Отчасти благодаря умению молчать и привычке все длительно обдумывать, он никогда не выдавал противникам своих планов мести, предпочитая расправляться с ними внезапно.

Инвестиции в очистку нефти привели в контору брата Мориса, Джеймса, к которому Рокфеллер начал питать отвращение. Джеймс Кларк, бывший профессиональный боксер, физически сильный и агрессивный молодой человек, пытался угрожать Рокфеллеру, реагировавшему с большим хладнокровием и храбростью. Однажды утром Джеймс ворвался к нему в кабинет и начал орать на Рокфеллера, который, положив ноги на стол, с невозмутимым самообладанием наблюдал и не выказал и капли беспокойства; он, как прекрасный актер, всегда мастерски контролировал мышцы лица. Когда Джеймс закончил, Рокфеллер спокойно произнес: «Джеймс, ты можешь оторвать мне голову, но, как видишь, меня не запугаешь»33. Этого бесстрашного молодого человека невозможно было взять на испуг. После этого столкновения Джеймс Кларк больше не кричал и не кипятился так вокруг Рокфеллера, но стало понятно, что как коллеги они несовместимы.

Рокфеллер пререкался с Джеймсом, как и с Морисом, о ведении дел и был расстроен его окольными тайными сделками по нефти. Джеймс хвалился тем, как облапошил бывшего босса или обманом завлек людей купить поездку в Пенсильванию, что, должно быть, вызвало у Рокфеллера самые серьезные подозрения, так как он строго проверял расходы компаньона. Как и Мориса, Джеймса раздражала уверенность Рокфеллера в собственной правоте, и он окрестил его «старостой воскресной школы» 34. Рокфеллер, уже размышлявший о будущем, хотел, чтобы его окружали надежные люди, внушающие доверие и клиентам, и банкирам. Он пришел к характерному выводу: слабому аморальному человеку уготовано быть плохим предпринимателем. «Наше дело имело успех, и я испытывал значительную неловкость, что мое имя связывают с этими аферистами»35. Позже Кларки в полной мере ответили взаимностью на эту нелестную оценку, Джеймс утверждал, что Рокфеллер в «Эндрюс, Кларк» всего лишь «выдавал деньги» и заявил, что в 1863 году тот обманул его на несколько тысяч долларов^36.

Пока их разногласия в основном касались личных дел, партнерство Рокфеллера с Морисом Кларком могло существовать годами, но компаньоны резко разошлись во взглядах на будущее нефти и предпочтительные темпы развития. Несмотря на Гражданскую войну, бурение в Пенсильвании прекратилось лишь ненадолго, когда генерал Ли вторгся в штат и нефтедобытчикам пришлось обороняться. С ростом объемов экспорта керосина, фирма «Эндрюс, Кларк» каждый год войны клала в банк внушительные доходы от очистки нефти. И все же цены были непостоянными, сама война и соотношение спроса-предложения смещалось кардинально всякий раз с открытием одной нефтяной скважины или фонтана. В условиях беспощадной конкуренции никогда не было ясности, где цены остановятся и какая цена является нормальной. Колебания цены в течение одного года ошеломляли, совершая вираж от десяти центов до десяти долларов за баррель в 1861 году и от четырех до двенадцати долларов в 1864-м. Не напуганные резкими перепадами, и Рокфеллер, и Эндрюс хотели занять больше денег и расширяться, тогда как Кларк приветствовал более осторожный подход.

Вероятно, Рокфеллера окончательно убедило порвать с Кларками то, что их голоса перевешивали при принятии решений, и братья не раздумывая снисходительно пользовались своим преимуществом против него и Эндрюса. В более поздних воспоминаниях Рокфеллер рассказал о случае, пролившем свет на его отношения с Кларками: «[Морис Кларк] очень разозлился, что я занял денег на расширение нашего предприятия по очистке нефти. «Как, ты взял в долг сто тысяч?» – воскликнул он, как будто в этом был некий проступок»37. Изумление Рокфеллера кажется несколько неискренним: все же сумма была колоссальной, но Рокфеллер увидел лишь, что Морис Кларк лишен его храбрости. «Кларк, как старая бабка, был до смерти напуган, что мы должны денег банкам»38. Можно простить Кларкам, если они находили что-то самодовольное в этом зазнавшемся молодом человеке, готовом рискнуть всем их капиталом, очевидно, без предупреждения. Важно отметить, что Кларков раздражали одновременно и бережливость Рокфеллера, и его расточительность – его прижимистый контроль в мелочах и отстаивание неограниченного расширения. Смелость в планировании, осторожность в исполнении – эту формулу он применил ко всей своей карьере.

К 1865 году двадцатипятилетний Рокфеллер решил, что пора решить вопрос с Кларками. Не тем он был человеком, чтобы держаться за неудачную ситуацию, и теперь собирался расчистить все препятствия на пути к началу своей собственной карьеры.

* * *

Успех в нефтяном деле требовал от Рокфеллера мощной, почти физической веры в будущее этого предприятия. Прежде чем решиться участвовать по-крупному, он ждал последнего данного Богом знака, что нефть не иссякнет – и такое неопровержимое доказательство пришло в январе 1865 года из местечка Питхол-Крик. Окрестные скалы и ущелья всегда испускали сернистый газ, привлекая тем самым внимание нефтяников. Группа чудаковатых нефтедобытчиков, размахивая вместо волшебной лозы веткой орешника, начали бурить там, где ветка показала вниз. Когда через несколько дней ударил невероятной силы нефтяной фонтан, началась вторая безумная глава в нефтяной промышленности, и сюда съехались дельцы, буровики и посредники. За пару месяцев тихое пограничное поселение из четырех бревенчатых хижин превратилось в сумбурный маленький метрополис с населением двенадцать тысяч человек. В одночасье здесь выросло пятьдесят отелей, а заодно театр с хрустальными люстрами, вмещавший сотню человек. Столь невероятным был взлет Питхола, что он казался городом-фантомом, трюком фокусника. «Это был не просто город, – рассказывал один летописец, – это было само состояние послевоенной эйфории»39. Даже по омерзительным стандартам Нефтяного региона место пользовалось дурной славой. «Каждое второе заведение было питейным, – отмечал один журналист. – Можно с уверенностью утверждать, что здесь выпивают больше дешевого спирта, чем в любом другом городе мира таких же размеров»40.

Одним из свидетелей безумия Питхола была наблюдательная восьмилетняя девочка Ида Минерва Тарбелл, жившая в десяти милях (ок. 16 км) от Русевилла и видевшая орды нетерпеливых мужчин, спешивших в город экономического бума. Ее отец построил там мастерскую по изготовлению цистерн для нефти и сделал самые быстрые деньги за всю жизнь. К сожалению, бурлящие золотые дни Питхола продлились недолго, за несколько лет его скважины опустошили пожары и перепроизводство. Прежде чем город окончательно вернулся к тихой жизни среди лесов, люди начали копаться в мусоре. За шестьсот долларов отец Иды Тарбелл купил роскошный отель «Бонта-Хаус», сооруженный за шестьдесят тысяч несколькими годами ранее, разобрал его на доски, забрал двери и окна и построил дом для семьи Тарбелл в Титусвилле. Величие города поблекло, и к 1874 году Питхол насчитывал всего шесть избирателей.

Если оглянуться назад, можно сказать, что Питхол был сказкой, предостерегающей о крушении надежд и обманчивых грезах и возрождающей страхи о недолгом веке отрасли. Но в январе 1865 года его появление предполагало, что существует множество еще не открытых месторождений нефти и, вероятно, эта ситуация стала катализатором, ускорившим разрыв Рокфеллера с Кларками. В расставании проявился классический Рокфеллер: он медленно и незаметно заложил фундамент, затем действовал молниеносно, сбивая противников с ног. В январе Морис Кларк вскипел от ярости, когда Рокфеллер попросил его подписать очередной чек. «Мы взяли слишком много ссуд на это нефтяное дело», – сказал Кларк. Рокфеллер, не теряя присутствия духа, резко ответил: «Мы продолжим занимать всякий раз для надежного увеличения таким образом нашего дела»41. Пытаясь устрашить Рокфеллера, братья Кларки угрожали распустить товарищество, что требовало единодушного согласия всех компаньонов.

Полный решимости освободиться от Кларков и торгового предприятия, Рокфеллер выяснил мнение Сэма Эндрюса без свидетелей и сказал ему:

«Сэм, мы успешны. Перед нами будущее, большое будущее. Но мне не нравится Джим Кларк и его привычки. Он распутный человек во многих отношениях. Он спекулирует на нефти. Я не хочу, чтобы это предприятие было связано с игроком. Что, если я приму их предложение в следующий раз, когда они пригрозят распустить фирму? Что, если я с успехом выкуплю их долю? Ты присоединишься ко мне?»42

Эндрюс согласился, и они скрепили сделку рукопожатием.

Через несколько недель, как Рокфеллер и рассчитывал, у него возник спор с Морисом Кларком, и тот угрожал распустить товарищество. «Если так ты хочешь поступать, мы лучше разойдемся, и веди свои дела, как считаешь нужным», – предупредил Кларк^43. Рокфеллер действовал быстро, чтобы осуществить свой план. 1 февраля 1865 года он пригласил компаньонов домой и решительно изложил политику быстрого расширения нефтеперегонного завода – линию поведения, как ему было известно, не приемлемую для Кларков. Сыграв прямо на руку Рокфеллеру, Джеймс Кларк попытался запугать его. «Лучше, если мы разойдемся», – заявил он^44. Сообразно с соглашением о товариществе, Рокфеллер потребовал, чтобы каждый заявил публично, что поддерживает прекращение деятельности, и Кларки ушли, полагая, что усмирили Рокфеллера. Он же побежал в контору «Кливленд Лидер» и поместил объявление в утренней газете о закрытии товарищества. Кларки были поражены, увидев заметку. «Ты действительно имеешь это в виду? – спросил Морис Кларк, не веря своим глазам. До этого он не осознавал, что Рокфеллер заручился поддержкой Эндрюса. – Ты действительно хочешь разойтись?» «Я действительно хочу разойтись», – ответил Рокфеллер, который за предшествующие недели заручился поддержкой дружески настроенных банкиров^45. Было решено продать фирму на аукционе тому, кто даст больше.

Даже будучи молодым человеком, Рокфеллер действовал в кризисе крайне собрано. В этом отношении он был прирожденным лидером: чем больше волновались окружающее, тем спокойнее становился он сам. Во время аукциона Кларки привлекли адвоката, а Рокфеллер, показывая свою непревзойденную уверенность, представлял сам себя. «Я считал себя способным справиться с таким пустяшным делом», – рисовался он^46. Адвокат Кларков выступил аукционистом. Торг начался с пятисот долларов, цена быстро поднялась до нескольких тысяч долларов, затем медленно дошла приблизительно до пятидесяти тысяч – уже выше, чем Рокфеллер оценивал предприятие по переработке. Так как аукцион стал поворотным моментом на его пути к господству в промышленности, процитируем его воспоминание об этом историческом моменте, то, как он сам об этом рассказал в своих мемуарах:

«Затем дошло шестидесяти тысяч долларов и потихоньку добрались до семидесяти тысяч долларов. Я уже начинал опасаться, что не буду в состоянии купить дело и, главное, не наберу денег для расчета. Наконец, противники дают семьдесят две тысячи. Я немедля крикнул: семьдесят две пятьсот! Тогда Кларк сказал: «Дальше я не пойду, Джон: дело за тобой!» «Надо ли немедля чек на всю сумму?» – спросил я. «Нет, – ответил Кларк, – я тебе эту сумму поверю; устраивайся, как тебе удобно»47.

Рокфеллер понимал, что этот момент будет иметь серьезные последствия. «Тот день определил мой путь. Я чувствовал его величие, но я оставался спокоен, как теперь, когда разговариваю с вами», – сказал он Уильяму О. Инглису^48. Он заплатил за свободу высокую цену, уступив Кларку свою половину торгового дела и семьдесят две тысячи пятьсот долларов. (Сегодня цена покупки составила бы шестьсот пятьдесят две тысячи долларов.) Но полученный им приз был невероятный. В двадцать пять лет он завладел крупнейшим нефтеочистительным предприятием Кливленда, которое перегоняло пятьсот баррелей сырой нефти ежедневно – в два раза больше ближайшего местного конкурента – и входил в число крупнейших заводов мира. 15 февраля 1865 года «Кливленд Лидер» напечатала следующее: «Извещение о товариществе – нижеподписавшиеся, приобретя полностью долю «Эндрюс, Кларк энд Ко» в «Экселсиор ойл воркс» и все запасы бочек, нефти и т. д., продолжат дело прежней фирмы под именем «Рокфеллер & Эндрюс»49. Рокфеллер смаковал месть против Кларков, потрясенных тем, что младший компаньон смог найти, втихомолку, деньги на такую крупную сделку, и внутренне ликовал над самодовольной наивностью старших мужчин. «Тогда [братья Кларки] очнулись и впервые увидели, что мой ум не бездействовал, пока они много и громогласно спорили»50. Все баптистское презрение Рокфеллера к тщеславию, показной пышности и пустым разговорам выразилось в этом единственном наблюдении. 2 марта 1865 года фирма «Кларк энд Рокфеллер» также была распущена, и Рокфеллер навсегда выбросил трех вздорных братьев Кларков из своей жизни.

Но Рокфеллера продолжали терзать воспоминания о Кларках, и говорил он о них так, как будто пережил ночной кошмар. «У меня нет слов, способных передать мучения, перенесенные мной за эти годы, унижение и страдание. И я всегда указываю тот день, когда я отделился от них и выплатил большие деньги, как на начало моего успеха в жизни»51. Сложно понять, преувеличивал ли Рокфеллер кичливость Кларков, но важно, что он был человеком гордым и чувствительным, и их едкие слова гулко отдались в его сознании. Выступив собственным хозяином, он никогда больше не почувствует, что его продвижению препятствуют недальновидные посредственные люди.

Передача имущества «Кларк энд Рокфеллер» разворачивалась на исходе дней Гражданской войны. К декабрю 1864 года генерал Шерман дошел до Саванны и повернул на север через Северную и Южную Каролины. Примерно через два месяца после того как Рокфеллер заполучил нефтеперерабатывающее предприятие, Роберт И. Ли признал поражение Улиссу С. Гранту в здании суда в Аппоматоксе. Кливленд, как город, прятавший до войны многих беглых рабов, был особенно опечален пришедшими новостями об убийстве Линкольна. 27 апреля траурный поезд привез гроб с его телом, который на несколько часов выставили в специальном помещении, и хор женщин в белоснежных одеждах пел у железнодорожных путей погребальные песни убитому президенту.

К этому моменту новая фирма Рокфеллера и Эндрюса расположилась на втором этаже кирпичного здания на Супериор-стрит, в паре кварталов от реки Кайахога, в конторском здании Секстон-Блок. Из своего нового командного пункта молодой предприниматель мог смотреть в окно за проплывающими баржами, груженными бочками с нефтью с его завода. Будучи уже зрелым бизнесменом, он полагался на Эндрюса только как на технолога и взял на себя управление другими направлениями работы предприятия. После того как молодой человек отказался от старших компаньонов, у него не было настоящих наставников в коммерции, героев или примеров для подражания, и он никому не отчитывался. Джон Д. Рокфеллер не просто сделал себя сам, он сам себя изобрел и уже обладал несгибаемой верой в собственное суждение.

* * *

При всей своей решительности молодого бизнесмена, Рокфеллер не торопился устраивать личную жизнь. Он уже определил свои потребности и искал женщину, которая была бы набожной и любящей, нацеленной на церковь и всеми силами поддерживала бы его карьеру. Благодаря простым нежным отношениям с матерью Рокфеллер чувствовал себя с женщинами комфортно, искренне любил их общество и, в отличие от грубого Билла, относился к ним с уважением.

За недолгое время обучения в Центральной школе Рокфеллер подружился с двумя способными образованными сестрами Люси и Лорой Селестией Спелман и особенно проникся симпатией к Лоре или, как ее называли, «Сетти». Его манера общения с девушками оставалась нескладной, но сестры увидели его с теплой, располагающей к себе стороны. В отличие от многих других девочек в школе Сетти обладала практичным складом ума и пошла на коммерческие курсы, чтобы освоить основы предпринимательства, и она восхищалась Джоном и его эпохальным поиском работы в 1855 году. Как позже отметила подруга Сетти: «Она увидела, что он амбициозен, и считала его честным, что скорее всего нравилось ей больше, чем все остальное»52. Несомненно, Сетти дала понять Джону, что, если его экономические перспективы улучшатся, шансы добиться ее существенно возрастут.

Почти не вызывает сомнений, что в ухаживании за Сетти Джона сдерживало неравенство их социально-экономического положения, что объясняет разрыв в девять лет между их знакомством в старших классах и браком в 1864 году. Спелманы были светскими людьми, влиятельной семьей и жили в красивом доме. Подруга Лоры вспоминала: «Возможно, Сетти не была особенно богатой и красивой, но ее отец был не менее обеспечен, чем отцы других девушек нашего класса. Член Законодательного собрания Огайо, он был довольно известен своей благотворительной работой, поэтому – знаете, как это происходит между детьми, – мы думали, странно с ее стороны выказывать расположение к Джонни»53. Несложно заметить, что привлекло Джона к Лоре, кроме всем известной совместимости: Спелманы означали респектабельность, которая так безнадежно ускользала от его собственной семьи.

Спелманы, с развитым чувством гражданского долга, активные борцы с социальной несправедливостью, не просто открывали путь в местную аристократию, они были настоящий семьей. Харви Бьюел Спелман, родившийся в Массачусетсе, прямой потомок пуритан, и Люси Генри встретились в Огайо, поженились в 1835 году, и 9 сентября 1839 года родилась Лора Селестия. Переехав в Акрон в 1841 году, поначалу они жили скромно, миссис Спелман занималась стиркой, чтобы в семье было больше денег; Сетти маленькой девочкой помогала толкать маленькую красную тележку по городу и развозить белье. Даже после того как Харви Спелман открыл галантерейную лавку и сделал состояние, они с Люси не предались удовольствиям, а удвоили свою активную работу реформаторов. Как член местного образовательного совета, Харви Спелман стал инициатором создания передовой системы публичных школ, и эта кампания привела его в 1849 году в Законодательное собрание штата Огайо. Спелманы участвовали в делах церкви, помогали основанию конгрегационалистской церкви в Акроне. Религиозные убеждения подкрепляли их гражданскую деятельность, а искоренение зла стало частью и религиозных, и политических задач.

Харви Бьюел Спелман, с широким лбом, клокастыми бровями и воинственной бородкой, был горячим сторонником фундаментализма и любителем пророческих размышлений. Он часто видел, как рука Божья поражает американский народ за развратную невоздержанность и произносил пламенные обличительные речи против зеленого змия: «Широко распространенное и чрезмерное потребление рома – это хворост, который поддерживает огонь худших страстей в природе человека, порождает бунты, коммунизм и стачки, поощряет невежество, порок и преступления и более всех остальных причин угрожает стабильности наших свободных институтов», – сказал он в 1879 году^54. Люси Генри, его степенная энергичная жена, любила петь церковные гимны и почти не пускалась в светскую болтовню, хотя могла повеселиться с дочерьми. «При любом упоминании Библии, воздержания от спиртного, образования, деятельности женщин ее глаза загорались прежним огнем, а лицо пылало убежденностью», – так говорил о Люси священник с простительным преувеличением на ее похоронах^55.

Вследствие их участия в делах церкви – и это относилось ко многим евангельским христианам после Второго Великого пробуждения – Харви и Люси были непримиримыми аболиционистами и активно выступали за воздержание от спиртного. Их дом служил «станцией подземной железной дороги», они проводили многих рабов к свободе из Теннеси и Кентукки, и с ними провела несколько дней Соджорнер Трут, бывшая рабыня, аболиционистка и странствующий проповедник. По словам Сетти, мать готовила в День отдохновения, только если нужно было сделать горячую еду рабам, бегущим в Канаду. Не менее страстно Спелманы относились к горячительным напиткам. Участвующая в «крестовом походе» миссис Спелман не только ходила по улицам, но и врывалась в салуны, падала на колени в молитве и умоляла грешников за барной стойкой изменить свой путь, а мистер Спелман параллельно проводил кампанию по закрытию кабаков.

Процветание Спелманов в Акроне закончилась в 1851 году, во время банковской паники предприятие Спелмана обанкротилось. Семья затем перебралась в Кливленд, где достаток вернулся к господину Спелману, но тень неуверенности в завтрашнем дне всегда нависала над семьей. Поэтому, хотя Спелманы занимали более высокую социальную ступеньку, чем молодой Рокфеллер, их пугала угроза финансовых злоключений, и они благосклонно смотрели на подающего надежды претендента с соответствующим христианским происхождением. Сетти необходимо было найти мужа, который мог бы обеспечить безопасность ее семьи, поэтому неудивительно, что она поддерживала карьеру Джона и с самого начала стремилась настроить его на успех.

Трудно представить молодую женщину, более соответствующую ценностям Джона Д. Рокфеллера, чем благоразумная жизнерадостная Лора Селестия Спелман, которая разделяла его преданность долгу и бережливость. Они одобряли взгляды друг друга на основы жизни. Сетти, на два месяца младше Джона, была невысокой и стройной, с круглым лицом, темными карими глазами и густыми каштановыми волосами, аккуратно убранными со лба и разделенными посередине пробором. Рокфеллер не вынес бы шумную женщину, а у Сетти был мягкий голос и приятные манеры. Но, как и у Джона, за ее спокойным внешним видом скрывалась несокрушимая целеустремленность. Она была «…мягкой и очаровательной, но твердой с непокоримой волей, – отмечала ее сестра Люси, больше известная в семье как Лют^56. – Когда она легко касалась пальцами вашей руки, ее прикосновение несло силу убеждения»57. Опять же, как и у Джона, за ее сердечностью скрывался стержень неослабевающей воли. «Она была весела и приветлива, но… имела заметную склонность к серьезности и сдержанности», – вспоминала Лют^58. Лора, эталон самоконтроля, никогда не выходила из себя и не обладала кокетливой фривольностью юности.

Поначалу Джон и Лора, вероятно, заметили друг в друге родственную душу, особенно, когда доходило до разговоров о религии. Сетти так неукоснительно исполняла свои обязанности в церкви и воскресной школе, что даже ее любящая сестра тактично предположила, что она доходит до крайностей. «Она была religieuse. Бог и церковь шли для нее на первом месте. Ее мало заботила так называемая светская жизнь; и они вместе с мужем углубили и расширили свою религию на все стороны жизни»59. Даже на фотографиях заметна ее квакерская простота, черное платье и кружевной воротничок, напоминающие о ее пуританских предках. Несмотря на приверженность евангелизму, она никогда не навязывала свои взгляды окружающим и предпочитала наставлять примером. Как вспоминала ее одноклассница: «Она оказывала сильное влияние на всех нас. К примеру, она не одобряла посещение танцев и театров, потому что прихожанам не подобают занятия, которые она считала мирскими»60. При всем при том Лора не была недалекой обывательницей, круг ее интересов в искусстве, культуре и общественных вопросах был довольно широк. Она играла на фортепьяно по три часа в день и часто аккомпанировала Джону в дуэте, имела вкус к литературе и поэзии и была интересной собеседницей.

Как прилежная ученица, она стала лучшей в классе и была удостоена права выступить на выпускной церемонии. Ее речь «Я сама управлюсь со своим каноэ» была звучным манифестом женской эмансипации. (Она окончила школу через семь лет после первой в истории попытки Элизабет Кэди Стэнтон и Лукреции Мотт собрать женщин в Сенека-Фоллз, штат Нью-Йорк.) Из этой речи мы можем сделать некоторые выводы о ее подростковых ценностях. «Мы не станем покорно подчиняться и идти вслед за каким-либо человеком или партией, мы способны думать своей головой и, приняв решение, придерживаться его»61. Это убеждение стало хорошим предзнаменованием для женщины, судьба которой оказалась переплетенной со сложной карьерой ее будущего мужа. Прямолинейно высказывая свои феминистские убеждения, она упрекала мужчин в том, что они сначала лишают женщин образования, а потом лицемерно обвиняют в отсутствии самостоятельности. «Но дайте женщине образование – позвольте ей пойти путями науки, – пусть математика и точное мышление окажут влияние на ее ум, и собраниям не придется беспокоиться о ее «подобающем месте»»62.

В 1856 году Харви и Люси Спелман уехали из Кливленда в Берлингтон, штат Айова; переезд, очевидно, означал новые невзгоды в деле мистера Спелмана, и три года они жили вдали от Кливленда. Чтобы облегчить финансовую напряженность в семье, Сетти и Люси остались и поступили на должность учительниц в публичных школах Кливленда. Два года спустя экономическое положение семьи улучшилось, и сестры провели год в Институте Орид в Ворчестере, штат Массачусетс. Двухгодичный колледж, основанный в 1849 году, стал одним из первых институтов высшего образования для женщин. Орид был создан аболиционистом Эли Тайером, и там делался упор на христианство и чтение классики. Рисунки изображают живописное здание на холме, как в средневековье, украшенное башенками, башнями и зубцами и окруженное каменной стеной. Культурная атмосфера колледжа с ее пылкой поддержкой прав и благосостояния женщин, должно быть, оказалась в высшей степени благоприятной для сестер. В числе прочих преподавателей они слушали вдохновляющие лекции Ральфа Уалдо Эмерсона, Уэнделла Филлипса, Генри Уорда Бичера и Джона Брауна. Сетти, преданная протестантскому прилежанию, даже одобряла режим школы, расписанный поминутно, от пробуждения в половине шестого утра и до выключения света в без четверти десять вечера. «Я не считаю правила строгими, мне все они нравятся», – сообщала она своей бывшей учительнице музыки^63. Из Орида она иногда отправляла дружеские записки Рокфеллеру, хотя их отношения на этом этапе были не столько романтические, сколько товарищеские.

С годами растущая самоотверженность Лоры в религии смягчила ее литературные стремления, но в Ориде она была настоящим «синим чулком», писала стихи, возглавляла литературное общество и редактировала литературный журнал института. В изобличительной статье в «Орид Юфимия», она написала о трех аристократиях, правящих тогда Америкой – аристократии интеллекта в Новой Англии, богатства в Среднеатлантических штатах и крови на Юге. Ввиду последовавших событий ее описание интеллектуального превосходства Бостона или социального загнивания Юга менее примечательны, чем язвительность, которую она вылила на нуворишей Нью-Йорка. «В указанной части территории нашей славной республики, леди-«парвеню», с рассудком не обремененным мыслями, облачается в платья, вид которых (но не стиль) мог бы свидетельствовать, что их надевали в присутствии королевских особ». Раскритиковав господство «всемогущего доллара» у аристократии Среднеатлантических штатов, она колко заключила: «Гигантский интеллект Бостона должен поклониться акциям и облигациям Уолл-стрит»64. Такое среднезападное презрение к богатым выскочкам с Уолл-стрит определенно перекликалось с убеждениями Рокфеллера. Эти двое не догадывались, что однажды сами станут синонимами «всемогущего доллара» и будут жить в сердце самого шикарного, самого греховного из районов Манхэттена.

Весной 1859 года сестры Спелман вернулись в Кливленд и начали брать уроки французского, латыни, фортепьяно и пения в Кливлендском институте. Осенью Сетти и Лют, они всегда переезжали вместе, начали преподавать в публичных школах, Сетти служила учителем и помощником директора, а Лют учила мальчиков в том же здании. Слова Лоры не оставляют сомнений в стесненных обстоятельствах ее семьи в то время. «Мне приходилось [работать], и это было хорошо, – сказала она позже сыну, – и мне нравилось работать, что тоже было хорошо»65. Несмотря на заслуженную репутацию строгой учительницы, ее любили, и в последний ее рабочий день «все девочки из ее класса остались после уроков, чтобы попрощаться и поплакать об ее уходе, – вспоминала одна из учениц. – О! как они рыдали!»66

В начале 1860-х Лора была вполне довольна работой и не чувствовала необходимости спешно выйти замуж. Все это время Джон Рокфеллер с настойчивым терпением, которое изнурит еще многих соперников, полный решимости, ждал своего часа. В апреле 1860 года Лора написала своей бывшей учительнице музыки: «Похоже, холостяцкая жизнь меня не тревожит», – но упомянула Рокфеллера, отметив, что «один джентльмен не так давно сказал мне, что не торопит меня с замужеством, но надеется, что, предаваясь многим своим размышлениям, я не забуду об этом предмете»67. Она, должно быть, терзалась сомнениями, думая о партии с Рокфеллером, так как учителям следовало оставаться незамужними, и брак прервал бы ее карьеру.

В 1862 году Рокфеллер, вдохновленный ростом доходов торгового предприятия, начал ухаживать за Сетти серьезно, часто появлялся в школе к концу дня и провожал ее домой. Спелманы тогда жили в очаровательном зеленом районе с яблоневыми садами под названием Хейтс, и по выходным Джон с братом Уильямом часто выезжали туда, якобы наблюдать за сборами рекрутов на Гражданскую войну, проходившими неподалеку. После того как Спелманы переехали в новый дом в центре Кливленда, Джон, часто в сапогах, запачканных нефтью своего нового завода, заезжал и забирал Сетти прокатиться на своей коляске, а она с восторгом слушала подробности о его предприятии. «Ее суждение всегда оказывалось лучше моего, – говорил Рокфеллер. – Она была женщиной значительной прозорливости. Без ее чутких советов я остался бы бедняком»68. Здесь имело место преувеличение влюбленного, но в первые дни брака он приносил домой бухгалтерские книги и проверял их вместе с ней.

Несмотря на ее постоянные сомнения, Рокфеллер добивался ее с молчаливой настойчивостью; в любви, как и в бизнесе, он задавал более длительные сроки, более устойчивое намерение, чем другие люди. К началу 1864 года потекли первые доходы от очистки нефти, он стал заметным человеком в Кливленде и в своем сюртуке, цилиндре и полосатых брюках производил впечатление. Он был красивым молодым человеком с тонким прямым носом, скорее несмеющимся ртом и слегка скорбным выражением лица. Его усы переходили в пышные бакенбарды, но волосы на висках уже начали редеть. Глаза смотрели спокойно и ясно, как будто уверенно выглядывали на горизонте коммерческие возможности.

Позже Рокфеллер, что любопытно, отказывался раскрыть детям подробности своего ухаживания, ссылаясь на деликатность ситуации. Как говорят, другой мужчина, более опытный в искусстве любви, интересовался Лорой, и к марту 1864 года Джон опасался, что соперник может обойти его. Пришло время пересилить ситуацию. По воспоминаниям одного человека, услышавшего историю из вторых рук, «Джон Д. хотел жениться на ней, поэтому пришел к ней однажды и сделал предложение по-деловому, как предлагают сделку. Она согласилась в такой же деловой манере»69. Можно представить, с каким облегчением они стеснительно улыбались. Вскоре после этого аскетичный Рокфеллер сделал нечто совершенно для него не характерное, потратив сто восемнадцать долларов на кольцо с бриллиантом для помолвки. Транжирство, как можно заподозрить, имело цель: он хотел показать Спелманам, что он уже не неопытный сельский мальчик, а преуспевающий молодой бизнесмен, способный обеспечить им жизнь, к какой они привыкли.

После помолвки, тактично продлившейся полгода, 8 сентября 1864 года сразу после вступления Шермана в Атланту, Джон Д. Рокфеллер, двадцати пяти лет, взял в жены Лору Селестию Спелман, двадцати четырех лет, в гостиной дома Спелманов на Хьюрон-стрит. Это было маленькое семейное торжество, на котором присутствовали только две семьи. Как многое в жизни Рокфеллера, событие прошло втайне, и газеты Кливленда так ничего и не напечатали об этом – что странно, учитывая положение Спелманов. Маловероятно, чтобы Большой Билл присутствовал на свадьбе, и, возможно, Джон беспокоился о том, что его отсутствие вызовет любопытство. Заявив о своем материальном положении, Рокфеллер вновь вернулся к типичному образу действий и потратил всего пятнадцать долларов и семьдесят пять центов на обручальное кольцо, что было должным образом записано в «Книге счетов В» в разделе «Прочие расходы»70. Нашедшие конфессиональный компромисс пасторы из Плимутской конгрегациональной церкви Лоры и Церкви баптистской миссии на Эри-стрит Джона вместе совершили богослужение, но Лора с того момента перешла к баптистам.

Не желая отступать от привычного распорядка, Джон работал утром в день свадьбы, посетил свою контору в центре города и бондарню на очистительном заводе. Он договорился о специальном обеде для двадцати шести сотрудников, не раскрывая поначалу причину торжества. Отбывая на свадьбу, радостный жених в шутку сказал старшему рабочему: «Обращайтесь с ними хорошо, но смотрите, пусть работают»71. Со швейцарской точностью, которая управляла всей его жизнью, Рокфеллер отвел ровно месяц – с 8 сентября по 8 октября 1864 года – на свадебное путешествие, которое следовало традиционным маршрутом. Новобрачные отправились к Ниагарскому водопаду, затем поселились в отеле «Сент-Лоренс Холл» в Монреале и в «Саммит-Хаус» в Маунт-Вашингтон, штат Нью-Гемпшир. По дороге домой они остановились в Институте Орид и встретились с двумя учительницами, Софией Б. Паккард и Гарриет Э. Джайлз, которые в будущем будут играть важную роль в их жизни.

До медового месяца Рокфеллер почти никуда не ездил, и все путешествие этот провинциальный молодой человек в высоком цилиндре демонстрировал жадное любопытство. Во время осмотра Ниагарского водопада он засыпал гида таким количеством вопросов, что тот отвлекся, направил коляску к канаве и разбил колесо. В другой день они встретили на дороге старика, которого Джон так упорно и подробно расспрашивал о местных традициях, что тот наконец устало взмолился: «Бога ради, пойдемте со мной вон в тот амбар, я присяду и расскажу все, что знаю»72. Это был все тот же нудно любознательный молодой человек, которого в Нефтяном регионе прозвали «Губкой».

Первые полгода брака Джон и Лора жили с Элизой в доме 33 на Чешир-стрит; затем переехали в представительный двухэтажный кирпичный дом по адресу Чешир-стрит, 29. Дом, окруженный белым забором, украшали высокие изящные окна, но впечатление все равно портил уродливый портик. Хотя теперь Рокфеллер управлял и частично владел крупнейшим нефтеперегонным заводом Кливленда, они с Лорой жили экономно, без прислуги. Рокфеллер всегда нежно любил невинную простоту этого раннего периода и сохранил их первый набор посуды, в более поздние годы будораживший его ностальгические воспоминания. Так, к концу Гражданской войны, Джон Д. Рокфеллер заложил основы своей личной и профессиональной жизни и был готов воспользоваться невероятными возможностями, манящими его в послевоенной Америке. С этого момента и далее не будет больше внезапных перемен или пустой траты сил, только нерушимая сосредоточенность на целях, которая сделает его и чудом, и ужасом американского бизнеса.

Глава 6

Поэзия века

Период после Гражданской войны породил больше всего авантюристов и мечтателей, пронырливых людей и умеющих уболтать торгашей, шарлатанов и жуликов за всю историю Америки. Страну смела настоящая мания на патенты и изобретения, все возились с какими-то новыми приспособлениями. Это было время громких речей и завышенных ожиданий. Как всегда в условиях затянувшейся войны, миллионы людей отложили свои жизни до завершения ужасающего кровопролития, а затем вернулись к личной жизни с новым рвением. Неожиданное богатство молодого бизнесмена, такого как Рокфеллера, подпитывало зависть у возвращающихся солдат, которые хотели сравняться с ним в удаче. Денежная лихорадка стала, отчасти, реакцией на войну, которая взвывала и к худшему, и к лучшему в национальном характере, и в результате благородство крестового похода Линкольна часто принижалось корыстными подрядчиками, действовавшими под вывеской патриотизма. Для многих на Севере высокая драма сохранения союза и освобождения рабов исчерпала их способность к альтруизму и оставила после себя осадок жадности.

Вот как описал эти годы несдерживаемого роста банкир Томас Меллон:

«Такие времена редко приходят, и вряд ли чаще, чем раз в жизни. В период между 1863 и 1873 годами легко было разбогатеть. Постоянно и устойчиво росла стоимость собственности и товаров, активного рынка. Достаточно было купить что-то и подождать, а потом продать с прибылью; иногда, как, к примеру, в недвижимости, с очень большой прибылью за короткое время»1.

Возник новый культ возможностей, породивший поколение предпринимателей лидеров, для которых работа являлась величайшим приключением, какое только могла дать жизнь. Как Марк Твен и Чарльз Дадли Уорнер написали в книге «Позолоченный век»: «…перед молодым американцем открываются бесчисленные пути к обогащению; в самом воздухе и в широких горизонтах страны звучит призыв к действию и обещание успеха»2. Или, по словам персонажа романа Уильяма Дина Хауэллса «Возвышение Сайласа Лэфема», «Несомненно, деньги сейчас – главное. В них – романтика и поэзия нашего века»3. Новыми полубогами стали предприниматели, самостоятельно добившиеся успеха, и обильная литература по работе над собой проповедовала, что молодые люди, которые много трудятся и откладывают деньги, могут войти в пантеон миллионеров. Этот новый промышленный бум принизил власть старой аристократии и сельской элиты, заменив их новой породой людей, выбившихся из низов: экономные хищники, слишком занятые зарабатыванием денег, чтобы заботиться о традициях. В эпоху Великого пикника – меткое название, введенное историком литературы Верноном Паррингтоном – господствовали бесцеремонные предприимчивые люди на железных дорогах, в транспортных компаниях и в управлении акциями: Джей Кук, «Коммодор» Вандербильт, Джей Гулд, Дэниел Дрю, Джим Фиск и многие другие. В эту эпоху страну возглавлял беспомощный президент, генерал Улисс С. Грант, бывший до войны предпринимателем из маленького городка, влюбленный в богатых, сколько бы они ни обдирали его.

Мнение общества об этих грандиозных событиях разделилось. Жажда наживы растила новые состояния и выстраивала промышленную инфраструктуру, подготавливая сцену для индустриального превосходства Америки, но одновременно выбивала людей из привычной жизненной колеи предчувствием чего-то пугающего, огромного и непонятного, что кардинальным образом трансформировало их невинную страну. Гражданская война побуждала людей, начиная новую жизнь, отречься от прошлого. Как выразил это Грант в своих мемуарах: «Война породила дух независимости и предприимчивости. Сегодня чувство такое, что молодой человек, чтобы иметь возможность подняться выше, должен вырваться из своего старого окружения»4. Пока люди искали неэтичный короткий путь к успеху, всеобщая гонка за богатствами угрожала захлестнуть существующие моральные нормы и низвергнуть авторитет церкви и государства.

Триумф Севера означал рост господства урбанизации, иммиграции, промышленного капитализма и наемного труда над аграрной экономикой Юга, призванной стагнировать десятилетиями. Война резко ускорила экономическое развитие, способствуя росту заводов, фабрик и железных дорог. Стимулируя технологические инновации и стандартизацию продуктов, она возвестила о приходе более регламентированной экономики. Мир мелких фермеров и коммерсантов начал увядать, отодвинутый на задний план исполинским новым миром массового потребления и производства. По мере того как развитие железных дорог набирало обороты, населяло Запад и завершилось кульминацией пуска первой трансконтинентальной железной дороги в 1869 году, оно породило сопутствующую манию земельных сделок, размещения акций и разработки недр. Люди поспешили использовать миллионы акров природных ресурсов, которые впервые можно было расчетливо выставить на рынок.

Иными словами, к концу Гражданской войны возникли условия для индустриальной экономики впечатляющих новых пропорций. Перед войной в федеральном правительстве числилось всего двадцать тысяч служащих, и оно сторонилось попыток регулировать бизнес. В отличие от Европы, у Америки не было традиций политического абсолютизма или главенства церкви, которые могли бы охладить дух предпринимательства, слабая фрагментированная политическая система позволяла коммерсантам процветать. В то же время Америка имела законодательный и административный аппарат, необходимый для поддержания современной промышленности. Существовало уважение к частной собственности и контрактам; люди могли зарегистрировать компанию с ограниченной ответственностью или объявить банкротство; а банковский кредит, пусть еще и не такой обильный и пусть при очень фрагментированной банковской системе, был доступен везде. Со временем правительство переписало правила капиталистической игры, усмирило тресты и сохранило конкуренцию, но, когда Джон Д. Рокфеллер взялся создавать свое состояние, отсутствие четких правил, видимо, способствовало творческому напору новой индустриальной экономики.

Вероятно, ни одна отрасль так не завлекала ветеранов Гражданской войны обещаниями разбогатеть за ночь, как нефтяная. Невероятное множество разношерстных демобилизованных солдат, многие все еще в форме и с ранцами и ружьями мигрировали в северо-западную Пенсильванию. Невозможно было устоять перед потенциальными барышами, будь то в бурении или во вспомогательных услугах; люди могли потребовать в два или в три раза больше денег, чем они осмелились бы просить в городе. Ида Тарбелл размышляла о том, что «этот уголок Пенсильвании собрал больше мужчин, чем, вероятно, любое другое место в Соединенных Штатах. По всему месторождению были разбросаны лейтенанты, и капитаны, и майоры – и даже генералы»5. Они принесли с собой военный подход к организации и воинствующий дух конкуренции, но они жаждали быстрой добычи и почти не демонстрировали намерений сформировать стабильное длительное предприятие, оставляя лазейку для ориентированного на систему Рокфеллера.

Война отрезала поставки с Юга скипидара, из которого делали конкурирующий осветительный продукт, камфин, тем самым простимулировав рост спроса на керосин. Война нарушила и китобойный промысел, и цены на китовый жир выросли вдвое. Керосин заполнил образовавшуюся пустоту, выдвинулся как основной продукт экономики и был готов к сумасшедшему послевоенному буму. Эта горючая жидкость продлила день в городах и разредила безлюдную тьму в селах. Нефть обеспечила смазочные материалы для колес тяжелой промышленности. Хотя вся нефтяная промышленность мира была втиснута в западную Пенсильванию, последствия ощущались везде. В 1865 году в письме бывшему офицеру штаба конгрессмен Джеймс Гарфилд ссылался на нефтяное помешательство: «Я беседовал о нефти с некоторыми представителями, занятыми в этом деле, так как вам известно, что лихорадка не на шутку захватила Конгресс… Нефть, не хлопок, теперь король в мире коммерции»6. Вскоре Джон Д. Рокфеллер будет править в этом мире, как абсолютный монарх.

Во многом Рокфеллер казался инструментом, тонко настроенным на дыхание времени, чистейшим воплощением динамичного, захватнического духа послевоенной эпохи. Как других магнатов Позолоченного века, его сформировала собственная вера в экономический прогресс, в применение науки в промышленности и в судьбу Америки как экономического лидера. Он приучил себя добиваться своего, подчиняя каждый импульс мотиву прибыли, работая над неуправляемыми эмоциями и стремясь почти к буддистской отрешенности от своих желаний и страстей. «Я имел скверный характер, – говорил Рокфеллер. – Думаю, можно сказать – отвратительный, если сильно меня рассердить»7. Поэтому он учил себя контролировать нрав и старался никогда не поддаваться возмущенным импульсам задетого самолюбия.

К концу Гражданской войны бледный элегантный молодой человек двадцати шести лет, с рыжеватыми золотистыми волосами и бакенбардами держался, как важная персона. Не успев создать с Сэмом Эндрюсом новую фирму, он уже принялся ее расширять. В декабре 1865 года они с Эндрюсом торжественно открыли второй нефтеперегонный завод, «Стандард Уоркс», номинальной главой которого был назначен брат Уильям. «Эксельсиор» и «Стандард Уоркс» подтвердили статус Рокфеллера как первого нефтепереработчика Кливленда в то время, когда город входил в число ведущих центров нефтеперегонки. Фотографии его первых очистительных заводов показывают малопривлекательную горстку строений, что-то вроде больших сараев, неравномерно разбросанных по склону холма. Сложив руки за спиной, Рокфеллер мерил шагами эти мастерские, заглядывая повсюду и, как перфекционист, замечая мельчайшие детали. Когда он увидел, как кто-то принялся разбирать неубранный угол, он улыбнулся и сказал: «Верно, всегда надо быть настороже!»8 Бригадиром он нанял Эмброуза Мак-Грегора, который, по описанию Рокфеллера, был «точным въедливым человеком, очень открытым, но, возможно, не склонным воспитывать людей»9. Импозантный человек, с усами, Мак-Грегор пользовался абсолютным доверием Рокфеллера по всем техническим вопросам. Так как заводы стояли в некотором отдалении от делового центра, Рокфеллер и Мак-Грегор часто обедали в пансионе миссис Джонс; обычно их изгоняли на крыльцо, так как в своих пропитанных нефтью сапогах мужчины постоянно оскорбляли нюх других посетителей.

Рокфеллера, человека, самостоятельно добившегося успеха в новой индустрии, не сдерживали прецеденты или традиции, и ему было не так сложно вводить новшества. Он продолжал ценить независимость от внешних поставщиков. Поначалу он платил мелким бондарям до двух с половиной долларов за бочку из белого дуба, потом, одним из первых применив эффект масштаба, решил, что самому изготовить сухие плотные бочонки дешевле; вскоре его фирма выпускала тысячи бочек, выкрашенных голубой краской, стоивших меньше доллара за штуку. Кливлендские бондари покупали и отправляли в свои мастерские сырой пиломатериал, а Рокфеллер спиливал лес и сушил в печах, чтобы уменьшить вес, и тем самым урезал транспортные расходы вдвое. И он постоянно расширял рынок побочных продуктов нефти и продавал кроме керосина эфир, парафин и вазелин.

В этот начальный период Рокфеллер испытывал хроническое беспокойство, работал в значительном стрессе, который создал себе сам. Хотя он не вникал в научную сторону переработки, он часто выполнял роль управляющего завода. При неустойчивых ценах ему иногда спешно требовалось отправить партию в Нью-Йорк, и он лично торопился к железной дороге, чтобы подбодрить людей, занимавшихся его грузом. «Никогда не забуду, как голоден я был в те дни. Я оставался на улице днем и ночью; я бегал вперед и назад по грузовым вагонам, если требовалось; я поторапливал ребят»10.

Нефтепереработчиков в те времена терзал страх, что пары загорятся и вспыхнет разрушительный пожар, который невозможно будет потушить. Пожары уже унесли многие жизни в отрасли – скважина Эдвина Дрейка, например, была уничтожена огнем осенью 1859 года. Во время Гражданской войны вдоль Ойл-Крик пылало так много губительных зарев, что нефтедобытчики вывешивали предупреждения «Курящие будут застрелены»11. Марк Ханна, впоследствии возглавлявший предвыборную кампанию президента Маккинли, вспоминал, как однажды утром в 1867 году он проснулся и обнаружил, что его кливлендский очистительный завод сгорел дотла, а вместе с ним его инвестиции, и от таких страхов люди круглосуточно жили, как на иголках. «Я ожидал, и ночью, и днем, знак о пожаре со стороны наших мастерских, – рассказывал Рокфеллер. – Затем там вдруг появлялось облако темного дыма, и мы мчались на место, как безумные. Мы, как пожарные, с их лошадьми и шлангами, постоянно были готовы действовать незамедлительно»12.

Новые предприятия несли столь серьезную и постоянную угрозу возгораний, что вскоре нефтеперерабатывающие заводы выдворили за пределы Кливленда, что ускорило развитие Кингсбери-Ран. В те годы нефтехранилища не окружали земляными насыпями, как начали делать впоследствии, поэтому если начинался пожар, все соседние цистерны превращались в пылающий ад. До появления автомобиля никто не знал, что делать с легкой фракцией сырой нефти, известной как бензин, и многие переработчики, под покровом ночи спускали эти отходы в реку. «Мы обычно сжигали его, как топливо, при перегонке нефти, – вспоминал Рокфеллер, – тысячи и сотни тысяч баррелей текли по ручьям и рекам, и земля пропиталась им из-за постоянных стараний избавиться от него»13. Из-за вредных отходов река Кайахога стала такой огнеопасной, что, когда капитаны пароходов кидали за борт тлеющие угли, вода вспыхивала пламенем. Каждый раз, когда в небе начинал клубиться черный дым, люди думали, что взорвался очередной завод, и цены на керосин взлетали. По крайней мере, задним числом слова Рокфеллера об этой вездесущей опасности звучат философски: «В те дни, когда звонил пожарный колокол, мы все бежали на завод и помогали тушить. Пока бушевал пожар, я доставал карандаш и планировал, как перестроить наши мастерские»14.

Даже ужас пожара тускнел в сравнении с возобновляющимися страхами, что скважины Пенсильвании иссякнут, а замены им не появятся. Как отметил Рокфеллер: «Сегодня она находилась здесь и завтра там же, и ни один из нас не имел уверенности, сколько продлятся поставки, без которых вложения эти не имели ценности»15. Уже к концу 1860-х послышались суровые пророчества о надвигающемся крахе промышленности. Нефтяники делились на два типа: тех, кто считал внезапный бум зыбким миражом и стремился забрать прибыль как можно скорее; и тех, кто подобно Рокфеллеру, видел в нефти основы длительной экономической революции. Во время оздоровительных проповедей, которые он каждую ночь служил сам себе в постели, Рокфеллер часто размышлял о недолговечности земного богатства, особенно нефти, и напутствовал себя: «У тебя изрядное состояние. У тебя хороший дом – теперь. Но предположим, что нефтяные скважины иссякли!»16 И все же будущее нефтяного дела стало для него предметом религиозной веры, как и чувство, что Господь благословил его и его предприятие. В конце 1867 году, за несколько дней до Рождества, он опоздал на поезд, который сошел с рельсов, и в ужасном крушении погибло много пассажиров. Рокфеллер сразу же написал Сетти: «Я рассматриваю это (и рассматривал, когда узнал об уходе первого поезда) как Провидение Божие»17.

Пока он еще не стал бельмом на глазу нефтедобытчиков, Рокфеллер часто надевал свой потрепанный нефтяной костюм и отправлялся во Франклин, штат Пенсильвания, где держал контору по скупке нефти, экономя таким образом на посредниках. Нефтяная лихорадка в Нефтяном регионе была столь заразна, что эти поездки притупляли все мимолетные сомнения, которые могли у него возникнуть касательно выживания промышленности. Как сообщил один из посетивших Ойл-Крик в 1866 году: «Люди думают о нефти, говорят о нефти, им снится нефть, запах и вкус нефти господствует во всем, что они едят и пьют»18. Поездки подзаряжали Рокфеллера, и он возвращался в Кливленд, окрыленный верой. По воспоминаниям друга: «По возвращении у него всегда было о чем рассказать, и он с горящими глазами говорил о желании преуспеть»19.

В 1860-х никто не знал, существуют ли крупные отложения нефти за пределами холмистой северо-западной Пенсильвании, поэтому дело немедленно приняло глобальный масштаб. В течение года после открытия Дрейка его представители продавали нефть в Лондоне и Париже, и Европа вскоре заявила о себе как о крупнейшем рынке сбыта американского керосина, импортировав сотни тысяч баррелей в первые годы Гражданской войны. Вероятно, ни одна другая американская промышленность не имела таких экспортных перспектив с самого момента зарождения. К 1866 году как минимум две трети кливлендского керосина уплывали за океан, а значительная часть его направлялась через Нью-Йорк, который превратился в перевалочный пункт для экспортируемой нефти. Рокфеллер сразу же увидел, что искать тех, кто впитает излишки производства, нужно за пределами американских берегов: «Представлялось абсолютно необходимым расширить рынок нефти и экспортировать в другие страны, что требовало большой и весьма трудной работы»20. В 1866 году он отправил Уильяма в город Нью-Йорк открыть фирму «Рокфеллер энд Компани», которая управляла бы экспортом с их кливлендских заводов.

Хотя Уильям был ненамного моложе Джона – «Мой брат на один год, один месяц и восемь дней младше меня», – уточнял Джон с забавной точностью, – он определенно обладал почтительностью и мышлением младшего брата^21. К этому времени Уильям уже устроил свою жизнь, женившись в мае 1864 года на Альмире («Мире») Джеральдине Гудселл, девушке из обеспеченной кливлендской семьи, выходцев из Новой Англии. На фотографии Уильям, молодой человек чуть старше двадцати лет с густыми бакенбардами и усами, ясным взглядом и широким гладким лбом, выглядит более умиротворенно и менее энергично, чем его старший брат. На протяжении всей жизни, несмотря на противоположность темпераментов – Уильям был грубовато-добродушный, дружелюбный, более свободный, чем Джон, в морали и манерах, – братья оставались сердечными товарищами и близкими коллегами. Уильям был прирожденным продавцом и легко очаровывал людей. Даже в Пенсильвании он был популярной личностью, обменивался слухами с нефтедобытчиками, тогда как Джон держался отчужденно. «Уильям судит обо всем согласно чутью и инстинкту, – тактично сказал Джон, сравнивая брата с собой. – Он не анализирует»22. Но инстинкты Уильяма были здравыми, он серьезно относился к делу, хотя и не раздувал его, как брат, в великие моральные крестовые походы.

Будучи новичком в коммерции, Уильям, как и его брат, сохранял осторожность. Поначалу он присоединился к Джону на месте бухгалтера в «Хьюитт энд Таттл», затем его увел местный мельник, и он оказался в фирме оптовых комиссионеров и поставщиков сельскохозяйственной продукции, и всего через год стал компаньоном. К двадцати годам он уже зарабатывал тысячу доларов в год – «Гораздо больше, чем я», – усмехался Джон – и завоевал доверие старшего брата^23. «Мой брат был молодым, активным и умелым и к тому же преуспевающим коммерсантом»24. Качество, которое больше всего ценил Джон в Уильяме, это абсолютная надежность. В более поздние годы Джон любил повторять историю, как его брат, молодой бухгалтер, проснулся ночью и понял, что совершил ошибку в накладной. Он так беспокоился, что не смог дождаться утра и отправился ночью к озеру на склад, чтобы корабль отплыл вовремя с поправленными бумагами. В 1865 году Уильям ушел из торгового дома «Хью, Дэвис энд Рокфеллер» и присоединился к нефтеперерабатывающему предприятию брата, а открывшийся в декабре завод «Стандард Уоркс» принадлежал фирме «Уильям Рокфеллер энд Компани».

Вскоре критики будут изображать Джона Д. Рокфеллера всемогущим волшебником нефтяного рынка, устанавливающим цены, как ему заблагорассудится, но пока, отправляя Уильяма в Нью-Йорк, Джон признавал, что цены на нефть целиком зависят от экспортного рынка. Когда в Нью-Йорк приходили вести о новом нефтяном фонтане в Пенсильвании, французские и немецкие покупатели, ожидая падения цен, просто переставали покупать, что делало повелителями цен именно их. «Они сидели там, будто стая стервятников, – вспоминал Рокфеллер. – Они не покупали, покуда цена очищенной нефти не падала совсем низко в силу прилива сырой нефти на рынок»25. Одной из задач Уильяма в Нью-Йорке было оповещать представителей фирмы в Нефтяном регионе о резком падении экспортных цен, чтобы те временно сократили объемы закупки сырой нефти.

Прибыв в Нью-Йорк, Уильям устроил невзрачную контору по адресу Пёрл-стрит, 181, поблизости от Уолл-стрит, что было крайне важно. Чтобы воплотить свои смелые схемы, Рокфеллерам был необходим значительный капитал, но они столкнулись с двумя, казалось непреодолимыми, трудностями. Элита банкиров с Уолл-стрит предпочитала финансировать железные дороги и правительство и считала нефтепереработку делом рискованным и ненадежным, не иначе как азартными играми. Помня о крайней пожароопасности и вероятности того, что нефть иссякнет, лишь немногие отважные души осмеливались ставить на нее. В то же время ненасытная потребность Джона Д. в деньгах превысила скромные ресурсы кливлендских банков, вынудив его расширить свой поиск до Нью-Йорка, где он мог получить кредит по более выгодным ставкам. «И мой дорогой брат, Уильям, находясь в метрополии, где представлялось более возможным найти деньги, нес груз финансов и показал заметную способность держаться спокойно и представить наше дело банкирам весьма хорошо»26. Благодаря дальновидности Джона, направившего его в Нью-Йорк, карьера Уильяма оказалась тесно связанной с Уолл-стрит – так что Джон впоследствии даже испытывал неудобство от этого.

Отойдя от дел, как серый кардинал делового мира, Джон Д. показывал серьезное недоверие к финансистам, хвалился, что никогда не занимал и был известен своим консерватизмом в денежных вопросах. И все же на раннем этапе своей карьеры он неизбежно обращался к банкирам. «Едва ли можно понять, насколько сложным делом было получить капитал на работающее коммерческое предприятие в то время», – признавал он^27. Если Рокфеллер когда-либо приближался к пресмыканию, это было в его вечных обращениях к банкирам. «Вначале нам приходилось идти в банки – почти на коленях, – чтобы получить денег и кредит»28. Имея дело с банками, он колебался между осторожностью и смелостью: он часто ложился спать, беспокоясь о том, как выплатит огромные займы, затем просыпался утром, отдохнувший после ночного сна и полный решимости занять еще больше^29.

Гражданская война ввела новую долларовую валюту и национальную банковскую систему, которая щедро снабжала кредитом послевоенную экономику. Многие разбогатели на заемном капитале, создав ложный блеск процветания. Рокфеллер был порождением этого нового основанного на кредитах общества и во многом обязан Труману Хэнди и другим кливлендским банкирам, которые признали в нем молодого исключительно перспективного предпринимателя. Он умело поддерживал образ восходящей звезды, которой банкиры не рисковали отказывать. Однажды Рокфеллер столкнулся с банкиром Уильямом Отисом, который позволил ему занять предельную сумму; некоторые директоры теперь высказывали опасения. Не мог бы Рокфеллер зайти и обсудить ссуды? «Я буду весьма рад продемонстрировать свою кредитоспособность в любое время, – ответил Рокфеллер. – На следующей неделе мне понадобится больше денег. Я хотел бы поручить мое дело вашему банку. Скоро у меня будут значительные суммы денег для вложений»30.

Предупредительный, но не раболепный, Рокфеллер знал, как успокоить нервных кредиторов, и одним из его основных правил было никогда не показывать, насколько сильно нужны деньги. Он с удовольствием вспоминал, как однажды шел по улице, пытаясь придумать, где срочно взять необходимую ссуду в пятнадцать тысяч долларов, когда по счастливой случайности мимо в коляске проезжал местный банкир, который остановился и спросил: «Как вы полагаете, г-н Рокфеллер, не найдете ли вы применение пятидесяти тысячам?» Рокфеллер, унаследовавший недюжинную долю актерского таланта своего отца, долго изучал лицо мужчины, затем, задумчиво растягивая слова, проговорил: «Что же, не позволите ли вы мне обдумать это дело двадцать четыре часа?» Потянув время, верил Рокфеллер, он заключал сделку на самых благоприятных условиях^31.

Рокфеллер славился образцом поведения, особенно среди баптистских представителей деловых кругов, но он обладал и другими чертами, за которые его очень любили банкиры. Он предоставлял правдивые факты, никогда не рассказывал небылицы, не увиливал при обсуждении проблем и быстро выплачивал ссуды. Неоднократно в начале его пути банкиры спасали его от кризисов, способных потопить предприятие. В одном банке директоры отказались предоставить ему очередную ссуду после того, как он пережил пожар на заводе, но еще не получил компенсацию по страховке. Придя на выручку, директор Стиллман Уитт попросил клерка принести собственный денежный ящик и торжественно объявил: «Господа, эти молодые люди вернее верного. А если они потребуют денег больше, я требую, чтобы банк их им выдал без рассуждений, если же вы потребуете бóльшего обеспечения – вот, господа, берите, сколько вам угодно»32.

Невероятное восхождение Рокфеллера непостижимо, если не вспомнить, что он всегда шел в бой, имея денег в избытке. Переносил ли он благополучно спады или пользовался преимуществом бума, он держал богатые запасы и выиграл многие торги просто потому, что его сундук был глубже. Рокфеллер живо описал, как он заручился помощью банкиров, чтобы перехватить один перерабатывающий завод:

«Мне нужно было несколько сот тысяч долларов и чистоганом. Закладные, поручительства, векселя и другие ценности не могли приниматься в расчет. Я получил известие около полудня, а ехать надо было поездом в три часа. Я в коляске скакал из банка в банк и просил каждого встречного директора или кассира, кто первый попадался навстречу, не расходовать и удержать для меня всю свободную наличность. Каждому я обещал вернуться за деньгами. И так, объездив из банка в банк весь город, я набрал нужную сумму. В три часа я уже сидел в поезде и катил в нужную местность. Там я сделал дело»33.

Чтобы организовать такую быструю кампанию, требовались долгие доверительные отношения с банками.

Так умело Рокфеллер справлялся с бесконечным поиском денег, что стал директором компании по страхованию от огня в 1866 году и директором «Национального банка Огайо» в 1868 году. К этому моменту он, вероятно, чувствовал себя уверенно, даже заносчиво, потому что не утруждал себя посещением совещаний, и его спешно исключили из одного совета. Производит впечатление его фантастическое продвижение, как быстро он превратился из скромного просителя в нетерпеливого бизнесмена. Теперь, когда он приближался к тридцати годам, у него было мало времени на скучных закостенелых директоров, и он часто обходился без условностей. Как он сказал однажды о собраниях совета банка: «Вначале я посещал, там были приятные пожилые джентльмены, они степенно сидели за столом и серьезно обсуждали проблему различий в новых замках сейфов. Это было по-своему неплохо, но уже тогда я был занятым человеком и особенно не имел времени на это. Поэтому они спешно от меня избавились».

При всей своей самоуверенности Рокфеллер нуждался в единомышленнике, который разделял бы его мечты, поддерживал его планы и укреплял его решимость, и этим незаменимым альтер эго стал Генри Моррисон Флаглер. На девять лет старше Рокфеллера, с яркой лихой привлекательностью, Флаглер был красавцем с яркими голубыми глазами, гладкими черными волосами и подкрученными вверх усами. «Он носил одежду самого последнего кроя, – сказал с восхищением посыльный. – Он держался с королевской уверенностью. Я ни у кого не видел таких густых черных усов и таких красивых волос»34. Остроумный и многословный, оживленный и деятельный, Флаглер тем не менее держал при себе свои мотивы и происхождение и со временем превзошел своего неразговорчивого молодого компаньона в уходе от расспросов любопытных.

Воспитание Флаглера и Рокфеллера имело некоторые заметные параллели. Родился Флаглер в Хопуэлле, штат Нью-Йорк, в 1830 году, в семье бедствующего пресвитерианского пастора, вырос в районе озер Фингер на севере Нью-Йорка, затем переехал в Толедо, штат Огайо. Ранее его мать, Элизабет, была замужем за Дэвидом Харкнессом, доктором из Белвью, штат Огайо, у которого уже был сын, Стивен, от первого брака. У пары родился второй сын, Дэн, а потом Дэвид Харкнесс умер. Элизабет вышла замуж за Айзека Флаглера. Преподобный Флаглер, мужчина, очевидно, смелый и принципиальный, вызвал переполох, сочетав браком в Толедо молодого мулата с белой женщиной.

Бросив в четырнадцать лет школу, Генри отправился в Репаблик, штат Огайо, и работал в маленькой сельской лавке Леймона Харкнесса, младшего брата доктора Харкнесса. Днем он продавал патоку и сухие продукты, а ночью спал в продуваемой задней части магазина. Позже он сложил романтические истории о своей первой работе. Для особых клиентов Флаглер открывал бочонок с бренди, спрятанный наверху. Еще больше связав жизнь с родственниками со стороны Харкнессов, в 1853 году Генри женился на дочери Леймона, кареглазой застенчивой Мэри.

Перед Гражданской войной Генри заработал приличные деньги на зерне в предприятии Леймона в Белвью, в кукурузном и пшеничном поясе в округе Сандаски, и значительную часть продукции он отправлял в Кливленд. «Джон Д. Рокфеллер был комиссионером в Кливленде, и я отправлял ему порядочное количество грузов пшеницы, он продавал ее как мой агент», – вспоминал он^35. В качестве прибыльной побочной деятельности Флаглер и Харкнессы взяли долю в винокурне, производящей виски, куда также сбывали излишки зерна. Как и Рокфеллер, Флаглер был добропорядочным молодым человеком, никогда не произносившим ругательств страшнее, чем «Гром и молнии!». Алкогольное предприятие Флаглера, как человека непьющего, учителя воскресной школы и сына священника, не согласовывалось с его принципами – хотя доходы, очевидно, лили бальзам на его совесть. «Я имел сомнения по поводу этого дела и отказался от него, – поделился он как-то, – но прежде заработал пятьдесят тысяч долларов в Белвью»36. Купаясь в деньгах, он построил величественный викторианский особняк, «Пряничный дом», который ярко освещали лампы на угольной нефти. В числе гостей был Джон Д. Рокфеллер, тогда занимавшийся счетами в своей фирме с Морисом Кларком. «То был дельный и бойкий паренек, полный сил и энергии, – отрекомендовал его Рокфеллер, как будто из них двоих младшим был Флаглер^37.

Во время Гражданской войны Флаглер, подобно Рокфеллеру, нанял себе замену. Его фирма была крупным поставщиком зерна для армии Союза, и в 1862 году, наполнив до краев сундуки доходами военного времени, он подыскивал свежие возможности. Здесь Флаглер допустил единственный грубый просчет в карьере, когда взял значительную долю в компании, занимающейся солью, в Сагино, штат Мичиган, и перевез туда семью. Когда война закончилась, спрос на соль резко упал и его фирма обанкротилась, став жертвой классического цикла подъемов и спадов. Он все потерял, и его выручил из беды гигантский заем от семьи Харкнессов. «По истечении трех лет я потерял мое небольшое состояние и задолжал пятьдесят тысяч долларов примерно пятидесяти тысячам ирландцев, которые работали на соляной фабрике», – рассказывал Флаглер^38. У него было достаточно возможностей поразмышлять над противоречиями рыночной экономики, в который динамичные отрасли промышленности быстро растут в период процветания, а затем неизбежно теряют силу во время спада. Чтобы справиться с переизбытком производства, многие компании в Сагино, производящие соль, предпочли сотрудничество конкуренции и объединились в картели в попытке поддержать цены на соль, создав тем самым прецедент для «Стандард Ойл».

После отрезвляющей перемены судьбы у Флаглера начался унылый период, когда ему иногда приходилось пропустить обед, чтобы сэкономить денег. Вернувшись в Белвью, он пытался торговать войлоком и продавать изобретенную им машину, которая предположительно делала идеальные подковы. Решив попытать судьбу в Кливленде (куда Стивен В. Харкнесс перебрался в 1866 году), он взялся продавать зерно у Мориса Кларка, бывшего компаньона Рокфеллера и, по стечению обстоятельств занял место, только что освобожденное Рокфеллером. Возможно, желая подразнить Кларка, Рокфеллер пригласил Флаглера арендовать стол в своих конторах в Секстон-Блок. Когда Флаглер начал процветать, он отдал долги, купил прекрасный дом на Юклид-авеню и начал посещать Первую пресвитерианскую церковь.

Прогуливаясь вместе с работы и на работу, Флаглер и Рокфеллер, вероятно, быстро обнаружили примечательное родство душ предпринимателей. Раздражаясь на свою зависимость от ссуд и задаваясь вопросом, когда он исчерпает капитал местных банков, Рокфеллер теперь выискивал крупных частных инвесторов и скорее всего остро осознавал, что родственники Флаглера богаты. Через Флаглера он познакомился со Стивеном В. Харкнессом, к тому моменту одним из богатейших людей Кливленда, и настойчиво попросил у него ссуду. Харкнесс, похожий на медведя человек, с густыми слегка растрепанными волосами, пышными бакенбардами и усами, как у моржа, сделал состояние во время войны, воспользовавшись внутренней политической информацией. Будучи сподвижником сенатора США от штата Огайо Джона Шермана, в 1862 году он вовремя получил известие о готовящемся шаге правительства обложить налогом в два доллара каждый галлон солодовых и крепких спиртных напитков. Прежде чем налог вступил в силу, Харкнесс деловито запасся вином и виски и даже совершил набег на хранилища принадлежащего ему местного банка, чтобы вложить побольше денег в эту операцию^39. Когда в июле 1862 года налог вступил в силу, он продал свой огромный запас спиртного с прибылью по меньшей мере в триста тысяч долларов. По иронии судьбы, самыми значительными вливаниями в дело Рокфеллера, убежденного сторонника трезвости, стали сомнительные барыши от спиртного.

В 1867 году Рокфеллер пришел к Стивену В. Харкнессу договориться о крупном займе, и во время разговора, продлившегося почти час, последний увидел великолепную возможность ввести в дело Генри и вместо выдачи ссуды попросил крупный пакет акций в компании. Вложив сто тысяч долларов – треть капитала новой фирмы, – Харкнесс поставил в качестве условия своей инвестиции, назначение Генри казначеем и его личным представителем. Как Харкнесс сказал Рокфеллеру: «Молодой человек, берите денег, сколько угодно. Вы на верном пути, и я с вами Что касается Генри, – добавил он: – Я сделаю его моим сторожевым псом»40. Так как Харкнесс одновременно являлся директором банков, железных дорог, горного промысла, владельцем недвижимости и производственных компаний, это знакомство привело Рокфеллера в новую вселенную деловых связей.

4 марта 1867 года «Кливленд Лидер» объявила о создании нового товарищества, «Рокфеллер, Эндрюс энд Флаглер», с конторой в Кейс-Билдинг, прочном каменном строении с округлыми окнами в романском стиле, расположенном на престижной Паблик-сквер. «Эта фирма одна из старейших в деле нефтепереработки, а оборот ее уже колоссален… Их предприятие одно из крупнейших в Соединенных Штатах. Из числа многих компаний по очистке нефти эта представляется одной из наиболее успешных; ее значительный капитал и прекрасно зарекомендовавшее себя руководство уберегли фирму от многих подводных камней, о которые нефтеперегонные… дома столь часто разбивались»41. Читая описание, можно подумать, что фирмой руководят седовласые степенные мужчины, тогда как Рокфеллеру, вундеркинду кливлендского бизнеса, было всего двадцать семь лет.

Начав с Флаглера, Рокфеллер принялся собирать команду способных и близких по духу руководителей направлений, команду, которая преобразит кливлендского нефтепереработчика в мощнейшую промышленную компанию мира. И Рокфеллер, и Флаглер быстро схватывали цифры и бесконечно ловко управлялись с балансом. Ни для одного из них не представлял интереса скромный успех, оба были готовы пойти так далеко и так быстро, как только позволит рынок. Как хвалился Флаглер: «Я всегда был доволен, но не был удовлетворен»42. Для Рокфеллера энтузиазм компаньона стал тонизирующим, он отметил, что Флаглер: «…всегда был на стороне смелых, и его железной энергии компания обязана не одним успехом своих самых ранних начинаний»43. Флаглер был закален неудачей и знаком с опасностями излишней самонадеянности, что, вероятно, было полезно, учитывая величественные цели компаньонов^44.

Рокфеллер любил высказывание Флаглера о дружбе на деловом основании, которая лучше дела на дружеских основаниях. Несколько десятилетий они работали вместе почти безукоризненно. В ранние годы мужчин связывала общая мечта, они жили недалеко друг от друга и казались практически неразлучными. Как отметил Рокфеллер в своих мемуарах: «Мы встречались, идя в контору, вместе шли завтракать по домам и вечером шли вместе домой. В дороге конторская текучка не мешала, и мы спорили, рассуждали и замышляли новые планы». Для человека столь сдержанного, как Рокфеллер, эта картина предполагает непринужденный обмен идеями, какой он допускал с очень немногими людьми.

В конторе их близкая дружба была очевидна посетителям, так как компаньоны делили многие обязанности, и их столы стояли вплотную друг к другу. Рокфеллер и Флаглер даже выработали коллективный способ написания писем – они передавали друг другу набросок текста, каждый понемногу вносил улучшения, пока письмо не сообщало именно то, что они хотели сказать, но ни слогом более. Затем письма готовились к передаче на рассмотрение самому строгому судье, госпоже Рокфеллер, которая, по словам одного из служащих конторы, была «известна как самый ценный советчик»45. Флаглер прекрасно владел речью, и у него был такой дар к составлению официальных документов и выискиванию скрытых ловушек в контрактах, что, по утверждению Рокфеллера, тот мог бы преподавать приемы составления контрактов адвокатам – немалое преимущество для фирмы, которая окажется втянута в судебные тяжбы.

Впоследствии Флаглер превратился в вельможу таких богатых вкусов, что на этом фоне особенно выделяется аскетичный стиль его ранних лет. Он не только работал шесть дней в неделю, но и сторонился баров и театров, как мастерских дьявола, и стал старостой Первой пресвитерианской церкви. Как и Рокфеллер, он поддерживал требовательность к себе и откладывал получение вознаграждения. Свои первые небогатые дни в Кливленде он оценивал так: «Я носил тонкое пальто и думал, как удобно мне будет, когда я смогу позволить себе длинный толстый «олстер». Я брал обед с собой в кармане, пока не стал богатым человеком. Я учился в школе требовательности к себе и самоотверженности. [Мне] было сложно, но я лучше был бы собственным тираном, чем позволил тиранизировать меня кому-то другому»46. Его жена, Мэри, в 1870 году родила сына, Генри Харкнесса Флаглера, и после родов осталась инвалидом. Следующие семнадцать лет Флаглер по вечерам оставался дома и читал ей часами напролет, а Джон и Лора Рокфеллеры часто заходили, чтобы сгладить унылые вечера этой семейной пары.

То, что Флаглер стал самым ценным его партнером, всегда было для Рокфеллера неоспоримой догмой, и все же возникает вопрос, являлось ли это влияние в целом благотворным. Флаглер, человек кипучий, когда был охвачен идеей, не стал бы дотошно разбираться с правовыми тонкостями, и даже Рокфеллер уклончиво намекал на опасности, которые несла своевольность Флаглера. «Он был человек большой силы и твердости духа, – говорил о нем Рокфеллер, – хотя, возможно, временами, воодушевляясь, нуждался в сдерживающем влиянии»47. У себя на столе Флаглер держал цитату из популярного романа «Дэвид Гарум»: «Поступай с другими так, как они поступили бы с тобой – и будь первым»48. Для карьеры Рокфеллера этика Флаглера оказалась очень значимой, ведь Флаглер был идейным вдохновителем многих переговоров с железнодорожными компаниями – отдельно взятый скандальный аспект истории «Стандард Ойл». Непонятно, существовал ли человек, способный умерить энергичное неукротимое стремление Джона Д. Рокфеллера, но сумасбродный Флаглер не был особенно заинтересован в том, чтобы переносить уроки своей воскресной школы на светский бурный мир переработки нефти. В том, что касалось Рокфеллера, прибытие в компанию Флаглера оказалось судьбоносным, так как нефтяная промышленность готова была погрузиться в невиданный хаос, что делало отношения с железными дорогами чрезвычайно важными.

Транспорт приобрел стратегическое значение в нефтяном деле по элементарной причине: Дрейк обнаружил нефть в далеком труднодоступном месте, которое поначалу почти не обслуживалось железными дорогами. В течение нескольких лет погонщики – извозчики, которые вывозили бочки, – безжалостно пользовались своим положением и требовали заоблачные деньги. Нефть являлась относительно дешевым стандартизированным товаром, поэтому цены на транспортировку неизбежно оказывались критическим фактором в конкурентной борьбе. Логичное и элегантное решение – соорудить полноценную трубопроводную сеть – встретило грубое сопротивление со стороны погонщиков, оказавшихся под угрозой лишения заработка. За время безумия Питхола 1865 года, Сэмюэл Ван Сикель проложил двухдюймовую трубу (ок. 5 см) от Ойл-Крик до железнодорожных путей в шести милях милях (ок. 9,5 км). Не обращая внимания на вооруженную охрану, рыскающие банды погонщиков приходили каждую ночь и вырывали куски трубы. Когда Генри Харли запустил вторую трубу, они выкапывали трубы и поджигали цистерны, вынудив Харли выставить небольшую армию детективов Пинкертона, чтобы подавить бунт. Погонщики, вероятно, знали, что сражаются в арьергарде, но на некоторое время им удалось оттянуть прокладку системы труб.

Между невежественной диктатурой погонщиков и эффективными трубопроводами возникло междуцарствие, во время которого железнодорожные компании пользовались повсеместным влиянием на все происходящее в промышленности. Поначалу они пытались переправлять бочки на открытых платформах, но от колебаний и тряски в дороге сосуды трескались и их содержимое проливалось. После Гражданской войны этот рискованный способ вытеснили примитивные вагоны-цистерны – два сосновых чана, поставленных на железнодорожную платформу – на смену которым вскоре пришли литые железные цистерны, которые и стали стандартом в промышленности. Подобные технические преимущества позволили железным дорогам быстро перевозить нефть через континент и значительно расширили территорию рынка нефтепродуктов.

В первые годы нефтяной бизнес приносил настолько легкие деньги, что нефтеперегонные заводы выросли в шести конкурирующих центрах. Центры внутри страны (Нефтяной регион, Питтсбург и Кливленд) и центры на морском побережье (Нью-Йорк, Филадельфия и Балтимор) решительно бились за контроль над оборотом. Казалось бы, близкое расположение скважин должно дать перерабатывающим предприятиям западной Пенсильвании бесчисленные преимущества, но им приходилось завозить химикаты, бочки, оборудование и рабочих, а следовательно, они испытывали явные затруднения. С другой стороны, эти заводы так экономили на транспорте, что воображали себя главными в нефтяном деле. Позже Рокфеллер признал, что у него самого был соблазн перенести деятельность в Пенсильванию, но и он, и его компаньоны не хотели переселять семьи или списывать свои значительные вложения в Кливленде. Они опасались, что слава Нефтяного региона скоро уйдет в небытие, как позже отметил Рокфеллер, и его утверждение перекликается с поэмой Перси Биши Шелли «Озимандия»:

«Вы видели Питхол и Нефтяной центр, где когда-то стояли большие процветающие города, а люди делали на нефти миллионы долларов. Теперь это дикие места, поросшие сорняками, и больше ничто не напоминает об их величии, лишь сохранившиеся стены старых домов и память нескольких стариков. Благоразумные люди остерегались вкладывать весь свой капитал в подобных местах»49.

Даже в преклонные годы Рокфеллер не желал признаваться, по политическим соображениям, в главной причине своей привязанности к Кливленду: город был узлом стольких транспортных сетей, что Джон имел огромное пространство для маневров при переговорах о перевозке грузов. В летние месяцы он мог отправить нефть по воде, и это значительно усиливало его позиции в разговорах с железными дорогами. Его фирма «в навигацию на озере и канале могла погрузить нефть в Кливленде на суда, а из Буффало по каналу Эри доставить на свои склады в Нью-Йорке дешевле, чем по ставкам, предложенным железнодорожными компаниями»50. Владея этим мощным оружием, Рокфеллер получил такие превосходные железнодорожные тарифы, что компенсировал необходимость сначала отправлять сырую нефть в Кливленд, а затем очищенную на атлантическое побережье – окольным маршрутом, чем из Титусвилла напрямую в Нью-Йорк. Кливленд, пользуясь железнодорожным сообщением с Чикаго, Сент-Луисом и Цинциннати, естественным образом становился воротами к западным рынкам. Очевидно, другие кливлендские нефтепереработчики произвели такие же вычисления, и к концу 1866 года город поддерживал пятьдесят заводов, уступая первое место только Питтсбургу. Предприятия в Кливленде оказались столь многочисленны, что от их едкого смрада, окутавшего окраины, портилось пиво на местных пивоварнях и скисало молоко.

Кливленд имел доступ к каналу Эри, и озеру Эри и город обслуживали три основные железнодорожные компании, которые открывали его заводам внутри страны прямой путь к восточным портам: Нью-Йоркская Центральная шла на север от города Нью-Йорк в Олбани, а затем на запад в Буффало, где ее линия «Лейк Шор» вела вдоль озера Эри в Кливленд; железная дорога «Эри» тоже бежала через штат Нью-Йорк до местечка южнее Буффало, где ее линия «Атлантик энд Грейт Вестерн» отходила на юг в Кливленд и Нефтяной регион; и величественная Пенсильванская железная дорога из Нью-Йорка и Филадельфии в Гаррисберг и Питтсбург. Рокфеллер и Флаглер виртуозно сталкивали эти три железнодорожные компании друг с другом в, казалось бы, бесчисленных комбинациях. Им даже удалось манипулировать такими грозными фигурами, как знаменитый Джей Гулд, который вырвал железную дорогу «Эри» у Коммодора Вандербильта в 1868 году. В своих сделках Флаглер выделил Гулда как самого честного и справедливого из глав железнодорожных компаний, а Рокфеллер, когда его попросили назвать величайшего известного ему предпринимателя, сразу же упомянул Гулда^51. Сам Гулд позже заявил, что Джон Д. Рокфеллер обладал «величайшим творческим талантом» в истории американской экономики^52.

Прошло не так много времени, и различные центры нефтепереработки поспешили сформировать тактические союзы с железнодорожными сетями. Учитывая расположение их путей, Нью-Йоркская Центральная и «Эри», естественно, хотели поддержать Кливленд и считали Рокфеллера важным союзником в развитии направления по перевозке нефти. При простом доступе к нефтяным месторождениям через реку Аллегейни, оптимальным мог бы показаться Питтсбург, но его заводы находились в заложниках грузовой монополии Пенсильванской железной дороги. В результате недальновидной и, в конечном итоге, разрушительной политики по отношению к Питтсбургу, Пенсильванская железная дорога решила, что прибыльнее везти сырую нефть из Ойл-Крик прямо на заводы в Филадельфии или Нью-Йорке, чем очищать ее в Питтсбурге. Сокрушив город тарифами, железнодорожная компания обогатилась за счет значительной краткосрочной прибыли, но пожертвовала будущим Питтсбурга как центра нефтепереработки и открыла путь господству другого города, который больше всего хотела изжить: Кливленда. Как позже сказал Рокфеллер, благодаря позиции Пенсильванской железной дороги ему оказалось проще найти точки соприкосновения с ее главными соперниками, и он сговорился с Нью-Йоркской Центральной и «Эри», чему Пенсильвании оказалось крайне сложно помешать.

К концу 1860-х годов в прессе появились сообщения о заявлении Пенсильванской железной дороги о том, что в Кливленде «нефтеперерабатывающий центр будет стерт, словно тряпкой» – оно навсегда отпечаталось в памяти Рокфеллера. Он счел это объявлением войны и решил ответить самыми серьезными контрмерами, имевшимися в его распоряжении. Рокфеллер всегда действовал в соответствии с деловым девизом Флаглера, отдавая предпочтение «быстрым, настойчивым и решительным мерам»53. После выпада Пенсильванской железной дороги Кливленд охватила паника, местные нефтепереработчики приготовились переводить свои заводы в Ойл-Крик. Рокфеллер, сохраняя ясность ума среди всеобщей истерии, увидел, что хаос можно обратить себе на пользу. Угрожая отобрать у остальных весь объем перевозок нефти, Пенсильванская железная дорога поставила «Эри» и Нью-Йоркскую Центральную в уязвимое положение, и Рокфеллер с Флаглером решили воспользоваться этим рычагом и выжать из них исключительные уступки.

Весной 1868 года Джей Гулд подготовил секретное соглашение с Рокфеллером и Флаглером, в результате которого они стали обладателями акции дочерней компании «Аллегейни транспортейшн компани», первой крупной трубопроводной сети, обслуживающей Ойл-Крик. По этой сделке кливлендские предприниматели получили невероятную скидку в семьдесят пять процентов на перевозки нефти по системе «Эри». Наткнувшись на эту невероятную золотую жилу, Флаглер заключил сделку и с «Атлантик энд Грейт Вестерн», дочерней компанией «Эри», которая дала Рокфеллеру, Эндрюсу и Флаглеру крайне выгодные тарифы на железнодорожные перевозки между Кливлендом и Нефтяным регионом.

В этот сезон щедрых уступок Флаглер вышел и на генерала Дж.-Г. Деверё, только что назначенного вице-президентом железной дороги «Лейк Шор», входившей в систему Нью-Йоркской Центральной. Деверё, по образованию гражданский инженер, в свое время частично переоборудовал железные дороги в северной Виргинии, чтобы помогать армии Союза, и удостоился похвалы Линкольна. Обсуждая с ним новые принципы работы, Рокфеллер и Флаглер приводили аргументы в пользу льготных тарифов, которые были более чем сопоставимы со скидками, предоставленными Пенсильванской железной дорогой ее клиентам в Нефтяном регионе. Другими словами, молодые кливлендские предприниматели ловко обратили свое неблагоприятное географическое расположение в мощный инструмент ведения переговоров и получили тайные тарифы, позволившие им отправлять сырую нефть в Кливленд, а затем очищенную в Нью-Йорк всего за доллар и шестьдесят пять центов за баррель по сравнению с официальным тарифом в два сорок.

В обмен на эту необычайную уступку Рокфеллер и Флаглер не стали дожимать железнодорожные компании – для этого предприниматели были слишком умны, – а предложили привлекательные поощрения. Например, они приняли на себя юридическую ответственность за пожар и другие несчастные случаи и соглашались не пользоваться водным транспортом в летние месяцы. Самым большим пряником, которым они помахали перед носом Деверё, стало обещание обеспечить «Лейк Шор» ошеломляющий объем – по шестьдесят вагонов очищенной нефти ежедневно. Рокфеллер не обладал на тот момент такими перерабатывающими мощностями, чтобы сдержать это смелое обещание, он, очевидно, собирался координировать поставки с другими кливлендскими нефтепереработчиками. Ни одна железнодорожная компания не устояла бы перед перспективой стабильных отгрузок, так как они позволяли отправлять целые составы нефтеналивных цистерн вместо пестрого ассортимента грузовых вагонов, забирающих разную продукцию по разным станциям. Объединив многих мелких грузоотправителей в одного крупного, делающего регулярные однородные поставки в значительных количествах, железные дороги могли сократить время движения поездов в Нью-Йорк и обратно с тридцати дней до десяти и работать с парком из шестисот вагонов вместо тысячи восьмисот.

Рокфеллер, не склонный замалчивать свои достижения, знал, что сделка революционная: «Это был большой, регулярный объем товара, какой до сих пор не получала упомянутая компания»54. С этого момента железнодорожные компании оказались лично заинтересованы в создании гигантской нефтяной монополии, которая снизит их издержки, увеличит их доходы и в целом упростит им жизнь. Как и в других отраслях, железные дороги способствовали росту крупных предприятий, эффект масштаба которых позволял им оперировать более эффективно – факт, вызывавший тревогу мелких нефтепереработчиков, испытывавших серьезные затруднения, которые постепенно отсеивались в дикой конкурентной борьбе.

Без сомнений, сделка с «Лейк Шор» стала переломным моментом для Рокфеллера, нефтяной промышленности и всей американской экономики. Десятилетия спустя Ида Тарбелл осудила ее как первородный грех Рокфеллера, из которого выросли все другие. «Господин Рокфеллер, несомненно, видел к 1868 году, что не имеет законного превосходства над теми, кто конкурировал с ним в Кливленде, которое позволило бы ему выдвинуться из рядов таких же предпринимателей»55. Только готовность Рокфеллера обманывать и срезать углы, утверждала Тарбелл, позволила ему опередить стаю. Эта претензия, которую не уставали повторять самые враждебные критики Рокфеллера, сильно преувеличена, так как еще до получения первой скидки Рокфеллер уже был крупнейшим в мире нефтепереработчиком, и объем его производства был равен объему трех следующих за ним кливлендских заводов вместе взятых. Вообще, в первую очередь именно уникальный масштаб его деятельности позволил заключить невероятную сделку. Но Тарбелл верно подметила, что господствующее положение Рокфеллера давало главное преимущество – особые возможности получить от железных дорог уступки по грузам.

Заключив историческую сделку, Рокфеллер и Флаглер не испытывали уколов совести, триумф вызвал их откровенное ликование. «Я помню, как «Стандард» получила свою первую скидку, – сказал Флаглер. – Я отправился домой, испытывая огромную радость. Я одержал большую победу, думал я»56. Но компаньоны знали, что участвуют в деле темном и спорном, так как скидки давались под большим секретом. Много лет спустя Рокфеллер объяснил одному представителю железнодорожной компании, что их сделки с «Лейк Шор» строились на устных договоренностях и никогда не переносились на бумагу. «Наши люди думают, что ни дороге «Лейк Шор», ни нам не будет полезен контракт, и с честными намерениями и желанием содействовать интересам друг друга мы послужим друг другу лучше, если сможем сказать, что у нас нет контракта»57. Так как многие железнодорожные сделки скреплялись рукопожатием, а не подписью, Рокфеллер мог беззаботно отрицать их существование, не опасаясь неловкости опровержения впоследствии.

Флаглер, как главный специалист по транспортным сделкам, курировал знаменательный пакт, и Рокфеллер всегда воздавал ему должное за это. Отчасти из скромности, но также из выработанной годами привычки прятать следы и притворяться, что он был в другом месте, когда принимались важные решения. Рокфеллер действительно не возглавлял переговоры с «Лейк Шор», но находился в самом эпицентре. 19 августа 1868 года он отправил Сетти из Нью-Йорка интереснейшее письмо, свидетельствовшее о его решительном настрое в отношении Вандербильтов, которые держали Нью-Йоркскую Центральную железную дорогу, материнскую компанию «Лейк Шор». «Господин Вандербильт посылал за нами вчера к двенадцати, мы не пошли, ему не терпится иметь с нами дело, и он предлагал встретиться по поводу условий. Мы передали карточку с посыльным, чтобы Вандербильт мог найти нашу контору»58. Этот момент стоит выделить особо: двадцатидевятилетний Джон Д. Рокфеллер требует, чтобы семидесятичетырехлетний Коммодор Вандербильт, император железнодорожного мира, пришел к нему. Этот отказ раболепствовать, склоняться или кланяться другим, необходимость говорить с людьми на своих условиях, в назначенное время и на своей территории, выделяло Рокфеллера всю его карьеру.

Кливленд, подбодренный сделкой с «Лейк Шор», вскоре обошел Питтсбург как ведущий центр нефтепереработки, а журналисты впервые принялись выяснять происхождение Рокфеллера. В 1869 году один писатель поражался влиянию, которого этот лаконичный молодой человек в своей сдержанной манере уже достиг в Кливленде. «Он уступает лишь немногим в наших деловых кругах. Сосредоточенность на одном деле, отказ от всех почетных должностей, требующих времени, методичность во всем, что относится к его предприятию, и он каждый вечер знает, в каких он отношениях с миром»59.

Железнодорожные скидки – сегодня предмет малопонятный и забытый – вызывал жаркие споры в послевоенной Америке, так как от них напрямую зависело формирование экономики и распределение богатства. Во власти железнодорожных компаний было либо создать экономику с концентрацией производства и пропорционально растущими компаниями, либо увековечить экономику мелких предприятий, существовавшую до Гражданской войны. Широкое распространение скидок ускорило переход к интегрированной национальной экономике, в которой многочисленные гигантские компании пользовались льготными тарифами на грузы.

Рокфеллер справедливо утверждал, что не он придумал скидки и что Пенсильванская железная дорога выдала их тысячи за шесть лет, предшествовавших его судьбоносной сделке с «Лейк Шор». «Нефть не была исключением, это было обычным делом во всех видах грузов; в товарах, зерне, во всем»60. Скидки неизбежно сопутствовали росту железных дорог. Общая протяженность железнодорожного полотна удвоилась за восемь лет после Гражданской войны и составила семьдесят тысяч миль (ок. 112 600 км) дороги были обременены высокими фиксированными расходами и крупными долгами по облигационным займам. Это вынуждало их, чтобы выжить, поддерживать большой стабильный объем грузовых перевозок и не вылезать из жестоких тарифных войн. Отправители выпрашивали скидки, но скидки не менее упорно навязывали и агенты железнодорожных компаний, страстно желающих привлечь новые предприятия. Железные дороги поддерживали фикцию официальных тарифов, одновременно втайне давая льготы избранным. Со временем отношения между железнодорожными компаниями и крупными отправителями становились все более близкими и закрытыми. Десятилетиями Рокфеллер и его коллеги пользовались бесплатными проездными билетами на всех крупных железнодорожных линиях, и рассматривали это не как откат, а как естественную прерогативу их бизнеса.

Рокфеллер никогда не считал скидки преступными или незаконными или благами, доступными только властным монополиям. Он совершенно верно подметил, что официальные тарифы всегда были фарсом, точкой отсчета для начала торга. Многие нефтепереработчики получали скидки, не только ведущие фирмы, и некоторые крошечные конкуренты на деле пользовались более выгодными условиями, особенно от Пенсильванской железной дороги. Деловые бумаги Рокфеллера отражают значительное недовольство внутри фирмы этим неравенством, за которые он и его коллеги регулярно устраивали разнос представителям железных дорог в важные моменты переговоров. Но, несмотря на множество примеров сопоставимых скидок у конкурирующих заводов, ни одна другая фирма не пользовалась таким количеством скидок столь регулярно, столько лет и в таком колоссальном масштабе, как фирма Рокфеллера. Поэтому его предположение, что скидки играли лишь второстепенную роль в его успехе, несколько неискренно.

Так было ли оправданным со стороны Иды Тарбелл и других обличителей очернить всю карьеру Рокфеллера на основании железнодорожных скидок? К сожалению, определенный ответ дать невозможно, так как эта спорная ситуация относится к размытым границам этики и закона. Со строго экономической точки зрения, Рокфеллер прочно стоял на ногах, настаивая, что отправители крупных партий заслуживают скидку. «Кто купит говядину дешевле всего – домохозяйка для своей семьи, буфетчик для клуба или отеля или начальник службы снабжения для армии? Кто имеет право на большую скидку от железнодорожной компании – те кто дает ей 5000 баррелей в день или те, кто дает 500 баррелей – или 50 баррелей?»61 Кроме того, что фирма Рокфеллера обеспечивала стабильные отгрузки нефти, она постоянно инвестировала в склады, терминалы, погрузочные платформы и другие объекты, поэтому железные дороги скорее всего получили больше дохода от ее грузов, чем от грузов конкурентов, плативших по более высоким тарифам. Мелкие нерегулярные отправители являлись бичом железных дорог по простой технической причине – поезда были вынуждены неоднократно останавливаться и забирать всего по одной партии нефти. Чтобы выполнить условия сделки с «Лейк Шор», Рокфеллеру пришлось запустить свои заводы на полную мощность, даже падении спроса на керосин. Таким образом, он уплатил за скидки и чувствовал, что равные тарифы для всех отправителей нечестным образом ставят его фирму в невыгодное положение.

Возможно из-за того, что Ида Тарбелл высветила вопрос о скидках ярким прожектором, в своих более поздних интервью Рокфеллер страстно настаивал, что настоящие доходы его фирмы зависели не от этого. Он даже намекал, произнося как бы реплики в сторону, что шумиха со скидками удобно отвлекла внимание общественности от других, гораздо более доходных сторон его деятельности: «Таким же образом много всего было сказано о многолетних скидках и льготах, а в «Стандард Ойл Компани» хорошо знали, что общество идет не по тому следу. Там знали, откуда шли доходы, но сочли неразумным сообщать публике, и особенно своим конкурентам, о настоящих причинах их силы»62. Действительно, не исключено, что зацикленность на скидках ослепила сторонников реформ и отвлекла их внимание от других грехов.

Скидки стали противозаконными и уголовно наказуемыми только после Закона о торговых отношениях между штатами 1887 года, а полностью эта практика прекратилась после Закона Элкинса 1903 года. Тем не менее к концу Гражданской войны постепенно крепло мнение, что железные дороги это общественный транспорт и им следует воздерживаться от фаворитизма. Ида Тарбелл упоминала положения конституции штата Пенсильвания, которые, по ее интерпретации, обязывали железнодорожные компании служить общественным транспортом и избегать дискриминации. Но в своем последнем анализе она критиковала Рокфеллера, основываясь не столько на конкретных законах, сколько на своем убеждении, что он нарушил правила честной игры. «То есть», – написала она в «Мак-Клюрз эгэзин» в июле 1905 года, – скидки тогда, как и теперь, считались той низкой практикой, которые характерны для коммерции во все времена и против которых люди чести сражаются, а люди жадные пользуются их выгодами»63. В 1917 году, в уединении своего кабинета, далекий от раскаяния Рокфеллер не согласился с ее взглядами на распространенную деловую этику. «Я отрицаю, что для торгового человека или фабриканта считалось бесчестным получить лучшие тарифы, какие только возможно для его товара»64. А заявление Иды Тарбелл о том, что секретность скидок – свидетельство их аморальности, Рокфеллер парировал тем, что железные дороги не хотели разглашать тарифы, которые затем могли потребовать другие отправители. «Такие договоренности и не предполагалось разглашать, это все равно, что разгласить план генерала армии и позволить врагу победить»65.

Самый веский аргумент против скидок заключался в том, что железные дороги получали лицензию штата и имели право принудительного отчуждения имущества – то есть право потребовать частные земли для прокладки путей, – что придавало их деятельности характер государственной. В 1867 году один из комитетов сената штата Огайо объявил, что железные дороги, как общественный транспорт, должны брать равные тарифы, но билль, предназначенный узаконить эти идеи, был отклонен. На следующий год, как раз когда Рокфеллер заключил свою сделку с «Лейк Шор», комитет штата Пенсильвания сообщил, что железные дороги являются общественным транспортом и не имеют «права проявлять пристрастий по отношению к клиентам»; но опять же это не повлекло за собой изменений в законодательных актах^66. Прошло почти двадцать лет, прежде чем реформаторы ввели государственное регулирование и заставили железнодорожные компании отказаться от фаворитизма, который так возмущал фермеров и других мелких отправителей по всей Америке. Тем временем Рокфеллер невероятно выгадал от неспособности властей выправить неравенства в транспортной системе, и его фирма, понятным образом, энергично вела лоббирование за сохранение статус-кво.

Глава 7

Улица миллионеров

Рокфеллер быстро приобрел респектабельность, казавшуюся немыслимой еще пятнадцать лет назад, когда он и его павшая духом семья ютились в доме Хамистонов в Стронгсвилле. В августе 1868 года, после сделки с железной дорогой «Лейк Шор», он засвидетельствовал изменение своего статуса в Кливленде, переехав с Сетти с Чешир-стрит в солидный кирпичный дом на Юклид-авеню, 424. Этот переезд подчеркивает громадный путь, который он проделал за несколько лет в нефтяном деле. Местные патриоты уже называли Юклид-авеню «самой красивой улицей мира», ее дома стали зеркальным отражением местных состояний, сделанных на нефти, железе, банковском деле, древесине, железных дорогах и недвижимости. Эта улица солидных домов олицетворяла собой все новое богатство города. Став адресом жительства Генри Б. Пейна, Амасы Стона, Джона Хея и других местных знаменитостей, Юклид-авеню заполнилась столькими особняками, что по праву заработала себе прозвище «улицы миллионеров».

Просторный и величественный викторианский проспект, всегда оживленный, с изысканными экипажами, запряженными красивыми лошадьми, с двух сторон обрамляли вязы, создающие высокий тенистый навес над головой. В глубине стояли солидные дома, а постриженные лужайки и аккуратные кустарники отделяли парадные ворота вдалеке от дороги. Ограды имелись лишь у немногих домов, поэтому улица иногда производила впечатление одного большого парка с элегантными домами на бескрайнем просторе зелени.

Хотя дом Рокфеллера выглядел маленьким и тесным по сравнению с огромным дворцом Амасы Стона и других кричащих чудовищных сооружений, это было прочное двухэтажное строение с мансардой, портиком и арочными окнами, скрытое от улицы железной оградой, которая полностью укрывала фасад в сто шестнадцать футов (ок. 35 м). Рокфеллер мог себе позволить нечто более роскошное, чем дом за сорок тысяч долларов, и идущие мимо, вероятно, думали, что его владелец имеет меньший вес в коммерции, но именно такого впечатления он и добивался. Он совершенно не желал выставлять богатство напоказ, хотел раствориться в пейзаже. Даже дома Рокфеллер вел себя осмотрительно, как будто скрывая секрет от любопытных взглядов. Он испытывал пуританский дискомфорт касательно обладания, мучительное баптистское беспокойство, что все украшательство может привести к идолопоклонничеству. Опять же, как идеальный капиталист Уэбера, «он избегает хвастовства и ненужных трат, а также сознательного наслаждения своей властью и смущен внешними знаками общественного признания»1.

Рокфеллер любил просторные неприметные дома, которые он мог бы без усилий переделать, дом, не требующий улучшений, сковывал бы его. Как человека практичного, его больше заботили земли и интерьер, чем внешние архитектурные изыски. «Ненавижу излишние украшения, – сказал он однажды. – Полезные вещи, красивые вещи достойны восхищения; но украшательство, наигранность, притворство, что вещь качественная, вызывают во мне большую тоску»2. Он любил открытые пространства, как сельский мальчишка, и ненавидел все узкое и загроможденное и скорее всего выбрал дом на Юклид-авеню за его большие комнаты с высокими потолками, с кабинетом, гостиной и столовой на первом этаже и четырьмя спальнями на втором.

Рокфеллер потратил больше времени и средств на деревья и кусты, чем на сам дом. Чтобы расширить сад, он купил прилегающий участок, но участок продавался вместе с домом, который загораживал вид. Питая отвращение к расточительству, Рокфеллер подарил дом новой школе для девочек, которая строилась через квартал. Каменный дом подняли лебедкой, поставили на промасленные бревна и перекатили в соседний квартал – событие назвали инженерным чудом того времени, посмотреть на это сбежалось множество зрителей, и все освещали местные газеты. «Господин Рокфеллер… поставил [дом] на новый фундамент, как будто он всегда там и был, – рассказывала Люси Спелман о выходке зятя. – Это была удивительная затея, но, с другой стороны, он всегда затевал удивительные вещи»3.

За домом он построил каменные конюшни с каретным сараем, затмившие саму резиденцию. У здания более ста футов (ок. 30 м) в длину были прочные балки, сосновые панели и светильники тонкой работы. Рокфеллер прекрасно управлялся и с парой, и с четверкой лошадей и имел страсть к рысакам, а Юклид-авеню давала идеальный простор для быстрой езды. Если кто-то пытался обойти его, гиперконкурентный Рокфеллер моментально начинал состязание в скорости. Джон, Уильям и Фрэнк были акционерами клуба скачек, «Кливленд Драйвинг Парк Компани», первого любительского клуба такого рода в Америке. Рокфеллер, не способный относиться к какому-либо делу несерьезно, становился одержимым своими хобби и давал себе в них волю, иногда до сумасбродства. В 1870-х, как следует из его записей, он отдал колоссальные деньги – от десяти до двенадцати тысяч долларов – за чистокровных рысаков с такими выразительными именами как Полночь, Молния, Джесси, Барон и Трайфл.

Когда Рокфеллер начал заниматься промышленностью, он мучился от сильнейших болей в шее, возможно, из-за постоянного стресса на работе, и лошади становились для него лечебным отвлечением. «Днем я уходил из конторы и гнал пару лошадей из всех их сил: трусца, рысь, галоп – все»4. Сетти тоже любила лошадей, они часто выезжали вместе. Показателен был и стиль его езды: он никогда не был жесток и не принуждал, если лошади не слушалась, а внимательно изучал их и пытался уговорить, мягко и с большим терпением. «Помню, как мы выезжали на лошадях с братом Уильямом, – рассказывал он. – Я неизменно оказывался первым. Он приходил весь взмокший, такой же как его лошадь. Моя лошадь тоже – но она обычно оставалась спокойной, как я сейчас. Я всегда говорил со своими лошадьми – тихо, ровно, никогда не волновался»5. Это хладнокровие и рациональная трата сил были характерны и для его подхода к управлению обширной нефтяной империей.

В отличие от своего любящего поволочиться отца, Джон Д. Рокфеллер оставался глубоко, почти не в меру щепетильно домашним человеком. Во многом, как у Джея Гулда – тот не пил, не курил и не заигрывал с женщинами, – твердые деловые методы Рокфеллера уравновешивались примерным поведением дома, где он оставался приветливым почтительным викторианским мужем. Если позаимствовать слова Флобера, чтобы стать революционером в бизнесе, ему нужно было быть крайне традиционным дома. Религиозные убеждения Джона и Сетти, вечно воюющих с дьяволом, определили всю их культурную жизнь. Например, они держали абонемент в филармонию, но театр и опера были слишком неприличны для людей, считающих себя христианами. Сторонясь обстановки непредсказуемой и потому небезопасной, они общались только внутри небольшого круга членов семьи, делового окружения и друзей по церкви и никогда не ходили в клубы или на званые обеды. «Клубная жизнь меня не прельщала, – говорил Рокфеллер. – Со всеми, с кем нужно было встретиться, я встречался днем на работе… Моей семье приятнее было видеть меня дома – даже храпящего в кресле, – чем идти куда-то вечером, и, конечно же, я предпочитал оставаться дома»6. Он особенно любил общество священников, чей доброжелательный поучительный стиль импонировал его собственному. Так, Рокфеллера, огражденного от соблазнов, почти не коснулась распущенность нравов Позолоченного века.

В значительной мере Рокфеллер предпочитал домашнюю жизнь из-за своих строгих взглядов на трезвость. В более поздние годы как-то его пригласили на пикник, который устраивал один отель, и Рокфеллер отправился изучать местность. Увидев на территории пустые пивные бутылки, он быстро отказался от приглашения. Так как они с Сетти активно участвовали в работе против употребления спиртных напитков – делали все, от спонсирования лекций до лоббирования за включение принципов трезвости в учебники, – они даже не держали в доме алкоголя, что значительно ограничивало их общественную жизнь. И все же внутри своего очерченного мира они были счастливы.

Рокфеллера возмутило предположение, что он был повернутым на деле трудягой, рабом конторы. «Я ничего не знаю более позорного и жалкого, как человек, все часы бодрствования посвящающий заработку денег», – записал он в своих мемуарах^7. Он работал в гораздо более спокойном темпе, чем многие другие руководители, спал днем после обеда и часто дремал в кресле после ужина. Позже, объясняя свое невероятное долголетие, он сказал, без сомнения преувеличивая: «Я здесь, потому что я уклонялся от дел: выполнял меньше работы, жил на открытом воздухе, любил открытый воздух, солнечный свет и физические нагрузки»8. Когда ему было около тридцати пяти лет, он провел телеграфную линию между домом и конторой, чтобы три или четыре дня в неделю проводить после обеда дома, сажая деревья, занимаясь садом и наслаждаясь солнечным светом. Рокфеллер делал так не для отдыха в чистом виде, а перемежал работу и отдых, чтобы соразмерить силы и улучшить производительность своего труда. Со временем он стал кем-то вроде проповедника по вопросам здоровья. «Примечательно, сколького мы можем добиться, если не будем толкаться, пойдем ровно и не будем посягать на слишком многое»9.

Жизнь Рокфеллера имела размеренность часового механизма и со стороны казалась механической, но сам он находил такой образ жизни успокаивающим. Похоже, ему не требовалось время на нормальную человеческую праздность или на преступную страсть. В его жестко структурированной жизни каждый час был четко распланирован – для работы, религии, семьи или отдыха. Возможно, этот ежедневный ритуал помогал справляться с внутренним напряжением, не выпускать из-под контроля, так как, хотя Рокфеллер и пытался излучать атмосферу неторопливого спокойствия, создавая свою нефтяную империю, он находился под невероятным давлением. Он постоянно беспокоился о компании, и за невозмутимым его видом скрывалось значительное напряжение. Он редко признавал свои слабости и однажды вспоминал, что «годами я не мог крепко спать, думая о том, как все сложится… Я ворочался в кровати каждую ночь, беспокоясь за результат… Все состояние, какое я заработал, не излечит тревожность того времени»10.

К моменту, когда Рокфеллеры переехали на Юклид-авеню, в семье уже был один ребенок, Элизабет (ее называли Бесси), которая родилась в 1866 году на Чешир-стрит. (Когда Сетти сидела дома перед родами и не могла посещать церковь, Джон делал пометки во время службы и потом зачитывал ей их.) Остальные дети появились на свет в спальне на втором этаже на Юклид-авеню. Второй ребенок, Элис, родилась в июле 1869 года, но через год умерла; затем появились Алта (1871), Эдит (1872) и Джон-младший (1874). Роды принимала доктор Майра Херрик, первая женщина-врач в Кливленде, создатель недолго просуществовавшего гомеопатического колледжа для женщин. Когда она открыла бесплатный пункт медицинской помощи для малообеспеченных женщин, где работали только женщины-врачи, Сетти и Мэри Флаглер стали главными благотворителями.

На удивление гибкий демократичный отец, Рокфеллер никогда не отказывался заниматься детьми. Его свояченица Люси, оставившая должность учительницы и переехавшая жить к ним, рассказывала, как Джон помогал Сетти, когда был дома: «Если он дремал, он просыпался, слыша плач ребенка, и носил малышку на руках, пока она не успокаивалась»11. Рокфеллер всегда был терпелив с детьми, почти никогда не выходил из себя и не повышал голос. Как сын занятого собой вечно отсутствующего отца, он уделял особое внимание тому, чтобы быть любящим родителем и домоседом.

Но, в чем он был похож на Большого Билла, Рокфеллер мог быть веселым товарищем по играм для своих детей. Он становился на четвереньки и возил их на спине, вновь переживая мальчишеский восторг, редко встречавшийся в конторе. Когда они играли в жмурки, он будоражил их храбрыми выпадами, внезапными бросками и неожиданными поворотами, а если выигрывал, издавал ликующие возгласы. Он чувствовал их мир фантазий и любил собирать детей и рассказывать им сказки. Как и у его отца, у него был неистощимый запас трюков. За ужином дети завороженно смотрели, как он балансирует фарфоровыми тарелками на кончике носа; а еще сухариками на носу, а затем вдруг неожиданно подкидывал их и ловил ртом. Он учил детей плавать, грести, кататься на коньках и ездить верхом, и у него был талант придумывать интересные вылазки. В Форест-Хилл – кливлендском поместье, которое Рокфеллеры купили в 1870-х, – они отваживались на велосипедные прогулки ночью, при свете луны: Рокфеллер прикреплял большой белый платок себе на спину и ехал впереди по извивающимся таинственным лесным дорожкам. Джон-младший навсегда запомнил, как катался с отцом на коньках: «Озеро было глубокое, поэтому мы взяли длинные узкие доски под каждую руку, которые удержали бы нас, если бы лед треснул. В этом был весь отец. Он всегда наиболее тщательно изучал любой проект; затем, когда был убежден в его надежности, действовал без дальнейших рассуждений»12.

Возможно, пытаясь заменить театр и другие развлечения, осуждаемые их религией, Джон и Сетти поощряли музыкальные таланты детей, и каждый выбрал себе по инструменту. У них получился квартет – Бесси играла на скрипке, Алта на фортепьяно, Эдит на виолончели, а Джон-младший на скрипке, – и в доме звучали произведения Моцарта, Бетховена и Генделя. Дети подходили к музыке, как к серьезному искусству, а не легкомысленному развлечению, и часто выступали на церковных собраниях. Им не запрещалось исполнять и современную популярную музыку.

Если в доме Рокфеллера было больше радости, чем можно было бы ожидать, то присутствовала и скрытая сдержанность. Дети помнили моменты веселья, но людей со стороны поражала унылая строгая атмосфера, и они находили что-то почти пугающее в доме Рокфеллера. Один недовольный домашний учитель оставил жутковатое описание: «Топот ножек, детский смех, беззаботность, шумные игры, шаловливость, которые ожидаешь от молодых и счастливых, полностью отсутствовали там, почти до хандры. Над горизонтом нависли тучи, и их тяжесть заполнила весь дом. Повсюду царили тишина и уныние»13.

Рокфеллер полностью оградил детей от внешнего мира и нанял гувернанток, чтобы учить дома. Кроме церкви, дети никогда не посещали общественных или городских мероприятий и испытывали характерный для баптистов страх к мирским развлечениям. Летом друзья приезжали погостить на неделю или две, но не наоборот, и даже эти приятели были тщательно отобранными отпрысками знакомых Джона и Сетти по церкви. Как вспоминал Джон-младший: «Наши интересы вращались вокруг дома; почти всегда друзья приходили к нам. Мы редко, почти никогда не ходили в гости к соседям»14. Джон-младший намекал, что дети, которых приводили, были не настоящими приятелями, а просто видимостью, чтобы доставить удовольствие его родителям. «У нас не было друзей детства или школьных друзей»15. Это не имело ничего общего с описанным Торстейном Вебленом избалованным праздным классом.

Рокфеллер был убежден, что борьба закаляет характер, а перед ним стояла деликатная задача вырастить детей. Он хотел накапливать состояние, но при этом показать им ценности его небогатого детства. Первым шагом, предназначенным для того, чтобы удержать детей от мотовства, стало правило держать их в неведении относительно влияния их отца. Дети Рокфеллера ни разу не были в его конторе или на заводах, пока не стали взрослыми, да и тогда их сопровождали представители компании, а не отец. Дома Рокфеллер создал воображаемую рыночную экономику, назвав Сетти «главным управляющим» и требуя, чтобы дети аккуратно вели книги счетов^16. Они зарабатывали карманные деньги, выполняя работу по дому и получая два цента за убитых мух, десять центов за заточенные карандаши, пять центов в час за занятия на музыкальных инструментах и один доллар за починку ваз. Им давали по два цента цента в день за воздержание от конфет и десять центов премиальных в каждый последующий день воздержания. Каждый трудился на своей овощной грядке, получая по пенни за каждые десять выдернутых сорняков. Джон-младший зарабатывал пятнадцать центов в час за колку дров и десять центов в день за уборку дорожек. Рокфеллер гордился воспитанием детей как рабочих в миниатюре. Несколько лет спустя он ехал в поезде со своей тринадцатилетней дочерью и сказал спутнику: «Эта маленькая девочка уже зарабатывает деньги. Никогда не догадаешься, каким образом. Я выяснил, каков должен быть средний счет на газ, если с газом обращаться бережливо, и я сказал, что она каждый месяц может оставлять «на булавки» все деньги, которые сэкономит от этой суммы, поэтому она проходит каждый вечер по дому и прикрывает газ там, где он не нужен»17. Рокфеллер без устали проповедовал экономию, и, когда домой приходила посылка, он подчеркивал, что не следует выбрасывать обертку и веревку.

Сетти была не менее бдительной. Когда дети попросили велосипеды, Джон собирался купить велосипед каждому. «Нет, – сказала Сетти, – мы купим один на всех». «Но моя дорогая, – возразил Джон, – трехколесные стоят недорого». «Верно, – ответила она. – Дело не в цене. Но, если у них будет один на всех, они научатся делиться друг с другом»18. Поэтому велосипед был один. Удивительно, но, пока четверо детей росли, уровень земных благ у них едва ли был выше того, что знал ребенком Рокфеллер. За исключением воскресений, девочки носили простые хлопковые платья и донашивали одежду друг за другом. Позже Джон-младший робко признавался, что до восьми лет носил только платья, потому что был младшим в семье, а все старшие были девочками^19.

Домашний секретарь Рокфеллера часто видела детей, потому что им нравилось тихо сидеть и наблюдать за таинственным щелканьем телеграфа в ее кабинете. Она рассказывала, что Рокфеллер был очень мягок с детьми, но придерживался определенных четких принципов, которые излагал с назидательным утомительным повторением. Детям так часто говорили, что карты – это грех, что они не различали даже масти. Чтобы научить их выдержке, Рокфеллер разрешал им брать по одному кусочку сыра в день. Однажды маленькая Алта наябедничала на свою младшую сестру Эдит, что та съела два кусочка, и Рокфеллер изобразил, что потрясен такой эпикурейской роскошью. Как вспоминала секретарь: «Целый день, когда Эдит появлялась в зоне слышимости, ее отец говорил, медленно и со значением: «Эдит была жадной». В другой раз оба, Джон и Алта выкрикнули: «Эдит взяла самый большой». Снова и снова в тот день господин Рокфеллер говорил в своей значительной манере: «Эдит была корыстной»20.

Но бдительнее всего следовало обходиться со временем. Нельзя было ни прийти раньше, ни опоздать. На самом деле пунктуальность превратилась в такой культ, что вызывала у детей выраженную тревожность. Домашний секретарь Рокфеллера сказала, что Джон-младший просчитал до секунды, сколько требуется времени дойти от ее кабинета с телеграфом до школьной комнаты наверху. «После этого, если я читала детям и приближалось время занятий, Джон сидел с часами в руках, и то, что он вставал, было сигналом для прекращения чтения, и девочки следовали за ним»21.

Каждое утро перед завтраком Рокфеллер первым начинал читать молитву, назначив штраф в один пенни за опоздание. Каждый по очереди читал вслух из Писания, а Джон или Сетти разъясняли сложные места и молились о наставлении. Перед сном Сетти слушала, как дети читают молитву, и ничто не могло отвлечь ее от этой священной обязанности. Их поощряли быть активными в молитве, особенно на молитвенных собраниях в пятницу вечером. Как вспоминал Джон-младший, в раннем возрасте им предлагали «участвовать наравне со старшими, либо краткой молитвой, либо рассказом из личного опыта»22.

Воскресенье было строго расписано, оно начиналось с утренней молитвы и воскресной школы, затем день проходил в молитвенных собраниях и завершался вечерними гимнами. Если у детей было свободное время, они не могли читать романы или светскую литературу, им следовало ограничиться Библией и литературой из воскресной школы. Что удивительно, дети не вспоминали это как что-то суровое. Как заметил Джон-младший: «День с таким распорядком привел бы в ужас современного ребенка. А у меня остались только счастливые воспоминания о воскресеньях из моего детства»23. Сетти превращала воскресенья в дни серьезных размышлений, прося детей подумать над такими весомыми изречениями, как «Величайшая победа – победа над самим собой» или «Секрет благоразумной жизни в простоте»24. Она вела с детьми «домашний разговор» в течение часа, просила каждого выбрать «тревожащий грех», а потом молилась вместе с ребенком, прося помощи Бога в сопротивлении греху. Негласным баптистским убеждением было, что люди от природы порочны, но – с молитвой, силой воли и милостью Божией – бесконечно способны совершенствоваться.

В деловой среде Джон Д. Рокфеллер находился в грубом мужском мире, а дома его окружал гарем безумно любящих женщин, состоящий в разное время из его жены, свояченицы, матери, тещи и трех дочерей. Казалось, он равным образом комфортно чувствует себя и в мужском, и в женском кругу общения. Сразу после свадьбы Джон и Сетти жили с его матерью Элизой, но после их переезда она осталась на Чешир-стрит. До конца жизни Элиза гостила по очереди в домах пятерых ее детей, которые дали ей больше заботы и жизненной безопасности, чем ее блудный муж. Судя по всему, она что-то знала о месте жительства Билла, потому что пересылала ему письма от внуков на почтовый адрес. Внуки сумбурно представляли, что их веселый дедушка жил странной жизнью где-то на Западе, но образ намеренно оставался туманным.

Передвижения Билла сложно отследить точно, так как Джон Д. редко упоминал его в деловых или личных бумагах; изгнание отца стало не только географическим, но и психологическим. Насколько возможно собрать из кусочков его историю за эти годы, Билл и его вторая жена Маргарет переехали в Иллинойс в 1867 году и купили ферму на сто шестьдесят акров (ок. 65 га) в Мароа, и Джон тайно помогал отцу деньгами. Когда район стал слишком людным для Билла, пара переехала в 1875 году во Фрипорт, штат Иллинойс, и здесь, наконец, скитания Маргарет закончились. Согласно рассказам их соседей во Фрипорте, Билл – известный им как доктор Уильям Левингстон – считался грубым хвастуном и мошенником, знаменитым врачом-шарлатаном, который заявлял, что специализируется на лечении рака и почек, покупал пузырьки мочегонного у местного аптекаря и потом перепродавал их на дороге. Раньше терпела разлуку многострадальная Элиза, теперь пришла очередь Маргарет ждать Билла, когда он исчезал на месяцы, а затем возвращался с толстыми пачками денег, и купюра в сто долларов всегда аккуратно лежала сверху. И все же Большой Билл никогда полностью не терял связи с семьей Рокфеллеров. Он материализовывался в Кливленде откуда ни возьмись, радостный и беззаботный, проводил несколько дней, стреляя по мишеням и играя на своей скрипке, а потом исчезал еще на год. Джон оставался холодно вежлив с отцом, и их встречи обычно оказывались краткими и редкими. Позже мы расскажем подробнее о необычной одиссее Билла – после того как его сын стал знаменитым, местонахождение дока Рокфеллера превратилось в навязчивую идею репортеров всей страны, пытавшихся проследить его путь.

* * *

Женившись на Лоре «Сетти» Спелман, Рокфеллер нашел женщину столь же мягкую, но с твердой волей и столь же религиозную, как его мать. На фотографии 1872 года изображена невысокая хрупкая темноволосая женщина с широким лицом, высокими скулами и глубоким серьезным взглядом. Ее, полную религиозных чувств, с бóльшей вероятностью можно было застать в размышлениях о проповеди, чем за сплетнями о походах по магазинам. С Джоном они жили в согласии, с некоторой церемонностью и не ссорились. Как и ее муж, Сетти горячо поддерживала демократичность и была резко не согласна с показным потреблением и снобизмом богатых. «Она не смотрела на чины, – говорил ее сын. – Для нее все люди были братьями»25. Она презирала броские украшения и считала модников тщеславными неразумными людьми. Сетти всегда поддерживала мужа в его стремлениях, яростно выступала против «отчаянной борьбы за «всемогущий доллар»26. Она была еще прижимистее Джона, ходила в залатанной одежде и потрясла одну свою знакомую, заявив, что молодой женщине достаточно иметь в гардеробе всего два платья. Даже когда ее муж разбогател, она продолжала выполнять почти всю домашнюю работу и наняла всего двух горничных и кучера, хотя семья могла позволить себе гораздо больше.

Так как Джон ежедневно уходил из дома и вращался в мире, полном греха, его кругозор был гораздо шире, чем у жены, чьи интересы сильно сузились после замужества. Несмотря на ее ранние склонности «синего чулка», она растеряла значительную часть своей культурной яркости, совершив переход от учительницы к матери, без устали воспитывающей детей. Она любила цитировать высказывание: «Быть хорошей женой и матерью – это высшая и самая трудная привилегия женщины»27. Джон с удовольствием отвлекался с детьми от своих забот, а Лора восприняла материнский долг слишком серьезно и твердо, хотя и с любовью, следила за дисциплиной. По словам ее сына, она «говорила с нами постоянно о долге – и о том, что вызовет недовольство Бога, и о том, что порадует родителей. Она настаивала на личном осознании того, что правильно и неправильно, воспитывала нашу волю и желание делать то, что мы должны делать»28. Не меньше, чем муж, Сетти была убеждена в необходимости экономить время. Как сказал один наблюдатель: «Она знала свой круг обязанностей и четко составила распорядок, методично разделив день на часы и минуты, чтобы ни мгновение не потратить впустую и не упустить ни одну обязанность»29.

В подобном сходстве ценностей Джона и Сетти таилась опасность, так как в результате их интеллектуальная жизнь стала слишком тихой, не осталось места для разногласий. Возможно, в спорах Джон увидел бы другую точку зрения и это удержало бы его от крайностей в бизнесе. Но семейная жизнь укрепила в нем возвышенную уверенность, что он один из воинов Бога, а значит, грешники непременно будут поносить его. Сетти также приготовилась к ужасному остракизму, пришедшему вместе с богатством Рокфеллера. «Она была настоящей спартанской матерью, – вспоминала ее дочь Эдит. – Все, что ей приходило, она принимала безропотно и терпеливо несла свой хрупкий сосуд. …У нее была вера и доверие к людям, которых она любила и никогда не сомневалась в них и не критиковала»30.

Сестра Сетти, Люси – тетя Лют, как называли ее дети, – вносила оживление в эту бесцветную обстановку. Близкие отношения сестер смотрелись очень трогательно, так как Лют, старше на два года, была приемным ребенком. По странному совпадению, они так походили друг на друга, что все принимали их за родных сестер. Лют была смышленой и образованной, интересовалась современной литературой и читала Джону и Лоре после ужина, становясь для них окном в светскую культуру. Рокфеллер очень любил свояченицу, хотя находил ее забавно чопорной и немножко похожей на старую деву, и с удовольствием изображал, как она придерживает юбки, поднимаясь по лестнице; Лют оборачивалась и обнаруживала, что он в своем сюртуке-визитке крадется за ней по ступеням, копируя ее движения, к веселью семьи. Со временем у Лют появились благочинные манеры классической старой девы, и дети находили ее немного утомительной. Но ее любили, и она была неотъемлемой частью семьи и вносила необходимое культурное разнообразие в дом, который строго руководствовался христианской доктриной.

Глава 8

Конспираторы

Великая промышленная революция, преобразившая Америку после Гражданской войны, спровоцировала инфляционный бум, заваливший страну товарами. Рост предложения привел к снижению цен и дефляционному спаду, и такие процессы, когда значительные экономические достижения сменялись особенно коварными спадами, сохранялись весь XIX век. Толпы инвесторов, соблазненные легкими барышами, поспешили в новую перспективную сферу, а когда перепроизводство привело к большим излишкам, обнаружили, что не могут компенсировать свои вложения. Особенно это касалось новых отраслей, в которых у людей еще не выработалась приходящая с опытом осторожность, и потому они действовали безрассудно. В результате многие предприниматели перестали доверять беспрепятственной конкуренции и начали заигрывать с новомодными формами совместной работы – объединениями, монополиями и другими рыночными структурами, способными обуздать производство и искусственно поддержать цены.

Колебались цены на все товары, но цены на сырую нефть оказались особенно нестабильными. Промышленность, зависимая от поиска невидимых запасов глубоко под землей, была делом непредсказуемым и выматывающим. Каждый раз, когда у очередного везунчика воспарялся нефтяной фонтан, нежданная удача обрушивала цены. В 1865 году нефтедобытчики начали взрывать глубоко внутри скважин порох (позже нитроглицерин), чтобы расшатать их и выкачать больше нефти. В течение года или двух после Гражданской войны обильный нефтяной поток привел к тому, что цены упали всего до двух долларов сорока центов за баррель – в 1864 году торговали по целых двенадцать долларов, – в результате, чтобы поднять цены, производители сформировали картель. То же затруднительное положение всколыхнуло нефтепереработку, которая поначалу давала астрономические доходы. Как ехидно отметил Рокфеллер, избалованные переработчики «были разочарованы, если не брали ста процентов прибыли за год – а то и за шесть месяцев»1. При заоблачных доходах и смехотворно низкой стоимости начала работы, площадка скоро оказалась переполненной. «За дело взялись лудильщики, и портные, и мальчики, ходившие за плугом, все жаждали больших барышей», – говорил Рокфеллер^2.

К концу 1860-х такая динамика привела к повсеместному спаду в нефтяной промышленности, кризис длился следующие пять лет. Низкие цены на керосин, приятные для потребителей, являлись катастрофой для нефтепереработчиков, которые видели, как сокращается, практически до полного исчезновения, разница между ценами на сырую и очищенную нефть. Расцвет спекуляции настолько переуплотнил промышленность, что общие нефтеперерабатывающие мощности в 1870 году в три раза превышали объем добываемой сырой нефти. К тому моменту, по оценкам Рокфеллера, девяносто процентов всех очистительных заводов работали в убыток. В печальной тупиковой ситуации, когда вся промышленность стояла на грани краха, главный кливлендский конкурент Джон Х. Александр предложил Уильяму Рокфеллеру отдать предприятие за десятую часть стоимости. Что хуже, нефтяной рынок не восстанавливался в соответствии с механизмом саморегуляции, столь дорогим экономистам-неоклассикам. Нефтедобытчики и нефтепереработчики не сворачивали свои операции, как ожидалось, заставляя Рокфеллера усомниться в эффективности теоретической невидимой руки Адама Смита: «Фонтанировало столько скважин, что цена на нефть продолжала падать, но бурение продолжалось»3. Промышленность оказалась в ловушке полноценного кризиса перепроизводства без каких-либо перспектив выхода из нее.

Так, в 1869 года, через год после своего звездного часа с железными дорогами, Рокфеллер опасался, что богатство может у него исчезнуть. Будучи человеком, склонным к оптимизму, «находящим возможность в любом бедствии», он не жаловался на невезение, а тщательно изучал ситуацию^4. Он увидел, что его личному успеху как нефтепереработчика теперь угрожает крах всей промышленности, а следовательно, необходимо системное решение. Это стало судьбоносным открытием, имевшим свои последствия. Вместо того чтобы заботиться только о собственном предприятии, он начал представлять промышленность как гигантский взаимосвязанный механизм и мыслил в терминах стратегических союзов и долгосрочного планирования.

Началом своей кампании по замене конкуренции в промышленности совместной работой Рокфеллер считал 1869 и 1870 годы. Он пришел к выводу, что виновником неприятностей, был «чрезмерный рост перерабатывающей промышленности», который создал «разрушительную конкуренцию»5. Чтобы эта разрозненная промышленность стала доходной и долговечной, ему придется приручать и дисциплинировать ее. Первопроходец, придумывающий новые решения, не руководствуясь экономическими текстами, он начал рисовать в воображении гигантский картель, который сократит избыточные производственные мощности, стабилизирует цены и внесет рациональное зерно. Рокфеллер начал разъяснять свою идею нефтепереработчикам, но его опередили те же самые буровики, позже ополчившиеся против его махинаций. Еще во время Гражданской войны они сформировали «Ойл-Крик Ассосиэйшн», чтобы сократить производство и поднять цены, и 1 февраля 1869 года вновь встретились в Ойл-Сити для создания Ассоциации производителей нефти, предназначенной защищать их интересы.

Для всеобъемлющего решения проблем промышленности Рокфеллеру опять нужны были деньги: деньги, чтобы создать эффект масштаба, деньги, чтобы сформировать резерв на время спада, деньги, чтобы повысить эффективность. «А чтобы выкупить множество перерабатывающих заводов, ставших источником перепроизводства и путаницы, требовались средства – еще и еще»6. Для Рокфеллера и Флаглера подвох заключался в том, как увеличить свой капитал, не теряя контроля; решением стало создание акционерного общества, что позволило бы продавать акции и выбирать инвесторов со стороны. «Хотелось бы мне самому додуматься до такого, – сказал Рокфеллер. – Но это был Генри М. Флаглер»7.

К счастью, уже многие штаты приняли законы, разрешающие компаниям создавать акционерные общества. Одна загвоздка – труднопреодолимая для Рокфеллера – заключалась в том, что компании не имели права владеть собственностью за пределами штата, где они были зарегистрированы; чтобы ловко обойти это ограничение, потребовались бы бесконечные юридические ухищрения. 10 января 1870 года товарищество «Рокфеллер, Эндрюс энд Флаглер» прекратило существование и появилась акционерная фирма, названная «Стандард Ойл компани (Огайо)», в которой Джон Д. Рокфеллер стал президентом, Уильям Рокфеллер вице-президентом, а Генри М. Флаглер секретарем и казначеем. С одной стороны, название перекликалось с названием их завода «Стандард Уоркс», с другой – служило рекламой неизменного качества их товара во времена, когда потребители опасались, что плохо очищенный керосин может взорваться. С капиталом в один миллион долларов – одиннадцать миллионов в переводе на современные деньги – новая компания сразу же стала эпохальным событием в истории предпринимательства, так как «страна не имела другого концерна, организованного с таким капиталом», – отмечал Рокфеллер^8. «Стандард Ойл», по сути уже являвшаяся мини-империей, контролировала десять процентов американской нефтепереработки, а также завод по изготовлению бочек, склады, транспортные средства и парк железнодорожных цистерн. В планах Рокфеллера с самого начала были заметны нотки гигантомании. Как он сказал кливлендскому предпринимателю Джону Приндлу, «Когда-нибудь «Стандард Ойл Компани» будет перерабатывать всю нефть и изготавливать все бочки»9.

Учредительные документы, несмотря на отсутствие юридического образования, составил Генри М. Флаглер. Документ вновь достали почти шестьдесят лет спустя, когда возник юридический спор, и всех поразила его простота. Вместо элегантной фактурной бумаги, украшенной печатями, все увидели, по словам одного репортера, «простой юридический документ, выцветший и пожелтевший, составленный, очевидно, на дешевой бумаге, дающий «Стандард Ойл Компани» право заниматься коммерцией»10. Инвесторам нравился такой экономный деловой подход, равно как и решение Рокфеллера, что руководство фирмы не будет получать зарплату, а только доход от пакетов акций и дивидендов – что, по мнению Рокфеллера, являлось более мощным стимулом к работе.

«Стандард Ойл» начинала в скромных конторских помещениях в четырехэтажном здании Кашинг-блок на Паблик-сквер. Рокфеллер и Флаглер делили на двоих кабинет, мрачный и аскетичный. Его обставили с траурной чинностью, там был диван из черной кожи и четыре стула из черного ореха с изящными резными спинками и ручками, а также камин для обогрева зимой. Рокфеллер никогда не допускал, чтобы декор его кабинета выставлял напоказ процветание его фирмы и тем более, чтобы он вызывал нежелательное любопытство.

Рокфеллер с самого начала владел самым большим количеством акций «Стандард Ойл» и при любой возможности покупал еще. Из первоначальных десяти тысяч акций он взял две тысячи шестьсот шестьдесят семь, тогда как Флаглер, Эндрюс и Уильям Рокфеллер каждый взяли по тысяче тремстам тридцати трем; Стивен Харкнесс получил одну тысячу триста тридцать четыре; а бывшие партнеры Рокфеллера, Эндрюса и Флаглера поделили между собой еще тысячу. Оставшаяся тысяча акций ушла Оливеру Б. Дженнингсу, шурину Уильяма Рокфеллера и первому внешнему инвестору. Предприимчивый Дженнингс разбогател во время золотой лихорадки в Калифорнии, отправившись туда продавать припасы золотоискателям.

Нельзя сказать, чтобы богатые инвесторы выстроились в очередь, желая вложиться в «Стандард Ойл», в том числе и потому, что время для новых предприятий было неблагоприятное. 24 сентября 1869 года – в печально известную Черную пятницу – планы Джея Гулда и Джима Фиска захватить рынок золота с помощью манипуляций монетарной политики президента Гранта рухнули, что пробудило финансовую панику и разорило более десятка компаний на Уолл-стрит. Да и атмосфера риска в нефтяной промышленности все еще отпугивала многих солидных предпринимателей. Рокфеллер не забыл, как его схему грубо высмеивали и называли «карточным домиком» и как умудренные дельцы говорили ему, что подобные попытки создать транспортный картель на Великих озерах потерпели неудачу. «Этот эксперимент обернется либо великим успехом, либо удручающим провалом», – предупреждал его один стареющий финансист^11. Рокфеллер вспоминал, что «предприниматели постарше и поконсервативнее отпрянули от этого курса, сочли его безрассудным, почти безумным»12. Рокфеллер, ожесточенный скептиками и вознамерившись доказать им, что они неправы, в первый год деятельности фирмы, несмотря на чуть ли ни худшее финансовое кровопролитие в ранней истории отрасли, смог выплатить сто пять процентов дивидендов на акции «Стандард Ойл».

Человек с гипертрофированным стремлением к порядку приготовился управлять железной рукой этим беззаконным и безбожным бизнесом. Ида Тарбелл описала Рокфеллера в 1870 году: он был «задумчивый, осторожный, скрытный человек, видевший все потенциальные опасности, а также потенциальные возможности, и, подобно игроку в шахматы, он исследовал все комбинации, которые могли бы поставить под угрозу его превосходство»13. Пока он изучал поле боя, первая цель внезапно обнаружилась недалеко от дома: двадцать шесть конкурирующих нефтеперерабатывающих заводов. Стратегия Рокфеллера заключалась в том, чтобы захватить часть территории, собрать войска, затем быстро перейти к следующему завоеванию. Победа над кливлендскими заводами стала первой, а также самой спорной кампанией в его карьере.

* * *

Поклонники Джона Рокфеллера выделяют 1872 год как знаменательный в его жизни, а критики – самой темной главой в истории его карьеры. В тот год раскрылись и его лучшие, и наиболее сомнительные качества предпринимателя: его дальновидное руководство, целеустремленность, стратегическое мышление, но также и жажда доминировать, мессианская уверенность в собственной правоте и презрение к тем недальновидным смертным, которые по ошибке встали у него на пути. То, что соперники рассматривали как узурпацию власти, Рокфеллер считал героическим избавлением, ни больше ни меньше, чем спасением нефтяной индустрии.

Состояние керосиновой отрасли продолжало ухудшаться, и в 1871 году цены осели еще на двадцать пять процентов. На фоне конкурентов, скользящих к банкротству, «Стандард Ойл» объявила дивиденды в сорок процентов и еще оставила себе небольшой излишек. Несмотря на это, Джон Д. Рокфеллер продал небольшой пакет акций «Стандард Ойл» – единственный раз на мгновение пав духом, – что вызвало сожаления Уильяма: «Твое сильное желание продать беспокоит меня»14. Уныние длилось недолго. В конце 1871 года Рокфеллер тайно приобрел компанию «Бостуик энд Тилфорд», крупнейшего закупщика нефти в Нью-Йорке, которая владела баржами, лихтерами и крупным нефтеочистительным заводом в районе Хантерс-Пойнт у Ист-Ривер. Джабез Абель Бостуик, бывший банкир из Кентукки, успевший также позаниматься хлопком и зерном и поторговать вразнос Библиями, был набожным баптистом, похожим на Рокфеллера: «строгий, почти суровый в деловых операциях, ставящий справедливость впереди чувств», – по словам современника^15. Купив фирму Бостуика, Рокфеллер получил опытного посредника по закупкам, и в решающий момент. Цены на нефть теперь устанавливали биржи в западной Пенсильвании, а мощные синдикаты начали вытеснять дельцов-одиночек, когда-то определявших торги. Ход этот стал одним из примеров скрытности, оттенявших карьеру Рокфеллера: приобретенная фирма сменила название на «Дж. А. Бостуик энд компани» и открыто изображала независимость от «Стандард Ойл», став при этом ее инструментом.

1 января 1872 года исполнительный комитет «Стандард Ойл», готовясь к предстоящим бурным событиям, повысил капитал фирмы с одного миллиона до двух с половиной миллионов долларов, а на следующий день до трех с половиной миллионов^16. В числе новых акционеров значилось несколько знаменитостей кливлендской банковской сферы, включая Трумана П. Ханди, Амасу Стоуна и Стиллмана Уитта. Из новых инвесторов вызывал интерес Бенджамин Брюстер, прямой потомок старейшины Брюстера из Плимутской колонии, вместе с Оливером Дженнингсом сколотивший состояние во время калифорнийской золотой лихорадки. То, что в такое тяжелое время Рокфеллер собрал таких сильных руководителей и вкладчиков, было признаком его исключительной уверенности в своих силах, как будто удручающая атмосфера лишь укрепила его решимость. «Собирая сведения, мы уверились в идее, что, если расширить наш «Стандард Ойл» из Огайо и, как ни удивительно, взять в качестве компаньонов другие перерабатывающие предприятия, это защитит нефтяную промышленность в целом»17. 1 января 1872 года исполнительный комитет принял историческое решение приобрести «некоторые нефтеочистительные владения в Кливленде и других местах»18. Эта, на первый взгляд безобидная, резолюция стала первым «выстрелом» в схватке, которую историки окрестили «кливлендской бойней».

Катавасия в Кливленде началась, когда Рокфеллер заключил подпольную и невероятно ироничную сделку с Томом Скоттом, повелителем Пенсильванской железной дороги. Как было отмечено, Пенсильванская железная дорога грозила уничтожить Кливленд как центр переработки нефти, заставив Рокфеллера укрепить связи с системами «Эри» и Нью-Йоркской Центральной. Рокфеллер не питал добрых чувств к Скотту и позже назвал его, «вероятно, самой властной, деспотичной фигурой, существовавшей прежде или впоследствии в железнодорожных обществах нашей страны»19. Как многие руководители железных дорог, Скотт заработал себе имя в Гражданскую войну, обеспечивая передвижения между Вашингтоном и Севером и получив должность заместителя военного министра. Это был прозорливый статный мужчина с длинными вьющимися бакенбардами, он носил огромную фетровую шляпу, и от него веяло силой. Об этом человеке, мастерски манипулирующем политиками, Уэнделл Филипс заметил: «…когда он передвигался по стране, члены законодательных собраний двадцати штатов дрожали, как сухие листья на зимнем ветру»20. Хозяин железной дороги не нравился религиозному Рокфеллеру, даже при том что Скотт выдвинул как протеже Эндрю Карнеги до того, как тот ушел в металлургию.

Но, когда доходило до дела, Рокфеллер был готов заключить сделку хоть с самим дьяволом. Опасаясь альянса между Пенсильванской железной дорогой и нефтепереработчиками Питтсбурга и Филадельфии, он хотел вбить между ними клин. «Они на коленях просили [у Скотта] тарифы, – уничижительно отзывался Рокфеллер о своих соперниках. – Они благоговели перед управлением Пенсильванской железной дороги; выслуживались перед ним; сделали бы что угодно, лишь бы им в обмен помогли с перевозкой нефти»21. Поэтому Рокфеллер был открыт предложению со стороны Скотта, но неожиданно оно поступило от Питера Х. Уотсона, представителя соперничающей железной дороги «Лейк Шор», близкого соратника Коммодора Вандербильта. Как президент линии «Лейк Шор», связывающей Кливленд с Ойл-Крик, Уотсон был лично заинтересован в благополучии своего крупнейшего клиента, «Стандард Ойл». Когда «Стандард Ойл» расширила свой капитал в январе 1872 года, Уотсон молча положил в карман пятьсот акций – еще один пример многочисленных взаимных услуг между Рокфеллером и железными дорогами. Вероятно, через Уотсона Коммодор Вандербильт в тот год предусмотрительно вложил пятьдесят тысяч долларов в «Стандард Ойл».

30 ноября 1871 года Уотсон встретился с Рокфеллером и Флаглером в отеле «Сент-Николас» в Нью-Йорке и представил смелую схему, разработанную Томом Скоттом, который предложил альянс трех самых влиятельных железнодорожных компаний – Пенсильванской, Нью-Йоркской Центральной и «Эри» – и группы нефтепереработчиков, в первую очередь «Стандард Ойл». Чтобы воплотить план в действие, Скотт получил специальную лицензию на учреждение фиктивной организации, носящей туманное название Компания по благоустройству Юга или «Саут импрувмент компани» (СИК). После Гражданской войны продажное законодательное собрание Пенсильвании выдало десятки таких лицензий специальным предписанием. Подобные компании по благоустройству обладали такими широкими и неясными полномочиями – в том числе правом держать акции в компаниях за пределами Пенсильвании, что некоторые историки экономики окрестили их первыми настоящими холдингами. Пенсильванская железная дорога имела особые льготы на приобретение этих инструментов создания обществ и иногда обменивала их на услуги.

По условиям предложенного пакта железные дороги резко повысят цены для всех нефтеперегонщиков, но переработчики СИК получат такие значительные скидки – до пятидесяти процентов от грузов сырой и очищенной нефти, – что их преимущества над конкурентами резко возрастут. По самому беспощадному нововведению члены СИК должны были и получить «возвраты» на грузы, отправленные конкурентами: то есть железнодорожные компании дадут членам СИК скидки за каждый баррель, отправленный другими нефтепереработчиками. Например, за отгрузку из западной Пенсильвании в Кливленд «Стандард Ойл» получит скидку сорок центов за каждый баррель, отправленный ей самой, плюс еще сорок сентов за каждый баррель, отправленный в Кливленд конкурентами! Один биограф Рокфеллера назвал возврат «конкурентным инструментом, жестокость которого не имела аналогов в промышленности»22. Согласно другому положению, «Стандард Ойл» и другие предприниматели СИК будут получать подробности обо всей нефти, отправленной конкурентами, – бесценные сведения для установления цен ниже, чем у них. Члены СИК, естественно, поклялись молчать о внутренних механизмах этой пугающей схемы. Подводя итог: это было жульничество поразительных масштабов, крупный сговор, какого еще не видела американская промышленность.

Хотя Рокфеллер и другие заговорщики утверждали, что вступить в СИК предлагали всем нефтепереработчикам, беспристрастно, туда не попали заводы из Ойл-Крик и Нью-Йорка, а «Стандард Ойл» неоспоримо являлась ведущей силой. Из двух тысяч выпущенных акций более четверти держали Джон и Уильям Рокфеллеры и Генри Флаглер; если посчитать Джабеза Бостуика и Оливера Х. Пейна (который вскоре станет одним из руководителей «Стандард Ойл»), группа Рокфеллера контролировала девятьсот из двух тысяч акций. Президентом СИК стал Питер Х. Уотсон, державший сто акций и являвшийся акционером и «Стандард Ойл», что обеспечивало главенствующее положение кливлендских производителей перед представителями Питтсбурга и Филадельфии.

Почему крупнейшие железнодорожные компании страны предложили Рокфеллеру и его сподвижникам столь щедрые условия, как будто вознамерились сделать их чуть ли не всемогущими в перегонке нефти? Что они выигрывали от этого объединения? Во-первых, железные дороги начали такие яростные междоусобные ценовые войны, что грузовые тарифы резко упали. Не меньше производителей нефти они нуждались в арбитре их споров, который спас бы их от собственной самоубийственной тактики. СИК строился на фундаментальном положении «Стандард Ойл» как «уравнителя», обеспечивающей каждой из трех железнодорожных компаний получение заранее определенной доли оборота нефти: сорок пять процентов нефти членов СИК должно было идти по Пенсильванской железной дороге, двадцать семь с половиной процента по «Эри» и столько же по Нью-Йоркской Центральной. Рокфеллер знал, что, если только железные дороги не получат больше контроля над нефтью, они «не смогут должным образом перераспределить товар, чтобы остановить падение тарифов»23. Рокфеллер стал бы их официальным третейским судьей и управлял бы их объединением честно и незаинтересованно. Как уже говорилось, железным дорогам также была экономически выгодна консолидация переработчиков нефти для оптимально выстроенной собственной работы. Соглашение с Рокфеллером являлось крайне привлекательным и по другой причине: он дальновидно собрал у себя сотни вагонов-цистерн, создав их постоянную нехватку.

СИК – вскоре изобличенная как тайный сговор – была мастерским шагом в погоне Рокфеллера за доминированием в промышленности. И переработчики нефти, и железнодорожные компании пытались совладать с избытком мощностей и самоубийственными ценовыми войнами. Величайшая прозорливость Рокфеллера заключалось в том, что он мог решить проблемы нефтяной промышленности, одновременно решив проблемы железных дорог, создать двойной картель – нефтяной и железнодорожный. В ситуациях торга одна из сильных сторон Рокфеллера проявлялась в том, что определял, что хочет, он сам и сам выяснял, что хочет другая сторона, а затем мастерски находил взаимовыгодные условия. Рокфеллер старался не разорить железные дороги, а помочь им процветать, пусть даже и укрепляя при этом собственные позиции.

Позже, пытаясь дистанцироваться от потерпевшего фиаско СИК, Рокфеллер высмеивал обвинения в том, что он был предводителем банды. Все это время, настаивал он, он знал, что дело провалится, и согласился на участие просто ради тактического маневра. «Мы приняли предложение в надежде, что [Том Скотт] и люди из Филадельфии и Питтсбурга нам помогут. Мы собирались идти с ними, насколько позволит их план; а когда он провалится, мы смогли бы сказать: «Теперь попробуйте наш план». План Рокфеллера заключался в том, чтобы объединить промышленность под началом «Стандард Ойл». По его собственному признанию, СИК вызывала у него возражения не по этическим вопросам, а только с практической точки зрения, так как он был убежден, что эти меры не наведут должной дисциплины среди участников. Схема никогда не вызывала у него угрызений совести. «Это было правильно, – позже сказал не изменивший мнения Рокфеллер. – Для меня это был вопрос совести. Вопрос между мной и моим Богом. Если бы мне нужно было сделать это завтра, я бы сделал то же самое – сделал бы сотню раз»25. Даже задним числом он не переносил сомнений касательно своей карьеры, ему нужно было видеть в ней долгое триумфальное шествие, благословленное его религией.

Утверждение Рокфеллера, что он нехотя последовал за железнодорожными компаниями, удобно искажало правду. Он совершенно не собирался скромно стоять в стороне и ждать, пока неудачный план пойдет ко дну, он принял ведущую роль и выполнял ее с усердием. Нам это известно по нескольким примечательным письмам, которые он написал Сетти из Нью-Йорка, где на несколько недель засел с представителями железных дорог. Он знал, что эти переговоры – очень спорная тема, так как сообщал Сетти 30 ноября 1871 года: «Человеку, преуспевающему в жизни, иногда приходится плыть против течения»26. Письма подтверждают, что не он придумал эту схему, но они же показывают, что он быстро воодушевился проектом, заявив 1 декабря: «…проект и впрямь нравится мне все больше»27. Когда Уотсон заручился благословением Коммодора Вандербильта, Рокфеллер определенно ликовал, и он выдвинулся как естественный лидер группы, особенно при том, что остальные побаивались. В конце января 1872 года, запертый в Нью-Йорке, он хотел вернуться в Кливленд, но написал Сетти, что «наши люди не хотят об этом и слышать, они обеспокоены и надеются на меня. …Я чувствую себя, как лев в клетке, и рычал бы, если бы это принесло какую-то пользу»28. Очевидно, если бы Рокфеллер хотел, чтобы СИК рухнула, он бы отказался от лидерства и вернулся в Кливленд раньше.

Небольшая стопка писем, которые он написал Сетти в то время – из нескольких сохранившихся ранних писем к ней – выдают удивительно романтическую сентиментальность, как будто семь лет брака не приглушили его пыл. В разгар переговоров он писал ей: «Прошлой ночью мне снилась девочка Селестия Спелман, и я, проснувшись, понял, что это моя «Лора»29. Неоднократно Рокфеллер жаловался на то, как одиноко чувствовал себя в Нью-Йорке – «как скитающийся еврей», – и снова и снова говорил о желании оказаться дома. Его совсем не соблазняли деньги, мода и власть Нью-Йорка, его душа баптиста питала к ним отвращение. «Мир полон Притворства, Заискивания и Обмана, – писал он, – а дом это укрытие для отдыха и свободы»30. На этом этапе Рокфеллер все еще относился к своему богатству, как к чуду и чему-то нереальному, говоря Сетти, что «то, как мы преуспели и оказались в независимых обстоятельствах, кажется сказочным сном, но, уверяю тебя, это неопровержимый и отрадный факт – наши обстоятельства отличаются от обстоятельств многих, будем благодарны за это»31. Возможно, финансовая независимость придала Рокфеллеру храбрости, и он принял рискованный план СИК в уверенности, что она не поставит под угрозу безопасность его семьи. И чтобы Сетти не беспокоилась о его новом предприятии, он напоминал ей: «Ты знаешь, мы богаты независимо от наших вложений в нефть – но я считаю свои запасы нефти лучшими»32.

К концу января 1872 года, когда заговорщики составили и подписали последние контракты, пытаясь сохранять строжайшую секретность, в западную Пенсильванию начали проникать слухи о надвигающемся скачке грузовых тарифов. 22 февраля «Петролеум Сентр Рекорд» туманно ссылалась на «слухи о гигантской комбинации между некоторыми железнодорожными компаниями и нефтепереработчиками для контроля за закупкой и перевозкой сырой и очищенной нефти из этого региона»33. Точно о заговоре стало известно только несколько дней спустя, когда местный агент грузовой службы железной дороги «Лейк Шор» поспешил к умирающему сыну и оставил вместо себя подчиненного, который не понял, что новые тарифы еще не введены в действие. Не осознавая исторического масштаба своих действий, мелкий служащий выставил внешним переработчикам неподъемные тарифы, утвержденные СИК. 26 февраля потрясенные жители Ойл-Крик прочитали в утренних газетах, что грузовые тарифы за ночь удвоились для всех – кроме привилегированной группы предпринимателей в Кливленде, Питтсбурге и Филадельфии, входивших в непонятную структуру под названием «Саут импрувмент компани».

Для объятых ужасом нефтеперегонщиков в Титусвилле или Ойл-Сити это была не просто очередная конкурентная угроза: это был смертный приговор, и они вышли на улицы, резко осуждая поступок. «Нефтяной регион вспыхнул всевозможными дикими слухами, – вспоминал Рокфеллер. – Начались протесты и резкое осуждение»34. Ночью 27 февраля три тысячи человек ворвались в Оперу Титусвилла, размахивая плакатами, на которых было написано «Долой конспираторов», «Нет компромиссам» и «Не сдавайтесь!», а Рокфеллера и его шайку обличали, как «Монстра» и «Сорок разбойников»35. Вероятно, наиболее пылко выступал невысокий молодой переработчик по имени Джон Д. Арчболд, сильно пьющий и играющий в покер сын священника округа. Питер Уотсон пытался втянуть его в СИК, Арчболд в негодовании отказался и теперь говорил толпе: «К нам подобралась огромная анаконда, но мы не желаем уступать»36. Нефтеперегонщики Ойл-Крик были убеждены, что Бог дал им право продавать нефть, добытую у них же на заднем дворе, и Арчболд – ему по иронии судьбы предстояло сменить Рокфеллера у штурвала «Стандард Ойл» – поддерживал этот взгляд. «Мы считаем, что именно здесь естественное место для ведения дела, – сказал он под одобрительные возгласы толпы. – Это последняя отчаянная битва отчаявшихся людей»37. Арчболда избрали секретарем нового Союза производителей нефти, который постановил отплатить конспираторам СИК, взяв их измором и продавая сырую нефть только нефтеперегонщикам вдоль Ойл-Крик.

Под этот невероятный шум и крики местные жители создали небольшую армию бродячих протестующих, которые передвигались из города в город, организовывали факельные шествия и набирали новых сторонников. Ночью 1 марта нефтепереработчики и нефтедобытчики битком набились в здании оперы Ойл-Сити на очередной бурный митинг. Одним из главных ораторов был молодой нефтедобытчик Льюис Эмери-младший, поддержавший призыв Арчболда урезать добычу на тридцать процентов и тридцать дней не бурить новые скважины. С этой речи началась кампания неутомимого Эмери против «Стандард Ойл», которая продлится десятилетия. К концу митинга около тысячи человек были готовы осадить капитолий штата в Гаррисберге и требовать избавить их от СИК.

В этой воинственной атмосферы «Ойл-Сити деррик» ежедневно печатала список конспираторов – Питер Уотсон, затем Рокфеллер и еще шесть директоров – в черной рамочке на первой странице. Каждый день добавлялась новая провокационная подпись, например «Смотрите! Омерзительная «Анаконда» во всем ее уродстве»38. На фоне истерии мир впервые узнал имя Джона Д. Рокфеллера. Его недруги, как будто уже почувствовав его особую силу, адресовали обвинения в первую очередь ему, одна газета увековечила его как «Мефистофеля из Кливленда» 39. Когда же люди узнали о его главной роли в СИК, вандалы изрисовали синие бочонки «Стандард Ойл» черепами со скрещенными костями. Двое служащих «Стандард» в Ойл-Крик, Джозеф Сип и Дэниел О’Дэй, забаррикадировались у себя в конторе и давали отпор мародерствующим шайкам. «Ситуация была напряженной, – сказал Сип. – Некоторые мои друзья боялись, что кто-то увидит, как они говорят со мной на улице. Нам угрожали. Капитан Джон У. Джонс, крупный нефтедобытчик, призывал сжечь цистерны «Стандард Ойл компани»40. Вредители шли на железные дороги, захватывали нефтяные вагоны и выливали их содержимое или разбивали рельсы. По словам местного адвоката, Сэмюэла К. Т. Додда, если протесты продолжались бы бесконечно, «в округе Венанго не осталось бы и мили железнодорожных путей. До такого отчаяния дошли люди»41. Жители Ойл-Крик и представить не могли, что противник, вселявший в них такой ужас, был приличным молодым человеком, посещающим церковь. Кошмарный период произвел глубокое впечатление на ошеломленную четырнадцатилетнюю школьницу Иду Тарбелл: «Помню, как однажды вечером отец пришел домой мрачный и рассказал, что со многими другими нефтедобытчиками дал подписку не продавать кливлендскому людоеду, который тоже наживается на этой схеме – так новое имя, «Стандард Ойл компани», сменило «Саут импрувмент компани» как объект общественной неприязни»42.

Действия вандалов Рокфеллера не встревожили, а лишь утвердили во мнении, что Ойл-Крик это преисподняя негодяев и авантюристов, нуждавшихся в сильной руке. Он всегда быстро оспаривал мотивы врагов, считая собственные выше критики. «Стандард Ойл компани» – очень упорядоченная структура, а нефтедобытчики были толпой диких легко возбудимых людей, только и ждущих клича, чтобы поспешить на арену с должным шумом»43. Закованный в броню уверенности в своей правоте, Рокфеллер не чувствовал необходимости объяснять свои действия и прогнал репортеров от дверей. После того как Флаглер сказал репортерам, что оппоненты «Стандард Ойл» – это «кучка нытиков», Рокфеллер посоветовал ему молчать, и Флаглер воздержался от дальнейших комментариев. Так как жизни Рокфеллера угрожали, он выставил специальные наряды полиции и у конторы, и у дома и вдобавок держал револьвер рядом с кроватью.

Только к закату жизни Рокфеллер понял, какую плохую службу сослужила его молчаливость в деловых сражениях. Особенно это касалось скандала с СИК, который вылился в сражения в сферах политики и связей с общественностью. Рокфеллер считал, что, не отвечая на нападки, он выглядит уверенным и тем самым подтверждает свою порядочность – в действительности он казался виноватым и высокомерно уклончивым. Всю свою карьеру Рокфеллер переносил обвинения с таким спокойствием, что Флаглер однажды покачал головой и сказал: «Джон, у тебя шкура, как у носорога!»44 Он, как ранние христиане, не реагировал на критику, да и детство с Большим Биллом научило его не обращать внимания на злобные пересуды соседей. Он, как великий полководец, фокусировался на целях и отметал препятствия как мелкие отвлекающие маневры. «Можете меня ругать, можете бить, – сказал Рокфеллер, – до тех пор, пока не мешаете мне делать свое дело»45.

Как обычно бывало, чем больше поднималась суматоха, тем невозмутимее становился Рокфеллер, и странное спокойствие снисходило на него, когда его коллеги были больше всего расстроены. Если на него давили, он всегда твердо стоял на своем. Эпизод с СИК показал, что вера Рокфеллера в собственное суждение все больше крепла. Как все революционеры, он видел себя инструментом высшего назначения, наделенный верой провидца. Он знал, что близорукая толпа поначалу будет сопротивляться, не понимая его, но верил, что сила и правда его идей в конце восторжествуют.

Когда нефтедобытчики наложили эмбарго на продажу сырой нефти членам СИК, Рокфеллер совершенно не показывал беспокойства. И все же спонтанная коалиция, которую сплотила невероятная угроза, ответила впечатляющим единством, создав шестнадцать участков, каждый со своим комитетом, блокирующих продажу нефти клике. При свете луны производители патрулировали Ойл-Крик верхом, чтобы не допустить подпольного бурения, которое могло бы помешать их решению. Ида Тарбелл вспоминала, как ее отец гордо отверг выгодный контракт на отправку нефти заговорщикам по соблазнительной цене четыре с половиной доллара за баррель. Тем временем нефтедобытчики хлопотали на законодательном фронте, пытаясь пролоббировать в Гаррисберге аннуляцию лицензии СИК и отправив в Конгресс США петицию длиной девяносто три фута (28 м), напоминающую свиток, с требованиями провести расследование в масштабах промышленности. Пока Рокфеллер уклонялся от прессы, нефтедобытчики раздали тридцать тысяч брошюр о СИК, чтобы «все знали врагов свободной торговли и сторонились их»46.

Переполох не ослабил решимости Рокфеллера, хотя при всей его показной храбрости бойкот серьезно ударил по производству. Девяносто процентов служащих пришлось временно освободить от работы, оставив на заводах минимальный штат. Став пугалом Ойл-Крик, в письмах к Сетти в марте 1872 года он пытался примирить свои действия с совестью. Он написал из Нью-Йорка 15 марта:

«Статью в газету написать несложно, но дело наше в другом. Мы поступим правильно и не будем беспокоиться о газетах. Со временем, когда все закончится, возможно, мы дадим краткий ответ (хотя это не в наших принципах), и пусть события покажут, что наши намерения и планы правильны и оправданы, – я хочу поступить совершенно честно и без страха и чувствовать себя уверенным в результате… Я полон надежд, что [мы] скоро уговорим, по крайней мере, добрую долю нью-йоркских переработчиков нефти вступить»47.

Далее он написал 21 марта: «Я не сдаюсь и полон надежд, помнишь, наша сторона еще не была в газетах. Нам известны некоторые вещи, о каких люди не осведомлены, во всех делах мы знаем свои намерения, а они правильные и только правильные – но, пожалуйста, не говори ничего, только ты знаешь, что твой муж будет стоять и будет верен»48.

Конспираторы допустили главную стратегическую оплошность, не пригласив нью-йоркских нефтепереработчиков, которые теперь встали на сторону перегонщиков Ойл-Крик против железнодорожных компаний. Во главе своего комитета по связи, нью-йоркские переработчики поставили обходительного тридцатидвухлетнего Генри Х. Роджерса, с блеском в глазах и уверенностью молодого пирата. Когда Роджерс встретился с Томом Скоттом в отеле в Филадельфии 18 марта, глава железных дорог выбрал примирительный тон, признавая, что контракт СИК был нечестным и предлагая похожую сделку заводам Нью-Йорка и Пенсильвании. Тогда как Скотт пошел на попятную и искал мира, Рокфеллер оставался бескомпромиссным, сообщая жене 22 марта: «Уверяю тебя, не удовольствие заставляет меня оставаться здесь все это время, но твердое чувство долга – у меня нет намерения покинуть корабль или ослабить хватку»49.

25 марта группа Роджерса проводила кульминационную встречу с пребывающими в нерешительности представителями железных дорог в помещениях железной дороги «Эри» в изысканном здании нью-йоркской Гранд Опера. Пока они совещались, раздраженный Рокфеллер и Питер Уотсон постучали в дверь и хотели войти. Уотсона впустили, Рокфеллера – нет, и поэтому он нетерпеливо мерил шагами коридор. Рокфеллер впервые был упомянут в «Нью-Йорк Таймс», его имя напечатали с ошибкой – Рокафеллоу, – и репортер отметил, что не допущенный к переговорам Рокфеллер наконец ушел «довольно подавленный»50. Встреча нанесла удар по Рокфеллеру и Уотсону, так как железные дороги согласились отменить контракт СИК, снять скидки и возвраты и установить единые тарифы для всех отправителей. Змею задушили в зародыше.

Гораздо быстрее, чем Рокфеллер, железнодорожные компании разглядели политическую реакцию и неизбежное поражение. В эпоху, предшествующую регулированию железных дорог и антимонопольному законодательству, контракт СИК не нарушал никаких законов, было только общее ощущение нечестной игры. В начале апреля Законодательное собрание штата Пенсильвания отменило лицензию СИК, а через месяц комитет Конгресса назвал схему «самой гигантской и дерзкой конспирацией», которая когда-либо стояла перед свободной нацией^51. 8 апреля 1872 года Рокфеллер сдался и телеграфировал нефтедобытчикам, что все контракты между СИК и железными дорогами недействительны. В свою защиту он добавил: «Я безоговорочно заявляю, что слухи, ходящие по Нефтяному региону и в других местах, что компания или один из ее участников угрожал подавить нефтяников, ложны»52. В этом пункте Рокфеллер скорее всего был искренним, потому что в своем воображении он рисовал не столько заговор против нефтедобытчиков, сколько против потребителей, попытку совместно обеспечить стабильные цены и соответствующую доходность от инвестиций. Он до последнего считал, что возмущение нефтедобытчиков пропитано завистью и лицемерием. «Добытчики нефти… придерживались взгляда, что скидки это неправильно, если скидки даны не им»53.

* * *

Рокфеллер всегда удивлялся, что люди подняли такой шум из-за фиктивной компании. «По плану «Саут импрувмент» не было сделано ни одной отгрузки, не было предоставлено ни одной скидки и ни одного возврата»54. Вся схема осталась лишь на бумаге, но она еще долго пользовалась плохой славой по двум причинам. Во-первых, самые яростные критики Рокфеллера считали ее генеральной репетицией перед большим выступлением, первой демонстрацией общего замысла, который будет реализован тысячью секретных, неявных обходных путей. Во-вторых, впоследствии ей уделялось пристальное внимание, так как за недолгий период существования СИК, Рокфеллер совершил свой самый важный переворот: быстрое безжалостное объединение кливлендских нефтеперерабатывающих заводов, давшее ему непреодолимую движущую силу. Угроза СИК, утверждали критики, была невидимой дубинкой, которой он помахал над головами кливлендских производителей, вынуждая подчиниться. В период с 17 февраля, когда пошли первые слухи о СИК и по 28 марта 1872 года, когда компанию свернули – Рокфеллер поглотил предприятия двадцати двух из двадцати шести своих конкурентов в Кливленде. В начале марта, всего за сорок восемь часов он купил шесть заводов. Как вспоминал один переработчик, Джон Х. Александр:

«На меня и почти всех в Кливленде, задействованных в нефтяном деле, перед тем давили, что, если мы не войдем в «Саут импрувмент компани», нас почти что уничтожат как переработчиков; если мы не продадим заводы, нас раздавят… Говорили, у них есть контракт с железными дорогами, по которому нас сровняют с землей, если захотят»55.

Так как объем добычи нефти в 1872 году обещал побить все рекорды и удерживать низкие цены, Рокфеллер все больше стремился заполучить насколько возможно крупную долю промышленности и не считал допустимым ждать, пока рынок отсеет слабых переработчиков нефти. «Мы были вынуждены так поступить для самозащиты, – сказал он о кливлендских захватах. – Нефтяное дело погрязло в хаосе, и ситуация ухудшалась с каждым днем»56.

Другой предприниматель начал бы с мелких уязвимых фирм и постепенно набирал легкие победы, но Рокфеллер начал сверху, будучи убежден, что, если он сразу сломит сильнейшего конкурента, на остальных это окажет серьезное психологическое воздействие. Главным соперником была фирма «Кларк, Пейн энд Ко», и победа принесла бы Рокфеллеру особое удовлетворение, так как он уже схватывался с одним из компаньонов, Джеймсом Кларком, в начале своей карьеры, а теперь желал заполучить завод «Стар Уоркс». Фирма пользовалась высоким статусом в Кливленде: полковник Оливер Х. Пейн – выпускник Йеля, получивший почетный титул полковника в Гражданскую войну, сын политика Генри Б. Пейна – был невероятно богат, жил в особняке на Юклид-авеню и происходил из одной из семей основателей Кливленда. (Коммодор Мэтью Перри, в 1854 году открывший японские порты для торговли, происходил из побочной ветви семьи.) Многие считали этого молодого холостяка напыщенным, с его военной выправкой и холодной официальной манерой общения – Флаглер окрестил его «родичем Бога», – но Рокфеллер всегда отдавал должное Пейну, как надежному и дельному союзнику^57.

В декабре 1871 года Рокфеллер предложил Пейну, старому другу со школьных времен, встретиться в кабинете одного банка в центре Кливленда и изложил свой план крупной эффективной индустрии под контролем «Стандард Ойл». Рассказав Пейну о грядущем увеличении капитала в «Стандард Ойл», он напрямую спросил: «Если мы сойдемся на цене и условиях, ты присоединишься?»58 Полковник Пейн, как крупнейший акционер «Кларк, Пейн энд Компани», дал свое официальное одобрение, но прежде чем продавать компанию, попросил посмотреть бухгалтерские книги Рокфеллера. В тот же день он ознакомился с книгами счетов «Стандард Ойл» и был как громом поражен доходами. Неясно, что произвело на него впечатление – скидки железнодорожных компаний или эффективность производства, но он с нетерпением сказал Рокфеллеру: «Давайте пригласим оценщиков и посмотрим, сколько стоит завод»59. Посовещавшись с компаньонами, Пейн согласился продать свое предприятие за четыреста тысяч долларов. Рокфеллер понимал, что переплачивает, но не мог удержаться от сделки, подтверждающей его статус крупнейшего нефтепереработчика всего в тридцать один год. Хотя Рокфеллер особо оговорил, что Джеймса Кларка в «Стандард Ойл» никто не ждет, он хотел привлечь к себе Пейна, и последний вскоре делил кабинет в конторе с Рокфеллером и Флаглером. Джеймс Кларк позже сказал Иде Тарбелл, что согласился продать только из страха перед контрактом СИК. Как сообщил помощник Тарбелл: «Он решительно заявил, что «Кларк, Пейн энд Ко» до создания СИК не продавали и никогда не рассматривали продажу своего предприятия компании «Стандард»60.

Согласно более поздним судебным делам, когда бы Рокфеллер ни заявлял, что конкуренты сами продавали ему заводы, грузом его апелляций становился СИК. Некоторые старые кливлендские предприниматели сказали Иде Тарбелл, что угрозу он доносил следующим образом:

«Как видите, этот план обречен работать. Он означает полный контроль нефтяного дела с нашей стороны. Никто извне не будет иметь успеха. Но мы предоставим всем возможность присоединиться к нам. Вы отдаете завод моим оценщикам, и за стоимость, какую они определят, я дам вам акции «Стандард Ойл компани» или деньги, на ваше усмотрение. Я советую взять акции. Они пойдут вам на благо»61.

Рокфеллер, задетый обвинениями в принуждении к продажам, резко возражал, что был неизменно доброжелателен и вежлив и в переговорах никогда не упоминал СИК. Строго говоря, скорее всего так и было, однако время скупки двадцати двух заводов предполагает, что СИК был главным фактором и что сделки удачно совпали с атмосферой страха. Несколько конкурентов утверждали, что Рокфеллер распустил множество ужасающих сплетен о секретных договорах с железными дорогами. Он знал, в прямых угрозах нет необходимости, воображение его оппонентов приукрасит эти истории и нарисует заговор непостижимого масштаба. «В 1872 году специально запускались слухи о сговоре «Стандард Ойл компани» с железными дорогами что, мол, теперь ни один предприниматель не сможет без убытков поставить сырую нефть в Кливленд и очистить ее, – сообщил конкурирующий переработчик Дж. У. Фосетт из «Фосетт энд Критчли» Иде Тарбелл в начале 1900-х годов^62. – Перегонщики раньше времени испугались, услышав о гибельной конкуренции и невозможности получить сырую нефть, и «дрались», чтобы быстрее продать заводы. Если бы они не поддались на устрашение и держались вместе, «Стандард Ойл компани» никогда бы и не было»63. Когда Фосетт получил приглашение встретиться с людьми из «Стандард» и избавиться от своего предприятия, ему сказали, «что железные дороги в таком положении, что «Стандард» будет следить за тарифами, и «Фосетт энд Критчли» не смогут отправлять нефть вообще»64. Как многие покорившиеся перегонщики, Фосетт отправился работать на Рокфеллера, но так и не простил ему умелой манипуляции.

Предположение, что он вызвал панику в Кливленде, Рокфеллер отмел как «совершенную ложь» и добавил, что подавляющее большинство переработчиков «уже сокрушила конкуренция, которая все возрастала» и им и так грозило разорение. Из-за этих проблем, настаивал он, возможность продать завод и получить акции «Стандард Ойл» «была ниспослана Богом»65. Если бы «Стандард Ойл» не существовало, заявил он, переработчики просто бы вылетели в трубу – что во многих случаях было правдой. Даже Фосетт соглашался, что «в то время некоторые перегонщики работали в убыток и первыми побежали прятаться под крыло. В конечном итоге продали все»66.

Несколько кливлендских нефтепереработчиков утверждали, что Рокфеллер угрожал им напрямую. Джон Х. Хейзел из «Бишоп энд Хейзел» вспоминал, как сказал Рокфеллеру, что не боится его, на что Рокфеллер, предположительно, ответил: «Возможно, вы не боитесь, что вам отрежут руку, но ваше тело будет страдать»67. Все же представляется маловероятным, чтобы Рокфеллер настолько откровенно угрожал предпринимателям, так как это не соответствовало его целям. Он умел убеждать и предпочитал говорить с соперниками серьезно, пылко уговаривая их и похлопывая собеседника по колену или жестикулируя. По словам одного переработчика: «Он понимал, что он и его окружение лучше, чем кто-либо знают дело и лучше им распоряжаются. Вы никогда не видели такого уверенного в себе человека»68. Ему нравилось, чтобы «Стандард Ойл» выглядела как благотворительная организация или архангел, пришедший помочь повергнутым в прах нефтепереработчикам. «Мы возьмем на себя ваше бремя, – вспоминал он, как уговаривал более слабого собрата. – Мы найдем применение вашему таланту; мы будем представлять ваши интересы; мы объединимся и построим серьезное предприятие на основах совместной работы»69. Он говорил: «У нас в Кливленде условия невыгодные. Что-то следовало предпринять для нашей общей защиты. Мы думаем, что наш план хорош. Обдумайте его. Мы будем рады рассмотреть его вместе, если вы расположены к этому»70. Уверенный в своей миссии, Рокфеллер критиковал сопротивлявшихся, считая их глупыми и недальновидными. «Возьмите акции «Стандард Ойл», – уговаривал он их, – и ваша семья не будет знать нужды»71.

Если, как настаивал Рокфеллер, переработчики утратили веру в будущее нефти, тогда почему они так бурно возмущались после выкупа? Почему не считали его своим спасителем, каким он предпочитал себя изображать. Причина отчасти в способе оценки заводов. Так как многие из них работали в убыток, Рокфеллер платил гроши, обычно четверть от их изначальной стоимости или сколько можно было бы получить, если продавать с молотка на слом; за доброе имя фирмы и список клиентов, то есть за нематериальную ценность процветающего предприятия, он платил мало или совсем ничего. Политика была пусть и жесткой, но не обязательно непорядочной. «Доброе имя убыточного предприятия немногого стоит, – говорил Рокфеллер^72. – Если завод, очищающий нефть, стоит без работы, он стоит дешевле, чем собственность корабельных или железнодорожных компаний, которую можно пустить на другие линии»73. Следует вспомнить, что Рокфеллер находился в несколько необычном положении, так как покупал заводы не для того, чтобы на них работать, а для закрытия и избавления от избытка мощностей. Он иронично оценивал многие предприятия как «старье, которое годилось лишь на свалку»74. Скорее всего, Рокфеллер заплатил честную цену за многие устаревшие заводы, но их разоренным владельцам пришлось проглотить горькую пилюлю. И действовал он в атмосфере страха, почти не оставлявшего его соперникам выбора.

Случайно или нет, но бумаги Рокфеллера 1872 года не сохранились, и мы не посвящены в его мысли, касающиеся этих важнейших переговоров. Но в более поздние годы его сделки были справедливы, и зачастую он переплачивал за собственность, потому что она служила стратегической цели. Действительно, его бумаги пестрят сетованиями о том, как он переплатил за то или иное имущество. Когда дело доходило до слияний, он не бился за последний доллар, а старался договариваться полюбовно. Так как он намеревался сделать конкурентов членами картеля и часто оставлял хозяев на местах, он предпочитал не прибегать к откровенному устрашению. Как сказал Рокфеллер, он и его коллеги не были «столь недальновидны, чтобы вызвать вражду людей, с которыми они хотели построить тесные выгодные отношения»75. Он не был садистом, но он твердо и неумолимо шел к цели, не терпя возражений. Если приподнятое настроение Рокфеллера и проявлялось, происходило это строго за закрытыми дверями. По одной легенде, после захвата нового предприятия он врывался в контору, исполнял небольшой танец и кричал радостно Сэму Эндрюсу: «Мы получили еще один завод, Сэм. Еще один наш!»76

Во время «кливлендской бойни» Рокфеллер смаковал сладкое чувство мести некоторым людей постарше, которые снисходительно относились к нему в его первые дни. Особенно это касается его переговоров с «Александер, Скофилд энд Ко», в число партнеров которых входил его первый босс, Айзек Л. Хьюитт. Когда Хьюитт пришел к Рокфеллеру домой просить о снисхождении, они вместе прошлись по Юклид-авеню и Рокфеллер объяснил, что фирма не выживет, если не продать ее «Стандард Ойл». Он сказал Хьюитту загадочную фразу, которую позже часто повторял: «У меня есть способы делать деньги, о которых вы даже не догадываетесь»77. Обескураженный подобными заявлениями, Хьюитт и его компаньоны в конечном итоге продали фирму за шестьдесят пять тысяч долларов, хотя считали, что их предприятие стоит сто пятьдесят. Рокфеллер был благодарен Хьюитту и ссудил ему денег на покупку акций «Стандард», но в разговоре во что не ставил компаньона Хьюитта, Джона Х. Александера, который, по его мнению, все еще видел в нем своего бывшего клерка. По словам Рокфеллера: «Как мог этот самонадеянный англичанин постичь, что молодой человек, работавший бухгалтером, пока сам он был занят на очистке нефти, будет способен возглавить подобного рода движение?»78

Самой спорной покупкой Рокфеллера, вылившейся в жаркий судебный процесс, был захват «Ханна, Баслингтон энд компани». Когда Роберта Ханну, дядю Марка Ханны, пригласили в контору «Стандард Ойл», он напрямую сказал Рокфеллеру, что не продаст фирму. В ответ Рокфеллер вздохнул и устало пожал плечами, как будто выражая сожаление, что невежественный грешник не увидел света. «Вы останетесь в одиночестве, – предупредил он Ханну. – Ваша фирма никогда не заработает деньги в Кливленде. Бесполезно соперничать со «Стандард Ойл компани». Вы закончите тем, что вас сотрут»79. Ханна счел это неприкрытой угрозой, а Рокфеллер позже интерпретировал свою реплику как своевременное предупреждение и искренний совет.

Разгневанный скидками, которыми пользовалась «Стандард Ойл», Ханна упрашивал руководство железной дороги «Лейк Шор» дать ему те же условия. Ему объяснили особенности грузовых тарифов «Стандард Ойл» большими объемами отгрузок и обещали дать Ханне те же цены, если он поставит тот же объем нефти – чего он сделать не мог. Для железнодорожных компаний это была универсальная оборонительная тактика, так как никто не мог сравниться со «Стандард Ойл» по объемам груза. В итоге Ханна согласился на сорок пять тысяч долларов, хотя завод, по его мнению, стоил все семьдесят пять.

Интересно отметить, что, когда фирмы «Уильям С. Скофилд» и «Ханна, Баслингтон» объединились и подали на него в суд, Рокфеллер лжесвидетельствовал в письменных показаниях. Он не только заявил, что «очень немногие акционеры «Стандард Ойл Ко» из Кливленда, Огайо являлись подписчиками на акции «Саут импрувмент компани», но добавил, что и «П. Х. Уотсон, президент «Саут импрувмент Ко» …не являлся акционером и никоим образом не был связан со «Стандард Ойл компани»80. Как уже упоминалось, руководители «Стандард Ойл» контролировали почти пятьдесят процентов акций СИК и негласно выпустили пятьсот акций «Стандард» для Уотсона при изменении капитала в январе 1872 года. Хотя Рокфеллер заявлял, что никогда не лгал под присягой, утверждение это при близком рассмотрении не подтверждается.

Нефтяные войны 1872 года перевернули общество Кливленда. Многие из тех, кто легко нажился на переработке нефти и построил великолепные особняки на Юклид-авеню, оказались банкротами. Что бы ни вынудило их продать заводы по крайне низким ценам, будь то Рокфеллер или спад рынка нефти, источником своих бед они предпочитали видеть Рокфеллера. Вероятно, рынок и так привел бы к закрытию очень многих убыточных предприятий, но Рокфеллер определенно ускорил этот процесс отсева. Несколько независимых перегонщиков продержались еще пару лет, но в большинстве случаев они просто оттянули день подведения итогов. Элла Грант Уилсон, автор светской хроники Кливленда XIX века, вспоминала, что ее отец, компаньон фирмы «Грант, Фут энд компани», участвовал в разных встречах баптистов и там подружился с Рокфеллером, но отказался присоединяться к «Стандард Ойл», убежденный, что дело провалится. Когда конкурировать с гигантом стало невозможно, предприятие обанкротилось, и он потерял свои сбережения. «Отец чуть с ума не сошел от ужасного расстройства. Он ходил по дому ночью и днем. …[Он] оставил церковь и больше никогда туда не ходил. Это испытание наполнило горечью всю его жизнь»81. При таком количестве проигравших битву – и одном умном победителе-гиганте – неудивительно, что Джон Д. Рокфеллер нажил первых заклятых врагов.

* * *

По представлениям большинства современных людей, американские предприниматели всегда поддерживали свободную конкуренцию, по крайней мере в теории. Но в индустриальном буме, последовавшем за Гражданской войной, громче всего протестовали против свободы капитализма не реформаторы и ревностные идеологи, а именно коммерсанты, бывшие не в состоянии контролировать безумные колебания рынка. В нерегулируемой экономике им приходилось придумывать правила по ходу игры. Устав от перепроизводства на этапе зарождения нефтяной индустрии, Рокфеллер постоянно высмеивал «ученых энтузиастов» и «романтиков», ожидавших, что бизнес приспособится к их аккуратной модели конкуренции. Как и некоторые его современники, он не понимал, как можно выстроить масштабное стабильное производство в изменчивой экономике, которую постоянно тревожат рецессии, дефляция и взрывные циклы бумов и спадов, и решил подчинить рынки вместо того, чтобы бесконечно реагировать на цены. Рокфеллер и другие флагманы промышленности сговорились покончить с капитализмом свободной конкуренции в пользу нового монополистического капитализма.

Историки экономики часто говорят об энтузиазме предпринимателей Позолоченного века и их зажигательной вере в будущее Америки, не замечая крывшейся глубже постоянной их неуверенности. Как показывает история Рокфеллера, самые спорные деловые методы той эпохи изобретались в отчаянном порыве самосохранения. «Мы были вынуждены, – говорил Рокфеллер о раннем периоде деятельности «Стандард Ойл». – Нам пришлось это сделать, чтобы себя защитить. Неразбериха в нефтяном деле с каждым днем становилось хуже. Кто-то должен был встать на защиту». Хотя он предвидел победу совместной работы, ее далеко идущие последствия еще не были до конца ему понятны. «С этого шага появилась система экономического управления. Она коренным образом изменила коммерцию во всем мире. Время пришло. Но в тот момент мы видели только необходимость оградить себя от разорительных условий». Затем он добавил, как будто объявляя о своем экономическом кредо: «День объединения пришел всерьез и надолго. Индивидуализм ушел и не вернется»82.

Конечно, компании и до того вступали в сговор для сдерживания открытой игры рыночных сил. В Европе гильдии и государственные монополии были древним порождением, и даже Адам Смит отметил готовность, с которой предприниматели вынашивали планы конспираций против потребителей. В 1872 году «Стандард Ойл» была лишь одной из множества компаний, руководители которых мечтали контролировать цены и производство по всей отрасли. Когда появилась СИК, одна газета заметила: «Это великая монополия, одна из многих, которые создаются для управления товарами нашей великой нации», – и под многими аналогичными ситуациями имелись в виду западное зерно и животноводство^83. Сам Рокфеллер приводил в пример «Вестерн Юнион», когда тот деловито скупал мелкие телеграфные линии, и Нью-Йоркскую Центральную железную дорогу, объединившую магистрали от побережья Атлантики до Чикаго. В 1870-х годах объединения и ринги процветали среди производителей соли, веревок и виски.

Вполне понятно, что человек с характером и ценностями Рокфеллера оспорил каноны бесконтрольного капитализма. Возможно, капитализм и является самой творческой и динамичной экономической системой, но те, кто переживает его неровные этапы развития и резкие перепады, видят также опустошение и неэффективность. Капитализм рождает более совершенные методы, существующие навыки и оборудование быстро устаревают, а потому он способствует бесконечным суматохе и переменам. Изменчивая система нарушала стабильность, порядок и предсказуемость, так необходимые Рокфеллеру. Действительно, непьющий экономный пуританин, которого Макс Вебер назвал прототипом капиталиста, почти наверняка был бы удручен такой нестабильной экономикой, вынуждавшей ровно держать свой курс в водовороте вечных перемен.

Из трехлетнего интервью, данного Уильяму О. Инглису в конце 1910-х годов, становится ясно, что Рокфеллер многие годы раздумывал о теоретическом обосновании монополии. Его комментарии фрагментарны и не увязываются в полноценную систему, но заметно, что он долго и серьезно размышлял об этом предмете и уделил ему гораздо больше времени, чем можно было бы ожидать. Он знал, что сделал ставку на мощную новую идею и поднялся, как пророк нового мироустройства в истории экономики. По его словам: «Это была битва новой идеи совместной работы против конкуренции и, возможно, ни одна другая отрасль так не нуждалась в совместной работе, как нефтяная»84.

Рассуждения Рокфеллера стоит рассмотреть подробнее. Если, как он утверждал, «Стандард Ойл» являлась эффективным и бюджетным производителем в Кливленде, почему он просто не подождал, пока конкуренты обанкротятся? Зачем понадобилось прибегать к захвату соперников в невероятной спешке и масштабе и разбирать их заводы, чтобы сократить мощности? По стандартным моделям конкуренции из учебников, когда цены на нефть упали ниже стоимости производства, перегонщики должны были отступить и закрыть заводы. Но нефтяной рынок не урегулировал себя таким образом, потому что нефтепереработчики взяли крупные ссуды в банках, несли другие постоянные издержки и обнаружили, что, работая в убыток, все еще могут погашать некоторые долги. Очевидно, бесконечно так продолжаться не могло, но они с трудом держались, оттягивая банкротство, и их объем производства тянул цены вниз на уровень, невыгодный для всех.

Так, эффект невидимой руки исказился: каждый переработчик, преследуя собственные интересы, усиливал общие беды. По выражению Рокфеллера, «Каждый считал, что надо бороться и получить весь оборот… хотя, поступая так, он шел сам и вел своих конкурентов лишь к катастрофе»85. В эпоху примитивной бухгалтерии многие предприниматели весьма смутно представляли себе свои доходы или их отсутствие. Как отметил Рокфеллер, «часто самым сложным конкурентом оказывается не сильный умный осторожный противник, а человек, который, вися на волоске, не осведомлен о своих издержках, и ему кажется, что если бы он остановился, то разорился бы!»86

Срочно закрыть технически устаревших конкурентов было жизненно необходимо, потому что Рокфеллер брал огромные ссуды на строительство гигантских заводов, которые позволили бы резко сократить себестоимость продукции. Даже его первый партнер, Морис Кларк, вспоминал, что «объем производства он всегда считал первостепенным»87. Рокфеллер довольно быстро понял, что в капиталоемкой нефтепереработке размер имеет огромное значение, потому что дает эффект масштаба. Однажды, описывая «принципы в основе» «Стандард Ойл», он сказал, что «теория ее создателей» заключалась в том, «что, чем больше объем, тем больше возможность экономии, а значит больше возможность дать обществу дешевый продукт без… жуткой конкуренции конца 60-х, развалившей индустрию»88. За свою карьеру Рокфеллер почти вдвое урезал себестоимость очищенной нефти и никогда не отступал от прописной истины эффективного производства.

Чтобы вернуть немыслимо большой долг, сделавший возможным расширение производства, Рокфеллеру требовалось сгладить колебания цены, из-за которых нефтяное дело несло такие риски. Он прекрасно понимал, что чем выше взлет, тем глубже затем падение производства, поэтому опасался бумов не меньше спадов. «Ни кризисы, ни подъемы не были прибыльными. Кризисы служили основанием для подъемов; поэтому условия кризисов должны были компенсироваться подъемами. Я допускаю, что в нефтяной индустрии мы в некоторой степени предотвратили эти крайности, такие тяжелые и убыточные»89. Рокфеллер предпочитал умеренный рост исключительно из корыстных интересов. Его целью было обезопасить себя от потенциальных конкурентов с помощью низких цен и таким образом минимизировать риски и случайные нарушения. Подход, по убеждению Рокфеллера, мог милосердно избавить сотрудников «Стандард Ойл» от участи других промышленных рабочих, которые «каждые десять или пятнадцать лет оказываются без средств к существованию с хозяевами банкротами из-за нелепых распространенных конкурентных методов, сопровождающих чрезмерное производство любого продукта»90.

Временами, осуждая беспощадную конкуренцию и превратности делового цикла, Рокфеллер больше напоминал Карла Маркса, чем классического капиталиста. Подобно марксистам он считал, что свободная конкуренция в итоге уступит место монополии и что крупные единицы промышленного планирования являются наиболее разумным способом управления экономикой. Но Рокфеллер верил в частные монополии, а марксисты видели в них переходный этап на пути к социализму.

Наиболее волнующий вопрос в истории Рокфеллера, на который невозможно найти однозначный ответ: ускорила или замедлила «Стандард Ойл» развитие нефтяной промышленности. Главный сторонник Рокфеллера из среды ученых, Аллан Невинс, считал, что после Гражданской войны открыть очистительный завод было так дешево и просто, что только монополия могла ограничить излишки мощностей и навести порядок в промышленности. Без «Стандард Ойл», утверждал он, отрасль состояла бы из мелких разрозненных устаревших предприятий и перенасыщение рынка с сопутствующими ему низкими ценами держалось бы неопределенно долго. По мнению Рокфеллера, на этом этапе развития промышленности только такая мощная фирма как «Стандард Ойл» могла получить необходимый эффект масштаба.

Еще долго после того, как Рокфеллер ушел со сцены, различные экономисты, поддерживая в целом превосходство конкуренции, одновременно признавали экономическую оправданность трестов в определенных условиях. Так, консерватор, экономист австрийского происхождения, Йозеф А. Шумпетер, утверждал, что монополии могли бы оказаться полезны в период депрессий или в новых быстро меняющихся отраслях промышленности. Принеся стабильность в неразбериху, монополия «может создать крепости там, где в противном случае, возможно, возникли бы очаги опустошения», и «в конце концов привести не только к более устойчивому, но и более быстрому росту производства по сравнению с совершенно неконтролируемым движением вперед, которое обязательно сопровождается катастрофами»91. Шумпетер полагал, что предприниматели не будут вкладывать крупные суммы в рискованные предприятия, если будущее кажется туманным, а новые конкуренты легко нарушают их планы. «С одной стороны, планы самого крупного масштаба во многих случаях не смогли бы воплотиться в жизнь, если бы с самого начала не было известно, что конкурентов отпугнет необходимость огромных вложений капитала, или недостаток опыта, или наличие способов отпугнуть их и тем самым выиграть время и пространство для дальнейших шагов»92. Как мы увидим, Рокфеллер остро чувствовал необходимость приостановить расширение промышленности, не впускать новые компании и создать островок стабильности, откуда беспрепятственно заниматься ростом и инновациями.

Когда Рокфеллер поглотил конкурирующих нефтепереработчиков, он оставил заводы с современным оборудованием и закрыл обветшалые. Но невозможно сократить размеры промышленности и сдержать цены, если хозяева, продавшие свои отжившие заводы, просто возьмут деньги и откроют новые. Рокфеллер, необремененный антимонопольными законами, заставил переработчиков подписать контракты, запрещавшие возвращаться в нефтяной бизнес. Эти соглашения – их сегодня объявили бы незаконными и ограничивающими торговлю – Рокфеллер рассматривал как священные обязательства. По большей части их честно соблюдали, хотя в нескольких случаях Рокфеллер тащил нарушителей в суд.

При всей шумихе о хищной тактике Рокфеллера, многие переработчики не подчинились, и десятки маленьких независимых предприятий выжили за пределами «Стандард Ойл». Рокфеллер заманил многих из них в свой лагерь на промежуточной стадии, которую назвал «договоренностями», по которым «Стандард Ойл» гарантировала определенный уровень дохода, если они согласятся установить потолок производства. Это позволило «Стандард Ойл» ограничить объемы конкурентов и сделало Рокфеллера, за сто лет до Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК), главным администратором широкомасштабного нефтяного картеля. Во многом, как ныне лидерам ОПЕК, Рокфеллеру приходилось рассматривать требования на увеличение квот от нетерпеливых членов и справляться с извечной проблемой картелей: как предотвратить мошенничество. Когда перегонщики с договоренностями превышали назначенные им объемы, «Стандард Ойл», как компенсирующий производитель, сокращала собственное производство, чтобы сохранить цены – в точности та же дилемма, перед которой стояла Саудовская Аравия, крупнейший в мире экспортер в 1970-х годах. Эта ситуация укрепила Рокфеллера в намерении владеть конкурирующими фирмами, а не просто возглавлять конфедерацию вечно недовольных.

* * *

В чем Рокфеллер отличался от собратьев магнатов, это в желании быть и богатым, и добродетельным, и претендовать на одобрение небес. Вероятно, ни один предприниматель в истории Америки не чувствовал такую уверенность в том, что он находится на стороне ангелов. Критики поспешили разглядеть льстивое лицемерие у этого слуги Бога и мамоны и удивлялись, как его религиозные убеждения не мешают его склонности брать. Рокфеллера превратили в коварного Макиавелли или собирательный образ из романов Бальзака – набожного, хитроумного святоши, который прилежно посещает церковь по воскресеньям, а в остальные дни давит соперников каблуком. Более щедрые критики утверждали, что он просто ведет две параллельные жизни, полностью разделяя общественное и личное. Сам Рокфеллер не чувствовал никакой непоследовательности и всегда настаивал, что его личную и коммерческую деятельность следует судить по одним стандартам. Много лет спустя, Уильям О. Инглис прочитал ему суровые слова Джона Мильтона о короле Карле I: «Его личные добродетели не важны. Ведь если днем он притесняет и отбирает, можно ли назвать его непорочным, раз молится всю ночь и все утро?» В ответ Рокфеллер воскликнул: «Хорошо сказано! И нефтяники должны выдержать такое испытание»93. Очевидно, он полагал, что его собственное поведение в бизнесе выдержит самую суровую проверку.

Утверждать, что Рокфеллер был лицемером, прячущим свою жадность за набожностью, было бы слишком поверхностно. Он следовал голосу пылкого рвения, а не низкого коварства. Он был искренним, пусть и пекущимся о своих интересах посетителем церкви и, даже если и заблудшим, чрезвычайно набожным. С ранних лет он научился использовать религию и истолковывать христианскую доктрину и во благо, и во вред, подстраивая под свои цели. Церковь дала ему образы и идеи, которые не сдерживали его, а, наоборот, позволяли идти дальше с чистой совестью. Религия одобряла и его деловые проступки, и его благотворительные дары, подкрепляла его сильнейшие порывы. Религия не просто делала его великим, она вооружила его теологическим оправданием своих действий и, возможно, не позволяла увидеть их жестокие последствия.

В качестве подтверждения сказанного: Джон Д. рассматривал Бога как союзника, вроде почетного акционера «Стандард Ойл», щедро благословившего судьбу компании. Вот его пылкие слова репортеру:

«Я убежден, что умение зарабатывать деньги – это дар от Бога, как и врожденная склонность к искусству, музыке, литературе, таланту врача, медсестры, вашему, который следует развивать и применять в силу своих возможностей на благо людям. Будучи наделен таким даром, я верю, что мой долг зарабатывать деньги и еще больше денег и использовать их на благо моих собратьев, по велению моей совести»94.

В глазах Рокфеллера христианство и капитализм идеально сочетались и, учитывая его серьезный вклад в дела церкви, было бы странным, если бы его деятельность не пропиталась его видением евангелического протестантизма. Даже бурение и очистка нефти были окутаны таинством. «Весь процесс казался чудом, – сказал он однажды. – Каким благословением нефть стала для человечества!»95 Заступаясь за свою нефтяную монополию, Рокфеллер всегда демонстрировал качества баптистского проповедника. Ему нужно было придать своей агрессивной деловой тактике возвышенную цель и возвысить свои материальные замыслы до святого похода. Столкнувшись с неряшливостью нефтяной промышленности в начале 1870-х годов, он мысленно преобразовал «Стандард Ойл» в эквивалент баптистской церкви. Его карьера короля треста стала для него христианской сагой, путем пилигрима, где он был достойным подражания человеком, спасающим грешных нефтепереработчиков от их ошибочного пути.

Больше всего поражает и в подробном интервью Инглиса, и в других высказываниях Рокфеллера, что каждый раз, приводя доводы в пользу «Стандард Ойл», он прибегал к общеизвестным религиозным образам. «Стандард» была архангелом, спустившимся с небес и говорящим: «Забирайтесь в ковчег. Оставьте свое старье. Мы возьмем на себя все риски!»96 Он говорил о «Стандард Ойл», как о «Моисее, который увел их [перегонщиков] от их безрассудства, несущего такое разорение в их судьбы»97. Обвинения в уничтожении конкуренции вызывали у Рокфеллера негодование: «Повторяю еще раз, это не означало уничтожить и выбросить; это было строительство и соблюдение всех интересов… в наших попытках наиболее героических, с благими намерениями – я бы даже сказал, почтительно, Божескими – вытащить сломленную промышленность из пучины отчаяния, [за что] нас обвиняют в преступных действиях»98. «Стандард Ойл» не была бандой преступников, а «оказала миссионерскую услугу всему миру. Это громкое заявление, но это святая истина»99. Далее: «Стандард Ойл» построена на столпах веры и труда»100. Он приписывал «Стандард Ойл» «спасение нефтяного дела и превращение его из постыдных, азартных махинаций с добычей в достойное занятие»101. Сам Рокфеллер и его компаньоны были «посланцами света» и с состраданием относились к слабым конкурентам, но их терпение не было безграничным, так как они не могли «остановить машину спасения в своем великом предприятии, так много значившим для покупателей по всему миру»102. Если из-за руководства «Стандард Ойл» его подвергали ярым гонениям, именно такого мученичества он и ожидал.

Рокфеллера часто называли социальным дарвинистом, видевшим в суровой конкурентной борьбе оздоровительный процесс, который шел на пользу предприимчивым и наказывал ленивых. И он действительно решительно возражал против любой правительственной программы или частного благотворительного проекта, которые лишали духа самостоятельности. И все же Рокфеллер мог придерживаться несовместимых взглядов по важным вопросам, и его философское обоснование объединения прочно базировалось на прямом отказе от социального дарвинизма:

«Борьба за выживание сильнейшего, в море и на суше по всему миру, а также законы спроса и предложения существовали во все века, еще до того как «Стандард Ойл компани» выступила с принципами совместной работы. Она вела совместную работу столь успешно и честно, что ее самые яростные противники согласились с ее взглядом и осознали, что для успеха необходимо разумное, здравое, современное, прогрессивное управление»103.

«Стандард Ойл», таким образом, выступала как противоядие от социального дарвинизма, способ создать единое братство в капризной индустрии. «Без «Стандард Ойл», – убеждал Рокфеллер, – выживал бы сильнейший – а мы доказали, что мы сильнейшие, и могли бы подождать и подхватить обломки, когда менее удачливые собратья пойдут ко дну. Мы поступили по-другому и постарались не позволить нависшей катастрофе разразиться»104. «Стандард Ойл» выступила бы союзом, открытым для нефтеперегонщиков, отказавшихся от корысти и присоединившихся к праведным. Для Рокфеллера это стало бы уникальным примером, когда сильный милосерден к слабым братьям и приглашает их вместе участвовать в спасении промышленности.

Он видел принципиальное различие и считал, что не капитализм сам по себе, а капитализм свободной конкуренции порождает грубый материализм и грабительские методы, которые уничтожают узы братства между людьми. В неуправляемой конкуренции думающие только о себе пытаются максимально увеличить свои доходы, а значит, довести до нищеты всю индустрию. Вместо этого американской экономике необходимо несколько форм совместной работы (тресты, объединения, монополии), которые сдерживали бы хватких индивидов для общего блага. Рокфеллер таким образом пытался примирить тресты с христианством, утверждая, что совместная работа положила бы конец самовлюбленности и материализму, претящим христианским ценностям. Это было хитроумное обоснование. Не религия привела его к концепции трестов, но религия позволила превратить его видение совместной работы в моральный долг.

С самого начала «Стандард Ойл» пропитывало отношение «мы против них», исходящее сверху. Иногда слова Рокфеллера звучали так, будто его коллеги – это первые христиане среди варваров. В таком поучающем расположении духа он непременно видел своих оппонентов невежественными запутавшимися людьми, «ведомыми подозрительностью и необоснованными предрассудками» и не знающими, что старые боги уже устарели^105. У Рокфеллера сформировалось обратное видение мира, и он обвинял своих критиков в тех же самых грехах, в каких они винили его. Вожди «Стандард Ойл» совершенно не считали себя подлецами и бандитами, а представляли себя уважаемыми джентльменами, тщетно пытающимися урезонить свирепых независимых производителей. В переписке заметно характерное отношение Рокфеллера к своим соперникам: эгоистичные люди, всегда замышляющие неприятности или доставляющие неудобства, как шаловливые дети, которых отцу следовало хорошенько отшлепать. Не допуская, что несогласие с ним может быть обоснованным, Рокфеллер принижал критикующих его и называл шантажистами, жуликами и сбродом. Он стал опасным образом невосприимчив к замечаниям.

Глава 9

Новый монарх

Утих ажиотаж с «Саут импрувмент компани», и закончилась болезненная битва за кливлендские заводы, но Рокфеллер и не подумал остановиться и перевести дух. Другой забрал бы прибыль и пошел дальше с осторожностью, но Рокфеллер, горячая голова, начал новое наступление. Осложнения с СИК выбросили его на берег в неудобном месте. Так как кливлендские нефтепереработчики платили по тем же грузовым тарифам, что и другие центры, они столкнулись с серьезным конкурентным препятствием, сначала платя пятьдесят центов за баррель, чтобы переправить сырую нефть в Кливленд, а потом еще за перевозку очищенной нефти в Нью-Йорк; тогда как переработчик из Титусвилла отправлял сразу на побережье. В апреле 1872 года Генри Флаглер вновь договорился об уступках с железной дорогой «Лейк Шор», но Рокфеллеру и этого было мало. В схожем невыгодном положении оказались и перегонщики в Питтсбурге, поэтому он решил объединиться с ними и потребовать у железнодорожных компаний новые скидки.

С неослабевающей дерзостью Рокфеллер пришел к выводу, что, раз Нефтяной регион не согласился на маленький консорциум вроде СИК, он выйдет на них с гигантским общественным консорциумом нефтепереработчиков. В середине мая 1872 года – чуть больше месяца спустя после того как железные дороги успешно похоронили СИК – Рокфеллер и Флаглер отправились в Питтсбург на встречу с тремя ведущими переработчиками города Уильямом Г. Уорденом, Уильямом Фрю и О. Т. Уорингом. Группа затем перебралась на поезде в Титусвилл, захватив с собой план новой Национальной ассоциации нефтепереработчиков, который в народе окрестили Питтсбургским планом. Смелый проект предусматривал синдикат переработчиков, центральное правление которого вело бы переговоры о выгодных условиях с железными дорогами и удерживало бы цены, выдавая квоты на объемы производства ее членам. Во избежание махинаций двери союза были распахнуты для всех, но Джон Д. Рокфеллер становился его президентом.

Совсем скоро Рокфеллера начали так ненавидеть в Нефтяном регионе, что он перестал приезжать туда и превратился в туманную загадочную легенду; ни одна фотография, подлинность которой была бы подтверждена, не показывает его в сельской глуши, принесшей ему состояние. Хотя Национальная ассоциация нефтепереработчиков теоретически принимала всех желающих, в Титусвилле в ней увидели все тот же переодетый СИК, и местные газеты предостерегали нефтяников об опасности скользких, складно излагающих мужчин из Кливленда. На улицах Титусвилла Рокфеллера приветствовали с мрачным уважением, какое оказывают новому монарху. Он был неизменно приветлив, что обезоруживало людей, и в одной конторе за другой убеждал усталых переработчиков: «Вы неверно понимаете наши намерения. Мы пришли, чтобы спасти дело, а не уничтожить его»1. На двух бурных открытых встречах Флаглера освистали и высмеяли, тогда как Рокфеллер безучастно смотрел на аудиторию. Один из участников оставил описание запомнившейся ему отчужденности и загадочности Рокфеллера на личной встрече:

«Однажды мы пришли в контору к одному из перегонщиков, его, как я был уверен, уговаривали войти в схему, которую они расхваливали. Все говорили, кроме господина Рокфеллера. Он молча покачивался в кресле-качалке, прикрыв лицо руками. Я разволновался, увидев, как эти люди из «Саут Импрувмент» втирают очки нашим, а те почти верят, что сейчас все пойдет псу под хвост, если только немедленно не появится союз, который поднимет цену на нефть и не пустит новых людей в дело, и я произнес речь, наверное, довольно резкую. Так прямо пока я говорил, Джон Рокфеллер перестал качаться, отнял руки от лица и посмотрел на меня. Вы не представляете, какой это был взгляд! Он видел меня насквозь, понял, какое именно сопротивление он может от меня ожидать, – и я остро почувствовал это, – а потом он опять поднял руки, и кресло продолжило раскачиваться^2.

На второй открытой встрече местные переработчики решительно отвергли Питтсбургский план, и все же Рокфеллер добился успеха в том, что привлек на свою сторону нескольких влиятельных перебежчиков, особенно своего давнего противника – молодого Джона Д. Арчболда. В последующие месяцы Рокфеллер применял метод «разделяй и властвуй», пытаясь отрезать переработчиков Ойл-Крик, успешно включая в Питтсбургский план предпринимателей из других крупных центров.

Но прошло немного времени, и синдикат замучили обманщики, превышающие квоты. Также возникла проблема «безбилетников», как ее называют экономисты – то есть приспособившиеся переработчики остались вне союза и пользовались высокими ценами, не будучи ограничены лимитами производства. Как позже в похожей ситуации сказал Рокфеллер: «Эти люди, утверждавшие, что «Стандард Ойл Компани» их «раздавила» и «разорила», существовали под ее прикрытием и защитой»3. Трудности возникли и рядом с домом. После того как «Стандард Ойл» выкупила отжившие свой век кливлендские заводы, чтобы урезать мощности, многие нарушили соглашения и открыли новые предприятия с более совершенным оборудованием. Они вернулись, утверждал Рокфеллер, только потому, что он значительно улучшил условия и повысил цены. Что еще больше осложняло ситуацию, переработчики теперь открывали заводы явно для того, чтобы вынудить Рокфеллера выкупить их.

В итоге, раздраженный буйно расцветшими обманщиками и любителями дармовщинки, Рокфеллер собрал нефтепереработчиков в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, 24 июня 1873 года и распустил недолго проживший Питтсбургский план. Неудача на время повергла его в уныние, и он вновь уверился, что предпочитает полное поглощение, а не неповоротливую федерацию фирм. «Некоторых людей не спасет и Господь всемогущий, – устало сказал он позже о переработчиках Ойл-Крик. – Они не хотят спасения. Они хотят продолжить служить дьяволу и держаться своего опасного пути»4.

В своей статье Ида Тарбелл вызывала к жизни рай свободных независимых нефтедобытчиков в западной Пенсильвании, «цветущих веселых» людей, влюбленных в конкуренцию, которые были уничтожены зловещей «Стандард Ойл». В ее нравоучительной пьесе Рокфеллер стал ядовитой жабой в саду земных наслаждений. На деле же нефтедобытчики отказали Рокфеллеру не из любви к свободной конкуренции, а потому что готовили собственный контр-заговор. Летом 1872 года под эгидой Ассоциации производителей нефти они установили мораторий на новое бурение, чтобы стабилизировать цены, и призвали на время полностью остановить добычу. Нефтедобытчики держали друг друга в страхе, установили ночные наказания нежелающим сотрудничать, поджигая их скважины или дробя насосы кувалдами. Добывающую промышленность наводняли тысячи мародерствующих горячих дельцов, организовать которых было гораздо сложнее, чем более здравомыслящих переработчиков, сконцентрированных в нескольких городах – это давало Рокфеллеру бесспорное преимущество.

До тех пор пока он мог поддерживать достаточную разницу между ценами на сырую и очищенную нефть, Рокфеллер воздавал хвалу попыткам нефтедобытчиков назначить более высокие цены и контролировать объемы добычи. Вдоль Ойл-Крик бытовало ошибочное убеждение – подпитывающее антирокфеллеровские мифы, – что он пытается прижать бурильщиков и опустить цены. В действительности, он совершенно не имел ничего против сильного добывающего синдиката до тех пор, пока объемы добычи ограничиваются. 19 декабря 1872 года Рокфеллер встретился с нефтедобытчиками в отеле «Пятая авеню» в Нью-Йорке и подписал так называемое Титусвиллское соглашение. Ассоциация нефтепереработчиков обязывалась покупать нефть у ассоциации нефтедобытчиков по пяти долларов за баррель – почти вдвое выше курса – в обмен на строгие ограничения объемов добычи. Соглашение провалилось не из-за Рокфеллера, а потому что добытчики не смогли навести порядок в своих рядах. Вместо того чтобы отключить подачу нефти, они торопились накачать побольше, и их массовый обман сбил цену на рынке сырой нефти аж до двух долларов за баррель. Многие мелкие бурильщики, не вступившие в ассоциацию добытчиков, воспользовались соглашением и поставили цены ниже своих крупнейших конкурентов.

Такое поведение укрепило и без того низкое мнение Рокфеллера о нефтедобытчиках как о распущенных, ненадежных, не умеющих сдержать «диких неконтролируемых людей», которые «крадутся в полночь и начинают качать, чтобы нефть пошла до того, как запоют птицы»5. Нефтяную промышленность затопила волна очередного перенасыщения, и в январе 1873 года Рокфеллер расторг соглашение, распекая несговорчивых нефтедобытчиков: «Вы не выполнили вашу часть контракта – вы не снизили предложение нефти – сегодня выкачивается даже больше, чем за всю историю региона»6. Винить следовало неконтролируемое бурение, но нефтедобытчикам было проще назначить козлом отпущения «Стандард Ойл». После отмены соглашения, неорганизованные бурильщики окончательно потеряли стимул ограничивать объемы, спровоцировав очередное резкое падение цен.

К 1873 году «Стандард Ойл» перевозила в год около миллиона баррелей очищенной нефти и зарабатывала около одного доллара за баррель, но предприятие оставалось в неустойчивом положении. Одну вещь Рокфеллер для себя тем не менее прояснил: добровольные союзы не работают с той скоростью, единством и эффективностью, как ему бы хотелось. «Мы доказали, что ассоциации добывающих и перерабатывающих компаний похожи на веревки из песка», – подытожил он^7. Рокфеллер покончил с неработающими альянсами и был готов подчинить индустрию «Стандард Ойл». «Идея принадлежала мне. И мы держались этой идеи, несмотря на возражения некоторых людей, которые оробели перед значительностью начинания, и оно постоянно росло»8. К началу 1873 года он пересек свой Рубикон и больше не оглядывался. Не тем он был человеком, чтобы, однажды вступив на путь, спотыкаться в сомнениях.

В 1873 году безумная погоня за богатствами, начавшаяся после Гражданской войны, закончилась долгим экономическим спадом, который тянулся шесть бесконечных лет. В «Черный четверг» – 18 сентября 1873 года – могущественный банкирский дом «Джей Кук энд компани» рухнул из-за проблем с финансированием Северной Тихоокеанской железной дороги. Последовали паника, закрытие биржи, крах нескольких банков и массовые банкротства железнодорожных компаний. За следующие несколько лет массовая безработица привела к падению посуточной заработной платы на четверть, и многие американцы столкнулись с ужасом нисхождения по социальной лестнице. Шесть голодных лет ускорили процесс консолидации, набравший силу во многих секторах экономики.

Депрессия особенно обострила проблемы нефтяной промышленности. Вскоре после «Черного четверга» цены на сырую нефть упали до шокирующей отметки восемьдесят центов за баррель; а в течение года докатились до сорока восьми центов – привезти воду в некоторые города стоило дороже. Как Карнеги расширил сталелитейное дело после паники 1873 года, так и Рокфеллер увидел в спаде шанс реализовать свой главный план. Чтобы воспользоваться тем, что конкурирующие компании продавались за бесценок, он урезал дивиденды «Стандард Ойл» и увеличил денежный резерв. «Стандард Ойл» великолепно пережила шесть лет депрессии, что Рокфеллер приписывал консервативной финансовой политике и доступу к невероятным банковским кредитам и вложениям инвесторов.

Нефтеперерабатывающая промышленность сгибалась под грузом огромного избытка мощностей, даже у «Стандард Ойл», державшей четверть рынка, работали только два из шести основных кливлендских заводов. При всем при том, ей удалось записать такие внушительные доходы, что Рокфеллер иногда обхаживал конкурентов, давая им в виде исключения взглянуть в его бухгалтерские книги. Рокфеллер набирал скорость и, подчинив Кливленд, вскоре начал шествие по городам, упорно продолжая кампанию объединения.

По мере расширения деятельности Рокфеллер возвел в культ секретность, даже с нотками паранойи, наследие его осторожного детства. Однажды он увидел конторского служащего, разговаривающего с незнакомцем, и позже поинтересовался, кто это был. Подчиненный ответил, что это его друг, но Рокфеллер прочитал ему целую лекцию: «Будьте осторожнее в том, что говорите. Что ему здесь нужно? Нельзя, чтобы он что-то узнал». «Он просто друг, – возразил служащий. – Он не пытается ничего узнать, просто пришел ко мне». «Не сомневаюсь, – парировал Рокфеллер, – но как знать, как знать?! Будьте осторожны, будьте очень осторожны»9.

Рокфеллер был не менее скрытен при поглощении конкурентов и просил их продолжать работать под прежним названием и не раскрывать принадлежность к «Стандард Ойл». Хозяев инструктировали о необходимости сохранить старые бланки, вести бухгалтерию в секрете и не обращаться письменно к их деловым контактам в Кливленде; внутренняя корреспонденция со «Стандард Ойл» часто шифровалась или использовались вымышленные имена. Отчасти Рокфеллеру приходилось вынужденно прибегать к такой уловке, так как по существующему законодательству «Стандард Ойл», Огайо, не имела права держать собственность за пределами штата, и ситуация подталкивала к мошенничеству компании, работавшие в масштабах страны.

Рокфеллер твердо просил предпринимателей, вступающих в «Стандард Ойл», не выставлять напоказ их неожиданное богатство, чтобы люди не удивлялись, откуда деньги. После заключения сделки с одним кливлендским переработчиком он пригласил его вечером домой на Юклид-авеню и сказал: «Но вы должны держать контракт в тайне, даже от жены. Когда начнете зарабатывать больше денег, не показывайте. Не меняйте образ жизни. У вас же нет нужды гнать лошадей, не так ли?»10 При такой полнейшей скрытности главы в «Стандард Ойл» беспокоились, что, если кто-то из новых переработчиков умрет, его наследники смогут по ошибке претендовать на предприятие.

Рокфеллер не менее подозрительно относился к похвальбе или тщеславию соратников. Однажды он возвращался в Кливленд на поезде вместе с питтсбургским перегонщиком О. Т. Уорингом, и тот спросил его, чей это красивый темно-зеленый дом, показывая на склон холма в отдалении. Рокфеллер неожиданно расстроился: «Вы хотите знать, кто владелец дома? Наш господин Хоппер, он делает для нас бочки. Вот те на! Дорогой дом, не так ли? Хотелось бы мне знать, не зарабатывает ли Хоппер слишком много? Займемся этим»11. Придя в контору, он перепроверил книги, счел доходы Хоппера чрезмерными и разорвал с ним контракт. Одна из причин беспокойства Рокфеллера, возникающего при виде роскошных домов сотрудников, – такая явная демонстрация огромного достатка и доходов привлечет в нефтепереработку новых участников и только ухудшит проблему перепроизводства.

Подчиняя конкурентов, Рокфеллер был способен на необычайную жесткость. Он мог взять упрямые фирмы измором и парализовать их работу, скупив все бочки на рынке или присвоив местные железнодорожные цистерны. Но все же Рокфеллер не был склонен применять давление, предпочитая, когда возможно, терпение и разумные доводы. Он не просто приобретал заводы, но и подбирал руководящий состав. Зачастую при создании «Стандард Ойл» задачей было не выдавить конкурентов, а привлечь их к сотрудничеству. В целом Рокфеллер так хотел сохранить прежнее руководство, что в штате собрался затратный балласт, а он, ради гармонии внутри империи, предпочитал не спорить. Несколько лет спустя один коллега написал ему, что почти весь исполнительный комитет «пришел к выводу, что выкуп наших конкурентов себя изжил и что платить людям зарплату за то, что те ничего не делают, невыгодно, пусть даже они всю жизнь проработали в нефтяном деле»12. Эта политика, удерживавшая коллег от побега для создания конкурирующих фирм, была одной из многих дорогостоящих причуд, которая сопровождала создание монополии.

Питтсбург, имевший доступ к Ойл-Крик по реке Аллегейни, был оптимальным перекрестком для нефтяного трафика, и Рокфеллер закономерным образом выбрал его для второй волны поглощений. После провала Питтсбургского плана Рокфеллер надеялся настоять, упросить или обманом заманить нефтепереработчиков и из Питтсбурга, и из Филадельфии в «Стандард Ойл».

Осенью 1874 года Рокфеллер и Флаглер посетили тайную встречу в Саратога-Спрингс с их питтсбургским и филадельфийским коллегами-руководителями Чарльзом Локхартом и Уильямом Г. Уорденом. «Стандард Ойл» надеялась, что, если забрать крупнейших переработчиков в этих двух городах, потом будет несложно получить и более мелкие предприятия. Саратога-Спрингс, модный курорт для богатых спортсменов, с ипподромом и казино, был излюбленным местом проведения конфиденциальных деловых разговоров, так как здесь располагался летний дом Коммодора Вандербильта. После завтрака четверо предпринимателей укрылись в приятной беседке у источника и проговорили шесть часов. Только объединившись в одну фирму, убеждал Рокфеллер самыми успокаивающими интонациями, могут они предотвратить губительное снижение цен. Когда Локхарт и Уорден засомневались, Рокфеллер разыграл свой козырь: пригласил Уордена приехать в Кливленд и ознакомиться с бухгалтерскими книгами «Стандард Ойл». Увидев счета, Уорден был поражен: Рокфеллер изготавливал керосин так дешево, что мог продавать по ценам ниже, чем себестоимость продукта на заводах Уордена, и оставаться в прибыли. Через несколько недель, обдумав предложение «Стандард Ойл» и получив заверения, что они будут иметь голос в управлении, Уорден и Локхарт объединили силы с Рокфеллером. Подпольно продав свои заводы, они дальновидно взяли оплату акциями «Стандард Ойл». Бумаги Рокфеллера того периода почти не сохранились, и мы не знаем точно, что заставило таких влиятельных конкурентов сдаться, но их, вероятно, привлекли железнодорожные скидки, более низкие проценты кредита, дефицитные железнодорожные цистерны и технические знания и опыт, идущие вместе с партнерством.

Этим решительным ударом Рокфеллер вобрал более половины производственных мощностей Питтсбурга и вдобавок крупнейший нефтеперерабатывающий завод Филадельфии. Он запустил процесс, поддерживающий сам себя, так как его новые союзники согласились объединять предприятия на своих территориях и провести скупку оставшихся независимых заводов. Массовая цепная реакция прокатилась по обоим нефтеперерабатывающим центрам, где местные предприниматели выступили агентами Рокфеллера. Через два года после сделки Рокфеллера в Саратога-Спрингс из двадцати двух питтсбургских заводов продолжил независимое существование только один.

Рокфеллер особенно радовался, что заманил Чарльза Локхарта, шотландца-бородача с холодными спокойными манерами – по словам Рокфеллера, «одного из самых опытных, самостоятельных и сдержанных людей в коммерции»13. Во время встречи в Саратоге он произвел впечатление на людей из «Стандард» тем, что слушал внимательно, но не проронил почти ни слова, чем заслужил высочайшую похвалу Рокфеллера: «С таким человеком я хотел бы отправиться на рыбалку»14. Несмотря на сравнительную молодость нефтяного дела, Локхарт еще в 1850-х годах вместе с Уильямом Фрю продавал «масло сенеков» в питтсбургской лавке и уже был ветераном в вопросах торговли нефтью. Вскоре после открытия Эдвина Дрейка, Локхарт привез первые образцы пенсильванского керосина в Лондон. Они создали крупнейшее нефтеперерабатывающее предприятие Питтсбурга, «Локхарт, Фрю энд Компани», мужчины объединились с Уильямом Уорденом и открыли фирму в Филадельфии, «Уорден, Фрю энд компани», которая позже переросла в «Атлантик рефайнинг компани». Прогрессивная троица переработчиков поставляла нефть в Ливерпуль на пароходах, уставленных железными цистернами, что сокращало риск и пожара, и неприятных запахов. Уорден был противоположностью сдержанного Локхарта – экспрессивный, полный энтузиазма человек с широким лицом, с бакенбардами и усами. Круг его интересов был шире, чем у среднего представителя «Стандард Ойл» – бывший аболиционист, после войны он жертвовал деньги на дела негров, был добросовестным пресвитерианцем и, как сторонник реформ, активно участвовал в политической жизни Филадельфии.

Расширяя масштабы своей кампании в Питтсбурге и Филадельфии, Рокфеллер создал и важный опорный пункт в Нью-Йорке, где уже купил «Дево мэньюфэкчуринг компани», специализирующейся на нефти в контейнерах и «Лонг-Айленд компани», владельца крупного нефтеперерабатывающего завода. Благодаря своему брату Уильяму Рокфеллер заполучил «Чарльз Пратт энд компани». Чарльз Пратт, невысокий человек с рыжеватой бородой, баптист, самостоятельно добившийся успеха, был обычно немногословен, что Рокфеллер ценил. До Гражданской войны он изготавливал краски и так пришел в переработку нефти. Он обладал чутьем к продвижению продукта, сделал свой высококачественный керосин, «Астрал ойл», привычной принадлежностью американского дома и так умело заправлял экспортом в Европу и Азию, что марка приобрела международную славу.

Со временем Чарльз Пратт почувствовал, что Рокфеллер охладел к нему и перестал прислушиваться, а тот, хотя и восхищался консервативным стилем Пратта, в основном посмеивался над его отсталостью и отсутствием прозорливости. В отличие от Уордена и Локхарта, Пратт часто проигрывал в спорах с Рокфеллером о линии поведения и пристрастился писать ему недовольные письма, пронизанные жалостью к себе. После одной размолвки с Рокфеллером в 1881 году Пратт написал раздражительно: «Не вижу добра ни в одной моей попытке убедить вас или других, какие бы аргументы ни приводил»15.

Негласное приобретение фирмы Чарльза Пратта привело в ряды «Стандард» одного из самых энергичных самодовольных людей в истории компании. Генри Х. Роджерс в свое время возглавлял комитет нью-йоркских переработчиков, которые возмущенно боролись с СИК. Теперь он стал одним из первых перебежчиков в лагерь «Стандард», и Рокфеллер торжествовал. «Я счастлив заявить, что в большинстве случаев те самые люди, которые отчаянно противостояли всему, что предлагала «Стандард Ойл компани»… когда они встретились с нами лицом к лицу, когда узнали от нас, а не от клеветников, они с готовностью присоединились к нам и никогда не пожалели об этом»16. Позже он схлестнулся с Рокфеллером, но все-таки Роджерс был разноплановым руководителем и по очереди управлял закупками сырой нефти, трубопроводами и производством. Когда начало расти значение сопутствующих продуктов нефтепереработки, Роджерс с технической хваткой, превзошедшей Рокфеллера, запатентовал важнейший процесс получения нафты из сырой нефти.

Стоило только «Стандард Ойл» привлечь Чарльза Пратта, как независимые переработчики в Нью-Йорке начали испытывать необъяснимые перебои с жизненно-важными ресурсами. Компания «Джон Эллис энд компани», производящая вазелин, неожиданно обнаружила, что не может забронировать необходимые железнодорожные вагоны для перевозки сырой нефти. Какая-то невидимая сила работала против них. Когда фирма попыталась разгадать эту загадку, представитель «Стандард Ойл» заглянул к Джону Эллису на дружескую беседу и предупредил его: «Вы беспомощны. Вам придется продать фирму». Потрясенный таким грубым обращением, Эллис резко возразил: «Я никогда не продам таким мошенникам, как «Стандард Ойл»!»17 Эллис остался независимым, но немногие имели ресурсы и стойкость противостоять давлению со стороны множащихся легионов вассалов «Стандард Ойл».

В молниеносных наступлениях в Питтсбурге, Филадельфии и Нью-Йорке Рокфеллер покупал заводы в стратегически важных железнодорожных и судоходных узлах, где мог договориться о превосходных транспортных тарифах. Но, несмотря на близость Ойл-Крик к скважинам, это место он никогда не считал экономически оправданным для размещения нефтеперерабатывающих заводов – что не добавило ему популярности в западной Пенсильвании. Многие составляющие, необходимые для производства – от серной кислоты до клея и обручей для бочек, – в этих безлюдных местах стоили дороже, чем в городах. Не рассматривая Нефтяной регион как центр переработки, Рокфеллер ставил под угрозу заработок тысяч людей в Титусвилле, Франклине и Ойл-Сити и оскорбил их чувство справедливости. Здесь привыкли верить, по словам Рокфеллера, что «местность, где нефть добывают, имеет некоторые права и привилегии, а люди, желающие заняться нефтью в других местах, не имеют права на них претендовать»18. Рокфеллера здесь восприняли как злодея, вторгшегося в их пространство и посягнувшего на их неотъемлемые права, хотя на деле он просто осуществлял свое право заниматься предпринимательством там, где ему заблагорассудится.

Тем не менее, чтобы несокрушимая монополия стала реальностью, Рокфеллеру было необходимо захватить нефтепереработчиков Ойл-Крик, пусть даже только затем, чтобы разобрать наименее эффективные заводы. 22 января 1874 года он потряс местных перегонщиков, купив «Империал Рефайнинг Компани» и ее крупный завод неподалеку от Ойл-Сити. Для местных подстрекателей и противников «Стандард» этот шаг не предвещал ничего хорошего. Одним из тех, кто согласился на продажу, был капитан Джейкоб Дж. Вандергрифт, сухой невысокий человек с бородой Санта-Клауса. Вандергрифт, бывший шкипер на реке Огайо, был всеми уважаемым человеком, довольно обеспеченным, набожным и сторонником трезвости. Вдоль Ойл-Крик, его переход в «Стандард Ойл» сочли подлым предательством, он деморализовал местных независимых переработчиков – именно этого и добивался Рокфеллер. В начале 1875 года Рокфеллер захватил второго крупнейшего перегонщика Титусвилла – «Портер, Морленд энд Компани», что привело в «Стандард Ойл» двадцатисемилетнего Джона Д. Арчболда – низкорослого проповедника, который разжигал толпу в оперном театре Титусвилла пламенными речами против СИК. Теперь, убежденный, что конкуренция это отжившее понятие, Арчболд неожиданно вступил под знамена объединения промышленности.

Кроме Генри Флаглера Арчболд стал самой значимой фигурой, пришедшей работать к Рокфеллеру. Он заинтересовал Рокфеллера гораздо раньше. Однажды, вписывая свое имя в журнал в отеле Титусвилла, он заметил выше подпись: «Джон Д. Арчболд, четыре доллара за баррель». Задиристая самореклама произвела на Рокфеллера впечатление, так как сырая нефть продавалась значительно дешевле этой цены^19. Арчболд, на девять лет младше Рокфеллера, весом около ста тридцати фунтов (58 кг), похожий на мальчишку, был не мужчиной, а маленьким локомотивом. Сын баптистского окружного священника, бросившего семью, когда Джону было десять лет (поражает преобладание сыновей священников в «Стандард Ойл»!), он приехал в Титусвилл подростком и рос вместе с промышленностью. Умеющий быстро реагировать и полный оптимизма, жизнерадостный рассказчик, он «смехом проложил себе дорогу к большому состоянию», по словам одного из современников^20. Хотя Рокфеллера было нелегко очаровать, но его покорила бодрость духа Арчболда, неистощимый фонтан шуток и историй; из всех людей в «Стандард Ойл» он был больше всего похож на Большого Билла, если не учитывать его маленький рост. Арчболд стал доверенным лицом Рокфеллера, избранным преемником, названным сыном и придворным шутом. Вскоре выяснилось, что сын проповедника слишком любит мирские удовольствия и проводит вечера за выпивкой и игрой в покер. Со временем Рокфеллер заставил его отказаться от алкоголя, но это, казалось, только больше сблизило их.

Перейдя в «Стандард Ойл», Арчболд навлек на себя особую неприязнь со стороны бывших почитателей, с горечью назвавших его «изменником» и «дезертиром»21. Тем не менее он был таким пробивным добродушным дипломатом, что именно ему Рокфеллер поручил поглощать перегонщиков Ойл-Крик. Ни в одном другом месте не нуждался так остро Рокфеллер в столь обаятельном заместителе. В Титусвилле «Стандард Ойл» заклеймили «осьминогом», а Рокфеллера считали монстром. Матери, ругая детей, говорили: «Бегите, дети, или Рокфеллер вас заберет!»22 В итоге, первые руководители «Стандард Ойл» никогда сами не вели переговоры о скупке, а действовали через «знакомых, конкурентов и друзей конкурентов, лучше всего понимавших, как объяснить ситуацию, более всего способных провести переговоры из-за близкого знакомства, добрых отношений и взаимного доверия соседей и друзей»23. Улыбающийся Арчболд смягчал врагов и восстанавливал мир, и с его приходом Рокфеллеру уже не приходилось больше ездить в Ойл-Крик.

В сентябре 1875 года «Стандард Ойл» сформировал «Акме ойл компани» под руководством Арчболда, подставную организацию для захвата местных нефтепереработчиков. За несколько месяцев Арчболд купил или арендовал двадцать семь предприятий, двигаясь в таком изматывающем темпе, что почти довел себя до срыва. За следующие три или четыре года Арчболд загнал в «Стандард Ойл» оставшихся независимых переработчиков. Несколько писем от Арчболда Рокфеллеру подтверждают утверждения последнего, что он честно заплатил за заводы. Крайне неохотно потратив заоблачную сумму в двенадцать тысяч долларов на один перерабатывающий завод, Арчболд написал Рокфеллеру: «Мы считаем, что кусок за эту собственность большой и почти не сомневаемся, что получили бы цену лучше, если бы подождали, но вопрос, стоит ли того разница»24. Когда с покупкой все уладилось, он добавил: «Я обнаружил, что дело оказалось очень сложным и был вынужден пойти на некоторые уступки, чего мне очень не хотелось делать, но я объясню вам более подробно, когда вас увижу»25. Хотя многие независимые переработчики считали, что Рокфеллер их прижимает, он далеко не всегда пользовался их уязвимостью до предела, и иногда даже демонстрировал терпимость.

По крайней мере, один известный перегонщик утверждал, что подвергся принуждению со стороны «Стандард Ойл», когда попытался построить новый завод. Сэмюэл Ван Сикель, пионер в прокладке трубопроводов, заявил, что представитель «Стандард Ойл» предложил ему хорошую зарплату, если он оставит этот проект. «Еще он добавил, что я не смогу заработать, если буду очищать нефть. И если все же буду, не смогу перевозить ее. Он утверждал, что скажет мне конфиденциально, что у них такие договоренности с железными дорогами по грузам – по получению вагонов, – что он знал, я не заработаю денег, если буду заниматься нефтью»26. Ван Сикель уступил большей силе.

В мае 1875 года Рокфеллер завершил свою программу по присоединению всех крупных нефтеперерабатывающих центров, когда тайно приобрел «Дж. Н. Камден энд Компани» в Паркерсбурге, штат Западная Виргиния, и переименовал ее в «Камден консолидейтед ойл компани». Переписка Камдена задокументировала скрытность, характерную для захвата такого рода. Прежде чем официально оформить сделку, «Стандард Ойл» потребовала провести подробную инвентаризацию собственности и собиралась направить своего специалиста, Эмброуза Мак-Грегора. Но сам Джонсон Ньюлон Камден, известный политик-демократ, опасался, что управляющий его фабрики, производящей бочки, узнает Мак-Грегора и предупредил «Стандард Ойл: «Мы хотели бы, чтобы он приехал, но не видим, как это сделать, не раскрыв все дело. По моему мнению, управляющий бондарного завода проявляет некоторое любопытство»27. То обстоятельство, что даже управляющий оставался в неведении о планах и новых владельцах, подчеркивает первостепенное значение, которое «Стандард Ойл» уделяла конфиденциальности.

Сделка с Камденом закрыла одно очень слабое место Рокфеллера, который возглавлял предприятия в районах, обслуживаемых Нью-Йоркской Центральной, «Эри» и Пенсильванской железными дорогами. На карте оставался лишь один зияющий пробел: территория, которую контролировала обособленная железная дорога «Балтимор и Огайо» («Б&О»), чьи пути вились по южной Пенсильвании, соединяя группу нефтеперегонщиков в Паркерсбурге и Уилинге, штат Западная Виргиния, с центром экспорта нефти в Балтиморе. Что было еще более невыносимо для Рокфеллера, выскочка «Б&О» осмеливалась отправлять сырую нефть в Питтсбург по трубопроводу «Коламбиа кондуит компани» и бросала вызов «Стандард Ойл» на каждом повороте. Иными словами, «Б&О» поддерживала последних независимых переработчиков, все еще открыто бунтующих против его, Рокфеллера, имперского правления.

Президент «Б&О», Джон У. Гарретт, давно убеждал Камдена бороться с Голиафом «Стандард» и для этого давал ему низкие грузовые тарифы. Теперь, переметнувшись к Рокфеллеру без ведома Гарретта, Камден хотел сохранить тарифы, очевидно, созданные для оппонентов «Стандард Ойл». 12 мая 1875 года, почти не в состоянии сдержать озорной восторг, Камден сообщил новым хозяевам в Кливленде: «Господин Гарретт… придет к нам завтра. Полагаю, будет уговаривать не бросать нефтяное дело и бороться с «комбинацией», – то есть со «Стандард Ойл» 28. И Камден действительно договорился с Гарреттом о прекрасных тарифах. В обмен на отправку пятидесяти тысячей баррелей нефти ежемесячно он получит возврат десять центов за баррель на всю очищенную нефть, отправленную через «Б&О» – независимо от того, кто ее отправляет, Камден или его конкуренты. То, что Гарретт возобновил печально известную практику возвратов, считая, что тем самым борется со «Стандард Ойл», показывает, что никто в этом бизнесе не может претендовать на совершенство.

Весной Рокфеллер предоставил Камдену свободу действий для скупки нефтеперегонщиков, которых обслуживает «Б&О», и тот быстро ухватил три паркерсбургских предприятия. Иногда Камден, как и Арчболд, возмущался, что приходится переплачивать. «Иной раз плакать хочется, выкладывая хорошие деньги за этот мусор, – сообщал он Рокфеллеру, – но, раз это наш долг перед человечеством, полагаю, необходимо исполнить его до конца, не отступая»29. Завершение Балтиморской кампании сделало Джона Д. Рокфеллера, которому не было еще и сорока лет, единственным хозяином американской нефтепереработки. Так как крупных отложений сырой нефти за пределами западной Пенсильвании найдено не было – вероятно, единственным исключением была Россия, – это означало, что он монополизировал и мировой рынок керосина. Теперь он жил в сказочном мире невероятного богатства, затмевавшем самые бредовые мечты Уильяма Эйвери Рокфеллера. И очень немногие люди за пределами нефтяного бизнеса знали о нем.

* * *

Быстрые рейды на главные центры нефтепереработки стоили таких золотых гор, что самой щекотливой проблемой Рокфеллера стало финансирование этого марафона массовой скупки. Завлекая предпринимателей, он предлагал им взять оплату либо наличными, либо акциями, и всегда опасался, что те выберут деньги. «Я с важным видом извлекал чековую книжку и говорил, как будто это совершенно не имеет для нас никакого значения: «Мне выписать вам чек или вы предпочтете оплату акциями «Стандард Ойл»?»30 Если они брали деньги, ему часто приходилось бегать по банкам и выпрашивать ссуды. Убеждая оппонентов взять акции, он сохранял фонды, а также заручался лояльностью бывших противников к своему быстро растущему предприятию. Но не многие компании последовали примеру «Кларк, Пейн» и вложились в «Стандард Ойл».

Рокфеллера расстраивало, что так мало людей поверили в его дело и взяли акции «Стандард Ойл». В основном они сомневались, что Рокфеллеру и его «младотуркам» удастся реализовать их экспериментальный план. Позже он вспоминал: «И когда я предлагал им за их собственность либо наличные немедленно, на месте, либо акции нового предприятия, они брали мои деньги и втайне посмеивались над моей глупостью»31. Рокфеллер знал, со своей обычной уверенностью, что взявшие акции озолотятся. И действительно, в высшем свете американского общества ХХ века будет полно потомков тех переработчиков, которые выбрали акции. При каждой возможности Рокфеллер пророческим тоном возвещал о будущем росте цен на акции. Один кливлендский предприниматель, согласившийся на акции, позже столкнулся с Рокфеллером, и тот спросил: «Вы еще держите акции?» Услышав, что именно так, Рокфеллер упрашивал его: «Продайте все, что у вас есть, даже рубашку, но не выпускайте акции»32. Не все так поступили, и Рокфеллер всегда воображал, что значительную часть яда выпускают в него озлобленные люди, пожалевшие, что отказались от акций.

Несмотря на колоссальные потребности в кредите, Рокфеллеру больше не требовалось раболепствовать перед банкирами, и он бросил вызов самому устрашающему из них: Амасе Стоуну. Холодный, суровый, неприступный Стоун сколотил состояние на строительстве мостов и железных дорог и по личному приглашению Коммодора Вандербильта стал управляющим директором железной дороги «Лейк Шор». Будучи на двадцать лет старше Рокфеллера, он рассчитывал, что предприниматель будет ему подчиняться, и это выводило молодого человека из себя. В свое время, пытаясь обеспечить равномерный приток кредитов, Рокфеллер поместил Стоуна в совет «Стандард», но, когда последний проявил своенравность и попытался командовать, Рокфеллер замыслил убрать его. Вскоре такая возможность представилась – Стоун по недосмотру упустил срок опциона на покупку большого количества акций «Стандард Ойл». Через несколько недель, заметив свою ошибку, Стоун появился в конторе «Стандард» и уговаривал Флаглера продлить срок. С нетерпением ожидая развязки, Рокфеллер отклонил действия Флаглера и отказался продавать Стоуну акции, вынудив разгневанного банкира ликвидировать свою долю в компании. Теперь Рокфеллер считал себя равным любому кливлендскому бизнесмену и не собирался ни перед кем пресмыкаться.

Не меньше, чем он мечтал освободиться от своих банкиров, Рокфеллер надеялся избежать когтей Вандербильта, Гулда, Скотта и прочих железнодорожных магнатов. Ранее он продемонстрировал преимущества, которыми обладали отправители масштабных грузов в торге с железными дорогами. Теперь он сделал еще один важный шаг вперед, сообразив как проникнуть в саму инфраструктуру отрасли.

Железные дороги все еще беспокоила перспектива, что нефтяные месторождения иссякнут, и потому они воздерживались от инвестиций в приспособления для работы с нефтью, боясь, что специализированное оборудование однажды станет бесполезным. Воспользовавшись этим страхом, в апреле 1874 года Рокфеллер предложил железной дороге «Эри» хитрую сделку. Железная дорога передаст «Стандард Ойл» свой терминал в Вихокене, штат Нью-Джерси, если «Стандард» выполнит два условия. Во-первых, оснастит грузовые станции современным оборудованием, которое ускорит отправку нефти в Новую Англию и на юг; во-вторых, Рокфеллер отправит половину продукции своих западных заводов по рельсам «Эри». Рокфеллеру такая схема обещала множество преимуществ, поскольку он получал не только льготные тарифы от «Эри», но и возможность контролировать перевозку нефти конкурентов по стране. Он даже мог заблокировать экспорт нефти соперников – и, вложив такие огромные деньги, он свободно пользовался этой опцией. Как он утверждал: «Я не слышал о подобном случае в других отраслях, чтобы кто-то чувствовал себя обиженным, потому что не смог воспользоваться капиталом и оборудованием своего соперника на пользу себе и к неудобству хозяина капитала и оборудования»33. Логика Рокфеллера была безупречна – если только не вспоминать все еще спорное заявление, что железные дороги – это общественный транспорт, и они обязаны работать со всеми отправителями беспристрастно.

Не менее тепло Рокфеллера приветствовала Нью-Йоркская Центральная железная дорога, принадлежавшая семье Вандербильтов. По слухам, Коммодор Вандербильт сказал, что Рокфеллер – это единственный человек в Америке, кто может диктовать ему свои условия; тем временем его сын, Уильям Г. Вандербильт предусмотрительно приобрел себе акции «Стандард Ойл»34. Именно младший Вандербильт сказал провидчески о Рокфеллере в 1870-х: «Он станет самым богатым человеком в стране», – тем самым перехватив титул его отца^35. В итоге «Стандард Ойл» настолько втянулась в железнодорожный бизнес, что контролировала практически весь нефтяной трафик, шедший по рельсам «Эри» и Нью-Йоркской Центральной.

Неизмеримые выгоды «Стандард Ойл» получила и от революционных перемен в транспортировке нефти, когда бочки уступили место железнодорожным цистернам. Как позже засвидетельствовал Рокфеллер: «С ростом предприятия мы вскоре обнаружили, что главный способ перевозки нефти в бочках вскоре себя изживет. Упаковка зачастую стоила дороже содержимого, а леса в стране явно недостаточно, чтобы длительное время обеспечивать необходимый материал»36. Да и железные дороги отказались вкладывать в парк вагонов, которые нельзя использовать для перевозки общих грузов, поэтому Рокфеллер отважно закрыл брешь собой. В 1874 году «Стандард Ойл» – благожелательно заботясь о железных дорогах и мастерски опутывая их плотной паутиной – начала собирать десятки тысяч долларов на строительство нефтеналивных железнодорожных цистерн, которые компания затем будет сдавать в аренду железным дорогам в обмен на особые цены на перевозки. Десятилетия спустя, «Армор энд Компани», торговец мясом из Чикаго, повторил эту стратегию, оборудовав вагоны-холодильники.

Положение «Стандард Ойл», как владельца почти всех железнодорожных цистерн «Эри» и Нью-Йоркской Центральной, стало недосягаемым: в мгновение ока она могла сокрушить любую из этих двух компаний, просто пригрозив забрать цистерны. «Стандард» тоже побуждала железные дороги предоставлять за цистерны услуги, недоступные мелким нефтеперегонщикам, которые отправляли бочками. Например, железные дороги брали надбавку за возвращение пустых бочек, тогда как цистерны ехали бесплатно с побережья Эри обратно к заводам Среднего Запада. Клиенты с цистернами получали в точности такие же скидки на утечки, как и те, кто вез в бочках, хотя цистерны не протекали – что фактически позволяло «Стандард Ойл» везти в каждой цистерне шестьдесят два галлона (235 л) бесплатно.

Оказавшись неуязвимым, Рокфеллер исполнил свою давнюю мечту и навсегда лишил нефтеперегонщиков Ойл-Крик преимуществ в транспортировке. В переговорах высокого уровня с руководством железных дорог в Лонг-Бранч, штат Нью-Джерси, и в Саратога-Спрингс летом 1874 года, он заставил их выровнять тарифы для всех переработчиков, отправляющих грузы на восточное побережье. Сырая нефть теперь, по сути, путешествовала бесплатно по отрезку в сто пятьдесят миль (241 км) между Ойл-Крик и Кливлендом, тем самым уничтожив преимущества владения заводом у нефтяных месторождений и создав равные условия для Кливленда. Когда эти шокирующие новости всплыли в так называемом Циркуляре Раттера от 9 сентября 1874 года, вдоль Ойл-Крик начались массовые волнения и вопли протеста, Рокфеллера все ненавидели. В отличие от ситуации с СИК, железные дороги отреагировали на этот рев с прохладной непреклонностью, зная, что независимые переработчики приговорены. Прошло целых три недели, прежде чем А. Дж. Кассатт от Пенсильванской железной дороги выпустил краткое, далекое от раскаяния письмо в защиту новых единых тарифов. Независимые производители долго и мужественно сражались в неравном бою со «Стандард Ойл», но теперь, когда под чары «Стандард» попали железные дороги, состязание было закончено.

Если бы после Гражданской войны нефть нашли в разных местах страны, маловероятно, что даже «Стандард Ойл» удалось бы собрать ресурсы и так тщательно ее контролировать. Именно привязанность к удаленному уголку северо-западной Пенсильвании способствовала переходу нефти под монополистический контроль, особенно с появлением трубопроводов. Трубопроводы объединили пенсильванские скважины в единую сеть и, в конечном итоге, позволили «Стандард Ойл» открывать или останавливать поток нефти поворотом вентиля. Со временем трубы превратили сотрудничество с железными дорогами в нечто вроде интермедии для Рокфеллера.

Лишь с запозданием Рокфеллер разглядел весь потенциал труб, и его вхождение в это направление напоминало своего рода оборону в арьергарде. Он знал, что железные дороги чувствуют угрозу трубопроводов, и некоторое время помогал им отстаивать их интересы, оттягивая введение новой технологии. Затем одна из железнодорожных компаний заставила его изменить планы. Летом 1873 года Пенсильванская железная дорога застигла его врасплох. Она вошла в дело с помощью агрессивной дочерней фирмы «Эмпайр транспортейшн компани», специализировавшейся на срочных грузах, и интегрировала два крупнейших трубопровода Ойл-Крик в свою железнодорожную сеть. До сих пор трубопроводы качали нефть только на короткие дистанции, от устья скважины до станции, но теперь можно было предположить, что трубы протянутся на большие расстояния и выживут железные дороги как таковые. Что еще хуже, с точки зрения Рокфеллера, «Эмпайр» казалась предвестником монополии на трубы во главе с Томом Скоттом из Пенсильванской железной дороги, когда-то одним из заговорщиков, а теперь его соперником. Паранойя Рокфеллера была в полной мере оправдана. Том Скотт вечно перебегал с одной стороны на другую, он пошел на тактический компромисс с Рокфеллером, но в целом боялся «Стандард Ойл» и надеялся разбить ее монополию в нефтепереработке, предположительно заменив собственной.

Рокфеллер сделал мастерский ответный ход. Для создания системы трубопроводов он призвал Дэниела О’Дэя, одну из самых ярких фигур в истории «Стандард». О’Дэй, грубый решительный ирландец, родившийся в графстве Клэр, смягчал свою суровую тактику умом и обаянием. Он вдохновлял преданность среди подчиненных и наводил ужас на противников. Старая потасовка в Ойл-Крик оставила на лбу О’Дэя шрам, теперь служивший постоянным напоминанием о его боевом подходе к делу. В 1874 году «Стандард» создала «Американ трансфер компани» во главе с О’Дэем для сооружения системы трубопроводов. Отвоевывая позиции, Рокфеллер также приобрел треть доли в «Вандергрифт энд Форман», принадлежащей Джейкобу Дж. Вандергрифту, капитану парохода, который объединил свои нефтеперегонные предприятия со «Стандард Ойл». Трубопроводы Вандергрифта сформировали ядро новой компании, «Юнайтед Пайп Лайнс», изображающей независимость от «Стандард Ойл». Дав небольшие доли в «Юнайтед» Уильяму Г. Вандербильту из Нью-Йоркской Центральной и Амасе Стоуну из «Лейк Шор», Рокфеллер еще больше привязал к себе дружественные железные дороги. Это позволило ему извлекать максимум преимуществ и из двух железных дорог, и из трубопроводов, до тех пор пока эти транспортные средства сосуществовали в нефтяном деле. Когда летом 1874 года владельцы первых трубопроводных систем сформировали пул, чтобы установить тарифы и распределить квоты между якобы конкурирующими сетями, трубы Рокфеллера получили целых тридцать шесть процентов доли рынка.

Имея «Америкен трансфер» и «Юнайтед пайп Ллйнс», Рокфеллер теперь сидел почти на трети сырой нефти, текущей из скважин Ойл-Крик. С этого момента влияние «Стандард» в транспортировке нефти станет таким же всеобъемлющим и еще более прибыльным, чем ее уникальное, не знающее равных положение в переработке. Эта сила являлась источником многих искушений. Нефтяник мог наткнуться на золотую жилу и неожиданно почувствовать себя сказочно богатым, но, если он не мог подсоединить фонтан черной жидкости к трубопроводу, она была бесполезна. Бурильщики всегда считали, что Рокфеллер держит их в тисках не на жизнь, а насмерть, а когда трубы «Стандард Ойл» вторглись на месторождения, извиваясь по склонам Ойл-Крик, его мощь приняла пугающе ощутимые формы.

Глава 10

Сфинкс

В апреле 1874 года, как и подобало компании в статусе нового нефтяного колосса, «Стандард Ойл» переехала в новое четырехэтажное здание, воздвигнутое Рокфеллером и Харкнессом на Юклид-авеню, 43, к востоку от Паблик-сквер. Два этажа за солидным каменным фасадом, которые занимала фирма, были просторны и полны воздуха, а через стеклянную крышу над центральной лестницей проникало много света. Каждое утро, ровно в девять пятнадцать, прибывал Рокфеллер, элегантно одетый, на запонках из черного оникса выгравирована буква R; для человека со скромным сельским происхождением он был неожиданно щепетилен. «Господин Рокфеллер входил со спокойным достоинством, – вспоминал один клерк. – Он был безупречно одет, будто с иголочки. Он носил с собой зонт и перчатки и ходил в высоком цилиндре»1. Рокфеллер настолько был убежден, что ботинки должны сиять, что бесплатно поставил набор для полировки обуви в каждое подразделение. Высокий и бледный, с аккуратно подстриженными рыжевато-золотистыми бакенбардами, он посещал парикмахера каждое утро в один и тот же час. Он был невероятно пунктуален, по его словам: «Человек не имеет права без необходимости тратить время другого человека»2.

С характерной для него невозмутимостью Рокфеллер тихо желал коллегам доброго утра, справлялся об их здоровье, затем исчезал в своем скромном кабинете. Даже внутри царства «Стандард Ойл» его перемещения казались сотрудникам столь же призрачными, как казалось призрачным его присутствие самым напуганным антагонистам в Титусвилле. Один секретарь отметил: «Он ловок. Я ни разу не видел, как он входит в здание или выходит из него»3. «Его никогда нет, но он всегда там», – вторил ему коллега^4.

Рокфеллер редко назначал встречи незнакомцам и предпочитал, чтобы к нему обращались в письменном виде. Он всегда опасался промышленного шпионажа, не хотел, чтобы люди знали больше, чем необходимо; одного коллегу он предупреждал: «Я был бы очень осторожен, назначая [кого-то] на должность, где человек может узнать о нашем деле и доставить нам неприятности»5. Даже близкие соратники находили его непроницаемым, говорили, что он неохотно раскрывает свои мысли. Один из них написал: «Его затянувшиеся паузы несколько озадачивали, мы даже не могли определить, согласен он или нет»6. Рокфеллер приучил себя к секретности и натренировал лицо, чтобы оно держалось, как каменная маска, так что, когда подчиненные приносили ему телеграммы, они не могли определить по выражению его лица, были ли новости благоприятными.

Рокфеллер приравнивал молчание к силе. Слабые люди не сдержанны и болтают с репортерами, тогда как благоразумные бизнесмены придерживаются собственных суждений. У него было два любимых изречения: «Успех приходит к тем, у кого уши раскрыты, а рот закрыт» и «Кто дело заменил словами, похож на грядку с сорняками»7. Образ жизни глухонемого, который вел Большой Билл, любопытным образом предопределил привычку его сына слушать как можно больше и говорить как можно меньше для достижения тактического преимущества. В ходе переговоров, он пользовался своей среднезападной молчаливостью, выбивая людей из колеи и заставляя гадать о его реакциях. В гневе он становился пугающе тихим. Рокфеллеру нравилось рассказывать, как разъяренный подрядчик ворвался в его кабинет и разразился гневной тирадой, а сам он сидел, склонившись над письменным столом, и не поднял головы, пока тот не выдохся. Затем повернулся в своем вращающемся кресле, взглянул на посетителя и холодно спросил: «Я не разобрал, что вы говорили. Вы не могли бы повторить?»8.

Значительную часть времени он проводил за закрытыми дверями своего кабинета, где мелом на доске были написаны цены на нефть. Сложив руки за спиной, он мерил спартански обставленный кабинет шагами. Периодически он выбирался из своей берлоги, подставлял стул и изучал бухгалтерские книги, быстро набрасывая вычисления в блокноте. (Во время встреч он постоянно что-то рисовал и делал пометки.) Часто он стоял у окна, недвижимый, как статуя, и мог минут пятнадцать смотреть в небо. Однажды он задал риторический вопрос: «Разве не происходит так, что многие из нас, кому не удается добиться большого успеха… терпят неудачу, потому что в нас недостаточно концентрации – искусства сосредоточить разум на одной вещи, которую следует сделать в нужное время, откладывая все остальное?»9

Рокфеллер придерживался строго распорядка, гладко скользя сквозь день. Он никогда не тратил время на легкомысленные поступки. Даже свой ежедневный отдых – печенье с молоком поздним утром и сон после еды – он продумал так, чтобы сохранить энергию и достичь идеального баланса между физической и умственной силой. Как он заметил: «Нехорошо держать все силы в напряжении все время»10.

Первоначально Рокфеллер знал по имени и в лицо каждого сотрудника и время от времени обходил контору. Он шел размеренной поступью, точный, как метроном, всегда покрывая одно и то же расстояние в точности за то же самое минуты. У него были беззвучные движения и приглушенный голос сотрудника похоронного бюро. Скользил он неслышно, и люди пугались, когда он неожиданно появлялся у их столов и вежливо бархатным голосом просил посмотреть их работу. Так как видели его редко, часто недоумевали, где он может быть. «В конторе его меньше других знали в лицо, – вспоминал один сотрудник, и пятьдесят лет спустя все еще озадаченный ежедневным графиком Рокфеллера. – Говорили, что он бывает по три часа в день, но его прихода и ухода никто не видел, и это наводило на мысль, что в здании есть частные проходы, скрытые лестницы и коридоры»11.

Как бывший бухгалтер, Рокфеллер уделял особое внимание книгам счетов. Один сотрудник вспоминал, как босс остановился у его стола и вежливо сказал: «Позвольте мне, – затем быстро пролистал его журналы. – Очень хорошо, – сказал он. – И правда, очень». Затем его глаз выхватил крошечную ошибку. «Небольшая ошибка здесь. Поправите ее?» Бухгалтера ошеломила скорость, с какой Рокфеллер просканировал множество плотных столбцов с цифрами. «И я клянусь, – уверял он, – это была единственная ошибка в журнале!»12.

Все отмечали сверхъестественное спокойствие этого человека. Хотя он оттачивал свою волю до состояния идеального инструмента, он был уравновешен еще и от природы. По его замечанию: «Вы прямо сейчас можете сделать или сказать наиболее возмутительную вещь, и я не покажу ни малейшего признака возбуждения»13. Он гордился своим аномально низким пульсом – пятьдесят два удара в минуту. Сотрудники рассказывали, что он никогда не выходил из себя, не повышал голос, не произнес грубого или жаргонного слова и не действовал бесцеремонно. Он нарушал многие стереотипы, связанные с образом властного магната и в целом сотрудники прекрасно о нем отзывались, считая справедливым и доброжелательным, не способным на мелочность и диктаторские замашки. Это мило проиллюстрировал один случай. Как любитель поддержания физической формы, Рокфеллер поставил в бухгалтерский отдел приспособление из дерева и резины, которое отжимал и растягивал в качестве упражнений. Однажды утром он зашел позаниматься, младший бухгалтер не узнал его, назвал приспособление проклятой помехой и потребовал его убрать. «Хорошо», – ответил Рокфеллер и распорядился вынести устройство. Через некоторое время, к своему ужасу, молодой человек понял, что отчитал президента компании, но ни разу не услышал ни слова упрека. Даже за серьезные проступки Рокфеллер не любил наказывать и иногда просто игнорировал нарушителя.

Всю жизнь Рокфеллера глубоко задевали обвинения в том, что он холодный и озлобленный человек. В действительности, как многие скромные люди, он вызывал различные реакции. Один бондарь, который в самом начале продавал ему бочки, сказал Иде Тарбелл, что «Рокфеллер никогда не был любителем поговорить; что его не любили товарищи; что все его боялись и что он держался в стороне»14. Но Рокфеллер никогда не обращал жестокость, направленную на его противников, против собственных сотрудников, и люди, которые на него работали, обычно видели в нем образец корректного и отеческого отношения. Как вспоминал рабочий его завода: «У него для каждого находился приветливый кивок и доброе слово. Он никогда никого не забывал. У нас бывали трудные времена в те ранние годы, но я ни разу не видел, чтобы господин Рокфеллер не был бы дружелюбным, и добрым, и невозмутимым. Ничто не задевало его»15. Сестра Рокфеллера, Мэри Энн, назвала абсурдной ложью мысль о том, что он был брюзгой. «Джон всегда легко находил с любым человеком общий язык», – заявила она^16. Действительно, не обладая некоторым обаянием или хотя бы приветливостью, он не добился бы таких результатов в деловом мире.

Рокфеллер так высоко ценил сотрудников, что первые годы «Стандард Ойл» лично занимался рутинным вопросом приема на работу. (После завоевания других центров нефтепереработки штатное расписание раздулось до трех тысяч человек, и его личное участие стало уже невозможным.) Считая рост империи само собой разумеющимся, он нанимал талантливых людей, когда находил их, а не тогда, когда это было крайне необходимо.

Рокфеллер был не просто технократом, он был вдохновляющим лидером, умевшим увлечь рабочих, и высоко ценил руководителей с навыками общения. «Способность иметь дело с людьми это такой же продаваемый товар, как сахар или кофе, – сказал он однажды, – и за нее я плачу больше, чем за какую-либо другую на этом свете»17.

Сотрудникам предлагалось направлять жалобы или предложения лично ему, и он всегда интересовался их делами. В переписке Рокфеллера полно запросов о больных или вышедших на пенсию сотрудниках. Он был разумно щедр в выплатах, зарплатах и пенсиях, платил несколько выше, чем в среднем в промышленности. Сорок лет спустя бывший подчиненный написал о фирме, наверное, с некоторым преувеличением: «Там никогда не было стачек или недовольных рабочих; и сегодня ни одна деловая организация не заботится о своих ветеранах так, как «Стандард Ойл компани»18. Важно отметить, что нефтепереработка была капиталоемкой промышленностью без бурлящих возмущений, которые влияли на угольные шахты и металлообработку. Даже в голодные годы «Стандард Ойл» купалась в доходах, и могла пользоваться роскошью добрых намерений. Один биограф даже сказал о Рокфеллере: «Он был лучшим работодателем своего времени, ввел госпитализацию и выплаты при выходе на пенсию»19.

Рокфеллер был прекрасным начальником до тех пор, пока рабочие придерживались его правил, но, если они делали что-то глупое, например, демонстрировали интерес к профсоюзу, они быстро лишались его симпатий. Рокфеллер не признавал законность организованного труда и не переносил организаторов профсоюзов на своей территории. Он оставлял за собой право критиковать и частную жизнь сотрудников. Он перенес на коллектив собственные стандарты добропорядочности, штрафовал любого руководителя, замеченного во внебрачных связях, и неодобрительно относился к разводам. Соблюдать День отдохновения было обязательно, и, если коллеги писали ему в дни, когда им следовало бы находиться в церкви, они старались не ставить настоящую дату на свои письма.

Самый яркий пример участия Рокфеллера в моральном преобразовании соратника произошел с Джоном Д. Арчболдом, жизнерадостным молодым протеже, чьи выходки и заразительный смех так радовали Рокфеллера. Когда Рокфеллер изначально уговаривал его перестать пить, Арчболд притворился, что держит слово, и носил чеснок в кармане жилетки, чтобы маскировать предательские запахи. К 1881 году его попойки стали слишком явными и саморазрушительными, чтобы их можно было скрывать, и он написал покаянное письмо Рокфеллеру, подтвердив свой зарок: «Мой дорогой господин Рокфеллер – любые мои слова покажутся насмешкой. Я даю вам слово, как никогда ранее понимая его серьезность и важность. Каждое воскресенье я буду писать вам письмо, до тех пор, пока наши отношения дают мне такую привилегию или пока вы не попросите меня прекратить»20. С этого момента, в течение восьми месяцев каждое воскресенье Арчболд отправлял Рокфеллеру письмо, подтверждая, что не пил всю неделю и писал, например: «Пожалуйста, примите это как свидетельство окончания пятого периода»21. Арчболд искреннее старался, но четыре года спустя у него был, по крайней мере, один сильнейший срыв, и он очень расстраивался, что подвел наставника. «Я никогда прежде не видел его в таком угнетенном состоянии и в таком отчаянии, – сказал Рокфеллеру один из руководителей «Стандард Ойл». – Я не думаю, что кто-то способен в полной мере понять, ни через какую борьбу с этой прискорбной привычкой ему пришлось пройти, ни того убитого горем состояния, в каком он сейчас, когда она вновь завладела им»22. Зная об огорчении Рокфеллера, другие руководители старались сделать вид, что Арчболд по незнанию проглотил какое-то снадобье, содержащее алкоголь.

Сотрудники глубоко уважали Рокфеллера и стремились угодить ему. По словам одного из них: «Я никогда не слышал, чтобы кто-то еще собрал лучших людей в одну команду и вдохновил каждого делать все, что в его силах для предприятия… Он был так велик, так терпелив; я не верю, что подобный ему, приходит в этот мир чаще, чем раз в пять или шесть сотен лет»23. Рокфеллер действовал легкими намеками, скупо хвалил сотрудников и подталкивал их к нужным решениям. Он тщательно проверял новых людей, но, когда начинал верить им, наделял их огромными полномочиями и вмешивался только в случае откровенной неудачи. «Зачастую лучшим способом вырастить работника – если вы уверены, что у человека есть характер и способности, – это отвезти его на глубину и бросить в воду, тогда он либо потонет, либо выплывет, – заметил он, вспоминая, как Большой Билл учил сыновей на озере Оваско. – Он не подведет»24. Чтобы провернуть такую масштабную операцию, ему приходилось делегировать полномочия, и частью закона «Стандард Ойл» было научить подчиненного делать работу за вас. Рокфеллер наставлял новичка: «Вам кто-нибудь рассказал о правилах этой конторы? Нет? Они таковы: никто ничего не делает, если может устроить, чтобы за него это сделал другой. …Как только получится, найдите человека, на которого можете положиться, обучите его работе, потом садитесь, кладите ноги на стол и придумывайте для «Стандард Ойл» способ заработать»25. Верный этой политике, Рокфеллер старался высвободиться из сложной паутины административных деталей и посвятить больше своего времени стратегическим решениям.

Больше всего Рокфеллер вдохновлял подчиненных своим фанатичным перфекционизмом. Он никогда ничего не делал наобум, а сотни тысяч его деловых писем были образцами сжатости и выверенных выражений, результатом тщательных исправлений. Диктуя письма, секретарю, он проходил через пять или шесть черновиков, прежде чем избавлялся от каждого ненужного слова и получал в точности то впечатление от своего сообщения, какого хотел добиться, а затем ставил подпись своим лучшим росчерком. Как вспоминал один из старших помощников: «Я видел, как он ставит свое имя на сотне бумаг зараз. Он выводил каждую подпись аккуратно, как будто именно этой конкретной подписи предстоит стать той единственной, по которой его запомнят навсегда. Каждая подпись становилась произведением искусства»26. Страсть к совершенству исходила от Рокфеллера и пропитывала всю организацию. Личность Джона Д. Рокфеллера была духом операций «Стандард Ойл» по всему миру.

Тогда как Рокфеллер отвечал за стратегические вопросы и определял теоретические основы треста, многие технические инновации, которые ассоциируются со «Стандард Ойл», ввел не он. Он скорее был непревзойденным руководителем, безошибочно отслеживая поток предложений, которые направляли ему каждый день. У него была необычайная способность реагировать на появившиеся возможности, превосходная острота мышления. Возможно, по этой причине он больше напоминает современных руководителей компаний, чем его властные современники.

Учитывая примитивность коммуникаций и делопроизводства конца XIX века, Рокфеллер не справился бы с управлением своей децентрализованной империи, не координируя мастерски огромный ворох данных. Бухгалтерские книги позволяли ему выполнять роль кукловода и манипулировать своей империей с помощью невидимых нитей. Он привел самые разнообразные системы к общему стандарту и, освоив цифры, принимал их суровый вердикт без колебаний: «Я проложил свой путь цифрами, только цифрами», – сказал он однажды^27. Марк Ханна пренебрежительно назвал Рокфеллера «своего рода суперклерком экономики, воплощением бухгалтерского учета»28. Это замечание не только упускает из вида дальновидность руководства Рокфеллера, но и обесценивает значимость бухучета в современных корпорациях. Цифры дали Рокфеллеру объективное мерило для сравнения своих разветвленных операций, позволяя ему пробиваться сквозь ложные заявления подчиненных. Таким способом он распространял рациональность с верхней ступени своей организации до самой низшей: каждая затрата в империи «Стандард Ойл» рассчитывалась до нескольких знаков после запятой.

Рокфеллер всегда демонстрировал способности к математике и ценил это качество в подчиненных. Когда он нанимал своего секретаря, Джорджа Д. Роджерса, Рокфеллер достал часы и засек, как быстро Роджерс сложит лист чисел, затем произнес: «Что же, вы уложились в требуемое время». – И сразу же принял молодого человека на работу, и тот компетентно служил ему многие годы. Роджерс оставил интересные воспоминания о внимании своего босса к деталям и о педантичном отношении к деньгам. Однажды Рокфеллер уходил из конторы, сунул руку в карман и понял, что не взял кошелек с мелочью. Он попросил Роджерса одолжить ему пять центов, и помощник предложил подарить их, но Рокфеллер возразил: «Нет, Роджерс, не забывайте об этой операции. Это сумма процента за год при вложении одного доллара»29.

Значительную часть своего успеха Рокфеллер приписывал умению быстро считать. Во время переговоров о покупке долгожданной «Коламбиа кондуит компани» за миллион долларов у доктора Дэвида Хостеттера, он специально заставил своего собеседника что-то полчаса рассказывать, пока вычислял способы выплатить проценты. «Когда мы завершили разговор, – сказал Рокфеллер, – он согласился на предложенные мной условия, – и я сэкономил тридцать тысяч долларов с помощью вычислений, которые вел в уме все время, пока мы общались»30. Этот случай выявил легкую жилку антисемитизма, которая время от времени проскальзывает в бумагах Рокфеллера. О своем мастерстве в математике и о том, как он обошел доктора Хостеттера, он хвалился: «Я прекрасно помню, как мне это помогло побить еврея!»31

С течением времени Рокфеллер уже почти не имел физического контакта непосредственно с переработкой, транспортировкой или продажей нефти – эта деятельность разворачивалась на пыльных заставах королевства «Стандард Ойл», – а уединился в кабинете, концентрируясь на финансах, персонале, управлении и общих стратегических вопросах. Он принижал значимость технических знаний в бизнесе. «Никогда не чувствовал необходимость в научных знаниях, никогда. Молодому человеку, желающему преуспеть в коммерции, не требуется химия или физика. Он всегда может нанять ученых»32.

В ранние годы «Стандард Ойл» Рокфеллер регулярно обходил свои предприятия и был крайне любознателен и наблюдателен, впитывая информацию и прилежно расспрашивая управляющих заводов. В кармане он носил маленький красный блокнотик, куда записывал предложения и всегда отслеживал их исполнение. Он знал, какой ужас наводит этот блокнотик. «Не раз я шел обедать с руководителями подразделений и видел, как некоторых прошибает пот, когда я доставал маленькую красную книжечку», – с удовольствием признавался Рокфеллер^33.

Обладая талантом смотреть на вещи по-новому, Рокфеллер мог изучить операцию, разбить ее на составляющие и придумать способ улучшить ее. Во многом он опередил проверки эффективности организаций инженера Фредерика Уинслоу Тейлера. Он считал, что каждый завод может безгранично совершенствоваться, и создал атмосферу непрерывных улучшений. Парадоксально, но гигантский масштаб операций требовал пристального внимания к мельчайшим нюансам, так как один цент, сэкономленный в одном месте, затем умножался в тысячи раз по всей империи. В начале 1870-х годов в городе Нью-Йорке Рокфеллер инспектировал завод «Стандард», который заполнял и отправлял на экспорт пятигалонные (ок. 19 л) банки керосина. Понаблюдав, как машина запаивает канистры, он спросил местного специалиста: «Сколько капель припоя вы используете на каждую канистру?» «40», – ответил мужчина. «Вы не пробовали 38? – спросил Рокфеллер. – Нет? Вы не могли бы сделать несколько с тридцатью восемью и сообщить мне?»34 С тридцатью восемью каплями небольшой процент канистр протекал, а с тридцати девятью – нет. С тех пор тридцать девять капель припоя стали новым стандартом на всех заводах «Стандард Ойл». Уже отойдя от дел, Рокфеллер продолжал улыбаться, рассказывая: «Эта одна капля сэкономила две с половиной тысячи долларов в первый год; но экспорт продолжал расти и вырос в два, в четыре раза – стал безмерно больше, чем тогда; и вместе с ним, по капле на каждую канистру, стабильно росла экономия и с тех пор она достигла многих сотен тысяч долларов»35.

Рокфеллер совершил много подобных подвигов, частично сократив длину досок или ширину железных обручей, не ослабляя бочку. При этом он никогда не был глупым скрягой; например, он отказался от ремонта, настояв, что «Стандард» будет строить только основательные заводы, даже если это означало более высокую стоимость запуска. Он попытался использовать и все фракции, выделяемые из сырой нефти. За свои первые два года «Стандард Ойл» занималась в основном керосином и нафтой. Затем, в 1874 году компания распространила деятельность на побочные нефтепродукты, продавая парафин на жевательные резинки и остаточный деготь и асфальт для дорожного строительства. Вскоре компания изготавливала смазочные вещества для железных дорог и машинных цехов, а также свечи, красители, краски и технические кислоты. В 1880 году «Стандард Ойл» поглотила «Чезбро мэньюфэкчуринг компани», штат Нью-Джерси, чтобы укрепить свои продажи вазелина.

Еще со времени первых попыток в переработке Рокфеллер полагался на технические знания Сэма Эндрюса, который первым передал ему метод очистки сырой нефти серной кислотой. В 1874 году управляющим заводов «Стандард Ойл» в Кливленде был назначен Эмброуз Мак-Грегор, и у Эндрюса появился серьезный конкурент. Рокфеллер начинал думать, что Эндрюс – посредственный человек, не способный уследить за новыми веяниями, что он чувствует угрозу со стороны более способного Мак-Грегора.

Эндрюса, человека ограниченного, огорчал взлет амбиций Рокфеллера, его постоянные займы и траты. Пропасть между ними увеличилась в августе 1878 года, когда «Стандард» объявил пятьдесят процентов дивидендов на свои акции. Эндрюс позже ворчал: «Заработали кучу денег, можно было еще два раза выдать дивиденд и остаться в прибыли»36. Рокфеллер старался избегать столкновений с коллегами, но ничто не сердило его больше, чем директоры, предпочитавшие крупные дивиденды прибыли, вложенной в дело. Однажды Эндрюс раздраженно сказал Рокфеллеру: «Лучше бы меня здесь не было». Заставив его вскрыться, Рокфеллер ответил: «Сэм, похоже, ты не веришь в методы работы компании. Сколько ты возьмешь за свою долю?» «Миллион долларов», – отрезал Эндрюс. «Дай мне подумать двадцать четыре часа, – сказал Рокфеллер, – и вернемся к вопросу завтра». Когда Эндрюс зашел следующим утром, Рокфеллер подготовил для него чек на миллион долларов^37. В действительности, Рокфеллер цепенел при мысли, что крупная доля Эндрюса уйдет на свободный рынок, это могло понизить цены на акции и повредить кредиту «Стандард Ойл» в то время, когда под эти акции он брал крупные ссуды.

Поначалу Эндрюс ликовал в полной уверенности, что сбыл акции по завышенной цене. Рокфеллер же вывернулся и продал те же самые акции Уильяму Г. Вандербильту с быстрой прибылью в триста тысяч долларов^38. Когда Эндрюс начал возмущаться, что это нечестно, Рокфеллер отправил к нему посланника сказать, что Эндрюс может выкупить обратно свои акции по первоначально оговоренной цене. Ожесточившись, Эндрюс отверг это честное предложение и решил оставить деньги. Если бы он вернул акции, по одной из оценок к началу 1930-х годов они бы стоили девятьсот миллионов долларов^39. Поспешное решение, мотивированное чистой обидой и уязвленным самолюбием, не позволило стать одним из богатейших людей Америки.

Разгневанный поведением Эндрюса, Рокфеллер утратил к своему компаньону-учредителю остатки благодарности и высмеивал его деловые навыки. Если уж он враждовал с кем-то, он клеймил этого человека, как негодяя и позже сказал: «Он был невежественный, самонадеянный, потерял голову… им управляли опасные предрассудки, что сопровождают самовлюбленность, столь характерную для такого типа невежественных англичанин»40. Рокфеллер неоднократно особо выделял англичан в резких замечаниях. Эндрюс не только упустил шанс сделать колоссальное состояние, но и выбросил деньги на уродливый вычурный дом на Юклид-авеню, где мечтал когда-нибудь принять королеву Викторию. Чудовищное пятиэтажное строение с сотней комнат и таким же количеством слуг, однажды описанное как «самая претенциозная резиденция Кливленда», вполне заслужило свое прозвище «Безумие Эндрюса»41. До конца жизни Эндрюс поносил Рокфеллера, произнося долгие занудные речи перед всеми, кто готов был слушать. Морис Кларк, вероятно, разглядел правду, когда сказал о Сэме Эндрюсе: «Прежде чем продать, он обижался на Джона. Продав, он обиделся на себя»42. «Стандард Ойл» никогда не была добра к скептикам, сомневающимся в ее ярком будущем.

Глава 11

Святое семейство

Свежеиспеченные американские миллионеры радовались броским домам, полным излишеств и оформленным в самых разных стилях – от средневековых рыцарских романов до «Сказок тысячи и одной ночи», а Рокфеллер предпочитал владеть необработанной землей. В 1873 году он вложился в семьдесят девять акров (ок. 32 га) в Форест-Хиллчудесное, густо поросшее лесом местечко, иссеченное крутыми оврагами и ущельями, всего в четырех милях (ок. 6,5 км) к востоку от его дома на Юклид-авеню. Два года спустя он собрал группу инвесторов, которые купили у него землю для строительства санатория, специализировавшегося на гомеопатической медицине и водолечении. В качестве части сделки, Рокфеллер и Стивен Харкнесс построили короткую железную дорогу, чтобы вывозить людей на этот пригородный курорт. Когда в 1870-х годах оба предприятия пали жертвой депрессии, Рокфеллер выкупил землю обратно, но теперь с огромным просторным зданием. Начиная с 1877 года, он использовал его как летний дом, возможно, в терапевтических целях, так как ранее врачи диагностировали у Сетти предрасположенность к туберкулезу. Летом 1876 года, по настоянию врачей, Рокфеллер с семьей отдыхали в сухом свежем климате Колорадо. Возможно, он верил, что жене будет легче в озерном воздухе Форест-Хилл.

Страстно желая выставить Рокфеллера вульгарным и лишенным вкуса, Ида Тарбелл высмеивала дом в Форест-Хилл, называя его «памятником дешевому уродству». Не менее оскорбительных эпитетов поспешили подсыпать и прочие насмешливые критики^1. Дом, столь незаслуженно высмеянный, в действительности был любимым укрытием Джона Д. «О, я люблю Форест-Хилл больше всех остальных!» – объявил он^2. Здание было прекрасно расположено на вершине крутого склона холма, из него открывались чудесные виды на озеро Эри; Рокфеллеру оно напоминало дом его детства в Моравии, над озером Оваско. Несуразный викторианский пряничный домик отличало буйство веранд и выступов, башенок и эркеров. Рокфеллеру нравились большие свободные комнаты и открывающиеся из них просторы. Любящий свет и воздух, он посрывал занавески и драпировку, пристроил остекленную веранду и наполнил дом солнцем. Он даже установил огромный орган в одной из гостиных.

Те, кто исправно придирались к вкусу Рокфеллера, упустили тем не менее важный момент. В то время, когда богачи состязались, стремясь произвести впечатление своими владениями, Рокфеллер предпочитал комфорт изыскам. В его доме не было охотничьих трофеев, полок с богато переплетенными книгами, которые никто не читает, и других признаков статусного потребления. Рокфеллер сделал себе дом для жизни, а не для внушения трепета незнакомцам. В 1877 году он написал о каминах Форест-Хилл: «Я видел множество каминов здесь [и] не думаю, что вид наших комнат оправдывает расходы на роскошную плитку и все в таком роде, как в некоторых пышных домах. Мы хотим разумное, простое оформление, подходящее для наших комнат»3.

Семья не сразу привыкла к Форест-Хилл. Дом строился как отель, и это было заметно: слева от входной двери располагалась приемная, прямо – столовая с маленькими столиками, наверху коридоры вели в множество одноместных комнат, и каждый этаж огибали веранды. Веранды были украшены в курортном стиле и загромождены бамбуковой мебелью. Вероятно, планировка сподвигла Джона и Сетти превратить Форест-Хилл в доходный клуб для друзей, и летом 1877 году они пригласили человек двенадцать погостить. Начинание закончилось не меньшим фиаско, чем санаторий. Став «гостями клуба», многие посетители ожидали, что Сетти будет выполнять маловероятную роль их хозяйки. Некоторые не поняли, что находятся в коммерческом заведении, и изумились, получив по возвращении счет за пребывание. Не менее озадаченными оказались и дети Рокфеллера, они не понимали, что происходит, когда в большой столовой их обслуживала группа официантов в строгих костюмах. Через год Рокфеллер отказался от неудачного предприятия, уволил официантов и начал превращать лабиринт крошечных комнат наверху в залы и хозяйские спальни.

С 1877 по 1883 годы Рокфеллеры оставили дом на Юклид-авеню своей главной резиденцией, а в Форест-Хилл проводили лето. Постепенно время пребывания в Форест-Хилл удлинялось, поместье расширилось и занимало более семисот акров (ок. 283 га), а число сотрудников выросло до ста тридцати шести человек. Через некоторое время семья стала проводить на Юклид-авеню лишь небольшие периоды весной и осенью. Но они продолжали ездить туда по воскресеньям и брали с собой из Форест-Хилл холодный ленч, когда посещали Баптистскую церковь на Юклид-авеню. В конце 1883 года Рокфеллеры переехали в Нью-Йорк, Форест-Хилл превратился в их кливлендскую резиденцию, но они не отказались от сентиментальной привязанности к дому по Юклид-авеню, 424. Старый дом постоянно ремонтировался, всегда был готов встретить членов семьи, хотя они никогда туда не ездили, и вскоре он стал почитаемым заброшенным памятником ушедшим дням. Планы открыть в нем реабилитационный центр для детей-инвалидов или пожилых пар так и не реализовались. «Он казался слишком священным для общественного использования, мы все так его любили», – позже сказала Сетти^4.

Каждое утро, несмотря на значительное расстояние до конторы, Рокфеллер, в защитных очках и плаще, ездил из Форест-Хилл в центр города в маленьком двухместном экипаже, управляя парой быстрых лошадей. Он все еще страстно любил рысаков, и теперь у него их было больше десятка. В Форест-Хилл он построил собственную беговую дорожку длиной в полмили (ок. 1 км), в тени кленов, высаженных его сыном, и купил каждому ребенку уэльских и шетлендских пони. В середине 1870-х годов он часто возвращался домой обедать и остаток дня проводил в кругу семьи, постоянно чем-то занимаясь на воздухе. Он запрудил поток и сделал два искусственных озера, одно для катания на лодках, второе для плавания, и в жаркие дни проплывал круг длиной в милю (ок. 1,5 км), соломенная шляпа на голове прикрывала его светлую кожу от солнца. Пристрастившись к велосипедным прогулкам, он выровнял опасно извивающиеся тропинки и бесплатно выдавал велосипеды посетителям, которые умели ездить. Он испытывал необычный восторг от катания на коньках, часто в морозный день на пруду Рокфеллера катались до 50 человек – многие незнакомцы из окрестностей. Так как он не разрешил бы наполнять пруд в День отдохновения, если ночь оказывалась морозной, Рокфеллер иногда вставал после полуночи и отправлял рабочих подготовить все для катания на коньках к утру.

Хотя Рокфеллер не испытывал интереса к простым интерьерам Форест-Хилл, он часами каждый день проводил на землях. Его высокая угловатая фигура мелькала на территории, пока он изучал земли, планировал новые виды, гравийные дорожки, сады, амбары и каретные дворы. Он создал приличных размеров ферму с шестнадцатью коровами и тысячами кур. Сам, выполняя работу инженера и следуя природным изгибам, Рокфеллер проложил двадцать миль (ок. 30 км) дорог для поездок на лошадях и колясках через тополиные, буковые, дубовые и кленовые рощи. Во главе пятидесяти – шестидесяти рабочих он обустроил известняковый карьер на землях для своих грандиозных проектов и перекинул живописные мосты через потоки. Чтобы оформить замечательные виды, он начал пересаживать большие деревья и делал это столь мастерски, что они не страдали при переезде. Постоянно перестраивая владения, он не просто обрамлял симпатичные виды или украшал кусочек сада. Это был типичный для Рокфеллера способ переделать собственную миниатюрную вселенную и участвовать в неком огромном бесконечном проекте.

Детям Рокфеллера жизнь в Форест-Хилл, вероятно, казалось грустной, так как они оставались одни в огромном поместье, отрезанные родителями от мирских соблазнов. Уединенное настроение особенно тревожило Джона-младшего, которого до десяти лет учили дома, и позже он описал себя мальчиком «стеснительным, плохо приспособленным и слабым»5.

Он с самого начала не был соткан из нерушимого материала, как его отец. 29 января 1874 года Рокфеллер, растроганный до слез, приехал в «Стандард Ойл» и сообщил Генри Флаглеру и Оливеру Пейну, что Сетти родила сына. Доктор Майра Херрик приняла ребенка в комнате на втором этаже в доме на Юклид-авеню, пока Рокфеллер ждал в соседнем зале. «Как мы все радовались, что это мальчик – у нас уже было четыре девочки – и что он прекрасно сложен», – написала Сетти^6. Она всегда связывала начало работы в Огайо Женского христианского союза трезвости с рождением Младшего – так его называли, чтобы отличить от Джона-старшего. Будучи одним из основателей союза, она планировала помочь своим евангелистским сестрам пройти с вдохновляющими молитвами и библейскими гимнами в местные салуны, но, как она позже рассказывала Младшему: «Я пошла бы с ними, если бы крошечный мальчик не потребовал моего внимания»7. Она зажгла в нем тот же христианский дух и ужас перед спиртным.

Малыш родился маленький и болезненный, у него не было бодрости и сил его отца, он унаследовал более хрупкое строение матери; первые три года родители беспокоились о его здоровье. Детство его было уединенным, скрытым от мира, который мог заразить его своими ценностями. Став постарше, он вспомнил только одного мальчика – товарища по играм за все эти годы, Гарри Мура, сына экономки в Форест-Хилл. «У меня была камера, и мы делали снимки и все время играли вместе»8. Младший все же находил уголки очарования во владениях и позже хранил идиллические воспоминания о летних днях, катаниях на лодках, плавании и походах. Читая друг другу вслух, Младший с сестрами часто сидели на большом буке, ветви которого склонялись над речкой. Даже если его воспоминания кажутся крайне идеализированными, как будто он изгнал из них тени, его детские письма пронизаны теплом защищенного ребенка, уверенного в любви обожающих его родителей. Возможно, детство Младшего было не таким уж одиноким, как кажется со стороны. Десятилетия спустя, девочка, с которой он дружил в детстве, Кейт Стронг, напомнила ему: «Ты был самым милым мальчиком в те дни, все твои друзья считали тебя… любящим, заботливым, чутким и очень веселым, а еще мудрым почти не по годам»9. Младший всегда купался в любви женщин, почти задыхался в ней.

В «Стандард Ойл» ни разу не слышали резкого слова от Джона-старшего, и Младший не мог вспомнить ни одного случая отцовского гнева. Его отец был терпеливым и ободряющим, пусть и заметно скупым на похвалу. Как сказал Младший, отец был «излюбленным товарищем. Он умел общаться с детьми. Он никогда не говорил нам, что делать, а что нет. Он был с нами заодно»10. В отличие от Большого Билла, Джон Д. обладал чрезмерно развитым чувством ответственности за семью. Джон и Сетти не вводили телесных наказаний, они прививали моральные принципы наставлением и примером. Каждого ребенка учили прислушиваться к голосу совести, как к суровому непогрешимому советчику.

Для этого мальчика, которому суждено было стать самым богатым наследником мира, деньги присутствовали везде, но не ощущаемые, – «как воздух, или еда, или стихия», – сказал он позже, – их было очень непросто получить^11. Он зарабатывал карманные деньги, как бедный сельский мальчик, склеивая вазы, чиня чернильные ручки или затачивая карандаши. Помня о богатых детях, избалованных родителями, Старший при любой возможности старался научить сына понимать ценность денег. Однажды в Форест-Хилл, когда Рокфеллера брили, Младший вошел с предложением заплатить за воскресную школу единой суммой за фиксированный период и покончить с этим. «Прежде разберемся», – посоветовал Рокфеллер и заставил Младшего провести вычисления, которые показали, что он потеряет одиннадцать центов процентов, при том, что и воскресная школа с этого ничего не получит. Позже Рокфеллер объяснил парикмахеру: «Для меня не имеет значения, как мальчик отдаст свои деньги, я хочу, чтобы он их отдал. Но я также хочу, чтобы он выучил урок, как внимательно следует относиться к мелочам»12.

Когда Рокфеллеру хвалили сына, он правдиво протестовал: «Его воспитала мать»13. Сетти вырастила детей в собственном аскетичном стиле и учила их самопожертвованию. Она думала, что направляет их легко и не даже не думала, что бывает довольно властной. Она говорила: «Я не люблю вмешиваться в дела детей до тех пор, пока слышу их счастливую возню»14. В Сетти, приветливой, доброй женщине, тем не менее сильно звучали поучающие нотки, иногда доходящие почти до фанатизма. Однажды она призналась соседке: «Я так рада, что сын сказал мне, что хочет на Рождество, теперь можно отказать ему в этом»15. Младший, преисполненный чувства долга и сильно желающий порадовать мать, впитал всю силу ее набожности. «Как добр Бог, подаривший нам кроме наших прелестных дочерей нашего единственного сына, – написала позже Сетти. – Он младше всех, но самый стойкий в храбрости, независимости и христианском духе»16. Она окружила сына многочисленными запретами. Ему было сказано, что танцы распущенны и аморальны, а к десяти годам этот маленький образец для подражания должен был подписать торжественную клятву, что воздержится от «табака, сквернословия и распивания любых дурманящих напитков»17. Мать была не единственной серьезной женщиной, вдалбливающей в него мораль: бабушка Спелман требовала, чтобы он посещал детские собрания по трезвости. Таким образом, жизнь Младшего омрачало невероятное противоречие: его отца публично осуждали как руководителя преступной корпорации, а его мать наполняла его моралью и религией. Младший, подобно отцу, сформировал видение мира вверх тормашками, в котором добродетельный дом Рокфеллеров постоянно оборонялся от безбожного непонимающего мира.

В семье с тремя старшими сестрами, преимущественно в женском окружении Джон вырос хрупким мальчиком, которого миновали жесткие игры и шутки братьев. Его воспитание тоже было ближе к женскому – он донашивал платья за сестрами, учился шить и вязать и даже посещал уроки кулинарии, как будто когда-то ему придется держать дом и готовить самому себе сэндвичи. Бесси, на восемь лет старше брата, относилась к нему с теплым вниманием, но жила в своем мире, и он рос с более дикими и своенравными Алтой и Эдит. Один из гостей вспоминал Алту как «проказливую, импульсивную, главаря этой троицы», тогда как Эдит была «пытливой, расчетливой», да и отважной^18. Девочкам уделялось меньше внимания, чем их брату, поэтому, вероятно, у них было больше свободы бунтовать и исследовать. Алта вспоминала: «Мы, девочки, часто думали, что Джону следовало родиться девочкой, а нам мальчиками»19. Несмотря на свой пол, Младший стал любимчиком матери, потому что определенно был больше всех похож на нее – послушный, измученный долгом и слишком желающий угодить. Образцовый ребенок будет стараться стать образцовым взрослым, но часто с болезненными последствиями.

* * *

Вскоре после того как Рокфеллеры переехали на Юклид-авеню, 424, за ними последовала Церковь баптистской миссии на Эри-стрит – вскоре переименованная в Баптистскую церковь на Юклид-авеню, – переживавшая непростые времена церковь, которая оказала такое влияние на жизнь Рокфеллера. По статусу Рокфеллерам приличествовало бы посещать близлежащую Епископальную церковь Св. Павла – она и располагалась в удобной близости, – каждое воскресное утро там из изысканных экипажей выходили элегантные пары. Но семья ехала по Юклид-авеню в простое здание из темного песчаника с высоким узким шпилем, собирающее паству из низов среднего класса. По словам Младшего: «Там не набралось бы и полудюжины семей, не стесненных в средствах»20. Рокфеллер не чувствовал неудобства в окружении простых людей и ценил эту связь со своими корнями. Он нуждался в духовной свежести простой, но эмоциональной баптистской молитвы и, наверное, заодно хотел показать, что богатство не избаловало его.

Баптистская церковь на Юклид-авеню прославилась как церковь Рокфеллера, и не случайно: в начале 1880-х годов он покрывал половину ее годового бюджета и даже обещал, что каждую неделю будут жертвовать и его дети, оговаривая, что «двадцать центов каждый ребенок заработает в поте лица, прополкой и проч.» 21. Избегая клубы, театры и другие подобные «притоны разврата», Рокфеллер публично появлялся только в церкви, всегда сидел на скамье в девятом ряду, его присутствие привлекало все больше жадно высматривающих его людей: любопытствующих, журналистов, попрошаек и бездельников. Он любил смелый, веселый, воинственный дух баптистов и открыто жертвовал в их местные благотворительные общества. В числе его главных бенефициаров были прославившийся однорукий «брат» Дж. Д. Джонс, который обращал в свою веру с древней баржи, пришвартованной в доках Кливленда; Школа для бедных, преподававшая Библию и навыки торговли бродячим подросткам; и Кливлендская часовня для моряков, где проповедовали трезвость и христианство сильно пьющим морякам и где сам Рокфеллер часто останавливался на обед, анонимно смешиваясь с толпой.

Религия стала своего рода опорой для Рокфеллера, необходимым дополнением к его строгой деловой жизни. Восхваляя роль духовенства, он однажды сказал, что необходима «добрая проповедь, чтобы заводить меня, как старые часы, раз-другой в неделю»22. Его жизнь не отмечена кризисами веры или мучительным скептицизмом к унаследованным традиционным взглядам юности. Он считал, что вера должна сопровождаться добрыми делами, и даже во время службы его глаза скользили по комнате, он выбирал нуждающихся в его благотворительности. Из кармана он доставал небольшие конвертики, опускал в них немного денег, подписывал сверху имена прихожан, а затем ненавязчиво вкладывал эти дары им в ладони, пожимая руки при прощании. Они с Сетти исправно посещали молитвенные собрания по пятничным вечерам и, как утверждали, за сорок лет не пропустили почти ни одного, если находились в Кливленде.

С 1872 по 1905 годы Рокфеллер служил старостой воскресной школы – ненадолго его перевели в бедную школу миссии, – а Сетти возглавляла направление, занимающееся малышами. Ей нравилось посещать его классы, когда он говорил, она смотрела на него с восхищением. Он приезжал рано и разжигал огонь, а в конце приглушал газовые светильники. Осенью, в необычно поэтическом настроении, он набирал кучу листьев и раздавал детям. Многие его выступления были вариациями тем, типичных для движения за трезвость. «Мальчики, знаете, почему я не стал пьяницей? – спрашивал Рокфеллер, оглядывая комнату. – Потому что не поднял первой рюмки»23. Пытаясь донести свою точку зрения, он убеждал их не быть слишком вольными или развязными и не пить для удовольствия большинства. «Я больше не могу быть хорошим приятелем, – говорил он саркастически. – Я не сделал первый глоток»24. Каждое лето он приглашал учителей воскресной школы на безалкогольный пикник в Форест-Хилл, который, вероятно, становился самым праздничным днем его ежегодного календаря.

Когда прошел слух, что Рокфеллер иногда приглашает работать в «Стандард Ойл» слушателей своих библейских классов, посетителей прибавилось неимоверно. Любые разговоры о деле Рокфеллер перевел в разряд табу – урок, который один из помощников старосты, к своему огорчению, выучил слишком поздно. Мужчина купил нефть по одному доллару девяти центам за баррель и пытался получить совет Рокфеллера, продавать ее или нет. Реакция, по воспоминаниям одного слушателя, была быстрой и выразительной:

«Выражение лица господина Рокфеллера сразу же изменилось. Он положил ногу на ногу, потом опять сел ровно. Он наклонился вперед и опять положил ногу на ногу. Но так и не проронил ни слова. Помощник старосты забеспокоился и немного смутился… Наконец, помощник старосты спросил: «Как бы вы поступили на моем месте?» Рокфеллер ответил: «Я бы поступил так, как считаю нужным»25.

Неусидчивость и молчание всегда были самыми острыми признаками презрения у Рокфеллера.

Рокфеллер негодовал, если допытывались его совета, но при этом сам смешивал бизнес и религию и обращал церковь в мощную платформу поддержки капитализма. Его не интересовали теологические диспуты или обсуждение мирских вопросов. Своим классам воскресной школы он вновь и вновь повторял свой девиз: «Я верю, что религиозный долг взять все деньги, какие вы можете взять справедливо и честно; отложить все, что можете, и отдать все, что можете»26. Однажды в воскресенье он встретил на прогулке своего секретаря и посоветовал ей откладывать на черный день. «В порядке извинения за обсуждение дел в воскресенье, – рассказывала секретарь, – он сказал, что в хорошей коммерции присутствует значительная доля религии»27. Рост неравенства доходов, сопровождавший индустриализацию, не тревожил его, потому что являлся частью божественного плана. На этом этапе карьеры материальный успех Рокфеллера, должно быть, укреплял его веру. То, что он заработал так много, определенно свидетельствовало о божественной благосклонности, милости столь грандиозной, будто Бог избрал его для особой миссии – иначе почему Он выделил его и дал такое изобилие? Обычно, описывая Позолоченный век, говорили, что жадность разъела религиозные ценности, тогда как Рокфеллеру его золотые горы казались многими знаками поддержки небес.

Движение за трезвость удовлетворяло пуританское стремление Джона и Сетти спасти мир, их дети вступили в «Верный легион», группу по запрету продажи спиртного, пугавшую их пороками зеленого змия. Сетти, как член-основатель Женского христианского союза трезвости, и другие воспитанные леди периодически снисходили в кливлендские трущобы Виски-Хилл, в основном населенные иммигрантами и рабочими заводов. Часов в одиннадцать утра дамы забегали в салуны, падали на колени и молились за пьяных грешников. Эти энергичные леди арендовали помещения на первом этаже и организовывали «дружеские трактиры», где раздавали «здоровую пищу и сарсапарель» жаждущим «душам, утопающим в спиртном»28. Джон был главным спонсором форпоста умеренности, Центрального дружеского трактира, что делает его одним из первопроходцев в движении благотворительных учреждений. Иногда он присоединялся к Сетти в рейдах по винным лавкам и навсегда запомнил, как в одном салуне наткнулся на бывшего одноклассника из Коммерческого колледжа Э. Г. Фолсома, который сидел, опухший и покрасневший, обреченный вскоре умереть от пьянства.

После Гражданской войны родители Сетти перенесли свое аболиционистское рвение на дело трезвости. К 1870 году они жили в Бруклине, штат Нью-Йорк, где демонстрировали тот же жаркий морализм, отличавший их гражданскую и религиозную деятельность в Огайо. Спелманы разделили обязанности – господин Спелман агитировал закрыть две с половиной тысячи баров, которые насчитал в Бруклине, а госпожа Спелман воздействовала непосредственно на пьющих молитвой и уговорами в тавернах. В депрессию после 1873 года господин Спелман предсказывал грядущий Армагеддон, где спиртное выступит против трезвости, Сатана против Христа. Он видел тяжелые времена, так как жадные требования и рабочих, и работодателей повлекут наказание господа за алчность. Он сурово заключил: «Пути Господни в наказании человеческих безумств и несдержанности молчаливы, но избежать их невозможно»29. Господин Спелман теперь получал зарплату в «Стандард Ойл» в Нью-Йорке и излагал свои взгляды на экономику в терминах, подходящих его зятю. «Большие неприятности возникают от сумасбродного управления и безрассудной и гибельной конкуренции на грузовые перевозки», – объявил он, безоговорочно поддерживая монополию. После смерти Харви Спелмана в 1881 году его жена вернулась в Кливленд и жила с Джоном и дочерьми, Сетти и Лют, и совместное влияние трех женщин семьи Спелман подкрепило воинствующий христианский дух, наполнявший дом Рокфеллера.

Человек, приводящий в ярость своих соперников дьявольской хитростью деловых методов, был нежным сыном для своей стареющей матери. Элиза сохранила дом на Чешир-стрит, где портрет Джона висел на почетном месте в гостиной над камином. Почти все время она проводила с Фрэнком и Мэри Энн, но лето оставляла для Форест-Хилл. Она была глубоко привязана к старшему сыну, доверяла Джону, чувствовала умиротворение в его присутствии, а он отвечал глубоким сопереживанием. По воспоминаниям Младшего, «она всегда садилась за столом рядом с отцом и, сколько я помню, я часто видел, как он с любовью держал ее за руку. Бабушка верила отцу абсолютно и преданно. «Суждение Джона» по любому вопросу всегда было для нее правильным и окончательным»30. Рокфеллер часто писал «своей дражайшей матери» с тем тоном любящего подшучивания, какой не проявлялся в других его письмах. «Твои комнаты в Форест-Хилл кажутся очень одинокими, мы надеемся, ты не позволишь им пустовать все лето, – написал он ей однажды в июне. – Дрозды уже справляются о тебе, и, если ты вернешься поприветствовать их, у нас наберется их целая лужайка»31.

К концу 1870-х годов здоровье начало подводить Элизу – ей уже было за шестьдесят, – и Джон умолял ее бросить курить трубку. Все ее волосы выпали, и иногда она носила фальшивые седые локоны; позже алопеция проявится и у ее сына. Элиза слабела, и Джон становился все более внимательным. «Когда она заболевала и не выходила из комнаты, отец шел к ней и своим тихим, радостным, подбадривающим тоном говорил ей, что дела у нее идут хорошо и она скоро поправится, – рассказывал Младший, – и после этого ей всегда удавалось найти в себе силы чувствовать себя получше»32. Ее болезни превосходили по важности дела «Стандард Ойл», и, если у матери начинался нервный срыв, пока Джон был на встрече, он спешил обратно в Форест-Хилл, шел прямо к ее кровати, брал ее за руку и говорил: «Тише, тише, мама. Все в порядке»33.

Объясняя отсутствие отца, Джон Д. часто говорил людям, что у Билла астма – что было правдой – и что он нуждается в сухом теплом западном климате. Раз или два в год Дьявол Билл – или доктор Уильям Левингстон – всплывал в Кливленде в своей типичной оригинальной манере. Безо всякого предупреждения он звонил в Форест-Хилл с последней остановки кливлендской конки и просил, чтобы за ним прислали экипаж. Или объявлялся в эффектной коляске, запряженной прекрасными лошадьми, и важно ехал по Юклид-авеню. Или подъезжал прямо к зданию «Стандард Ойл» и взбегал вверх по ступеням, как молодой. Человек беспечный, он гулял, где хотел, и всегда поступал так, как ему вздумается. Как сказал один из юристов «Стандард Ойл», характеризуя принципы поведения Билла: «Если вам что-то не нравится, пойдите и повесьтесь!»34 Он все еще производил впечатление, с лысой головой, массивным лбом и окладистой рыжей бородой, в которой теперь блестела седина. Во многих отношениях он оставался все тем же беззаботным оживленным духом прошлого, щеголял модными одеждами и бриллиантовой булавкой для галстука, играл на своей скрипке, отпускал шутки и рассказывал байки.

Дети Рокфеллера, становясь постарше, были очарованы дедушкой Рокфеллером, которого они считали яркой деревенской реликвией из прошлого семьи. Не подозревая о его темной стороне, они любили его грубоватые сельские привычки, энергичное пиликанье на скрипке и непристойный юмор. Шутовство Билла, должно быть, ослабляло сдержанное напряжение пуританского дома. Младший, который находил его «веселым и нескучным», сказал: «Дедушка Рокфеллер был наиболее симпатичным человеком… Вся семья любила его. Он был очень занятный, приходил и уходил, когда придется»35. Во многом с внуками он поступал, как когда-то со своими детьми, Билл вручил внукам ружья и учил стрелять, прицепив мишень к дереву вдалеке и потчуя рассказами об охоте на диких уток. Бойкая Эдит нравилась ему больше всех, и, когда она попадала в цель, он пускался в пляс (почти как Джон) и орал: «Готов поспорить, она попадает восемь раз из десяти!»36 Проходило нескольких таких бурных дней, и дедушка неожиданно исчезал, и никто не имел представления, куда он направился.

Поведение отца возмущало Джона, он никогда отцу не писал, но не настраивал детей против него и вел себя учтиво в его присутствии, хотя и отчужденно. С посторонними и прессой он говорил об отце не иначе как о прекрасном уважаемом человеке. Появления Билла вызывали противоречивые чувства и в Элизе. Когда в 1885 году он приехал в Форест-Хилл, она поначалу отказывалась видеть его, говоря, что у нее покалывает в боку, но потом согласилась провести в его обществе день. К тому моменту она была определенно рада, что избавилась от мужа.

Во многих отношениях жизнь Билла как Дока Левингстона напоминала их прежнюю жизнь с Элизой. Зимы он проводил с Маргарет во Фрипорте, штат Иллинойс, затем отправлялся в странствия до конца года, оставляя ее одну. Индивидуалист, отвергающий общепринятые взгляды, он чувствовал этот американский дух свободной жизни на границах цивилизации и уходил все дальше и дальше в глушь. Ему, как мошеннику, приходилось отрабатывать хитрости на сельских простаках и прочих доверчивых людях и держаться подальше от скептичных городских пижонов. То ли легковеры стали встречаться реже, то ли шерифы стали бдительнее, но теперь Биллу приходилось пересекать целые штаты, чтобы продать товар.

В своей инкарнации доктора Левингстона Биллу приходилось не просто терпеть молчаливое негодование Джона, но и отказываться от любых претензий на его деньги. Мог ли бог изобрести более мучительную кару за его грехи? Глядя на кружащее голову богатство сына, он, должно быть, иногда размышлял, не сбросить ли камуфляж и не вернуть ли личность Рокфеллера. Тем не менее такой вариант не рассматривался, так как Билл не мог это сделать, не шокируя Маргарет и не выдав постыдного двоеженства. Поэтому отец главного лица нефтяной промышленности продолжал заниматься мелкими аферами на дороге под вымышленным именем.

* * *

Сестры Рокфеллера не играли значительной роли в его взрослой жизни. Его любимая сестра, Люси, милая и тихая, была, вероятно, самой гармоничной из детей, но она хронически болела и умерла в 1878 году сорока лет – скорее всего именно это событие спровоцировало ухудшение здоровья Элизы. Муж Люси, Пирсон Бриггс, почти пятнадцать лет работал торговым агентом «Стандард Ойл, Огайо». Дети Джона очень любили этого доброжелательного веселого человека. После смерти Люси Бриггс женился еще раз на женщине из богатой кливлендской семьи, а его любящая музыку дочь Флоренс много времени проводила в Форест-Хилл под присмотром Джона и Сетти.

Младшая сестра, Мэри Энн, вышла замуж за добряка Уильяма Радда, президента «Чандлер энд Радд», кливлендского продуктового предприятия, и у них родилось два сына и две дочери. Тихая и замкнутая Мэри Энн превратилась практически в отшельницу. Она всегда надевала похоронно-черные одежды, скрывавшие деформацию тела – некоторые думали, что у нее горб, – а в своем доме на Юклид-авеню она установила собственные светские правила. Например, посетителям следовало приходить пунктуально и оставаться очень ненадолго. Несмотря на богатство мужа, Мэри Энн настаивала на ненормальной бережливости и вела себя так, как будто у них вечно не хватало денег. Став нездоровой карикатурой на протестантское отношение к труду, она скребла крыльцо своего строгого белого дома, сама выполняла домашнюю работу и отказывалась от слуг. Она никогда не ходила в церковь и редко посещала Джона и Сетти, хотя те жили неподалеку. Уильям Радд, полная противоположность своей затворницы-жены, часто наведывался в Форест-Хилл, где нашел убежище от скорбной атмосферы дома. Джон очень любил Радда, тот постоянно острил и шутил, а его карманы всегда оттопыривались от орехов и конфет для детей. Однажды он притащил в Форест-Хилл мешок старой грязной картошки; дети Рокфеллеров недоумевали, пока не нашли по золотой монетке, мастерски запрятанной в каждую картофелину.

Из трех братьев Джон больше всех походил на Элизу, а Уильям сочетал качества обоих родителей. Фрэнк же подражал самодовольной манере Билла. Он был заядлым охотником и шумным рассказчиком, любил пить, курил сигары, отпускал громогласные шутки и панибратствовал в кливлендских клубах. И все же на поверхность все больше выходили неприятные стороны Фрэнка: вспыльчивый и крайне подозрительный, он постоянно конфликтовал с Джоном. Один из друзей Фрэнка сказал: «Никогда не видел, чтобы двое мужчин из одной семьи были так непохожи»37. Хотя у братьев были периоды примирения, их взаимная неприязнь вскоре перешла в ненависть, разделившую семью, и Уильям встал на сторону Джона, а Большой Билл на сторону Фрэнка. Фрэнк любил Уильяма – тот часто пытался примирить братьев, – но считал, что Уильям всецело в руках Джона, и его выводило из себя, что тот не восстал открыто против лидерства Джона.

Вернувшись с ранением из армии Союза, Фрэнк посещал школу коммерции и, как Джон и Уильям, получил работу бухгалтера в маленьком комиссионном доме. Но в отличие от братьев, предвосхищая будущие события, он не процветал. В 1870 году Фрэнк женился на высокой красивой Хелен И. Скофилд, а затем, пытаясь сравняться с братьями, вошел в нефтепереработку конкурентом «Стандард Ойл». Скофилды были довольно старой кливлендской семьей, а отец Хелен, Уильям Скофилд, являлся компаньоном «Александер, Скофилд энд Ко», одного из крупнейших предприятий по очистке нефти, которое Джон поглотил в «кливлендскую бойню» 1872 года. То, что Фрэнк женился на дочери одного из главных конкурентов, Джон мог интерпретировать только как провокацию.

В 1876 году антипатия между братьями вылилась в открытый конфликт, когда Фрэнк дал показания перед комитетом Конгресса, ведущим расследование по «Саут импрувмент компани» и обвинил Джона в применении силовой тактики при покупке «Александер, Скофилд и Ко». Почувствовав ненасытную жадность прессы до провокационных заявлений о брате, Фрэнк взбудоражил репортеров сообщением о предупреждении со стороны Джона: «У нас есть соглашение с железными дорогами. Мы выкупим всех перегонщиков в Кливленде. Мы позволим каждому вступить. Мы дадим вам возможность. Те, кто откажется, будет раздавлен. Если вы не продадите нам свое предприятие, оно обесценится»38. Фрэнк заявлял, что история «Александер, Скофилд» не уникальна. «В Кливленде около двадцати человек продали из страха, почти любой из них расскажет вам это»39. Когда Джону напомнили об обвинении много лет спустя, он грустно покачал головой и простонал: «Бедный Фрэнк!»40 Действительно, после этих публичных выпадов Фрэнк приходил к Джону и без конца извинялся: «Джон, ты простишь меня? Я был ослом»41. Возможно, одна из причин подобного раскаяния в том, что Фрэнк был хронически в долгу перед братом.

Все попытки братьев заключить перемирие заканчивались катастрофой. После того как его предположительно выдавили из дела в 1872 году, Фрэнк взял деньги за свою долю в «Александер, Скофилд» и вложил во флотилию кораблей на озере Эри. В примирительном жесте Джон заключил с ним контракт на поставки для «Стандард Ойл», но Фрэнк загубил эту возможность: «Стандард Ойл» срочно потребовалось увеличить объем перевозок по озеру, но оказалось, что флот Фрэнка содержится плохо и не справляется, а сам Фрэнк уехал охотиться. Когда Фрэнк вернулся в Кливленд, Джон строго отчитал его. «Фрэнк, это должно прекратиться. Если ты будешь уделять внимание делу, хорошо. Если нет, нам придется договариваться с другими». Фрэнк чуть не полез в драку, и тогда Джон сказал: «Как ты полагаешь, сколько стоит твоя доля в этих кораблях? Назови свою цифру!» На следующий день Джон выписал чек^42. Фрэнк без остановки спекулировал на акциях и товарах, все больше отдаляясь от своего более осторожного брата.

Джон недолюбливал тестя Фрэнка, Уильяма Скофилда, что еще больше усиливало трение между братьями. Отношения были столь враждебны, что Джон якобы однажды сказал Сэму Эндрюсу: «Это, Сэм, Скофилд. Когда-нибудь я ткну этого человека ножом под ребра. Вот увидишь»43. Историю рассказал Иде Тарбелл кливлендский нефтеперегонщик Дж. У. Фосетт, и, возможно, она вымышленная – Рокфеллер никогда не говорил с такой злобой, – но недовольство против Скофилда имелось. Когда «Стандард Ойл» выкупила «Александер, Скофилд» в 1872 году, продающие фирму компаньоны обещали не заниматься очисткой нефти. Однако год спустя – Рокфеллер счел это возмутительным нарушением – Скофилд организовал новую перерабатывающую компанию «Скофилд, Шармер энд Тигл». «Они разбойники, – сказал позже Рокфеллер. – Вполне справедливо так их назвать»44. Повозмущавшись три года, в 1876 году он заключил тайную сделку с давним врагом. Он вложил десять тысяч долларов в «Скофилд, Шармер» и договорился о совместной деятельности: он будет покупать для них сырую и продавать их очищенную нефть и договариваться об их железнодорожных скидках, но при этом выдал им квоту на переработку. Прорабатывая сделку, Рокфеллер и его новые тайные партнеры согласились общаться через специальный почтовый ящик, впоследствии заставив Иду Тарбелл написать: «Контрабандисты и взломщики не окружали свои операции большей таинственностью»45. Если Рокфеллер и думал, что нейтрализовал противника, он вскоре лишился иллюзий. «Скофилд, Шармер» произвели сверх квот, и «Стандард Ойл» была вынуждена подать в суд. В 1880 году в важном решении – но не помешавшем Рокфеллеру в будущем – кливлендский судья вынес вердикт против «Стандард Ойл», указав, что, предписывая лимиты конкуренту, фирма реализует контракт, ограничивающий торговлю.

В 1878 году, вновь пытаясь сражаться с братом, Фрэнк объединился с К. У. Скофилдом и Дж. У. Фосеттом и открыл в Кливленде перерабатывающий завод «Пайонир ойл воркс». Привлекая Уильяма как посредника, Джон решительно пытался забрать компанию Фрэнка в «Стандард Ойл», говоря, что «Стандард» перерабатывает нефть за половину стоимости. Казалось, поначалу его кампания имела негативные результаты. Весной 1879 года Фрэнк придумал план с несколькими независимыми перегонщиками из Мариетты, штат Огайо, они обвиняли «Стандард Ойл» в сговоре с железными дорогами и хотели подать в суд. Джон Д. был расстроен, узнав от подчиненных, что его младший брат и еще несколько человек прячутся в аптеке через квартал и пытаются задержать руководителей «Стандард Ойл» и вручить им повестки. С течением времени безумие только усиливалось.

Глава 12

Мятеж на Нефтяных месторождениях

В 1875 году Генри Э. Ригли, глава Геологической службы штата Пенсильвания, возвестил, казалось бы, о конце света, сообщив в отчете, что добыча нефти в штате – а следовательно в мире – достигла пика и вскоре последует резкий спад, усилив страхи, витающие над нефтяной промышленностью с момента ее зарождения. Его прогноз был опровергнут через несколько месяцев, так как в Брэдфорде, штат Пенсильвания, к северо-востоку от Ойл-Крик, открыли новое месторождение. Тысячи бурильщиков с безумно сверкающими глазами осадили район, добыча нефти подскочила, и цены упали с четырех долларов за баррель в 1876 году до семидесяти центов два года спустя. Опять же, то, что спасало промышленность, приводило к ее погибели, когда циклы бумов и спадов вызывали изменчивые эмоции у добытчиков, люди почти одномоментно считали себя богатыми, а следом приходили в отчаяние.

Рокфеллер – хозяин резервуаров и трубопроводов, заводов по переработке нефти и побочных продуктов, его фамилию часто повторяли на нефтяных месторождениях, он стал фантомом огромных неясных пропорций, действовавшим только через агентов. Его удаленность раздражала оппонентов, те чувствовали, что боксируют с приведением. В кризисе, начавшемся из-за новой добычи в Брэдфорде, его винили в манипуляциях с ценой, хотя она всего лишь отражала закон спроса и предложения. Когда в 1878 году возникли разногласия по вопросу о немедленных отправках, война между «Стандард Ойл» и добытчиками переросла из мелких перепалок в серьезные бои, напоминающие скандал с «Саут импрувмент компани».

Причины противостояния заключались в следующем. Когда вокруг Брэдфорда выросли нефтяные вышки, «Стандард Ойл» хотела сохранить монополию на трубы и работала сверхурочно, бесплатно подсоединяя новые скважины к своей системе. Решительные энергичные команды Дэниела О’Дэя, демонстрируя великолепную производительность, подключали к сети «Юнайтед пайп лайнс» до пяти скважин в день и сооружали огромные парки резервуаров для хранения излишков нефти. Темп их продвижения захватывал дух: с апреля по ноябрь 1878 года емкости резервуаров Брэдфорда выросли от чуть более одного миллиона баррелей до четырех с половиной миллионов. Однако бурильщики, повторяя ошибки прошлого, не соблюдали никакой дисциплины и качали, значительно превышая мощности системы. Когда из-за нехватки места для хранения их нефть побежала в землю, они не похвалили попытки «Стандард» сделать, как удобнее для них, а увидели во всем злобный заговор. В письмах О’Дэя к Рокфеллеру заметен гнев на ложные представления. Не важно, как быстро мы идем, стонал он: «В день будет не меньше десяти тысяч баррелей, и я не представляю, как мы переместим их, как бы ни старались»1.

Хоть Рокфеллер и не создавал кризис, как считали многие нефтедобытчики, он никогда не упускал шанс воспользоваться законным преимуществом против своих ослабленных противников. Когда резервуары компании оказались переполнены, «Стандард Ойл» выпустила решительное распоряжение, что больше не принимает нефть на временное хранение, а возьмет только для немедленной отправки на нефтеперерабатывающие заводы. «Стандард Ойл» назначила цену покупки сырой нефти на целых двадцать процентов ниже существующей, затем прекратила выплаты, доведя бурильщиков до отчаяния. В одном обзоре рынка эта политика язвительно описывалась как «булла, выпущенная его непогрешимым святейшеством Рокфеллером». Это был ужасно деспотичный и бесцеремонный ответ на кризис^2. Но даже по стандартам нефтяной индустрии добытчики отреагировали с чрезвычайной яростью. Каждый день мрачные толпы выстраивались у конторы «Стандард Ойл» и нехотя договаривались об отправках нефти. Имея возможность проявлять необъективность, «Стандард Ойл» отдавала предпочтение поставкам на свои заводы – факт, который Рокфеллер счел исключительно справедливым – тогда когда добытчики утверждали, что трубопроводы это общественный транспорт и обязаны обращаться со всеми одинаково. Добытчики чувствовали, что их судьба, даже их жизни, висят на волоске. Как вспоминал один адвокат «Стандард Ойл»: «Добытчики угрожали поджогами и убийствами, собирались в банды, надевали маски и маршировали в полночь, выкрикивая угрозы»3. Один из людей О’Дэя рассказывал: «Они устраивали ночные шествия большими толпами, все покрытые простынями с ног до головы, как типичные ку-клукс, издавали стоны и освистывали «Стандард»4. Ораторы призывали сжечь насосные станции «Стандард», на зданиях компании появлялись рисунки черепов, распространился вандализм.

Пытаясь успокоить бурильщиков, штат Пенсильвания поручил Уильяму Мак-Кэндлессу, уполномоченному по внутренним делам, изучить нефтяную промышленность. Руководители трубопроводов «Стандард», которые теперь самонадеянно вели себя как хозяева нефтяной промышленности, игнорировали его повестки и бойкотировали дачу показаний. Тем не менее в октябре 1878 года Мак-Кэндлесс подготовил отчет, оправдывавший «Стандард Ойл», и добытчики разразились истеричными протестами. Широко ходили слухи, что Мак-Кэндлесса подкупили, и на улицах Брэдфорда повесили его чучело, из кармана которого высовывался большой чек на двадцать тысяч долларов за подписью Рокфеллера, одобренный Пенсильванской железной дорогой. Газеты рассказывали, что якобы один из жителей Брэдфорда пригласил Рокфеллера, но затем, вспомнив о конфликте, предупредил: «Не делай этого, если приедешь, живым не вернешься»5.

Разногласия по немедленным отправкам породили взаимную неприязнь, так как Рокфеллер счел добытчиков кучкой неблагодарных и недовольных, чья нефть ничего не стоила без его суперэффективной системы «Юнайтед пайп лайнс», которая скоро будет подключена к двадцати тысячам скважин. Он с насмешкой описал позицию своих противников следующим образом: «Мы пренебрегли всеми советами и продолжаем добывать нефть сверх имеющихся средств хранения и отправки ее. Собственных хранилищ мы не построили. Какое вы имеете право отказывать нам и не брать все, что мы добываем? Почему вы не платите нам по высоким ценам 1876 года, не глядя на то, что перепроизводство обрушило все рынки?»6 Случай убедил Рокфеллера, что добытчики питают к нему неоправданную враждебность, и это стало прививкой даже против обоснованной критики. Но, в отличие от нефтедобытчиков, «Стандард Ойл» ничего не потеряла в Брэдфордском кризисе, и в 1878 году объявила дивиденды в целых шестьдесят долларов на акцию при номинальной стоимости в сто. Рокфеллер оказался именно там, где хотел: в позиции получения дохода и при избытках, и при нехватке, практически неуязвимый к изменениям рынка.

Когда толпы бурильщиков захватили Брэдфорд, крупный сдвиг в географии нефти пробудил спящие амбиции в противнике Рокфеллера, Томе Скотте из Пенсильванской железной дороги. Пока «Стандард Ойл» стирала независимых нефтепереработчиков, руководители конкурирующих трубопроводов и железных дорог были в ужасе, что «Стандард» вскоре окажется в состоянии отменить их нефтяной трафик просто по своей прихоти. Так как пути Пенсильванской железной дороги проходили недалеко от скважин Брэдфорда, Скотт заметил возможность ослабить хватку «Стандард Ойл» и заполучить новый бизнес. Бросить вызов он собирался с помощью энергичной дочерней фирмы «Импайр транспортейшн компани», владевшей пятьюстами милями (ок. 800 км) трубопроводов и тысячью железнодорожных цистерн. «Импайр» имела дерзость угрожать «Стандард Ойл» в ее оплотах нефтепереработки, скупая конкурентов в Нью-Йорке, Филадельфии и Питтсбурге и пытаясь заполучить новых клиентов с помощью договорных транспортных тарифов. Теперь, как будто напрашиваясь на бой, «Импайр» начала прокладывать трубы для перекачки сырой нефти от Брэдфорда к морским нефтеперерабатывающим заводам – прямая угроза доминированию «Стандард Ойл».

Наступление возглавил человек, который был почти достойным противником Рокфеллеру, но который вообразил, что был бы гораздо более чем достойным противником, если бы только Рокфеллер играл честно: полковник Джозеф Д. Поттс, президент «Импайр транспортейшн». Поттс, гражданский инженер, происходящий из семьи квакеров фабрикантов железных изделий, получил звание полковника в Гражданскую войну. У него был крупный нос и вытянутое лицо священника в обрамлении белой бороды. Мрачно серьезный, не менее сведущий в Библии, чем в нефтяной промышленности, Поттс стремился стать равным Рокфеллеру. Рокфеллер уважал «неукротимую волю» Поттса, но при этом снисходительно называл его «сообразительным промасленным человеком, как сама нефть»7. Поттс ответил на комплимент, осудив Рокфеллера, как безжалостного хищника. О существующем картеле нефтепереработчиков Рокфеллера, «Сентрал рефайнерс ассосиэйшн», Поттс сказал памятную вещь: «Он похож на мягкое веяние крыльев вампира и видит ту же цель – беспрепятственное поглощение крови жертвы»8.

Когда Поттс вторгся в его владения, Рокфеллер потребовал встречи с Томом Скоттом и А. Дж. Кэссеттом из Пенсильванской железной дороги. Как следует из его личных воспоминаний, Рокфеллер цинично относился к «Импайр», которую считал очевидным фасадом, чтобы коррупционеры Пенсильванской набили карманы доходами, по праву принадлежавшими акционерам; он считал, что для железнодорожной компании это удобный способ обманывать на создании пулов, не опасаясь быть пойманной. Встретившись с руководителями железных дорог, Рокфеллер принял позу оскорбленной невинности: «Вот, я из кожи вон лезу, стараюсь по-дружески распределять отгрузки нефти Пенсильванской, а теперь вы, джентльмены, позволяете своему коллеге, полковнику Поттсу фактически захватить поле «Сентрал ассосиэйшн. Это же не что иное, как пиратство! Отзовите браконьера Поттса»9. Хотя почти две трети нефти, перевозимой Пенсильванской железной дорогой, теперь шли от «Стандард Ойл», Скотт решил пренебречь желаниями крупнейшего заказчика и если не уничтожить Рокфеллера, то поставить на место.

Рокфеллер истолковал неуступчивость Скотта как объявление войны. Принимая вызов Пенсильванской железной дороги, он вступал в бой с самой влиятельной корпорацией Америки и все же двинулся вперед с непоколебимой уверенностью. Весной 1877 года Рокфеллер сообщил ее руководителям без обиняков, что если «Импайр» не уйдет из нефтепереработки, «Стандард Ойл» передаст свои грузы другим железным дорогам. Когда те не дрогнули, Рокфеллер нанес удар всеми силами. Он остановил все свои питтсбургские заводы и приказал соответствующим образом увеличить производство в Кливленде. Он распорядился, чтобы нефтеперерабатывающие заводы «Стандард Ойл» жестко поставили цены ниже, чем заводы «Импайр» на всех рынках, где они конкурировали в продажах керосина. Обращаясь к двум перевозчикам в непосредственной близости, «Эри» и Нью-Йоркской Центральной, Рокфеллер заставил их урезать тарифы, еще больше усиливая давление на Пенсильванскую железную дорогу. Чтобы справиться с дополнительным объемом, ожидаемым на этих двух направлениях, Флаглер заключил сделку с Уильямом Вандербильтом на строительство еще шестисот железнодорожных цистерн. С молниеносной скоростью Рокфеллер собирался усмирить крупнейшего в мире перевозчика грузов, компанию, которую долго считали непобедимой в мире бизнеса и политики. Впоследствии А. Дж. Кэссетт признал, что железной дороге пришлось дать такие крупные скидки, чтобы поспевать за «Стандард Ойл», что в итоге она буквально доплачивала отправителям за перевозку их нефти.

В довершение всего само провидение принесло заслуженную кару железной дороге. Урезав тарифы, чтобы противостоять натиску «Стандард», Том Скотт уволил сотни рабочих и на двадцать процентов сократил зарплаты. Когда он удвоил составы поездов, не увеличив их экипажи, поездные бригады начали в знак протеста уходить с работы. После того как в 1877 году о равнозначных урезаниях зарплат объявила железная дорога «Балтимор и Огайо», протест перерос в общую железнодорожную забастовку, одну из самых кровавых в истории американского рабочего класса, с десятками погибших. В одном только Питтсбурге вандалы профсоюза сожгли пятьсот железнодорожных цистерн, сто двадцать локомотивов и двадцать семь зданий – саботаж стал столь дорого, что руководители Пенсильванской железной дороги выпрашивали на Уолл-стрит крупный экстренный заем у «Дрексел, Морган энд Ко». Страна в ужасе смотрела на восстание, губернаторы штатов приказали задействовать милицию, а президент Ратерфорд Б. Хейс отправил в подкрепление федеральные войска. Если Рокфеллер и был доволен трудностями железных дорог, он, должно быть, почувствовал жуткий озноб, когда поползли слухи, что по Юклид-авеню пройдут две тысячи вооруженных радикалов. После того как мятежи прекратились, один репортер из Титусвилла обнаружил, что жители Ойл-Крик собирались воспользоваться потрясениями и отомстить «Стандард Ойл»: «Если бы некоторые люди кинули клич, начался бы погром, в котором предполагалось захватить железные дороги и управление ими, захватить собственность «Юнайтед Пайп Лайн» и, по всей вероятности, поджечь собственность «Стандард Ойл компани» в регионе»10. Хотя после сожжения более двух тысяч грузовых вагонов бастующие капитулировали, восстание отметило новую эпоху борьбы рабочего класса в американской промышленности.

Пошатнувшись от этих ударов, Пенсильванская железная дорога пропустила выплату дивидендов, а цены на ее акции на бирже резко упали. Поттс хотел биться дальше, Скотт был склонен уступить. «Импайр» не принадлежала полностью железной дороге, но у Скотта была опция купить оставшиеся акции, и, столкнувшись с упрямством Поттса, он именно так и поступил. Рокфеллера позабавило, как гибко Скотт менял направление, когда это служило его интересам и как – не поставив в известность Поттса, которого возмутило бы предательство, – он отправил А. Дж. Кэссетта в Кливленд сказать Рокфеллеру и Флаглеру, что ему «не терпится уладить дело»11. Сокрушительное поражение Поттса вызывало внутреннее ликование Рокфеллера: «Старания полковника Поттса произвести впечатление, что он великий Моисей, провалились, совершенно провалились»12.

Капитуляция «Импайр» обернулась гораздо большей выгодой, чем полагал Рокфеллер, так как трофеев оказалось в избытке. Лишившийся денег Скотт не просто согласился остановить переработку нефти, а предложил «Стандард Ойл» срочную распродажу активов огромных масштабов – нефтеперерабатывающие заводы, резервуары, трубопроводы, флот пароходов, буксиров, барж, погрузочные платформы, – на самом деле, гораздо больше, чем «Стандард» могла себе позволить. На переговоры с Рокфеллером в отеле в Филадельфии в октябре 1877 года Скотт ворвался с самоуверенным пафосом, деликатно прикрывавшим его поражение. Как вспоминал Рокфеллер: «Помню, как [Скотт] в его большой мягкой шляпе входит в комнату в том маленьком отеле, на встречу с нами; не чтобы разнести нас, как он обычно делал, а входит с улыбкой, подходит прямо к дулу пушки. «Итак, ребята, что будем делать?» В последовавших переговорах Скотт жестко торговался и по двум пунктам отказался пойти на уступки: первое – «Стандард Ойл» покупает все активы «Импайр», включая устаревшие озерные суда; и второе – в течение двадцати четырех часов выдаст заверенный чек на два с половиной миллиона долларов из трех и четырех десятых миллиона запрошенной цены.

Последнее требование оказалось испытанием даже для «Стандард Ойл», которая имела в своих сундуках лишь около половины необходимых средств. Рокфеллер поспешил обратно в Кливленд и пронесся по местным банкам, чего не делал уже несколько лет. Он ездил в своей коляске от одного президента банка к другому и в спешке говорил им: «Мне необходимо все, что у вас есть! Мне необходимо все! Все в порядке! Дайте мне, сколько есть! Я должен успеть на поезд в полдень»13. Не сумев уговорить коллег в «Стандард Ойл» купить пароходы – Рокфеллер всегда принимал решение консенсусом, – он осмелился выделить несколько сотен тысяч долларов с собственного счета и купил корабли сам. Затратные пароходы многие годы выкачивали из него деньги, но их приобретение было продиктовано более серьезными интересами «Стандард Ойл», и он ни разу не пожалел о своем спешном решении.

На дуэли со Скоттом Рокфеллер не пытался сокрушить его – как, вероятно, поступил бы сам Скотт, – а призвал к перемирию и укреплению их союза. Он всегда стремился к примирению, когда это было возможно, и расширению сферы своего влияния. По новой договоренности «Стандард Ойл» соглашалась отправлять не менее двух миллионов баррелей в год по Пенсильванской железной дороге и восстановить ее поблекшее величие в нефтяной торговле; в обмен «Стандард» брала десятипроцентную комиссию (читать: скидку) на свои грузы. Что еще более важно, «Стандард» была назначена уравнителем – то есть контролером – нового генерального плана железных дорог, на основании которого Пенсильванская железная дорога получала сорок семь процентов всего нефтяного трафика; Эри и Нью-Йоркская Центральная по двадцать один каждая; а «Б&О» – 11 процентов. В феврале 1878 года, зажав покрепче тиски, вождь трубопроводов Рокфеллера Дэниел О’Дэй сообщил Пенсильванской железной дороге, что «Стандард» теперь хочет не менее двадцати процентов за каждый отправленный баррель сырой нефти – соглашение, на которое уже согласились «Эри» и Нью-Йоркская Центральная. Перехитрив крупнейшую железнодорожную компанию, Рокфеллер приобрел рычаг влияния на трех основных перевозчиков, укрощение властного Тома Скотта гарантировало, что ни один президент железной дороги теперь не решится связываться с ним еще раз.

Из поражения полковник Поттс вышел сломленным униженным человеком. По воспоминаниям его сына: «Он всегда считал, что «Стандард» купила некоторых директоров Пенсильванской. О взятке, конечно, поговаривали, но ничего нельзя было доказать»14. По всей вероятности, Поттс не хотел признавать, что Рокфеллер его перехитрил. Ида Тарбелл идеализировала некоторых противников Рокфеллера и превратила полковника Поттса в неподкупного мученика, Авраама Линкольна нефтяной промышленности, распятого «Стандард Ойл», хотя он был просто способным, напористым бизнесменом, который проиграл в серьезной схватке более хитроумному смелому противнику. В начале 1880-х годов Поттс отказался от своей принципиальной оппозиции «Стандард Ойл» и стал деятельным директором «Нэшнл транзит компани», трубопроводной дочерней фирмы «Стандард Ойл».

Напоминающая гран-гиньоль битва за «Импайр» отвлекла внимание от другой судьбоносной драмы, которая разворачивалось примерно в то же время: приобретение «Коламбиа кондуит компани» у доктора Дэвида Хостеттера. Покупка «Коламбии» имела для Рокфеллера серьезные стратегические последствия, так как ее трубопроводы являлись жизненно важной артерией сырой нефти для «Б&О». «Коламбия» перекачивала сырую нефть западной Пенсильвании на питтсбургский терминал «Б&О», откуда ее по рельсам везли на перерабатывающие заводы Балтимора. Подавив «Коламбию», Рокфеллер завоевал бы четвертую и последнюю крупную железнодорожную систему, а заодно получил бы бесспорный контроль над всеми основными трубопроводами, соединяющими скважины с железнодорожными магистралями. Другими словами, его влияние распространилось бы на все уголки и закоулки нефтяной промышленности. Как отметила Ида Тарбелл, после того как Рокфеллеру на блюдечке преподнесли «Коламбиа кондуит», «практически ни один баррель нефти не мог попасть на железную дорогу без согласия [Рокфеллера]»15.

К этому моменту «Стандард Ойл» фактически подавила конкурирующих переработчиков в Кливленде, Филадельфии и Питтсбурге и на ее пути оставалась только небольшая кучка слабых не желающих присоединиться нью-йоркских заводов. Последние крупные очаги сопротивления лежали в Западной Виргинии и Балтиморе, где перегонщики полагались на «Б&О». Контролируя «Коламбиа кондуит компани» Рокфеллер смог бы прикрыть последние независимые предприятия. И наоборот, если бы он контролировал заводы Западной Виргинии и Балтимора, он бы мог надавить на железную дорогу.

Человеком, которому поручили эту витиеватую кампанию, был Джонсон Ньюлон Камден, переработчик из Паркерсберга, штат Западная Виргиния, чье предприятие тайно присоединилось к «Стандард» несколькими годами ранее. Камден несколько раз избирался в Конгресс, а позже служил сенатором США, но его участие в гражданских делах не распространялось на общую деловую этику. Напротив, с конкурентами Камден обращался особенно сурово, что и продемонстрировал в начале 1876 года, поглощая питтсбургских переработчиков. Чтобы прикрыть последних конкурентов, он безапелляционно проинформировал Александра Макдоналда, ведущего поставщика бочарных досок независимым переработчикам города, «что никакие доски Питтсбургу продавать не следует, это наш метод контролировать нефтяное дело в Питтсбурге, контролируя поставки досок и бочек на тот момент», как он сказал в штаб-квартире «Стандард». В дальнейшем Макдоналд выполнял строгие инструкции, он сказал, «что не должен отправлять доски в Питтсбург без согласия [ «Стандард Ойл»]»16. Когда бы в Питтсбурге ни разгоралась конкуренция, Рокфеллер отправлял Камдена гасить пламя и однажды сказал ему: «Именно теперь особенно важно, чтобы внешние питтсбургские перерабатывающие заводы не имели шансов ни на одном местном рынке нефти… Наше нетерпение завершить централизацию настолько сильно, что мы хотим, чтобы вы уделили этому на несколько дней больше и после этого, как мы надеемся, вы будете навсегда свободны»17.

Камден, как и Рокфеллер, обладал скрытым талантом придумывать антиконкурентные методы и парализовывать торговлю. Чтобы смягчить местных конкурентов, он перехватил поставки сырой нефти в Западную Виргинию, оставив независимых переработчиков ни с чем. Когда Рокфеллеру предъявили факт такой бессовестной манипуляции, он, вздохнув, сказал, что ничего не знал и обвинил излишне усердных подчиненных, – такую позицию он занимал неоднократно. Но Камден, как и другие сотрудники, подробно информировал Рокфеллера о своих действиях и между делом сообщил ему о первых переговорах: «Я встречаюсь со всеми мелкими переработчиками здесь [Паркерсберг] и в Мариетте… Мы либо получим их, либо возьмем измором»18.

Камден оказался перед теми же препятствиями, с которыми столкнулся Рокфеллер, формируя картели в других городах. Зная, что «Стандард» скупает обветшалые заводы и закрывает их, многие шантажисты начали открывать предприятия, чтобы их продать. Камден в раздражении брюзжал, что мелкие переработчики «множатся, как крысы», и закончил с отчаянием, что их будет «трудно выполоть, как сорняки в саду»19. «Стандард Ойл» удалось стабилизировать цены на керосин, и это привлекало людей обратно в дело. Теперь Рокфеллер занял более жесткую позицию по отношению к шантажистам. Отвечая о нескольких переработчиках Балтимора, которые ранее отказались от справедливой цены, а теперь вдруг решили продать, Рокфеллер, как голос божьей кары, сказал Камдену, что «они будут до смерти раздосадованы теперь, когда их коварный замысел провалился. Им пойдет на пользу хорошо попотеть. Раз… эти люди решили спекулировать и подождать, в результате продали предприятия с убытком, их шантаж не удался, и это, вероятно, исцелит эту кучку и избавит тебя от бесчисленных неприятностей в дальнейшем»20. Документы Камдена подтверждают заявление Рокфеллера, что он купил кучу хлама и обогатил людей, которые мало понимали в переработке нефти, но хорошо разбирались в вымогательстве.

Применив алгоритм, который Рокфеллер довел до совершенства в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Филадельфии, Камден купил собственность в районе порта в Балтиморе и воздвиг причалы и склады для нефтяного экспортного терминала «Б&О». «Стандард Ойл» теперь была встроена в местную транспортную инфраструктуру, и балтиморские переработчики уже не могли работать автономно. «Стандард Ойл» стала практически неотделима от железнодорожной отрасли. 21 декабря 1877 года Камден триумфально сообщил Рокфеллеру, что завоеван последний независимый центр переработки. «Мы убрали каждое семя, из которого могли бы прорасти вложения в переработку в Балтиморе, насколько мы на настоящий момент можем судить»21.

Так, всего через пять лет после «кливлендской бойни» тридцативосьмилетний Рокфеллер, со склонностями разбойника и блестящими тактическими способностями, контролировал почти девяносто процентов нефти, перерабатываемой в Соединенных Штатах. Возможно, около сотни крошечных перегонных заводов все еще вели скромную жизнь в расщелинах промышленности, но их терпели, как мелкие неудобства, и они едва ли угрожали «Стандард Ойл». По признанию самого Рокфеллера, эти единичные случаи служили полезной политической цели, обеспечивая призрак конкуренции, когда она вообще перестала существовать. Ему нравилось указывать на этих храбрых выживших, как на доказательство, что рассказы о тактике принуждения со стороны «Стандард Ойл» сильно преувеличены и что в нефтяной промышленности разворачивается активная конкуренция.

* * *

В своей неумолимой погоне за господство над нефтяным бизнесом в конце 1870-х годов Рокфеллер сместил фокус с железных дорог на непосредственное владение более совершенной альтернативой: трубопроводами. «Стандард Ойл» не испугалась пророчеств об иссякших нефтяных месторождениях и имела и капитал, и мотивацию покрыть западную Пенсильванию гигантским лабиринтом труб. К 1879 года концерн контролировал почти всю систему трубопроводов, качая сырую нефть из тысяч скважин в резервуары для хранения или отправляя в железнодорожные депо. Когда бурильщик находил нефть, мгновенно подлетала «Стандард Ойл» и подсоединяла его скважину к своей сети труб, гарантируя ему и средства к существованию, и неизменную зависимость от концерна.

Грубоватый, любящий поскандалить босс трубопроводов «Стандард» Дэниел О’Дэй позаботился о том, чтобы его строительные бригады шли в ногу с новыми месторождениями и прокладывали трубы с бешеной скоростью до полутора миль (ок. 2,5 км) в день. О’Дэй выступал вестником богатства или краха бурильщиков. Желая наказать, он мог намекнуть на то, что, мол, скважина находится в глуши и слишком труднодоступна, чтобы «Стандард» тянула трубу по лесам. А если у добытчика не хватало денег на резервуары для хранения, он мог смотреть, как его богатство утекает в землю, пока он беспомощно пререкается со «Стандард Ойл».

То, что О’Дэй пользовался властью, заставляя молчать несогласных и обезвреживая строптивых конкурентов, в полной мере задокументировано в бумагах Рокфеллера. Важно вспомнить, что как бы Рокфеллер ни отрицал, О’Дэй и другие полководцы «Стандард Ойл» являлись исполнителями его воли. Когда О’Дэй обнаружил, что добытчик по имени Мерфи держит небольшую долю в трубопроводе конкурентов, он отправил на место Джона Д. Арчболда, и тот многозначительно напомнил этому выскочке, что он ожидает, что «Стандард» «будет заботиться о добытой им нефти, которая может быть расположена далеко в глубине, как мы всегда делали для него, и куда такие компании, как Питтсбергская ветка, не решатся пройти»22. О’Дэй наводил ужас и на железнодорожные компании. Когда один из руководителей железных дорог пожаловался, что «Стандард» прибрала к рукам поставки сырой нефти между Олин, штат Нью-Йорк, и Буффало, О’Дэй резко возразил, что «Стандард Ойл» может просто решить отправить по трубе и всю переработанную нефть. О’Дэй восторженно доложил Рокфеллеру, который опять заявил, что не знал о таких махинациях: «Это, казалось, слегка сбило с него уверенность, и, быть может, мы с успехом погрозим ему этим (как дубинкой)»23. Тогда как Рокфеллер общался со своими подчиненными в светской манере, обсуждая жесткие тактики вкрадчивыми эвфемизмами, его коллеги были менее сдержаны и кичились своими жестокими выходками.

Когда Рокфеллер закрепил свое монопольное право над трубопроводами вдоль Ойл-Крик, где его теперь окрестили Властелином Нефтяного региона, поднялась суматоха. В конце 1877 года отчаявшиеся независимые переработчики собрали в Титусвилле «Нефтяной парламент» в надежде придумать, как уйти от рабства «Стандард Ойл». Эти длительные людные заседания генерировали огромное количество резолюций, включая принятие закона о свободных трубопроводах и еще другого закона, запрещающего дискриминацию железнодорожных грузов. Но «Стандард Ойл» отбивала подобные попытки реформ, свободно раздавая неофициальные выплаты законодателям.

В историческом исходе независимые производители поддержали планы строительства двух магистральных трубопроводов, которые обошли бы всю захваченную «Стандард» сеть труб и железных дорог и открыли бы проход к морю. Менее амбициозным из двух проектов была «Эквитабл петролеум компани», созданная Льюисом Эмери-младшим. Компания собиралась перекачивать нефть от брэдфордских месторождений к железной дороге, которая затем отвезла бы нефть в Буффало, а оттуда груз пошел бы на восток по каналу Эри. Этот кружной путь представлял весьма умеренную угрозу для «Стандард Ойл», но все же Рокфеллер отправил Дэниелю О’Дэю телеграмму: «Не позволь им дотянуть трубу до Буффало»24. Саботируя работу, «Стандард Ойл» выставила полный арсенал своих тактик. Она скупила соединяющие железнодорожные пути в Буффало; угрожала лишить заказов изготовителей труб, которые продавали «Эквитабл»; и отсоединила от труб всех перегонщиков Брэдфорда, которые имели с ней дело. Несмотря на устрашение, в августе 1878 года трубопровод начал работать, став первой мелкой трещинкой в броне «Стандард Ойл».

Второй проект, гораздо более опасный, во главе с Байроном Бенсоном, предусматривал строительство трубы до побережья, революционное событие в транспортировке на большие расстояния. До того времени трубопроводы никогда не покрывали более тридцати миль (ок. 50 км). Труба до побережья затмила бы железные дороги и разбила бы всю сложную систему секретных скидок и возвратов, которую смастерил Рокфеллер. До битвы за трубопровод к морю можно было говорить, что «Стандард Ойл» являлась инновационной силой, модернизировавшей отрасль с помощью современных заводов, лучшей системы управления и более упорядоченного течения нефти от скважины до потребителя. Теперь же «Стандард» блуждала во мраке, уничтожая прогресс ради сохранения статус-кво и соблюдения собственных интересов.

Поначалу независимые перегонщики (через «Тайдуотер пайп лайн компани») задумывали тянуть линию от Ойл-Крик до Балтимора, но Дж. Н. Камден быстро нанес этому плану смертельный удар: он купил эксклюзивную лицензию на трубопровод в законодательном собрании штата Мэриленд, которая давала железные гарантии того, что ни одна другая компания не получит лицензию в эту сессию. Верхушка «Стандард Ойл» в Кливленде получала подробную информацию о его закулисной деятельности. О значительных тратах, необходимых для смазки этой туманной сделки Камден сказал Флаглеру: «Цена номинально сорок тысяч долларов»25.

Потерпев неудачу с пересечением Мэриленда, «Тайдуотер пайп лайн компани» затем остановилась на проекте трубопровода в сто десять миль (ок. 177 км) от Брэдфорда до Уильямспорта в центральной Пенсильвании, откуда нефть пошла бы на восток по железной дороге «Филадельфия и Рединг». 22 ноября 1878 года компания начала великую гонку к морю, укладывая ленту трубы на большой скорости две мили (ок. 3 км) в день. Так как вся концепция была экспериментальной – никто не знал, можно ли качать нефть через горы высотой две тысячи шестьсот футов (ок. 790 м) – знатоки в «Стандард Ойл» отреагировали циничными смешками. В письме к Рокфеллеру Джон Д. Арчболд самоуверенно заявил, что его «весьма позабавила» «морская схема»26. Рокфеллер сомневался, но все же насторожился, предсказав в какой-то момент: «Впрочем, они весьма вероятно испытают некоторые разочарования, прежде чем завершат все планы в этом направлении»27. Люди из «Тайдуотер» мобилизовали значительные финансы, а помогали им деньгами два воротилы Уолл-стрит, Джордж Ф. Бейкер и Харрис Ч. Фанесток из Первого национального банка.

Жесткость ответа «Стандард Ойл» можно было предвидеть по одному из первых писем О’Дэя к Рокфеллеру о вольнодумцах: «Я не буду проявлять жалость к тем, кто не заслуживает и не ценит ее»28. Отвечая на вызов, Рокфеллер вновь показал себя виртуозом промышленной войны. Он отправил подчиненных к изготовителям резервуаров, предупредив не иметь дело с «Тайдуотер», и засыпал производителей вагонов-цистерн заказами, которые держали их при деле, лишив таким образом трубопровод парка вагонов, необходимых для перевозки строительных материалов. Нефтепереработчиков, которые пользовались «Тайдуотер», переманили льготные тарифы на трубопроводах «Стандард Ойл», и Рокфеллер быстро скупал все оставшиеся независимые предприятия, которые могли бы стать в перспективе клиентами «Тайдуотер».

«Стандард Ойл» предприняла и веселый ход с недвижимостью монументальных масштабов, скупая полосы земли или «запретную черту», которая шла прямой линией от северной до южной границы Пенсильвании и блокировала продвижение «Тайдуотер». Ошарашенные фермеры продали участки за огромные суммы агентам «Стандард Ойл», наводнившим их сонные городки, и проснулись богачами. В качестве другой уловки «Стандард Ойл» поместила статьи в местные газеты, предупреждая фермеров, которые продавали землю «Тайдуотер», что протечки труб повредят их посевы. И «Стандард Ойл» сговорилась с железными дорогами отказывать в разрешении любому трубопроводу, желающему пересечь их пути. О’Дэй быстро приступил к этому плану и сказал Рокфеллеру: «Пенсильванскую железную дорогу следует проинформировать об усилиях по прокладке труб из округа Брэдфорд, и они должны позаботиться, чтобы право прохода давало преимущество некоторое время, так как в их интересах, чтобы путь «через страну» хорошо охранялся и был под присмотром»29. Но «Тайдуотер» продолжала продвигаться вперед. В какой-то момент «Стандард Ойл» купила целую долину, тогда безудержная «Тайдуотер» изменила направление и взобралась по окружающим холмам. Начинало казаться, будто фирма и впрямь может переиграть Рокфеллера и его решительных людей. Прямо накануне успеха «Тайдуотер» Рокфеллер решил, попробовать отыграть на политической арене то, что почти потерял на экономической. Пытаясь в последний момент остановить «Тайдуотер», «Стандард Ойл» впервые прибегла к оптовому подкупу членов законодательного собрания.

Прежде чем влезать в грязь политических операций «Стандард Ойл», следует отметить общую запущенность отношений бизнеса и правительства в Позолоченный век. Рокфеллер появился в подвижном деловом мире, где практически не существовало правительственного регулирования и проверок предпринимателей. При этом правительство участвовало в экономике, выдавая земельные участки, льготные права железным дорогам и банковские лицензии. После Гражданской войны отели Вашингтона наводнили коммерсанты всеми силами пытающиеся заполучить правительственные контракты и привозившие для этого чемоданы денег. Президент Грант восхищался флагманами промышленности, метил в их общество и собрал кабинет, полный подельников и посредственностей, жаждущих исполнить все их желания. Правительство превратилось в притон, и на одном банкете Марк Твен остроумно заметил: «Вот конгрессмен – я имею в виду сукин сын – впрочем, зачем повторяться?»30 В 1876 году политика пала еще ниже, когда Ратерфорд Б. Хейс победил Сэмюэла Дж. Тилдена и стал президентом, сегодня эти выборы принято считать украденными. Огромные суммы денег переходили из рук в руки, бизнесмены и законодатели погрязли во взаимных манипуляциях. Дельцы, подобные Рокфеллеру, видели себя не инициаторами взяток, а жертвами политических вымогательств. Хотя Рокфеллер категорически отрицал это десятилетиями, но его бумаги раскрывают, что он и «Стандард Ойл» добровольно участвовали в коррупции невероятных масштабов. (Стоит отметить мимоходом, что Алан Невинс, имевший доступ к бумагам Рокфеллера, каким-то образом сумел задокументировать лишь один-единственный случай подкупа со стороны «Стандард Ойл» – в законодательном собрании штата Пенсильвания в 1887 году.) Представители компании не демонстрировали никаких угрызений совести по поводу взяток, и нет никаких письменных свидетельств того, чтобы Рокфеллер упрекал подчиненного за участие в подкупе.

Во время сражения с «Тайдуотер» «Стандард» активно протаскивала закон, по которому собрания штата выдавали бы эксклюзивные лицензии на строительство трубопроводов. В конце 1870-х годов реформаторы, представляя независимых бурильщиков, начали работу в нескольких штатах по принятию билля о свободных трубопроводах, что позволило бы противникам «Стандард Ойл» проложить свои ветки и пользоваться правом принудительного отчуждения имущества; при существующей системе «Тайдуотер» приходилось выкупать дорогие права прохода вдоль всего маршрута в сто десять миль с востока на запад. «Стандард Ойл» отнеслась к этим биллям с таким вниманием, что Генри Флаглер вернулся из Флориды, где восстанавливал здоровье, и возглавил кампанию лоббирования. Чтобы создать впечатление народного объединения против билля, он нанял адвокатов от имени возмущенных фермеров и землевладельцев, требующих сохранить статус-кво. Флаглер и А. Дж. Кэссетт тайно обменялись черновиками пенсильванского билля и убили его сокрушительными поправками.

Чтобы загасить похожий билль о трубопроводах в Нью-Йорке, Флаглер объединился с Хью Дж. Хьюиттом из железной дороги «Эри». Взятки были дорогим делом, и даже «Стандард Ойл» предпочитала взять в долю богатых партнеров. В какой-то момент Флаглер недовольно говорил представителю железнодорожной компании: «Мы потратили кучу денег, чтобы подавить Хартии на морские трубопроводы», – и кисло попросил, чтобы в будущем железные дороги взяли на себя часть расходов на это «лоббирование»31. Флаглер нанял лоббиста из Олбани, Смита М. Уида, и был готов отдать законодателям шестьдесят тысяч долларов, но Хьюитт засомневался и настаивал, что пятнадцати вполне достаточно^32. «Я отправляю десять тысяч долларов наличными, – согласился Флаглер и добавил: «Если понадобится еще пять тысяч или их часть, сообщите с подателем и (мы или он) достанем их»33. Сегодня эти пятнадцать тысяч стоили бы двести двадцать тысяч долларов.

Рокфеллер, как всегда, безмятежно парил над этой возней, делая вид, что ничего не знает ни о каких неправомерных делах, но его переписка напрямую свидетельствует о его участии ив этих махинациях. 4 марта 1878 года А. Н. Коул, сенатор штата Нью-Йорк, написал Рокфеллеру письмо на бланке Сената Нью-Йорка и представился «юристом», нанятым «Стандард Ойл», чтобы заниматься кампанией против билля о свободных трубах. Очевидно, Рокфеллер ответил на это благожелательно, так как Коул затем набросал обширную кампанию давления и подчинения, подробную, с точными инструкциями по отмыванию денег:

«Понадобятся два или три хороших юриста в Сенате и пять или шесть в Ассамблее, и этих я без колебаний возьмусь нанять, если получу на то полномочия… Рассчитываться лучше правительственными облигациями, а не деньгами, так как если «юристам» оплатить наличными, это может быть истолковано как коррупция, но, понимаете, человек всегда может продать облигации, и на самом деле рассчитываться ими выгодное дело. …Во имя всего святого, не предавайте это письмо огласке, если вы это сделаете, боюсь, что мои братья из Методистской церкви подумают, что я пал так низко, что не оставляю надежд на исцеление»34.

Пока «Стандард Ойл» проводила наступательные операции в законодательных собраниях против свободных труб, она тушила и небольшие пожары в Вашингтоне, когда народные настроения начали склоняться к железнодорожной реформе. Электорат постепенно осознавал, что преобладание в транспортной сети крупного бизнеса несовместимо с конкурентной экономикой. В 1876 году в Конгресс был подан билль, предлагающий «регулировать коммерцию и запретить нечестную дискриминацию со стороны общественных перевозчиков»35. К этому моменту Дж. Н. Камден являлся конгрессменом от Западной Виргинии. Так как он заодно возглавлял «Камден консолидейтед ойл компани», тайно принадлежавшую «Стандард Ойл», он очень подробно информировал Рокфеллера и Флаглера о подвижках в законодательстве и обменивался с ними сообщениями по стандартному шифру «Стандард Ойл». Касательно железнодорожного билля Камден заверял Флаглера: «Я имею влияние примерно на полдюжины сенаторов, и я с ними встречусь. Сомневаюсь, что есть какая-то вероятность, что подобный билль пройдет Сенат»36. Как и говорил Камден, железнодорожный билль прошел Палату представителей, а затем застопорился в Сенате.

К концу 1870-х годов, когда разнеслись вести о его богатстве, политики начали донимать Рокфеллера на предмет вложений в их кампании, иногда те же политики, кто критиковал «Стандард Ойл». Когда в 1880 году представитель Огайо Джеймс А. Гарфилд выставил свою кандидатуру на пост президента, он выведывал в Кливленде у Амоса Таунсенда, может ли «господин Рокафеллер» отнестись с пониманием. Гарфилд спросил: «Вы не знаете о его настроениях по отношению ко мне?» Таунсенд посоветовал быть крайне осторожным. «Нельзя, чтобы он посещал нас, об этом станет известно, и в Пенсильвании полоснет как ножом по сердцу»37. Но более тонкий подход – это совсем другое дело, и Рокфеллер, равно как и Джей Гулд, Чонси Депью и Леви Мортон, стал одним из главных спонсоров победной кампании Гарфилда. Гарфилд первым из многих претендентов на пост президента оказался перед дилеммой, что выгоднее – обхаживать деньги Рокфеллера или воспользоваться общественной неприязнью к нему.

При всем своем успехе в сдерживании биллей по трубопроводам Рокфеллер не сумел вывести из строя «Тайдуотер». Когда проект уже близился к завершению, Рокфеллер в последнюю минуту совершил множество маневров и даже попытался купить долю в деле за триста тысяч долларов – но все безуспешно. 28 мая 1879 года неподалеку от Брэдфорда пришли в движение большие насосы и нефть потекла по трубе на восток, люди из «Тайдуотер» затаили дыхание. Никто не знал, переберется ли сырая нефть через горы на пути, и целыми днями следили за ее медленным ходом. Через семь дней тревожных ожиданий первые капли нефти выплеснулись на конце Уильямспорта, и в западной Пенсильвании началось ликование, «Тайдуотер» обещала свободу от монополии «Стандард Ойл». Трубопровод назвали одним из величайших инженерных достижений тех дней, а его директора, Байрона Бенсона, считали героем.

Потерпев редкое поражение, «Стандард Ойл» не осталась невозмутимой. Дэниел О’Дэй предлагал прибегнуть к разгрому и уничтожить трубопровод. «Я испытываю крайнее удовлетворение, что «Тайдуотер пайп лайн» можно остановить и уничтожить, если сочтут, что так лучше, – сказал он Рокфеллеру. – И я думаю, что, чем скорее «Тайдуотер» об этом узнает, тем лучше, это окажет лечебный эффект»38. Рокфеллер запретил применять такие грубые меры и нашел более элегантное решение угрозы «Тайдуотер». Но ему пришлось дожидаться благоприятного момента, потому что сначала следовало избавиться от двух исков, которые преследовали его весь 1879 год.

Некоторые критики Рокфеллера не довольствовались обвинениями, они хотели бросить этого святошу и директора воскресной школы за решетку. Нефтедобытчиков все еще возмущала ситуация с немедленными отправками и отказом «Стандард Ойл» хранить излишки их нефти. В итоге, 29 апреля 1879 года в округе Кларион, штат Пенсильвания, большое жюри предъявило девяти руководителям «Стандард Ойл» – в том числе Рокфеллеру, Флаглеру, О’Дэю и Арчболду – обвинение в заговоре с целью монополизации нефтяного бизнеса, получения железнодорожных скидок и манипуляции ценами, чтобы вывести из строя конкурентов. Уорден, Локхарт и Вандергрифт, проживавшие в Пенсильвании, были арестованы и выпущены под залог, а те, кто, как Рокфеллер, жил за пределами штата, имели возможность избежать преследования. Реформаторы, караулившие «Стандард», знали, что нужно привести в суд Рокфеллера и Флаглера, так как многие высшие руководители ничего не знали о хитроумной закулисной деятельности компании. Например, когда капитан Джейкоб Дж. Вандергрифт давал показания на заседании в Огайо, Флаглер заверил Рокфеллера: «Если вопрос в железнодорожных грузах и дискриминации, по моему суждению, [Вандергрифт] ничего не знает, а если знает, не обязан отвечать»39.

Весной 1879 года Рокфеллер начал бег от правосудия, продлившийся тридцать лет, учась находиться на шаг впереди закона. При всех своих насмешках над исками в округе Кларион – «Это дело никогда не дойдет до суда!» – рисковать он не собирался^40. Опасаясь, что его экстрадируют из Нью-Йорка, Рокфеллер попросил Чонси Депью, юриста Нью-Йоркской Центральной, обратиться к губернатору Нью-Йорка Луциусу Робинсону, и тот согласился отклонять любые подобные требования Пенсильвании. Одновременно Рокфеллер поручил А. Дж. Кэссетту обратиться к губернатору Пенсильвании Генри М. Хойту с требованием прекратить попытки тащить его в суд. Чтобы убедиться, что Пенсильванская железная дорога не будет вести двойную игру, Рокфеллер увеличил производство на филадельфийских нефтеперерабатывающих заводах, которые обслуживала эта железная дорога, – щедрый бонус, который можно было отменить в любой момент за плохое поведение. Рокфеллер, педантичный в таких маневрах, убедился, что не оставил отпечатков пальцев, и сказал капитану Вандергрифту, что «чрезвычайно важно, чтобы никто не знал, что [ «Стандард Ойл»] собиралась что-то делать с [иском] за пределами округа [Кларион]»41.

С самого начала защитники «Стандард Ойл» увидели в истории с округом Кларион преимущество – теперь можно было отказываться давать показания во многих гражданских исках, утверждая, что это может повредить в уголовном деле. Рокфеллер все же опасался, что иск Клариона создаст прецедент, и занял боевую позицию. «Мы расположены сражаться, а не подчиняться вечно этому шантажу», – настаивал он^42.

В глубине души, Рокфеллер, вероятно, был не на шутку встревожен нависшим криминальным делом, так как решил умиротворить добытчиков и заключить политическую сделку. За день до Рождества 1879 года «Стандард Ойл» отменила политику немедленной отправки и согласилась встретиться с бурильщиками в отеле «Пятая авеню» в Нью-Йорке. В историческом соглашении «Стандард Ойл» отказалась – или сделала вид — использовать тайные скидки и возвраты и согласилась опубликовать грузовые тарифы; «Юнайтед пайп лайнс» больше не будет делать различий между отправителями и будет транспортировать всю нефть в разумных пределах. В итоге криминальные и гражданские дела против «Стандард Ойл» в Пенсильвании были сорваны. Со временем выяснилось, что обязательство «Стандард» отречься от скидок являлось в основном фигурой речи, чтобы уладить дела.

Осознавая, что теперь судьба «Стандард Ойл» вынесена на политическую арену, Рокфеллер вопреки своему длительному предубеждению взял акции в двух кливлендских газетах, вложив пять тысяч долларов в «Геральд» и десять тысяч – в «Лидер», и объяснил полковнику Оливеру Пейну, что раз «господин Флаглер считает, что, возможно, мы уделяли слишком мало внимания влияниям такого рода, я решил, что лучше это сделать»43. Официально Рокфеллер продолжал придерживаться политики упрямого молчания, но теперь он имел больше путей доступа к прессе, чем признавал. Пейн, в свою очередь, считал, что «Стандард Ойл» следует перейти от подкупа политиков к прямому их контролю и сообщил Рокфеллеру касательно законодательного собрания штата Огайо: «Я бы хотел сказать, что покончил с сантиментами в политике… Нам следует убедиться на будущее, что в собрании округа есть человек умный, влиятельный и что это наш человек»44. Рокфеллер ответил Пейну делать «все, что необходимо»45.

Примерно в это время Рокфеллер нанял в юридический отдел «Стандард» Роджера Шермана, который вел против него дело нефтедобытчиков. Шерман годами храбро боролся за Ойл-Крик, стремясь посадить Рокфеллера. Теперь Рокфеллер оказался достаточно хитер, чтобы предложить ему работу, а Шерман достаточно наивен – или достаточно оригинален, – чтобы согласиться. Рокфеллер всегда гордился силой своего убеждения и особое удовольствие испытывал, заманивая оппонентов, которых начинал ценить, наблюдая за их действиями против него. Когда в 1880-х годов адвокат Верджил Клайн выиграл против него два иска, Рокфеллер пригласил его к себе в контору. «Господин Клайн, – сказал он, – вы хорошенько нас поколотили. Теперь мне хотелось бы, чтобы вы пришли работать на меня»46. Клайн согласился и надолго влился в команду юристов «Стандард Ойл».

С Роджером Шерманом все получилось иначе. Проведя необычно неактивный год в штате, он понял, что Рокфеллер дал ему контракт на пять лет, очевидно, чтобы нейтрализовать его. Когда Шерман попытался оказаться от контракта, он смог добиться только компромисса, позволявшего ему вернуться к общей практике в западной Пенсильвании, пока его не затребует «Стандард Ойл» Позже он попытался выступать против Рокфеллера, но независимых производителей слишком разочаровал его флирт со «Стандард», и они не хотели иметь с ним дело. Как он и хотел, Рокфеллер лишил Шермана блеска и отделил от его бывших почитателей.

Еще с детства, будучи сыном городского парии, Рокфеллер проявлял заметные черты паранойи. Теперь, сражаясь в судах и законодательных палатах, он пришел к убеждению, что негодяи плетут против него заговоры и жаловался одному коллеге на «эту несправедливую процедуру науськивать Соединенные Штаты с сетями на «Стандард Ойл Ко» 47. Главным зачинщиком его несчастий он называл Джорджа Райса, независимого нефтепереработчика, который с упорством гарпии преследовал его десятилетиями.

В своих передвижениях в 1879 года Рокфеллер в основном руководствовался необходимостью уворачиваться от повесток. В июле Ассамблея штата Нью-Йорк провела слушания под председательством Алонзо Бартона Хепберна, исследуя подпольные отношения между железными дорогами и различными отраслями промышленности. Комиссия изучила мельников, мясокомбинаты и производителей соли, затем нацелилась на «Стандард Ойл», компанию, больше других прославившуюся взаимными услугами с железными дорогами. Тем летом Рокфеллер оставался в Форест-Хилл, вне доступа комиссии.

Слушания Хепберна, как и многие другие случаи привлечения внимания к Рокфеллеру, разожгли общественное негодование против него и непреднамеренно укрепили его образ таинственного неуязвимого гения. Комиссия вызвала Уильяма Г. Вандербильта, который воздал должное организованности и мастерству руководителей «Стандард Ойл». «Я давно говорил, что, если все так продолжится, люди из нефти будут владеть дорогами… Они значительно умнее меня. Это очень предприимчивые и умные люди. Я никогда не сталкивался с классом людей таких же умных и способных, как они в своем деле»48.

Джон Д. Арчболд, давая показания, продемонстрировал манеру – дерзкую, заносчивую, поверхностную и высокомерную, – в которой он в будущем отметал юридические претензии в адрес руководства «Стандард Ойл». Когда ему задали вопрос о его обязанностях как директора, Арчболд парировал: «Я требую дивиденды. Это единственная обязанность, которая у меня имеется в связи со «Стандард Ойл Компани»49. Он дал откровенно ложные показания, сказав, что «Стандард» не контролирует «Акме ойл компани». Председатель Хепберн попросил его вернуться на следующий день и продолжить отвечать на вопросы, но получилось, как будто это Арчболд разрешил комиссии быть свободной, а не наоборот: «Я выделил время сегодня, – ответил он им. – У меня нет возможности вернуться к вам»50. В большинстве случаев представители «Стандард» уклонялись от ответов традиционной уловкой: «Я отказываюсь отвечать по совету юриста»51.

Опубликованный отчет Хепберна задокументировал повсеместный фаворитизм железных дорог по отношению к крупным отправителям и подтвердил то, что иначе показалось бы фантастическими домыслами. Одна только Нью-Йоркская Центральная осуществила шесть тысяч секретных контрактов, операции «Эри» равным образом пестрели привилегированными соглашениями. Комиссия критически отметила «Стандард Ойл» как «загадочную организацию, из-за характера дел и трансакций которой ее представители отказываются дать ее историю или описание, чтобы это свидетельство не было использовано для обвинения их в преступлении»52.

Нефтепереработчики годами спорили, являются ли железные дороги нерегулируемыми предприятиями, свободными заключать любые сделки, какие им нравятся или общественными перевозчиками, обязанными обращаться со всеми одинаково. Отчет Хепберна подкреплял точку зрения последних, говоря, что предпочтение, отданное железными дорогами «Стандард Ойл», являлось «самым беззастенчивым искажением обязанностей общественного перевозчика в личных целях… в мировой истории»53. Для исправления ситуации и установления справедливых тарифов законодательное собрание штата Нью-Йорк создало комиссию по железным дорогам. Но отчет Хепберна и запоздал, и был недостаточно действенен, чтобы остановить триумфальный марш Рокфеллера, так как, умело используя секретные контракты с железными дорогами, он уже добился превосходства в нефти. И более того, его фирма пошла дальше и обратилась к трубопроводам, что гораздо эффективнее. Циник может даже поспорить, что слушания Хепберна неоспоримо доказали, что железные дороги уже не играют особой роли.

Растущее беспокойство о предстоящей реформе железных дорог укрепило решимость Рокфеллера приручить «Тайдуотер», и он начал устрашать конкурента невероятным разнообразием методов. Он пытался перекрыть трубопроводу доступ к сырой нефти и изучал вопрос покупки нескольких нью-йоркских нефтеперерабатывающих заводов до того, как они станут клиентами «Тайдуотер». В какой-то момент он снизил тарифы на трубопроводах «Стандард Ойл», а железные дороги опустили цены до таких смехотворных уровней, что, по словам одного из грузовых агентов, они еле покрывали стоимость смазки для колес. Неослабевающая ценовая война вынудила «Тайдуотер» работать вполовину мощности.

Выяснилось, что противник Рокфеллера, Байрон Бенсон, любил свободный рынок не больше самого Рокфеллера, а трубопровод создал, чтобы поучаствовать в празднике. В марте 1880 года Дэниел О’Дэй случайно встретил Бенсона в поезде из Ойл-Сити в Брэдфорд, и слова конкурента его шокировали. О’Дэй доложил Рокфеллеру: «[Бенсон] сказал мне, что хотел бы «устранить препятствия», по его выражению, и рассмотреть любые предложения, которые могут быть сделаны его компании с намерением урегулировать вопрос по трубопроводу. Он сказал, что пришло время компаниям работать вместе, не допуская вхождения в дело других компаний»54. Решение Бенсона подходило Рокфеллеру как нельзя лучше: «Тайдуотер» вместо урезания цен, чтобы конкурировать с железными дорогами, сговорится с ними и поднимет тарифы. Так, в течение года с момента завершения строительства, трубопровод, призванный освободить независимых перегонщиков от уз «Стандард Ойл», вошел в пул с железными дорогами под управлением Джона Д. Рокфеллера. В 1882 года, когда Байрон Бенсон решил взять ссуду в два миллиона долларов на расширение «Тайдуотер», ему активно воспротивилась группа миноритарных акционеров. Воспользовавшись разногласием, стороны, дружественные «Стандард Ойл», купили миноритарный пакет, что позволило Рокфеллеру в следующем году заключить с «Тайдуотер» сделку. По новому соглашению «Стандард Ойл» делила трубопроводный бизнес в Пенсильвании, забирая себе восемьдесят восемь с половиной процента оборота и оставляя всего одиннадцать с половиной «Тайдуотер».

Теперь Рокфеллеру было в полной мере понятно, что железные дороги уходят в прошлое. Долгое время он сопротивлялся неизбежному переходу на трубы из опасения восстановить железные дороги против себя, но теперь это беспокойство утратило силу. Когда «Стандард Ойл» построила четыре трубопровода из западной Пенсильвании в Кливленд, Нью-Йорк, Филадельфию и Буффало, Рокфеллер надавил на железные дороги, чтобы те дали право прохода, несмотря на то что трубопроводы означали их приговор.

Когда «Стандард Ойл» подчинила «Тайдуотер», независимые перегонщики вновь потеряли силу духа, ситуация наводила на мысль, что вся оппозиция исполину – это глупая несбыточная мечта. Тогда как группа неустрашимых реформаторов продолжала состязаться со «Стандард Ойл» в судах и законодательных собраниях, большинство бурильщиков оставило надежду на какое-либо улучшение в их положении. Они знали, что либо они выйдут из дела, либо задавят свою гордость и заключат мир с нефтяным гигантом. Когда «Тайдуотер» перестала быть независимой, они уже не могли отправлять нефть из Пенсильвании, не заплатив дань всемогущему господину Рокфеллеру.

Глава 13

Престол империи

Когда 8 июля 1879 года Джону Д. Рокфеллеру исполнилось сорок лет, он уже входил в двадцатку самых богатых людей Америки, и, вероятно, был самым загадочным из этого пантеона. В основном это произошло из-за его нелюбви к публичности, но было связано и с проживанием в Кливленде. По словам одного городского летописца: «Богачи Кливленда не были скандальными или броскими; политика города не имела в себе яростного напора, важного, чтобы прославиться в Америке»1. Другими словами, это было идеальное место для магната затворника. Рокфеллер всегда посмеивался над тем, как пресса «преувеличивала» его богатство, но часто она и недооценивала его настоящую стоимость. В конце 1870-х одна газета указала, что у него более пяти миллионов долларов, когда только его акции «Стандард Ойл» на тот момент стоили восемнадцать миллионов или двести шестьдесят пять миллионов в пересчете на доллары 1996 года. В сравнении, когда в 1877 году умер самый богатый гражданин Америки, Коммодор Вандербильт, его имущество оценили почти в сто миллионов долларов.

Фотографии Рокфеллера того периода представляют как будто бы двух разных людей. Когда он серьезен, его лицо кажется мрачным, неулыбчивым, во взгляде невероятная сила, но нет ни мягкости, ни радости. Но на фотографиях в часы отдыха в укрытии Форест-Хилл он выглядит подтянуто и чудачится, на удивление по-мальчишески для такого влиятельного человека. Ушли прежние бакенбарды, но у него все еще густые рыжие усы и светло-каштановые волосы. В эпоху, когда магнаты гордились своей тучностью, Рокфеллер был поджарый, как гончая. Он в целом соответствовал стилю эпохи, когда для любого уважающего себя плутократа обязательными атрибутами были цилиндр и цепочка для часов, но семье постоянно приходилось напоминать ему купить новый костюм, если имеющийся начинал чересчур лосниться.

Рокфеллер в целом обладал прекрасным здоровьем, но невыносимое давление «Стандард Ойл» оставило свой отпечаток: начали проявляться первые тревожные симптомы. В 1878 году он написал Элизе: «Я ем сельдерей, как я понимаю, он очень полезен при трудностях с нервами»2. Коллеги забрасывали его советами чаще отдыхать и проводить больше времени вдали от бизнеса, даже при том, что, как позже сказал Рокфеллер, к этому моменту он почти наполовину отошел от дел. Он старался как можно чаще оставаться после обеда в Форест-Хилл в «живительном воздухе озера Эри»3. У него проявился большой интерес к лечению травами и к другим народным средствам, и одному знакомому он советовал каждый день съедать апельсиновую корку перед завтраком, тогда тот сможет легче обходиться без табака. Интерес Большого Билла к медицине, традиционной и не только, проявился у его сына и со временем стал ярко выраженным.

Теперь, когда Рокфеллер возглавлял почти все нефтеперерабатывающие заводы и трубопроводы Америки, пресса с запозданием проснулась и заметила его существование, признав новым божеством на индустриальном небосводе. В ноябре 1878 года он дал свое первое интервью с подробной биографией газете «Нью-Йорк Сан». Статья раскрывала амбиции Рокфеллера, которые он всегда старался отрицать: «Люди Кливленда говорят, что он стремится стать самым богатым человеком в Огайо и одним из десяти богатейших людей в Соединенных Штатах. …Он скоро сможет по пальцам пересчитать людей страны богаче его»4. Эта первая зарисовка, изображавшая Рокфеллера как тихого, сдержанного и методичного человека, была пронизана двойственностью его личности и деятельности. Репортер восхвалял деловые способности Рокфеллера: «Коммерсанты в Кливленде, в нефтяных регионах и в Нью-Йорке, которые знакомы с ним или знают о нем, считают его одним из величайших умов страны»5. Но статья завершалась выводом о его великом успехе, построенном на странной неблаговидной сделке с железными дорогами – пакте, о котором люди догадывались, но так и не смогли убедительно доказать. Не прошло и года, как слушания Хепберна начали документировать то, что так долго обсуждалось – сделки Рокфеллера с железными дорогами, – и к началу 1880-х годов он проделал значительный путь от анонимности до почти всеобщей известности.

В конце 1883 года жизнь Рокфеллера кардинально изменилась, с переездом в Нью-Йорк он приобрел гораздо более высокий статус. 1884 год окажется судьбоносным для страны, рухнут банки, начнется паника, потерпит крах брокерская фирма генерала Гранта «Грант энд Уорд». Демократ и реформатор Гровер Кливленд с триумфом победит на президентских выборах коррумпированного кандидата от республиканцев Джеймса Г. Блейна, и впервые за много лет Белый дом займет демократ.

Рокфеллер давно чувствовал притяжение Нью-Йорка и при оживленном экспорте керосина каждый год по работе проводил там часть зимы. Призрак скитавшегося где-то отца преследовал его, он крайне неохотно покидал Сетти и детей и в середине 1870-х годов две зимы размещал их в отеле «Виндзор» на Пятой авеню, где Джей Гулд часто замышлял свои грабительские захваты. С 1877 по 1884 годы Рокфеллер и его семья останавливались в отеле «Бакингхэм», апартаментах на Пятой авеню, сегодня там расположен универмаг «Сакс». У них был большой номер люкс в тени собора Св. Патрика, чьи огромные витражи неясно вырисовывались ночью за окнами. (Одно из первых воспоминаний Младшего: мать резко отчитала его, когда он не поблагодарил официанта в отеле за то, что тот принес еду.) После смерти Харви Спелмана в 1881 году бабушка Спелман и тетя Лют начали занимать номер на том же этаже и делили с семьей трапезу. В конце весны и до начала осени приближенные лица возвращались в Форест-Хилл, откуда Рокфеллер поддерживал связь с Нью-Йорком через новейший телеграф.

Дела теперь требовали переезда Рокфеллера на Восточное побережье. В эпоху магистральных трубопроводов огромные объемы сырой нефти текли к перерабатывающим заводам на берегу моря и подпитывали процветающий экспорт, понижая в статусе Кливленд и другие центры внутри страны. В ответ на экспортный бум «Стандард Ойл» основала крупные заводы в Бруклине, Бейонне, Филадельфии и Балтиморе. Теперь в отношениях между штаб-квартирой в Кливленде и ее разрастающейся нью-йоркской ветвью наметилось, пока еще скрытое, напряжение. Однажды Бенджамин Брюстер, один из директоров «Стандард», заявил Рокфеллеру, что теленок о двух головах уместен лишь в цирке, а концерну голова нужна одна: «Вы не можете держать одну голову в Кливленде, а вторую в Нью-Йорке. А потому вам придется либо оставить Кливленд и приехать сюда, либо нам нужно собираться, уезжать из Нью-Йорка и ехать в Кливленд»6.

К моменту, когда Рокфеллер и Оливер Пейн перебрались в Нью-Йорк в конце 1883-го и начале 1884 года, Генри Флаглер уже опередил их на два года. Хотя Джон и Сетти теперь были необычайно богаты, они все еще предпочитали скромный стиль, стремились к чувству уединения старой аристократии и искали дом на тихой боковой улочке. Они обменяли девять участков недвижимости Манхэттена стоимостью шестьсот тысяч долларов на четырехэтажный особняк по адресу: 54-я Западная улица, дом 4. Здание было увито плющом и окружено лужайками; позже на этом месте разместится сад скульптур Музея современного искусства. Дом, хотя просторный и удобный, был крайне скромным для человека уровня Рокфеллера: как и его резиденция в Кливленде, он искусно маскировал размеры состояния. При всем ее социальном престиже, Пятая авеню теперь превратилась в оживленную будоражащую нервы магистраль, как вспоминал с волнением Младший: «Она была вымощена брусчаткой, и я все еще слышу шум колес, гремящих по улице. Она была устрашающе шумной»7. Напротив, 54-я Западная улица представляла собой тенистое местечко к северу от Ботанического сада Элгина, который позже стал частью Рокфеллеровского центра. Напротив дома Рокфеллера стоял госпиталь Св. Луки, с лужайками и садами, придававшими улице благоуханное умиротворение.

Дом, который приобрел Рокфеллер, скрывал пышный будуар прекрасной Арабеллы Уоршэм, выдававшей себя за племянницу железнодорожного магната Коллиса Хантингтона, хотя на самом деле она была его любовницей. Когда в конце 1883 года жена Хантингтона умерла, он решил жениться на Арабелле и сделать из нее честную женщину. Степенный особняк, где проходили их тайные свидания, пошел на продажу, и забавно, что именно Рокфеллер прибрал к рукам их любовное гнездышко. Джон Д., человек бережливый, не изменил своим обычаям и сохранил мебель, даже при том, что в данном случае стиль до нелепости отличался от его собственного. В интерьере присутствовали нотки пышной чувственности, например, на первом этаже располагался экзотический мавританский салон Арабеллы, а наверху турецкие бани. Главная спальня была художественно отделана в англо-японском стиле, с деревянными панелями под черное дерево, большой двуспальной кроватью с балдахином и великолепной люстрой из серебра и позолоты. Эркер, уютный турецкий уголок, соблазнительно проглядывал сквозь ширму с витражами. В доме 4 по 54-й Западной улице висели полотна Коро, Мейссонье, Добиньи и других французских художников, тогда бывших в моде у местных парвеню – без сомнений, наследие Арабеллы Уоршэм, невозможно было представить щепетильных Рокфеллеров, покупавших такие вещи. Дом был оборудован новейшими удобствами, в том числе одним из первых в городе лифтов в частной резиденции. Единственное, что убрал Рокфеллер, это потертые ковры, которые отдал нуждающимся через местную церковь.

Хотя 54-я Западная улица была оазисом в обрамлении деревьев, Рокфеллеры выбрали самый сибаритский район Нью-Йорка Позолоченного века. Почти все богатство, накопленное в «неистовом, бурном, преуспевающем девятнадцатом столетии», как назвал его Марк Твен, теперь осело на Манхэттене. Старая аристократия Нью-Йорка, живущая вокруг Вашингтон-сквер и Грамерси-парк, содрогалась, глядя на вычурные особняки вдали от центра, отражавшие послевоенные состояния, сделанные на железных дорогах, стали и нефти. Вдоль Пятой авеню, недалеко от дома Рокфеллера, тянулись к окраинам кричаще роскошные дворцы богатых – в частности, фантастические сооружения с башенками Уильяма К. Вандербильта на 51-й улице и Корнелиуса Вандербильта II на 58-й улице.

«Стандард Ойл» перенесла свою штаб-квартиру в Нью-Йорк, и окрестности начали превращаться в колонию директоров компании. В какой-то момент в ходе этого корпоративного переезда двадцать восемь руководителей «Стандард Ойл» прибыли в одном пульмановском вагоне из Кливленда, и их отвезли прямо в отель «Сент-Джеймс», где Уильям сидел во главе стола за их первым завтраком, а Джон – на первом ужине. Последний любил приветствовать прибывающих на вокзале и помогать им искать дома. Вскоре отрезок Пятой авеню рядом с домом Рокфеллера был густо заселен людьми из «Стандард Ойл», Генри Флаглер занимал юго-восточный угол 54-й улицы, а Уильям Рокфеллер – северо-восточный, Бенджамин Брюстер жил по соседству с Уильямом. Уильям отошел от аскетичного стиля брата и растил своих детей в более свободной атмосфере, вызывая уколы зависти у детей Джона. По словам Младшего: «Мы в детстве не имели того, что было у тех детей, и мы замечали разницу. Они вели веселую жизнь, со множеством вечеринок, и нам тогда тоже этого хотелось»8. Уильям отказался брать ссуду на строительство дома, он продал акции «Стандард Ойл» на пятьдесят тысяч долларов Джону, несмотря на сердечную мольбу брата сохранить их. Неосмотрительное решение Уильяма впоследствии сказалось на огромном неравенстве в состояниях двух братьев.

В Нью-Йорке Джон Д. не приобрел увлечений космополита, а остался верен старым кливлендским привычкам, построил большой каток в форме подковы на землях рядом с домом. Каждую зиму по утрам любопытные прохожие могли мельком видеть, как шеф американской нефтяной промышленности, в пальто и цилиндре безмятежно скользит на коньках, прикрепленных к ботинкам из лакированной кожи. Большой любитель этого спорта, он поставил в доме полки, на которых десятки гостей могли хранить свои коньки.

Рокфеллер не одобрял повальное увлечение покупкой яхт, которое пронеслось по Нью-Йорку в конце 1880-х годов, не владел ни кораблем, ни частным железнодорожным вагоном, но он не жалел расходов на быстрых лошадей и держал большие обогреваемые конюшни на 55-й Западной улице, 21. Каждый день после работы он выводил своих черных рысаков и смешивался с пышной процессией модных экипажей, заполнявших Центральный парк, и часто устраивал гонки с братом Уильямом, а взволнованный Младший сидел рядом с ним. Рокфеллер получал от рыси столько удовольствия, что в какой-то момент сказал сыну: «Я выезжал четыре раза вчера, и в совокупности за два дня сделал около восьмидесяти миль. Не думаешь, что я похож на восторженного юнца?»9 Младший описал стиль гонок его отца, который кажется метафорой его решительного, но осторожного управления «Стандард Ойл»:

«Другие возницы часто выходили из себя, если лошадь сбивалась с аллюра или слишком тянула; отец никогда. Если лошадь была возбуждена или упрямилась, он никогда не терял самообладания, терпеливо работал с животным, пока не успокаивал. Я часто наблюдал, как он очень быстро едет по Центральному парку; посередине дороги, через два потока, всегда немного прижимаясь влево – как он объяснил мне, чтобы путь был свободен, но оставалось достаточно расстояния справа, тогда, если встречный вовремя не перестроится, у него все еще есть место проехать^10.

Нью-Йорк никогда не ослеплял Рокфеллера, он держался в стороне от элиты, которая задавала дорогие ужины и костюмированные балы, посещала театры, оперу и клубы. Он не интересовался кутежами, и его сложно представить в компании грузных мужчин, курящих сигары или женщин в дорогих мехах и украшениях. Газеты отмечали, что он тотально бойкотирует общественные мероприятия. Как написало одно издание: «Он никогда не развлекает известных людей, в его доме не принимают гостей, и он держится в тени всегда и везде»11. Хотя Рокфеллер вступил в клуб «Юнион лиг», он чувствовал себя неуютно рядом с пышностью Асторов и Вандербильтов. Когда Сетти в 1882 году попросила новый четырехколесный экипаж, Джон, взглянув на нее в изумлении, сказал, что они вряд ли могут себе это позволить, придется продать старый. Верный своим ежедневным ритуалам, он любил хлеб с молоком по утрам и пакет яблок вечером. Каждое утро перед работой его брил парикмахер в гардеробной, затем Рокфеллер сбегал вниз по ступенькам особняка точно в один и тот же час и за пять центов ехал по надземной железной дороге на 6-й авеню в центр. Его ум уже начинал работать, и он набрасывал заметки карандашом на манжете рубашки, пока поезд трясся в сторону Уолл-стрит. В девять утра, с боем часов, с легкостью привидения, как будто он шел по воздуху на цыпочках, он проскальзывал в здание «Стандард Ойл». «Никто больше не входил в контору так тихо, как господин Рокфеллер, – поделился его личный секретарь Джордж Роджерс. – Как будто у него плащ-невидимка»12.

В конце 1883 года «Стандард Ойл» начала подбирать место на южном краю Манхэттена для новой штаб-квартиры, которой было предначертано взмыть над Бродвеем в Боулинг-Грин, на месте, где когда-то стоял дом Александра Гамильтона. Фирма давно переросла старую контору Уильяма в двух зданиях на Пёрл-стрит и последние три года сидела в скромном неприметном здании по адресу: Бродвей, 44. Теперь, 1 мая 1885 года, потратив почти миллион долларов, «Стандард Ойл» переехала в свою новую неприступную крепость, массивное гранитное девятиэтажное здание. Снаружи название концерна обозначено не было, только номер дома. «Бродвей, 26», вскоре стал самым знаменитым деловым адресом, вторым названием нефтяного треста, синонимом загадочности, власти и эффективности. «Стандард Ойл» – ныне главная компания Америки, – в зону ее влияния входил лабиринт железных дорог, банки и другие предприятия. О новом здании писали высокопарным слогом, вероятно, не столько из-за впечатляющей неоклассической архитектуры, сколько из-за авторитета, символом которого оно стало. Один журналист сказал: «Многие достойные мужчины убеждены, что Бродвей, 26, – самое опасное место на земле – это пиратская пещера, логово головорезов коммерции»13. Самые здравомыслящие писатели, казалось, обмирают перед угрюмым величием центра власти Рокфеллера:

«На южной оконечности самой большой магистрали в самом большом городе Нового мира стоит огромное здание из простого серого камня. Надежное, как тюрьма, высокое, как шпиль, холодный и неприступный фасад как будто с укором смотрит на беспечную легкость идущей мимо толпы и хмурится на фривольность случайных солнечных лучей, которые ранним вечером играют на его карнизах. Люди видят его строгие двери, бросают взгляд наверх, на ряды немигающих окон, слегка задевают друг друга и спешат дальше, как то делали испанцы, проходя мимо зданий инквизиции. Это – Бродвей, 26»14.

Репортеры, которым удалось проскользнуть мимо бдительных охранников, обнаруживали мир, совершенно не соответствующий мрачному фасаду, величественное место со столами-бюро из красного дерева и коврами горчичного цвета. Приглушенная атмосфера – люди инстинктивно переговаривались вполголоса – отражала личность самого Рокфеллера. Кабинет Рокфеллера выходил на юг и на восток, с великолепным видом на бухту Нью-Йорка. По словам одного репортера: «Там отсутствуют суета и шум. Когда речь идет об операциях на миллионы, переговоры проходят тихо и методично, без возбуждения»15. Кабинеты были оборудованы некоторыми необычными элементами безопасности, перегородки из матового стекла доходили до потолка и скрывали происходящее внутри. Типичным для Рокфеллера образом двери снабжались специальными секретными замками: следовало знать, как повернуть ободок замка большим и указательным пальцами, прежде чем нажать на ручку, поэтому незваный гость мог неожиданно оказаться в ловушке, на первый взгляд, запертых дверей.

На новом месте главы «Стандард Ойл» сохранили традицию, заложенную годами ранее. Каждый день в полдень члены исполнительного комитета собирались на обед в зале на верхнем этаже, украшенном охотничьими и рыболовными трофеями и с видом на порт, вполне подходящим их всемирной империи. Внутри мира «Стандард Ойл» высшей наградой было получить приглашение пообедать за длинным столом. Директоры прибывали в цилиндрах, сюртуках и перчатках и всегда занимали одни и те же места. В своей обманчиво смиренной манере Рокфеллер уступил место во главе стола Чарльзу Пратту, самому старшему члену группы и спорившему с ним чаще всех; Флаглер сидел справа от Пратта, затем Рокфеллер, затем Арчболд. То, что Рокфеллер занимал обычное место среди коллег, многое говорит о его подходе к управлению, хотя отсутствие различий практически не скрывало его статус. Как сказал философ Герберт Спенсер: «Промышленное товарищество, как бы хорошо ни была теоретически уравновешена власть его членов, на практике становится соединением, в котором власть одного из соучастников без формального заявления со стороны других признается за преобладающую»16.

Мало кто из сторонних людей знал, что в умении направлять своих непохожих друг на друга соратников и мотивировать их заключался один из величайших талантов Рокфеллера: «Своим успехом в жизни я обязан прежде всего, доверию к людям и способностью внушать им доверие к себе»17. Он любил напоминать, что Наполеон не победил бы без своих маршалов^18. Не будучи деспотичным, Рокфеллер легко делегировал полномочия и руководил своей империей мимоходом, радушно, незримыми путями проводя свою волю. На встречах проявлялась обратная способность Рокфеллера: чем тише он становился, тем сильнее ощущалось его присутствие, и он пользовался своей таинственностью гения места, не стесненного мелкими заботами. По воспоминаниям одного из директоров: «Я видел заседания правления, когда люди в возбуждении выкрикивали бранные слова и угрожающе жестикулировали, но господин Рокфеллер, сохраняя крайнюю учтивость, продолжал господствовать над залом»19. Иногда он дремал на кушетке после обеда. «Я хорошо помню, – говорил один руководитель, – как он откинулся назад в кресле на встрече директоров, глаза закрыты, все вбирает в себя. Время от времени он открывал глаза и вставлял замечание»20.

На первое место Рокфеллер ставил гармонию внутри компании и старался примирить своих противоборствующих вождей. Как человек лаконичный, прежде чем выражать собственное мнение, он любил выяснять мнения окружающих, а затем мастерски находил компромисс и сохранял согласие. Он всегда осторожно преподносил свои решения в виде предложений или вопросов. Даже в первые дни существования фирмы он каждый день обедал с Уильямом, Харкнессом, Флаглером и Пейном, чтобы подробно обсудить проблемы. Разросшейся организацией он управлял с помощью консенсуса, не предпринимая крупных инициатив, против которых возражали члены правления. Так как любая идея проходила высшую проверку анонимного одобрения умных самостоятельно мыслящих людей, «Стандард Ойл» совершила очень немного серьезных оплошностей. Рокфеллер утверждал: «Мы убеждались в своей правоте и, прежде чем идти вперед, старались предусмотреть каждую случайность»21.

Время от времени Рокфеллер ссорился с Чарльзом Праттом, Генри Роджерсом и другими, но внутри фирмы не было вздорных пререканий и бюрократической ревности, которые обычно сопровождают большую власть. Если послушать Рокфеллера, директоров – бывших противников, создавших корпоративное братство, – связывала почти мистическая вера. В его понимании их доверие друг к другу объясняло их сплоченность и подтверждало добродетель. «Негодяи не смогли бы держать себя так, как держали люди «Стандард Ойл Компани» все это время»22. Благодаря сплоченности руководства фирма стала практически непроницаемой для любопытных репортеров и следователей правительства, которые никак не могли протиснуться сквозь плотные фаланги единомышленников, руководивших нефтяной империей четыре десятилетия подряд.

Единство партнеров «Стандард Ойл» было особенно удивительным, учитывая то, что организация представляла собой сложную структуру из обширной пестрой мозаики фирм, номинально независимых, но в действительности подчиняющихся «Бродвей, 26». В отсутствие федерального закона об акционерных обществах, Рокфеллеру, как и любому коммерсанту того времени, приходилось искать выход из лабиринта законов, чертовски осложнявших управление компанией, действующей в нескольких штатах. По его словам: «Наша федеративная форма правления, делая общество одного штата чуждым всем другим штатам, вынуждает многие фирмы, ведущие дело при помощи обществ, создавать их в тех или других штатах, где им приходится вести дела»23. Препятствие вынуждало коммерсантов изобретать хитрые пути в обход законов и приводило их в законодательные собрания к коррумпированным политикам; отсюда и значительная доля цинизма Рокфеллера. От «Стандард Ойл», компании изначально общенациональной, устаревшая законодательная система требовала бесчисленного множества юридических ухищрений. Рокфеллер обоснованно считал систему несправедливой помехой, но она одновременно подстегивала его мышление.

Его первая крупная импровизация вылилась в остроумный договор о доверительной собственности, негласно реализованный в 1879 году. По условиям деятельности «Стандард Ойл, Огайо» не имела права владеть компаниями за пределами штата, поэтому она назначила трех сотрудников среднего звена – Майрона Р. Кита, Джорджа Ф. Честера и Джорджа Х. Вайласа – доверенными лицами, и они держали акции во множестве подконтрольных фирм в других штатах. Получив дивиденды, они, как частные лица, распространяли их по тридцати семи инвесторам «Стандард, Огайо», пропорционально долям в головной компании. (Из тридцати пяти тысяч акций «Стандард» Рокфеллер держал почти девять тысяч, в три раза больше, чем Флаглер, Харкнесс, Пратт или Пейн^24.) Эта сооруженная наспех структура позволяла Рокфеллеру заявлять под присягой, что «Стандард Ойл, Огайо» не владеет собственностью за пределами штата, хотя фирма контролировала почти все трубопроводы и нефтеперерабатывающие заводы в Пенсильвании, Нью-Йорке, Нью-Джерси и Мэриленде; номинально этими объектами владели доверенные лица.

Соглашение 1879 года, как временная мера, просуществовало всего три года. В 1881 году Пенсильвания попыталась обложить налогом собственность «Стандард, Огайо» в пределах штата, и Рокфеллер опасался, что окажется в заложниках, если другие штаты воспользуются этим прецедентом. В то же время он уже поглотил столько новых трубопроводов и перерабатывающих заводов, что координировать множество разбросанных объектов становилось все труднее. Пришло время модернизировать операции, ввести руководство и двинуться к новым достижениям. Мозговым центром, вдохновившим следующий этап развития, стал обходительный толстячок, юрист, пресвитерианский церковный староста Сэмюэл К. Т. Додд, мужчина столь полный, что, по словам одного остряка, он был единого размера во всех направлениях. Как юрисконсульт «Стандард Ойл» с 1881 по 1905 год, он выполнял роль ее главного теоретика и публициста, будучи и идеологом, и адвокатом. Додд, сын плотника из Франклина, штат Пенсильвания, и поэт-любитель, страстно любящий классическую литературу, был шумным гордым жителем Титусвилла. По иронии судьбы, став членом конституционного конвента Пенсильвании от демократической партии в 1872 году, Додд привлек к себе внимание как бич железных дорог, громящий Рокфеллера и «Саут импрувмент компани» за обман со скидками.

История о том, как Додд оказался в «Стандард Ойл», вероятно, позволила ему увидеть всю глубину коварства Рокфеллера. В 1878 году два нефтепереработчика, Тейлор и Саттерфилд, наняли его для решения спора с «Юнайтед Пайп Лайнс», которая предположительно находилась в собственности «Вандергрифт энд Форман». Додд являлся адвокатом капитана Джейкоба Дж. Вандергрифта, и оказалось, что он представляет в деле обе стороны. В какой-то момент он услышал от Вандергрифта шокирующее признание: «Юнайтед пайп лайнс» фактически принадлежит со всеми потрохами «Стандард Ойл». От имени своих клиентов Додд отправился в Кливленд, чтобы уладить дело к удовлетворению всех сторон. Он вспоминал:

«Здесь я впервые встретился с Джоном Д. Рокфеллером, очень приятным, вежливым, неприметным человеком, но неторопливым в обдумывании вопросов и предельно точным в каждый момент переговоров. В один из дней мы составляли контракт, он был несколько раздражен моим возражением по какому-то пункту, который он хотел туда включить, и сказал саркастически: «Господин Додд, вы часто представляете обе стороны в деле?» Я ответил: «Не часто, господин Рокфеллер, но всегда готов сделать это, если обе стороны хотят видеть честного адвоката». Это, казалось, повеселило его, и мы скоро уладили дело»25.

Когда Рокфеллер нанял его в 1879 году, Додд потребовал не денег и титулов, а заверений в отсутствии посягательств на его принципы. Он взял относительно небольшую зарплату (никогда не превышавшую двадцать пять тысяч долларов в год) и не поддался на уговоры Рокфеллера принять акции «Стандард Ойл», утверждая, что это может повлиять на непредвзятость его суждения; по той же причине он не стал директором «Стандард». Додд заявил, что он никогда не изменит своих взглядов на нечестность железнодорожных скидок. На все эти условия Рокфеллер легко согласился – возможно, даже слишком легко. Как мы увидим, он годами дурил Додда по поводу отношений «Стандард Ойл» с железными дорогами, до такой степени, что напрашивается вывод, что Додд сам хотел, чтобы его одурачили, и окорачивал свой скептицизм. После того как Рокфеллер взял его на работу, от Додда отвернулись многие бывшие клиенты вдоль Ойл-Крик. Он только пожал плечами и сказал: «Что ж, как говорят пасторы, когда получают предложение о более высокой зарплате, видимо, на то воля Господа»26. Рокфеллер наградил Додда следующей похвалой: «Более объективный человек никогда не жил… Он был милым, верным человеком»27. В ходе многих антитрестовских слушаний Рокфеллер смотрел на грозного Додда и ждал его одобрительного кивка, прежде чем отвечать на вопросы.

Додд был кудесником в изобретении схем, которые подчинялись букве, но обходили дух закона. Когда вскрылся балаган с Китом – Честером – Вайласом, Додд изучил новые организационные структуры, которые позволили бы «Стандард» расширить дело, сохраняя централизованный аппарат. То, что главные директоры жили в разных городах, – в основном в Кливленде, Нью-Йорке, Питтсбурге, Филадельфии и Балтиморе, – препятствовало точной согласованности действий. Додду неожиданно пришла в голову блестящая идея, как слить фирмы в разных штатах в одну гигантскую корпорацию. Для начала требовалось зарегистрировать компанию «Стандард Ойл» в каждом штате, где она владела значительной собственностью. В результате, 1 августа 1882 года была сформирована «Стандард Ойл, Нью-Йорк» с президентом Уильямом Рокфеллером; через четыре дня Джон стал президентом «Стандард Ойл, Нью-Джерси». Эта стратагема не позволяла одному штату облагать налогом собственность «Стандард Ойл» в других штатах. Додд понял, что отдельные компании потребуют отдельных советов директоров и сообразил, как не допустить фрагментации власти. Выход, объяснил он, в том, что «можно сохранить общее имя, общее помещение и общее управление посредством общего исполнительного комитета. Акции, по сути, могут быть общими, если поместить акционерный капитал в руки доверенных лиц, которые выпустят сертификаты долевого участия в доверительной собственности (тресте), и эти сертификаты дадут им право на пропорциональные дивиденды»28. Как отметил Додд, этот сложная обменная операция с акциями создала бы союз не фирм, а акционеров, гарантирующий, что компании будут вести себя согласованно, не вступая в конфликт с законом.

Додд и Флаглер набросали новый договор доверительного управления «Стандард Ойл» от 2 января 1882 года. Общественность не подозревала о схеме, которая породила предприятие с капиталом в семьдесят миллионов долларов, контролирующее девяносто процентов нефтеперерабатывающих заводов и трубопроводов страны, пока через шесть лет она не всплыла на антитрестовских слушаниях. Договор создал совет из девяти доверенных лиц, сидящих в Нью-Йорке – именно эта группа ежедневно собиралась на обед на Бродвее, 26. Сегодня мы назвали бы эту структуру холдинговой компанией, но в то время она казалась воображаемой и юридически не существовала. Структура не могла заключать сделки, подписывать контракты или вести бухгалтерию, хотя пользовалась безграничной властью. Она получала акции «Стандард, Огайо» и сорока других компаний – двадцать шесть из них принадлежали ей частично, четырнадцать полностью – с полномочиями назначать должностных лиц и директоров. Распределение власти и богатства среди акционеров оставалось несимметричным, Рокфеллер держал больше трети сертификатов, пакет стоимостью девятнадцать миллионов долларов. Пятеро членов кливлендского крыла – Джон и Уильям Рокфеллеры, Флаглер, Пейн и Харкнесс – сохранили большинство акций и сформировали пул в верхнем эшелоне, чтобы совместно покупать и продавать доли в других компаниях.

Впервые формирование треста создало оборотные ценные бумаги, и это глубоко повлияло на культуру «Стандард Ойл». Рокфеллер не просто уговаривал подчиненных брать акции, он обеспечил под это достаточно денег. Владение акциями стало широко распространенным, оно еще сильнее сплотило организацию, создало командный дух, который помогал подавлять и конкурентов, и следователей правительства. Сотрудники, получавшие огромные доходы с капитала и дивиденды, превратили «Стандард Ойл» в священный крестовый поход. Рокфеллер надеялся, что трест послужит моделью нового народного капитализма, когда сотрудники владеют акциями. «Я бы сделал каждого человека капиталистом, каждого мужчину, женщину и ребенка, – говорил он. – Я бы сделал так, чтобы все хранили свои сбережения, не растрачивали их; владели предприятиями, владели железными дорогами, владели телеграфными линиями»29.

Во многом метаморфозы «Стандард Ойл» предварили развитие других крупных американских компаний конца XIX века – путь от конкуренции свободного плавания к разрозненным картелям и затем к надежным трестам. Соглашение 1882 года вводило понятие треста почти как синоним промышленной монополии. В 1880-х годах объединения в масштабах отрасли пустили ростки во многих видах промышленности в Америке, Англии и Германии, но их руководство не справлялось с обманами и тайными снижениями цен. Теперь «Стандард Ойл» придумала способ ввести централизованный контроль с возможностью управления. Многие компании скопировали схему, поэтому можно сказать с простительным преувеличением, что соглашение о доверительной собственности 1882 года, составленное «Стандард Ойл» привело напрямую к антитрестовскому закону Шермана восемь лет спустя.

Рокфеллер стал уникальным гибридом в американском бизнесе: и интуитивный предприниматель первого поколения, который основывает компанию, и менеджер-аналитик второго поколения, который расширяет и развивает ее. Он не являлся разновидностью грубых, самостоятельно добившихся успеха магнатов, которые быстро перестают играть роль в собственной организации. По этой причине его карьера предваряет менеджерский капитализм ХХ века.

Так как Рокфеллер владел не более чем третью своей компании, он нуждался в сотрудничестве с другими людьми. Создав империю непостижимой сложности, он был достаточно умен и понимал, что необходимо вложить в организацию свою личность. Многие отмечали, что Рокфеллер редко говорил «я», если только не рассказывал шутку, и при обсуждении «Стандард Ойл» предпочитал множественное число первого лица. «Не говорите я должен сделать это или то, – наставлял он коллег. – Мы должны сделать это. Не забывайте, что мы партнеры; то, что делается, делается для нашего общего блага»30. Он предпочитал прямолинейных коллег нерешительным подхалимам и приветствовал разницу во мнениях до тех пор, пока не происходило перехода на личности. Разговаривая между собой, руководители «Стандард», при всей их лихой репутации, оставались любезны и официальны. Как сказал о них Кливленд Амори: «Ни одна группа американских заправил не была более грозной и надменной на виду и более мягкой и осторожной и скромной наедине»31.

Как создатель новых промышленных форм, Рокфеллер оставил свой след в эпоху, прославлявшую изобретателей, а не администраторов. Вероятно, величайшим его достижением стало учреждение первой многонациональной корпорации, продававшей керосин всему миру, и определение направления развития бизнеса на следующий век. По его словам: «Наша страна переходила от сельского хозяйства к массовому производству и коммерции, и нам приходилось изобретать методы и механизмы по мере продвижения»32. Экономисты и историки, сколь бы ни спорили о его этике, единодушно превозносили роль Рокфеллера как первопроходца современной корпорации. Несмотря на препятствия в законодательстве, он сумел объединить десятки разрозненных фирм в единое целое. Структура, которая могла бы стать громоздкой машиной, превратилась в руках Рокфеллера в эффективный инструмент. «Стандард Ойл» проложила путь в промышленном планировании и больших объемах производства, пользуясь эффектом масштаба, который было бы сложно получить в условиях чистой конкуренции. Под опекой Рокфеллера трест добился заметных успехов в улучшении качества керосина, развитии побочных продуктов и сокращении стоимости упаковки, транспортировки и распространения нефтепродуктов по всему миру. Как отметил один биограф: «Рокфеллера следует признать величайшим руководителем бизнеса, какого только дала Америка»33. Ему вторит один из историков нефтяной отрасли: «Для формирования нефтяной промышленности Рокфеллер был самой важной фигурой. Вероятно, то же можно сказать о его месте в истории развития промышленности Америки и роста современной корпорации»34.

Секрет объединения десятков дочерних концернов лежал в системе комитетов, созданной «Стандард Ойл». Святая святых был исполнительный комитет. Хотя для руководителей на местах его распоряжения носили рекомендательный характер, комитет обладал значительной силой, так как с ним приходилось согласовывать любые расходы свыше пяти тысяч долларов и повышение зарплаты свыше пятидесяти долларов в месяц, что позволяло ему замедлить рост любого подразделения. Под исполнительным комитетом была группа специализированных комитетов, занимавшихся транспортом, трубопроводами, внутренней торговлей, экспортной торговлей, производством, покупками и так далее. Эти комитеты стандартизировали качество соответствующих дочерних фирм, позволяли менеджерам обмениваться мнениями и планировать свои операции. Рокфеллер так охарактеризовал эти инновации: «Например, группа людей хорошо знала производство. Выбирались специалисты, они ежедневно встречались и изучали проблемы, которые постоянно возникали, и новые, и старые. Плоды их исследования, их изучения, были доступны каждому концерну, чьи акции держали эти доверенные лица»35. Системой комитетов «Стандард Ойл» создала самодостаточную вселенную, надзирая за заводами, которые делали кислоту, химические продукты, доски, бочки, фитили, насосы и даже железнодорожные цистерны. Компания закрыла более тридцати устаревших перерабатывающих заводов, сконцентрировав более четверти мирового производства керосина на трех исполинских предприятиях в Кливленде, Бейонне и Филадельфии.

Система комитетов оказалась остроумным приспособлением, интегрирующим работу фирм, но при этом не лишающим их автономии. Следует вспомнить, что «Стандард Ойл» оставалась конфедерацией, и большинством дочерних компаний владела лишь частично. Жесткая иерархия, раздающая распоряжения сверху, мешала бы хозяевам на местах, которым Рокфеллер обещал долю автономии в управлении их заводами. Система комитетов активизировала их силы, одновременно задавая общее направление. Комитеты поддерживали соперничество между подразделениями, распространяли цифры с результатами работы и поощряли соревноваться за рекорды и призы. Этот момент был жизненно важен, так как монополии, отказавшись от розг конкуренции, могли легко превратиться в ленивых гигантов. В «Стандард Ойл», напротив, как заявил Рокфеллер: «…стимул стать лучшим, каждое предприятие за себя, привел к активной и энергичной конкуренции»36.

Многие годы Рокфеллер пытался отойти от того, чтобы вникать в мелкие детали и приветствовал систему комитетов, отводящую ему роль запасного колеса. Он никогда не посещал собрания специализированных комитетов, но иногда, в характерной для него манере, заходил на совещания глав комитетов. Как сказал один из членов:

Я часто видел господина Рокфеллера на встречах глав разных подразделений компании, он внимательно слушал каждого и не говорил ни слова. Он мог растянуться в кресле и сказать: «Я немного устал, но продолжайте, джентльмены, я знаю, вы хотите прийти к решению». Он иногда закрывал глаза; но ничего не упускал. Он уходил, не сказав ни слова, только попрощавшись. Но, когда появлялся в следующий раз, он успевал обдумать все предложения и прийти к ответу – и он всегда находил верный ответ^37.

Хотя «Стандард Ойл» поощряла сотрудничество и позволяла процветать сильным руководителям, Рокфеллер сохранял несравнимое влияние. Пока коллеги кутили, покупая роскошные дома и европейское искусство, Рокфеллер расходовал свои деньги экономно. Он верил в «Стандард Ойл» и с радостью приобретал все доступные акции у других директоров. «О, в те дни я был рынком сбыта», – однажды посмеялся он, и его уникальный пакет акций делал его мнение еще более весомым^38.

Дело было не только в количестве акций, Рокфеллер обладал невероятной харизмой. Он никогда не фамильярничал, не обращался грубо и не забавлялся со своими коллегами, но его спокойная манера государственного деятеля вызывала чувство трепета. Как сказал один репортер в 1905 году: «Ни один человек, даже самый невпечатлительный, не смог бы, находясь в присутствии господина Рокфеллера, и не чувствовать скрытую силу этого человека»39. Казалось, он обладал способностями оракула. Как признал Арчболд: «Рокфеллер всегда видит немного дальше всех нас – но не упуская при этом того, что перед носом»40. Другой руководитель «Стандард», Эдвард Т. Бедфорд, очень высоко отозвался о нем: «Господин Рокфеллер действительно был сверхчеловеком. Он не просто наметил новую систему ведения дела в большом масштабе, но и имел терпение, смелость и мужество пустить ее в действие перед лицом невероятных трудностей, держась за свою цель с поразительным упорством и уверенностью»41.

С менее высокопоставленными сотрудниками Рокфеллер общался в легкой тактичной манере и никогда не реагировал с гневом, если ему сообщали о претензиях. Раз в год каждый сотрудник имел право появиться перед исполнительным комитетом и выдвинуть аргументы в пользу более высокой зарплаты, и Рокфеллер всегда реагировал любезно. Как вспоминал один сотрудник: «Когда Г. Х. Роджерс резко заявлял, что с него достаточно и у нас нет права просить повышения, господин Рокфеллер говорил: «О, дайте ему шанс»42. Но эта мягкость была обманчива, так как, хотя Рокфеллер был готов платить по ставкам на десять или даже двадцать процентов выше среднего уровня, он никогда не смирился бы с союзом или организованным протестом сотрудников.

В конечном итоге, Рокфеллер занимал господствующее положение в «Стандард Ойл», потому что изобрел метод решения проблем, который позволил ему зайти гораздо дальше его изначального вложения. Он верил, что есть время думать, а затем время действовать. Он подолгу размышлял над проблемами и молча строил планы. Но когда он принимал решение, он больше не отвлекался на сомнения и следовал своему видению с неуклонной верой. К сожалению, в таком состоянии ума он был почти глух к критике. Он напоминал ракету, которую, после того как она запущена, нельзя остановить, нельзя вернуть, нельзя сбить с курса.

* * *

Среди плотной пелены соблазнов Манхэттена дом Рокфеллера оставался спокойным островком миссионеров, встреч сторонников трезвости и молитвенных бдений. Рокфеллеры, преследуемые страхами перед грехами большого города и нацеленные избежать воздействия спиртного, карт, табака и танцев, продолжали общаться только с родственными душами. Чем больше споров шло вокруг «Стандард Ойл», тем более степенной была их жизнь дома.

Семья опровергла высказывание Джона Уэсли: «…там, где растет богатство, в равной мере уменьшается религиозное рвение»43. Рокфеллеры отгадали загадку, которую в 1819 году Джон Адамс задал Томасу Джефферсону: «Скажите, как воспрепятствовать тому, что богатство ведет к роскоши? Скажите, как воспрепятствовать тому, что роскошь ведет к изнеженности, опьянению, излишеству, пороку и безумству?»44 Страх, что богатство изменит их ценности, лишь еще больше подталкивал Джона и Сетти к активной работе в церкви и движении за трезвость. В 1883 году Джон присутствовал на заседании консультативного совета Женского христианского союза трезвости, который выступал за внесение поправки в конституцию штата Огайо, запрещающей изготовление и продажу спиртных напитков. Инициатива сошла на нет, Рокфеллер позже выступил главным благотворителем Антисалунной лиги штата Огайо и становился все более активным в этом вопросе. «Я опасаюсь, что если великая реформа за трезвость не пройдет по всей нашей земле, Республика окажется в опасности», – гремел он^45. Кроме других любимых идей, которые он поддерживал в тот период, он жертвовал значительные суммы ревайвалисту Дуайту Л. Муди и уговаривал Генри Флаглера последовать его примеру.

Перед самым отъездом Рокфеллеров из Кливленда друзья спросили Сетти, почему ее дети не крещены, и этот вопрос начал беспокоить ее. Она усиленно проводила молитвенные собрания с детьми, и в результате трое из четверых – Алта (12 лет), Эдит (11 лет) и Джон (9 лет) прошли обряд крещения 28 октября 1883 года, в последнее воскресенье перед переездом в Нью-Йорк. Позже Сетти вспоминала свои впечатления: «Зрелище было красивое и трогательное, после утренней службы – в крестильне стояли растения и цветы, и наверху подвесили голубя»46. Так как Рокфеллер возвращался в Кливленд каждое лето, Джон и Сетти сохранили свое положение в Баптистской церкви на Юклид-авеню. Переехав в Манхэттен, они присоединились к Баптистской церкви на Пятой авеню и привезли преподобного Уильяма Г. П. Фонса из Спрингфилда, штат Массачусетс, чтобы тот ее возглавил. Рокфеллерам никогда не приходило в голову обратиться к более престижной конфессии. «Большинство американцев, скопив денег, лезут на золотые шпили ближайшей Епископальной церкви, – заметил позже Г. Л. Менкен. – «Но Рокфеллеры держатся за первобытного бога дождя американской глубинки и совершенно не стыдятся его»47. Они не чувствовали бы себя комфортно в великолепии и формальности высокой церкви.

Проучившись много лет дома, дети Рокфеллеров начали неуверенно выбираться из своего зачастую удушливого семейного кокона. Рокфеллер говорил, что учил детей дома, потому что ездил несколько лет между Кливлендом и Нью-Йорком, но, возможно, он так ограждал их от запретных контактов. Бесси, Алта и Эдит теперь посещали женскую семинарию в городке Рай, округ Вестчестер, которой руководила миссис Лайф, бывшая Сьюзан Ла Монти, занимавшаяся с Рокфеллером в Овего в детстве. Трем девушкам, хотя они и являлись наследницами одного из богатейших людей Америки, постоянно чего-то хотелось. Как заметила одна близкая знакомая:

«Карманных денег детям давали немного. Эдит однажды поделилась со мной, когда мы ходили по магазинам, что ее самым заветным желанием было купить шелковое нижнее белье, но что «Мама не хочет слышать об этом». Алта мечтала о цилиндре к костюме для верховой езды, а когда через много месяцев уговоров наконец получила его, она в нем сфотографировалась… Затем мечтой ее жизни стали сапоги для верховой езды^48.

Эдит определенно помешалась на одежде и демонстрировала стремление к модным костюмам и украшениям вопреки ценностям ее родителей.

Рокфеллер, утверждая, что говорить о деньгах неприлично, скрывал от детей размеры своего состояния. В середине 1880-х годов Бесси поступила в Вассар – она единственная из дочерей посещала колледж, – и они пошли с одноклассницами по магазинам в поисках рождественского подарка для любимой учительницы. В одном магазине на Манхэттене они нашли идеальный подарок: столик за сто долларов. У Бесси и ее спутниц было только семьдесят пять, и они спросили продавца, могут ли они отдать недостающие двадцать пять через несколько дней. Он согласился подождать, если кто-то из нью-йоркских коммерсантов поручится за них. «Мой отец предприниматель, – робко сказала Бесси. – Он поручится.» «Кто ваш отец?» – спросил мужчина. «Его зовут господин Рокфеллер. Джон Д. Рокфеллер; он в нефтяном деле». Продавец ахнул: «Джон Д. Рокфеллер – ваш отец!» Когда он согласился отправить мебель, Бесси подумала, что он просто решил сделать им приятное»49.

Когда пришло время Младшего расстаться с частными учителями, он пошел в Нью-Йоркскую школу языков, затем в школу К. Н. Дугласа, а затем в заведение для аристократии, школу Катлера, в которой учились Альберт Милбэнк, Корнелиус Н. Блисс и Корнелиус Вандербильт. Младший каждое утро плелся в школу пешком по мостовым, глядя, как более бедные одноклассники подъезжают в красивых экипажах. Этот способный прилежный мальчик недооценивал свой ум, но всегда получал высшие оценки и вел целеустремленную жизнь, оставлявшую не так много времени для отдыха. В свободное от уроков время он занимался на скрипке и в течение восьми лет брал уроки у Ричарда Арнольда, первого скрипача Филармонического оркестра. Младшего никогда не шлепали и не наказывали, но ему приходилось мириться с беспрерывным выслушиванием принципов религии от Сетти^50. В сравнении с матерью отец был почти балагур. Желая порадовать родителей и других авторитетных взрослых, Младший воспринимал все слишком серьезно и цепенел от ужаса даже при мысли о возможности совершить ошибку.

Просто чудо, что при том чувстве долга, какое регулярно вбивали им в головы, дети Рокфеллера не свихнулись. У них все же проявилось множество психосоматических симптомов. В свой первый год в Катлер, тринадцатилетний Младший набрал средний балл 98,1, и у него начался нервный срыв от перегрузки^51. Слишком много ожиданий взвалили на его хрупкие плечи, и он пошатнулся под их весом. Отец назначил ему курс лечения главным викторианским средством – тяжелой работой на улице. В конце 1887 года Младший с матерью зимовали в Форест-Хилл, где он яростно рубил дрова (пятнадцать центов за связку), разбивал камни, жег мусор и сгребал листья, вырабатывая нервное напряжение из системы. Младшему нравилась такая эпизодическая монополия на внимание матери и передышка от регламентированной жизни в Нью-Йорке. Его письма отцу рассказывают о меланхоличной красоте снежной зимы, прогулках на санях в лунном свете и катаниях на коньках днем по замерзшему озеру, когда Сетти садилась на деревянный стул, а он толкал его перед собой.

Младший, оживший после отдыха, завершил второй год в Катлере, а затем его перевели в школу, созданную специально для него. Джон и Уильям Рокфеллеры посовещались с талантливым преподавателем, Джоном А. Браунингом, и тот создал крошечную школу Браунинга, всего из двух классов: один строился вокруг Младшего, второй – вокруг Перси, сына Уильяма. Школа, будучи проектом Рокфеллера, работала на 55-й Западной улице, в особняке, принадлежавшем семье. Джон и Уильям платили Браунингу зарплату и сохраняли за собой право отбирать поступающих. Школа уделяла основное время ручным ремеслам и классическим предметам и была пронизана духом равноправия. Нетти Фоулер Маккормик из чикагского клана «жнецов» отправила туда двух сыновей, Гарольда и Стэнли; в состав учащихся из двадцати пяти человек входили два сына управляющего поместьем Уильяма в Гринвиче, штат Коннектикут. Школа Браунинга была очередной попыткой Джона Д. не позволить своим детям возгордиться или скатиться до праздной беспутной жизни.

Из писем, которые Младший отправлял отцу из Форест-Хилл зимой 1887–1888 годов, становится ясно, что его мать тоже восстанавливалась после приступа болезни. Он написал другу: «Приятно быть со всей семьей, но, когда мы думаем, как это полезно для мамы – а ей и правда значительно лучше, она так хорошо спит и чувствует себя настолько лучше, – мы совершенно счастливы, что разделены»52. Сетти всегда была слабой, но теперь появились признаки астении, которая позже превратит ее в инвалида. Ей нравилось выезжать с мужем, и она разделяла его любовь к катанию на коньках, но занималась этим очень понемногу. «Она не была сильной… и не могла выдерживать много нагрузки», – сказал ее сын^53.

Для биографа Джона Д. Рокфеллера, самый раздражающе непонятный пробел во всей истории это трансформация Сетти из яркой остроумной девушки в достаточно невеселую женщину, склонную почти к монашеской набожности. Удивительно, что случилось с пылкой молодой женщиной, отличницей в старших классах, удостоенной произнести речь, и литературным редактором в Институте Орид. К 1880-м годам, когда Сетти было за сорок, ее письма полны сладкой патоки набожности и бесконечных банальностей, она стала благонравной и немного ненастоящей. Как отметил один журнал: «Было бы сложно найти человека, имеющего что-то против миссис Джон Д. Рокфеллер, так как свою жизнь госпожа Рокфеллер почти полностью посвящает религиозной и благотворительной работе»54. Она произносила только благородные и жизнеутверждающие мысли, постоянно благодарила господа и никогда не опускалась до сплетен или дерзких замечаний.

Был ли это очередной пример, как умная викторианская женщина почувствовала себя в ловушке отсутствия возможностей и обратилась к религии от скуки и для самозащиты? Общественные конвенции ее дней определенно одобряли решение посвятить себя церкви и дому. Но возникает вопрос, не стало ли ее уединение и религиозность реакцией на рост разногласий вокруг «Стандард Ойл». Эта мягкая женщина с карими глазами обожала своего мужа и слепо верила в его благородство, но ее беспокоили брошенные в него обвинения. От двух коллег Рокфеллера мы знаем, что Сетти иногда хотела, чтобы он ответил на нападки, а он предпочитал их отбросить и игнорировать. В 1860-х и начале 1870-х годов Рокфеллер писал ей конфиденциальные, в высшей степени информативные письма о своих деловых отношениях, в том числе о СИК. Но с 1880-х годов его письма неожиданно стали вежливо-пустыми, полными банальностей о погоде и лишенными деловых новостей.

Обычно Рокфеллер не смешивал дела семьи и «Стандард Ойл» за одним любопытным исключением. За завтраком он иногда зачитывал вслух из стопки оскорбительных раздраженных писем, которыми был завален его кабинет. Возможно, таким образом он пытался не воспринимать угрозы всерьез или подсластить пилюлю разногласий. В остальных случаях он сторонился всех противоречий. Стала ли религия Сетти надежным щитом против яда в адрес ее мужа? И стал ли Джон более лицемерным в вопросах трезвости и других дел, чтобы отстоять свое достоинство и утихомирить совесть? Вопросы интересные, но Рокфеллер и его семья так старательно их избегали, что не оставили комментариев, которые могли бы пролить какой-то свет на них. Некоторые аспекты семейной жизни Рокфеллера – те важные вещи, сказанные о «Стандард Ойл» на ухо, в спальне, ночью – вероятно, навсегда останутся загадкой.

* * *

Рокфеллер всегда обижался на обвинения, что он ограниченный трудоголик, хотя за границей побывал только после переезда в Нью-Йорк, когда ему было далеко за сорок. Упрямый провинциал, он не жаждал экзотики и сторонился Азии, Африки, Латинской Америки и других отдаленных мест, которые обслуживала «Стандард Ойл». Для него целью путешествий было не предаться очарованию иноземного места, а перенести свою культуру нетронутой туда. Он никогда не путешествовал без священника (обычно Эдварда Джадсона или Огастуса Стронга) и доктора (обычно Гамильтона Биггара) для удовлетворения и духовных, и физических потребностей. Частным вагоном Рокфеллер не обзавелся, но при необходимости железнодорожные компании специально для него присоединяли вагон к трансконтинентальному поезду. Эти роскошные вагоны были разделены на шесть отсеков, включая кухню, буфетную, комнату для наблюдений, кабинет и отдельные купе. Мчась по Великим равнинам, семья жизнерадостно пела гимны или дети играли на музыкальных инструментах. Каждое утро, в течение часа, священник проводил чтения Библии, с толкованиями. Рокфеллер планировал маршрут так, чтобы в воскресенье оказаться у баптистской церкви, и ему особенно нравилось заходить в церкви для негров, он часто оставлял значительное пожертвование в конце службы. Больше всего он радовался, если удавалось найти походный храм по дороге – это было настоящим подарком для человека, который всегда считал религию жизнеутверждающим жизненным опытом.

В 1883 году Рокфеллер и Генри Флаглер ездили в Джексонвилл и Сент-Огастин, штат Флорида, и изучали экономические перспективы штата с доктором Эндрю Андерсоном и табачным магнатом Джорджем П. Лориллардом. На следующий год Рокфеллеры отправились в Атланту, повернули на запад в Новый Орлеан и доехали до Лос-Анджелеса и Сан-Франциско. Два года спустя они совершили длительное путешествие в парк Йеллоустон и вернулись через Чикаго. В тот момент даже Рокфеллер задавался вопросом, отпустят ли его когда-нибудь континентальные Соединенные Штаты, он сказал Бенджамину Брюстеру: «Возможно, я никогда не поеду с семьей в Европу, хотя мы предполагали поехать через год другой, но я бы очень хотел побольше узнать об этой дорогой земле, на которой мы живем»55.

1 июня 1887 года Рокфеллер с семьей отплывали на три месяца в Европу, а руководители «Стандард Ойл» плыли позади на буксире, чтобы помахать на прощание. Они, должно быть, испытали облегчение, опасаясь, что постоянные перегрузки Рокфеллера в «Стандард Ойл» повредят его здоровью. Рокфеллеру потребовалось время, чтобы сбросить навязчивое беспокойство за «Стандард Ойл», позволив успокаивающему духу моря убаюкать себя. Не отплыв и четырехсот шестидесяти миль (ок. 850 км) от Саутгемптона, не в состоянии перестать беспокоиться, он сорвался и отправил телеграмму Джорджу Роджерсу: «Я уже жажду знать о деле»56. Месяц спустя он умолял из Берлина: «Прошу собрать больше интересного для меня у Ис[полнительного] Ком[митета] о текущих делах. Нетерпением жду любую информацию»57.

После Гражданской войны много американцев стекалось в Европу на каникулы, представляя собой вереницу простаков за границей, современные писатели часто пародировали их броскую вульгарность и самодовольный патриотизм. Рокфеллеры, должно быть, поразили европейцев, как сухая педантично аккуратная семья, несколько стеснительная и не владеющая иностранными языками. Рокфеллер не делал уступок европейскому антуражу, что только подчеркивало его доморощенный стиль. В Лондоне он забронировал номер в отеле на Пиккадилли, и семья оказалась в первых рядах на юбилее королевы Виктории, они, сгорая от любопытства, смотрели, как королева проезжает мимо в великолепной золотой карете.

Когда группа перебралась во Францию, Джон Д. внимательно выглядывал шустрых личностей, готовых надуть его и нажиться на его американском простодушии. По-французски он не говорил и понимал, что уязвим, как простонародная деревенщина. В какой-то момент он заподозрил, и вполне справедливо, что гид их обдирает. Вежливо уволив мужчину, он занялся финансами и корпел над грудами непонятых чеков. Младший оставил великолепную зарисовку, как его отец пытается расшифровать французский счет:

«Я так и вижу, как он просматривает длинные французские счета, изучает каждый из них, многое ему непонятно. «Пулетс! – восклицал он. – Что такое пулетс, Джон?» Или: «Буджис, буджис – что, в конце концов, это значит, буджи?» И так далее по счету. Отец никогда не оплачивал счет, если не был уверен, что все пункты точны. Такое беспокойство о мелочах некоторым показалась бы скаредностью, но для него это был жизненный принцип»58.

Другой товарищ по путешествию вспоминал, как Рокфеллеры сидели в отдельном зале ресторана в римском отеле, и отец семейства препарировал счет за неделю, пытаясь понять, действительно ли они употребили двух целых цыплят, как утверждают эти скользкие иностранцы:

«Господин Рокфеллер некоторое время слушал обсуждение, а затем тихо сказал: «Я могу разрешить это очень легко. Джон, ты ел куриную ножку?» – «Да». – «Алта, ты ела куриную ножку?» – «Да». – «Что же, мама, думаю, я помню, что одну съела ты. Верно?» – «Да», – сказала мама. «Я знаю, что я съел одну, а у курицы трех ног не бывает. Счет верен». Я все еще вижу лица семьи и слышу голос господина Рокфеллера, как он тихо и столь необычно разрешил спор»59.

Младший повзрослел, и ему были переданы полномочия заниматься чаевыми и счетами, что впоследствии он назвал великолепной деловой школой.

Нет необходимости говорить, что европейские мюзик-холлы Рокфеллер отверг с презрением и провел почти все время в паломничествах к церквям или осматривая красивые пейзажи. Поначалу он отказывался от аудиенции у папы и уступил только тогда, когда ему подсказали, что это может понравиться католикам, работающим в «Стандард Ойл». Он оставался человеком исключительной силы, когда они с Младшим отправились в поход по горам в Церматте в Швейцарии, его стойкость поразила сына. В европейском путешествии Рокфеллер даже находил время для чтения, в Париже он восхищался «Беном Гуром» Лью Уоллеса, а при посещении Везувия «Последними днями Помпеи» Эдварда Бульвер-Литтона. И все же долго предаваться мечтам он не мог. Теперь он был так знаменит, что, когда переезжал из города в город, местные газеты отмечали его прибытие, и к нему начинали приходить гневные письма и прошения. В отелях по маршруту его следования писем скапливалось так много, что ему, в конце концов, пришлось приобрести большой сундук, просто чтобы отвезти их назад. Он сохранил каждое письмо, чтобы посмотреть дома, и это свидетельство глубокого чувства ответственности Рокфеллера. Человек, бежавший в Европу для мирной интерлюдии, должно быть, поразился, осознав, что он так знаменит в мире, в котором господствует «Стандард Ойл», что уже нигде не сможет спрятаться.

* * *

Рокфеллер, осаждаемый просителями, попытался увеличить расходы, чтобы идти в ногу с ростом состояния, и его пожертвования почти удвоились с шестидесяти одной тысячи долларов в 1881 году до ста девятнадцати тысяч три года спустя. Несмотря на свой образ достаточно холодного человека, он проявлял большой интерес к получателям его благотворительности и лично отслеживал их продвижение. Даже при том, что пресса поносила его фирму, как преступную, этот противоречивый человек мучился, насколько благоразумно он распределяет деньги, и ему было гораздо сложнее чувствовать пристальное внимание к благотворительности, чем к бизнесу. На этом судьбоносном этапе филантропии Рокфеллера, вся семья судила о достоинстве обращений, а дети иногда присутствовали на важных встречах. За завтраком, после молитвы, Рокфеллер доставал папку, полную писем со всего мира и передавал детям для изучения. Он не проводил обидных разграничений между детьми и всех четверых равным образом вовлекал в распределение денег.

Благотворительные нововведения Рокфеллера часто приписывают выдающемуся шефу его филантропических проектов, Фредерику Т. Гейтсу, который появился на сцене в 1890-х годах. Но к 1880-м Рокфеллер уже сформулировал главные ключевые принципы дарения, многие происходили из его убеждений, которых он давно придерживался в бизнесе. Например, как и другие промышленники, он беспокоился, что благотворительность порождает зависимость и доводит получателей до нищеты. После того как он сводил семью в знаменитые трущобы Файв-Пойнтс в южном Манхэттене в их первый День благодарения в Нью-Йорке, он хвалил приюты для бездомных, но высказывал недовольство «принципом кормить всех приходящих бродяг. По моему впечатлению, – говорил он, – это делается раз в год. Я бы дал им работу, чтобы они зарабатывали на еду»60.

В противоположность стереотипам, Рокфеллер был остро обеспокоен бедностью, которая сопровождала индустриализацию, урбанизацию и иммиграцию в конце XIX века. Он совершенно не предлагал искать утешение на том свете, а подчеркивал, что возможно спасение в этом мире, и даже убеждал одного священника войти в «гущу толпы, снующей туда-сюда по Бауэри и вокруг, остановиться, остаться прямо там с ними и основать церковь»61. Начиная с 1882 года он поддерживал священника Эдварда Джадсона, который своим примером подтверждал его убеждение, что пастырь должен оставаться со своим стадом. Эдвард был младшим сыном Адонирама Джадсона, которого баптисты XIX века чтили за обращение бирманцев и перевод Библии на их язык. Оставив состоятельную паству в Нью-Джерси, Эдвард Джадсон возглавил баптистскую церковь Береа на 15-й Западной улице Манхэттена и начал проповедовать бедным итальянским иммигрантам. Будучи сторонником социального евангелия, сочетавшего решение социальных проблем и душевный покой, он убедил Рокфеллера поучаствовать в фонде чистого воздуха и прохладной воды, который предлагал бедным иммигрантам освежающий двухнедельный отдых за городом каждое лето.

Став частым гостем за обедом на 54-й улице, Джадсон склонил Рокфеллера к своему проекту универсального религиозного центра, который объединил бы элементы и городской церкви, и благотворительного учреждения и заботился бы и о мирских, и о духовных нуждах прихожан; в 1892 году на Вашингтон-сквер была построена Мемориальная церковь Джадсона. Во внушительное сооружение, спроектированное в греко-романском стиле Мак-Кимом, Мидом и Уайтом, с витражами работы Джона Ла Фарджа, Рокфеллер вложил сорок тысяч из изначальных двухсот пятидесяти шести тысяч долларов. Церковь стала и центром общины, и культовым сооружением, предлагала широкий спектр услуг от дневных яслей до классов шитья для бедных. К этому моменту Рокфеллер уже неоспоримо являлся самым влиятельным баптистским прихожанином, и его щедрость вызывала бурные споры в рядах – совершенно неудивительно для конфессии, где преобладали рабочие люди. В конце 1880-х годах Джадсон рассказал Рокфеллеру о собрании баптистских пасторов в Филадельфии, на котором «очень недалекие и безрассудные… пылкие инсинуации были высказаны против «Стандард Ойл»», что заставило другого священника произнести «смелую звучную речь в защиту Рокфеллера»62. В последующие двадцать лет противоречие становилось все заметнее, баптисты пытались понять, послан им щедрый нефтяной магнат из рая или из ада.

Самым важным принципом, который Рокфеллер оставил после себя в филантропии, были крупные пожертвования вместо мелких спонтанных отчислений. В начале 1880-х годов, как самый богатый филантроп Кливленда, Рокфеллер уже был подавлен количеством просьб, сыпавшимся на него. В 1881 году он извинился перед преподобным Джорджем О. Кингом из Баптистской церкви на Уилсон-авеню в Кливленде, сказав: «Я не ответил немедленно отчасти потому, что у меня было так много благотворительных обязательств, что я оказался почти не в состоянии с ними справиться»63. Для Рокфеллера императив зарабатывать и жертвовать деньги был следствием общего религиозного импульса. «Я все более и более удовлетворен, что ни один член церкви не может не жертвовать, если Господь помогает ему», – сказал он другу – он подходил к своим пожертвованиям крайне серьезно^64.

В 1882 году два интереса Рокфеллера памятным образом вылились в поддержку учебного заведения для чернокожих женщин в эпоху, когда идея высшего образования и для негров, и для женщин вызывала серьезные сомнения. Он уже давно проявлял интерес к образованию, годами вкладывал в Университет Денисон, баптистский колледж в Огайо. В 1880-х и 1890-х годах он выделил такое щедрое пожертвование Индейскому университету А. К. Бэкона (сегодня колледж Бэкон) в нынешней Оклахоме, что его первое крупное здание назвали «Рокфеллер-холл». В Гражданскую войну Рокфеллер жертвовал чернокожим пасторам, церквям, приютам и обществу глухонемых. Он всегда уделял внимание проектам по благосостоянию негров – довольно нетипично для предпринимателя в то время. Пропитанный баптистским духом равенства, он был готов взяться за новое дело, когда в его жизнь вернулись София Б. Паккард и Гарриет Э. Джайлз.

Рокфеллеры познакомились с Паккард и Джайлз, остановившись в свой медовый месяц в Институте Орид, где женщин только что наняли учительницами. Они принимали участие в работе по исправлению удручающего положения бедных негров, отчасти как баптистские евангелисты. После Гражданской войны баптисты выступили в авангарде, создавая церкви для освобожденных рабов и уча их читать Библию, и радовались росту негритянского сообщества в любой конфессии. Когда Паккард в 1878 году назначили секретарем нового Женского американского баптистского миссионерского общества, она получила действенный механизм для продвижения образования для негров. Два года спустя Паккард и Джайлз ездили по негритянским школам на юге, и их шокировало состояние образования для чернокожих женщин, и особенно один вопиющий случай: штат Джорджия с самым крупным негритянским населением не имел ни одного подобного высшего учебного заведения. Чтобы исправить ситуацию, в 1881 году они открыли школу для молодых чернокожих женщин, – многие из которых родились в рабстве и не умели читать, – в сыром полуразвалившемся подвале Баптистской церкви Фрэндшип в Атланте, окрестив ее Баптистской женской семинарией Атланты. В первый класс набралось одиннадцать учениц, в основном матерей. Двум степенным приличным леди из Новой Англии требовалась известная смелость, чтоб отправиться в неспокойные с точки зрения расовых отношений районы юга.

В июне 1882 года Паккард и Джайлз посетили Кливленд, чтобы обратиться к потенциальным донорам в Баптистской церкви на Уилсон-авеню. В течение сорока лет Спелманы страстно поддерживали аболиционизм и множество организаций, помогающих неграм. Недавно усопший Харви Б. Спелман был членом исполнительного комитета Комиссии союза американских вольноотпущенников. Поэтому преподобный Кинг имел сильные подозрения, что Рокфеллер с энтузиазмом отнесется к просьбе Паккард и Джайлз и обещал женщинам, если они придут в его церковь, пригласить Джона и Сетти Рокфеллеров.

И Паккард, и Джайлз одевались с простотой, характерной для незамужних дам, но сходство на этом заканчивалось. Высокая голубоглазая Паккард – оживленная женщина с бойким умом и прекрасным даром управленца, а более молодая Джайлз казалась робкой, мягкой и сдержанной в манерах. В тот вечер они подготовили трогательный рассказ, ярко описав сто пятьдесят учениц, многих неграмотных, но желающих учиться, скучившихся в унылом подвале церкви. Дождевая вода стекала по стенам и собиралась в затхлые лужи на грязном полу, Паккард и Джайлз, иногда стоя в лужах, вели по одиннадцать или двенадцать классов в день; некоторые классы были втиснуты в пыльное помещение, где раньше хранили уголь. Дыша воздухом, плотным от дыма и пыли, и подныривая под трубами отопления над головами, ученицы, устраиваясь на полу на коленях, писали на деревянных скамьях. На уроках математики Паккард и Джайлз раскладывали палки на досках, чтобы ученицы их пересчитывали. Поначалу большинству женщин выдали только Библию, блокнот и карандаш, а освещение было такое плохое, что в дождливые дни читать было невозможно.

Этот живой рассказ выжал бы слезы и из камня, и Рокфеллеры слушали замерев. Как вспоминала Гарриет Джайлз: «Именно на той встрече господин Джон Рокфеллер заинтересовался школой. Когда проносили коробку для пожертвований, он опустошил карманы, а затем задал [нам] характерный вопрос: «Вы не бросите это дело?» и добавил: «Если нет, я сделаю больше»65. Он сразу обещал еще двести пятьдесят долларов для их фонда на строительство. К изумлению учительниц, он вернулся на следующий день с тремя экипажами и отвез их в Форест-Хилл, где они разъезжали как почетные гости.

Вдохновленный этими женщинами, обычно консервативный Рокфеллер стал неизменно предан делу образования негров. Как отметил один летописец филантропии Рокфеллера: «…документы Рокфеллера более подробно охватывают вопросы благополучия негритянской расы, чем все другие»66. В большей степени, чем остальные благотворительные проекты, колледж для чернокожих женщин в Атланте стал семейным делом Рокфеллеров, так как к Джону присоединились его жена Спелман, свояченица и теща. В вопросах образования и благополучия негров Рокфеллер демонстрировал непривычное рвение. «Будьте добры, заверьте цветных людей в моих симпатиях и интересе к ним и передайте, что я надеюсь, они в дополнение к знаниям из книг постараются научиться делать все виды работ и лучше, чем прочие классы людей», – написал он одному знакомому пастору в конце 1800-х годов^67. Отвечая взаимностью на личный тон его переписки, София Паккард всегда обращалась к нему «дорогой брат» или «дорогой друг». В бурных перипетиях своей жизни Рокфеллер всегда находил время отправить письма и небольшие заботливые подарки Паккард и Джайлз, чтобы подбодрить их дух.

Поначалу Рокфеллер с осторожностью жертвовал школе в Атланте, но постепенно его участие значительно расширилось. В конце 1882 года школа купила девять акров (ок. 3,6 га) и 5 зданий, в которых когда-то размещались оккупационные войска Союза. К концу 1883 года быстро растущая школа приняла четыреста пятьдесят учениц. Но приближалось время выплаты залога за казармы, и она держалась на краю финансового кризиса. Паккард и Джайлз умоляли Рокфеллера о пожертвовании, чтобы школа прочно встала на ноги: «Дайте ей имя; пусть она будет называться, с вашего позволения, «Рокфеллер Колледж» или, возможно, вы бы предпочли назвать ее девичьей фамилией вашей доброй жены или любым другим именем, каким сочтете нужным»68. Рокфеллер погасил долг в пять тысяч долларов, но скромно отказался использовать свое имя. Вместо этого, отдавая дань родственникам со стороны жены, он выбрал имя «Спелман», и таким образом родилась Семинария Спелман, в 1924 году переименованная в Колледж «Спелман». Она превратилась в одну из самых уважаемых школ Америки для чернокожих женщин, в числе ее многих известных выпускниц мать и бабушка Мартина Лютера Кинга-младшего.

11 апреля 1884 года Рокфеллер с семьей отправился на поезде в Атланту на празднование третьей годовщины школы, и в часовню набились все четыреста пятьдесят учениц, желающих хоть мельком увидеть своих патронов. Рокфеллер обожал негритянские песни и духовные гимны и теперь услышал их в изобилии. После начального гимна София Паккард воскликнула: «Я благодарю Господа, что дожила до этого дня»69. Последовали краткие речи, Сетти Рокфеллер отметила освобождающую силу песни, сестра Лют вспомнила аболиционистскую работу их отца, а их мать рассказала, как дом Спелмана был в свое время «станцией подземной железной дороги». Хотя Рокфеллер практически никогда не говорил на публике, здесь он сказал искренне и красноречиво: «В душе вы способны создать школу, в которую люди поверят. Бог возьмет эти маленькие начинания, и они превратятся в великую работу. Я рад своему присутствию здесь»70. Когда Рокфеллер сел, под непрерывные возгласы и восхваления было объявлено, что школа переименована в Семинарию «Спелман».

«Спелман» стала парадигмой будущей филантропии Рокфеллера, поэтому на некоторые вещи стоит обратить внимание. В сложном урегулировании вопроса Рокфеллер дал достаточно, чтобы запустить проекты, но не так много, чтобы не требовалось искать финансирование в будущем. В 1886 году семинарии был передан в дар Рокфеллер-холл, со спальнями и прекрасной часовней. В последующие годы он пожертвовал еще одиннадцать акров (ок. 4,5 га) земли и деньги на дополнительные спальни, прачечную, столовую и многие другие здания – возник очаровательный элегантный университетский городок. Когда ему представили архитектурные чертежи одного из новых зданий, он прокомментировал: «Полагаю, ошибиться и получить, как сегодня кажется, слишком много места, лучше, чем ошибиться в другую сторону. По моему суждению, урожай цветных ребят будет большим»71. В 1890-х годах Рокфеллер отправил собственных ландшафтных архитекторов переделать городок, и сам выбирал деревья и кустарники.

Все же при всей горячей поддержке Паккард и Джайлз пришлось годами бороться, чтобы держать школу на плаву. Одним чеком Рокфеллер мог бы решить все их проблемы, но хотел избежать чрезмерной зависимости и поддержать творческую неоднозначность своих намерений. Он некоторое время входил в совет попечителей «Спелман», но предпочитал оставаться слегка отрешенным и загадочным, никогда не сообщая о своих планах заранее.

Другим важным принципом филантропии Рокфеллера было полагаться на экспертное заключение. Многие дары Семинарии «Спелман» шли через доктора Генри Л. Морхауса, секретаря Американского баптистского миссионерского общества, которое все больше становилось проводником массовой филантропии Рокфеллера в образовании. Получая слишком много просьб о деньгах, Рокфеллер написал Морхаусу 24 декабря 1883 года: не стоит ли «избежать того, что все эти люди обращаются изо всех уголков страны» к нему и не было бы «гораздо лучше для дела» «жертвовать все через Миссионерское общество»72. Идея жертвовать вышестоящему объединению, которое затем перераспределит деньги на местах, уже зародилась в голове Рокфеллера, хотя позже Фредерик Т. Гейтс приписал заслугу изобретения этого здравого эффективного метода себе. Совершенно очевидно, что в ранние годы Рокфеллер использовал вложения для стимулирования окружающих к сотрудничеству и постепенно приближался к концепции пропорциональных грантов. Например, в 1886 году он обещал выделить тридцать тысяч долларов Морхаусу в надежде, что это станет катализатором кампании по сбору ста пятидесяти тысяч.

Так как Рокфеллер верил в меритократию, не в аристократию, он поддерживал образовательные возможности для меньшинств. Семинария «Спелман» учила уходу за больными, преподаванию, печати и другим полезным навыкам, но ее главной задачей было научить молодых чернокожих женщин жизни добрых христианок. Некоторые из первых выпускниц отправились в Конго миссионерами. Паккард и Джайлз написали Рокфеллеру несколько лет спустя: «Бог благословляет школу и духовно, и во времени; несколько [учениц] вступили на христианский путь с начала семестра. Мы верим, что спасение расы и нашей страны зависит от христианского обучения этих девушек, которые станут матерями и педагогами»73. В первые годы Семинария «Спелман» поощряла викторианскую элегантность учениц, которые превращались в воспитанных молодых леди в шляпках и перчатках. Но при этом она проявляла практичный предпринимательский дух, который пропагандировал Бруклин Т. Вашингтон, директор Института Таскиги в Алабаме, поддерживающий профессиональное обучение для негров. Через некоторое время такой подход к образованию негров будут проклинать У. Э. Б. Дюбуа и другие критики, назовут его бесполезным и надменным; они считали, что негры способны на высшее образование, как и белые, и чувствовали, что профессиональное образование приговаривает их к уровню посредственности. Но, несмотря на ранние несовершенства, Колледж «Спелман» в конечном итоге превратился в одно из самых уважаемых заведений для чернокожих женщин в Америке.

Глава 14

Кукловод

Так как «Стандард Ойл» уже давно пользовалась глобальной монополией, имя Рокфеллера знали за границей. Зарубежные рынки были крупнее и прибыльнее, чем внутренние – в середине 1880-х годов около семидесяти процентов американской нефти уходило за границу, – и, против всех вероятностей, некоторая слабая конкуренция сумела удержаться дома. В начале 1870-х годов керосин проник в Китай, Японию и другие отдаленные уголки, а один американский путешественник в 1874 году увидел, как керосин «Стандард» мерцает в древних кварталах Вавилона и Ниневеха. В начале 1880-х года Восемьдесят пять процентов сырой нефти мира все еще добывалось из недр Пенсильвании, это был четвертый по объему экспортный продукт Америки, и только российская нефть представляла собой серьезную конкурентную угрозу. Так как не имело смысла сокращать избыток мощностей дома и смотреть, как они множатся за границей, Рокфеллер не переносил зарубежных конкурентов, сказав одному коллеге: «Мы имеем потенциал обеспечить всю внутреннюю торговлю и экспорт, и я надеюсь, нам удастся изобрести пути и средства, чтобы так и произошло впоследствии; при любых обстоятельствах нам следует продолжать стремиться к этому»1.

«Стандард Ойл» изучала зарубежные рынки и в 1882 году отправила опытного торговца керосином, Уильяма Герберта Либби, на Дальний Восток провести двухлетнее исследование. Заметив, что керосин «проник во многие уголки цивилизованных и нецивилизованных стран, больше, чем любой другой продукт в истории коммерции, происходящий из одного источника», Либби убеждал в свойствах керосина в Японии, Китае и Индии^2. Он перевел на китайский язык брошюру, расхваливающую безопасность керосиновых ламп, а затем с удовлетворением смотрел, как сампаны, груженные продуктами «Стандард Ойл», плывут по рекам в глубь Китая. Чтобы повысить спрос, концерн продавал сотни тысяч дешевых ламп и фитилей, а иногда выдавал их бесплатно при первой покупке керосина. «Во многих странах, – рассказывал Рокфеллер, – приходится сперва учить людей, как горит керосин, и для этого сбывать сперва лампы. Мы упаковывали керосин для отправки его на верблюдах или по почте, эстафетой, для доставки его в отдаленнейшие закоулки мира. Мы применялись в торговле к потребностям разных рас»3.

Некоторое время «Стандард» правила на зарубежных рынках не менее властно, чем внутри страны, и притом, что большие количества сырой нефти нашли только в западной Пенсильвании, казалось, что идиллия будет длиться вечно. Затем мир иллюзий был грубо разрушен в начале 1870-х годов гигантской дракой за нефть в российском порту Баку на Каспийском море. Более века местные жители черпали сырую нефть из огромных колодцев и продавали ее в основном персам для смазки колес у повозок и кожаной упряжи и для облегчения ревматизма. В начале 1870-х годов эта примитивная промышленность привлекла внимание современного мира, когда бурильщики наткнулись на скважины беспрецедентной силы. С оглушительным ревом черные гейзеры били в воздух с такой ошеломительной мощью, что некоторые не удавалось запечатать по нескольку месяцев; один бушующий фонтан выбросил за первые сутки две тысячи четыреста тонн нефти.

В 1873 году Роберт Нобель, член прославленной шведской семьи, прибыл на Кавказ по делу, никак не связанному с нефтью. Его брат заключил контракт с правительством России на производство винтовок, и Роберт искал древесину грецкого ореха для стволов. И тут он наткнулся на бедлам в Баку, страшное зрелище ужасающей красоты, Максим Горький позже назвал его «гениально сделанной картиной мрачного ада»4. Баку, местечко и экзотичное, и адское, мусульманский анклав, с пиками минаретов, мечетями и дворцами, показывал приезжему два лица. Базары торговали всем, от русского сахара до персидских шелков, а за городом плотный полог черного дыма окутывал нефтеперерабатывающие заводы.

Роберт Нобель взял двадцать пять тысяч рублей из денег на древесину и выложил их за нефтеперегонный завод. Прежде местный керосин со смехом называли жижей из Баку, а теперь заводы Нобеля производили керосин, не уступающий качеством «Стандард Ойл» и в начале 1870-х годов монополизировали российский рынок. Нобель с братьями привнесли в промышленность организованное руководство и значительные фонды, а к концу десятилетия проложили трубопровод длиной восемь миль (ок. 13 км) до Каспийского моря, по которому плавали на первом в мире нефтяном танкере «Зороастр». Они первыми ввели метод непрерывной перегонки, более совершенный в отборе дистиллята по сравнению с циклической системой «Стандард». В 1879 году Нобели организовали «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» и вскоре наладили впечатляющую систему, целиком с железнодорожными платформами, цистернами и складами-депо, вытеснив «Стандард Ойл» из России. В тот год сотрудник «Стандард» Уильям Бро отправил Рокфеллеру образцы русской сырой нефти и керосина, а также предрек, что через пару лет Нобели выстоят трубопровод или железную дорогу от Каспийского моря до Черного и подготовят почву, чтобы выступить против «Стандард Ойл» на европейских рынках.

К началу 1880-х годов две сотни перегонных заводов громоздились на залитых нефтью склонах Баку, а в 1883 году – как и предсказывал Бро – железная дорога соединила Баку на Каспийском море с Батуми на Черном. Мощные русские скважины давали такое невероятное изобилие, что было дешевле производить нефть в России, а не в Титусвилле, и дешевый керосин вскоре наводнил европейские рынки, сбивая цены «Стандард». Американский консул в Батуми, Дж. К. Чамберс, которого «Стандард Ойл» отправила собрать сведения, информировал Рокфеллера об этих процессах и высказал обеспокоенность «донкихотскими амбициями» русских «убрать американский керосин с мировых рынков»5. Какая бы прохлада ни сквозила между Рокфеллером и чиновниками, за морем они работали сообща, пытаясь остановить падение цен на американскую нефть. Отдавая дань Госдепартаменту, Рокфеллер позже сказал: «В деле открытия путей к закоулкам мира нам помогали наши посланники, министры и консулы»6.

Казалось, что, когда началось российское вторжение, Рокфеллер дремал, подавив всех крупных конкурентов внутри страны. В 1885 году его гамбургский агент Чарльз Ф. Л. Мейсснер доложил о массовом российском проникновении на европейские рынки, и Рокфеллер, обескураженный, резко выпалил своему исполнительному комитету: «Я теряюсь в догадках, как можно было перевозить грузы в масштабах, о каких сообщают из Швейцарии и других мест, чтобы мы не получили об этом больше информации»7. В ответ Рокфеллер применил необычно сильные меры, урезав цены в Европе и начав сложную кампанию с распусканием слухов, ставящих под сомнение безопасность российского керосина. Его документы раскрывают бесчисленные секретные контакты в парижских и лондонских отелях с непонятными самозваными посредниками, выясняющими, не хотела ли бы «Стандард» купить акции «Братьев Нобель» или поучаствовать в разделе с ними европейских рынков. В 1885 году странствующий эмиссар «Стандард» У. Г. Либби провел переговоры с Нобелями в Санкт-Петербурге, но начинания застопорились. Власть Нобелей в России всецело зависела от их отношений с деспотичным царистским правительством, и они не собирались впускать «Стандард Ойл» в свой заповедник.

К середине 1880-х годов на мировой нефтяной арене появилась новая мощная сила. Парижская семья Ротшильдов, во главе с бароном Альфонсом де Ротшильдом, построила нефтеперегонные заводы в Риеке и Триесте на Адриатическом море. Создав «Каспийско-Черноморское нефтепромышленное и торговое общество» – лучше известное по русской аббревиатуре БНИТО, – они приготовились делать состояние на недорогой российской нефти. Как только Ротшильды вошли в бизнес, к Рокфеллеру просочились донесения, что Нобели серьезно задолжали Ротшильдам, не могут выполнить обязательства по платежам и, возможно, будут вынуждены объединиться с французскими банкирами. Многие годы Ротшильды, Нобели и «Стандард Ойл» ходили кругами, каждый пытался наладить связи со второй стороной и отсечь третью.

Энергичная конкуренция за границей подняла боевой дух Рокфеллера, и он даже начал наставлять коллег: «Мы не устарели и не спим, нам следует энергично взяться за дело и быть готовыми к любой судьбе; мы добиваемся целей, учимся трудиться и ждать»8. И Рокфеллер, и Арчболд хотели отказаться от работы через европейских брокеров и вместо этого открыть собственные товарные дочерние фирмы. Некоторое время их сдерживал Бенджамин Брюстер, а Рокфеллер предпочитал консенсус и не хотел идти против его воли. Когда в 1888 году Ротшильды создали британскую фирму по продаже нефти, доводы Брюстера рухнули, и двадцать четыре дня спустя «Стандард Ойл» создала первый филиал за морем, «Англо-американскую нефтяную компанию», которая вскоре монополизировала торговлю нефти в Британии. Два года спустя «Стандард» запустила «Немецко-американскую нефтяную компанию» в Бремене, для работы на рынке северной Германии. Рокфеллер, не устаревший и не спящий, поставил нефтяной терминал в Роттердаме, заключил сделку на поставки всего объема сырой нефти во Францию, взял акции в нефтяных фирмах Голландии, Италии и Скандинавии и организовал жаркие ценовые войны с Индией. Взяв пример с Нобелей, «Стандард» запустила первый нефтяной танкер-пароход в Европу, первое исполинское судно, перевозившее миллион галлонов нефти, а вскоре с Бродвей, 26, управляли целым океанским флотом.

Несмотря на низкие цены российской нефти, в конце 1880-х годов «Стандард» вытеснила ее из Америки и сохранила почти восемьдесят процентов мировых рынков. При всех жалобах на поддельный керосин, которые Рокфеллер слышал во время своих европейских поездок, Нобели и Ротшильды так и не смогли сравниться по качеству с продуктами «Стандард» или превзойти ее слаженную работу. Арчболд считал, что русские не справились с объединением отрасли внутри страны – то есть с подавлением конкуренции и созданием треста, – что оставляло их на второстепенных ролях. «Если бы российская нефтяная промышленность предприняла столь же быстрые энергичные шаги, как «Стандард Ойл компани», русские господствовали бы на многих мировых рынках, что пошло бы только на пользу американской нефтяной промышленности»9.

Возможно, Нобели и Ротшильды и не являлись смертельной угрозой «Стандард Ойл», но они и не капитулировали перед нею, как это сделали многие американские соперники. Противоборствующие силы неоднократно сталкивались в нефтяных войнах 1890-х годов, периоды яростной конкуренции в этой затянувшейся битве перемежались с удобными соглашениями о разделе рынков. Когда в начале 1890-х годов конкуренция вынудила урезать цены, Рокфеллер выступал за тактическое сближение с давними противниками и приглашал барона Альфонса де Ротшильда тайно посетить Бродвей, 26. Отчет Арчболда Рокфеллеру о встрече в июле 1892 года раскрывал, что под маской конкуренции Ротшильды очень хотели договориться со «Стандард Ойл»:

Мы пришли с ними к предварительному соглашению… Мне вряд ли нужно еще раз докладывать, что всем сторонам представляется желательным, чтобы дело оставалось чрезвычайно конфиденциальным. Мы решили, что лучше, если мы не будем встречаться с людьми Нобеля, и по этому вопросу на них выйдут Ротшильды. Барон Ротшильд обращался к нам очень вежливо, и мы порадовались, что он свободно говорит по-английски, что значительно упростило переговоры^10.

В итоге, граф Сергей Витте, министр финансов России, расстроил планы большого союза «Стандард Ойл» с Нобелями и Ротшильдами – к разочарованию бесчисленных европейских карикатуристов, привыкших высмеивать неловкие объятия осьминога и медведя. Все это время Россия продолжала качать сырую нефть, и к концу 1890-х годов на некоторое время опередила Соединенные Штаты по добыче, хотя «Стандард Ойл» умело затмила ее в переработке.

К 1890-м годам стало очевидно, что залежи нефти присутствуют подо всей земной корой, и только по странной случайности (и своевременно проявившемуся остроумию янки) в Титусвилле зародилась промышленность. В 1884 году голландские бурильщики начали искать нефть на Суматре, а шесть лет спустя получили королевскую грамоту на эксплуатацию резервов Голландской Ост-Индии и окрестили компанию «Ройал Датч». Тем временем наготове выжидал еще один напористый соперник. В 1891 году предприимчивый лондонский торговец Маркус Сэмюэл подписал контракт с Ротшильдами на продажу их керосина на Дальнем Востоке. Для экспорта российского керосина на азиатские рынки Сэмюэл решил воспользоваться Суэцким каналом. Чтобы поставить нефть на Дальний Восток из Нью-Йорка требовалось четыре месяца, а из Батуми она доезжала всего за один. Сэмюэл специально спроектировал судно-танкер «Мюрекс» в соответствии со строгими ограничениями канала, но нанятые в Лондоне агенты «Стандард Ойл», стремясь посеять сомнения в проекте, все равно распространяли грязные слухи о «влиятельной группе финансистов и торговцев» под «влиянием евреев», планирующей водить по каналу танкеры^11. Рокфеллер позже разражался тирадами против «наших азиатских конкурентов под властью евреев, которые кричат «Волки! Волки! «Стандард Ойл компани» и продолжают заходить и контролировать рынки»12. (Однажды он сравнил предположительно «честные» методы «Стандард Ойл» со «старой-престарой еврейской привычкой обращаться с одним клиентом по-одному, а с другим по-другому»13.) Отбившись от их словесного саботажа, Сэмюэл сумел одержать решительную победу над «Стандард Ойл», и скоро вся Азия узнала его фирменные красные нефтяные канистры, отличающиеся от синих канистр «Стандард».

В 1892 году при процветающей добыче нефти в Бирме и на Яве «Стандард Ойл» с запозданием признала необходимость согласованных действий на азиатских рынках. Она тщетно пыталась выкупить дело и у «Ройал Датч», и у Маркуса Сэмюэла, который в 1897 году переименовал свою компанию в «Шелл транспорт энд трейдинг компани» в честь старого семейного предприятия по изготовлению шкатулок, украшенных ракушками. «Стандард» даже снизошла до торговли русским керосином, чтобы обслужить своих азиатских клиентов. Наконец, она создала серию азиатских баз и приписала небольшую армию агентов в Шанхай, Калькутту, Бомбей, Йокогаму, Кобе, Нагасаки и Сингапур. Ее агенты продавали керосин «Стандард», помесив канистры в деревянные каркасы, так как азиаты пускали жесть от канистр на кровлю, а дерево превращали в предметы домашнего обихода. Несмотря на все умные маркетинговые уловки «Стандард Ойл» была вынуждена сосуществовать с «Ройал Датч» и «Шелл», которые в начале 1900-х годов слились и создали конкурирующую империю. С этого момента конкуренция установилась как неизбежный факт международного нефтяного бизнеса – несмотря на множество тайных сделок по разделу рынка – и оставался лишь вопрос времени, когда смертельная зараза конкуренции проникнет в Северную Америку.

* * *

Хотя за границей существовала угроза новых конкурентов, в Америке «Стандард Ойл» казалась всемогущей. Всё в ее операциях было колоссальным: двадцать тысяч скважин закачивали объемы своей добычи в четыре тысячи миль (ок. 6500 км) труб «Стандард Ойл», которые несли сырую нефть к морю или к железнодорожных цистерн «Стандард Ойл». Концерн теперь давал работу ста тысячам человек и управлял экспортом в Европу пятидесяти тысячам баррелей нефти ежедневно. Детище Рокфеллера можно было обсуждать только в превосходной степени: самая большая, самая богатая, самая пугающая и восхищающая деловая организация в мире. Фирма из года в год приносила стабильные, надежные доходы, и Рокфеллеру можно было простить его уверенность в том, что он перехитрил деловой цикл. Для человека, жаждавшего порядка, он достиг своего апогея. Он больше не зависел от милости непредсказуемых экономических сил и процветал даже во время спадов.

Рокфеллеру все больше нравилась гармоничная работа его фантастической машины и аккуратное упорядоченное течение его дней. Каждое утро, прибывая на работу, он садился за свой стол-бюро и изучал две стопки бумаг, в одной лежали принятые решения, во второй – вопросы, которые следует обдумать, и он медленно прорабатывал обе. Начиная с 1880-х годов он взял за правило никогда не вести дело с незнакомцами и даже не встречаться с ними, избегая и нежелательные просьбы, и споры. Это упрощало его жизнь, но также укрепляло тревожащий образ неприкосновенного магната, скрытого за кулисами.

Многие критики Рокфеллера утверждали, что он разделил свою жизнь на отсеки и держал два комплекта моральной бухгалтерии: одна управляла его примерной частной жизнью, а другая оправдывала предосудительное деловое поведение. Но он считал свою жизнь цельной, следующей одним и тем же высоким идеалам. Отойдя от дел, он писал президенту Гарварда Чарльзу Элиоту касательно «Стандард Ойл»: «Я могу заявить без колебаний, что ни одна деловая организация, с какой я был связан, не руководствовалась более высокими идеалами»14. Одним из способов поддержать эту веру заключался в приеме лицемерно отзываться об оппонентах, которых он поносил, как отъявленных негодяев. «Другие были способны на всевозможные трюки, смешивали бензин с нефтью и прочее», – говорил он о конкурентах нефтеперегощиках^15. Никто так не ждал обмана, как Рокфеллер, и никто не был так готов занять позицию морального превосходства, как он. Чтобы убедить себя, что он в высшей степени этичный предприниматель, он дал новое точное определение этого понятия: он всегда особо подчеркивал тот факт, что он соблюдал контракты, оплачивал счета и долги незамедлительно, обращался с мелкими акционерами честно и никогда не разводнял акционерный капитал. Подтверждая честный набожный образ, он постоянно повторял эти идеалы, как заклинания, и, чем больше скептиков копались в его сделках с железными дорогами или тайными дочерними компаниями, тем больше он утверждался в своем компенсирующем кодексе деловой чести. Это делалось не столько для того, чтобы убедить скептично настроенную публику, сколько для сохранения образа в собственных глазах, так как Рокфеллер отчаянно нуждался в хорошем мнении о себе, в том числе и самомнении.

Еще больше ослепляло Рокфеллера по отношению к его неблаговидным поступкам то, что к 1800-м годам он всегда стоял в стороне от любого переполоха. Теперь он стал опытным кукловодом, умело дергающим за мастерски спрятанные ниточки своих марионеток. Будучи главной фигурой «Стандард Ойл», он оставался единственным, кто не нес никакой прямой ответственности. Он подобно государственному деятелю занимался общей политикой и отслеживал действия своих полководцев, которые посылали ему подробные отчеты и зачастую бесстыдно хвастались неблаговидными поступками. Рокфеллер же отвечал краткими, неопределенными письмами. Он никогда не верил в полную конфиденциальность, даже во внутренних меморандумах, и создал лаконичный туманный стиль, лишенный имен и конкретики, который сбил бы с толку любого прокурора. Создавая автономную структуру, Рокфеллер мог руководить «Стандард Ойл», одновременно обходя стороной ответственность, убирая свидетельства и избегая контакта с жертвами. Это позволяло ему дистанцироваться от грязной работы внизу и изображать неведение. Когда ему предъявили хорошо задокументированные примеры тактики устрашения со стороны подчиненных, он любезно допустил некоторые неосмотрительные поступки чрезмерно усердных сотрудников и занял позицию беспомощного наблюдателя. Но, если изучить стопки писем, отправленных ему соратниками, образ невинности рушится. Он знал все, что происходит, и теперь, впервые, мы можем зафиксировать это. По этой причине мы время от времени будем отвлекаться от непосредственного рассказа о жизни Рокфеллера и изучать полученные им отчеты. Они не оставляют сомнений в том, что он являлся мозгом операции и направлял деятельность, которую, по его заявлениям, он осуждал, и задавал тон подчиненным. Это, разумеется, нисколько не проясняет загадку, как ему удавалось совмещать столь разные грани своей жизни – как просвещенный патрон Семинарии «Спелман» мог одновременно быть жестоким владыкой «Стандард Ойл». Мы можем только показать, как он объяснял свое поведение самому себе и окружающим; учитывая отсутствие писем или дневников, проливающих свет на вопрос, мы мало можем сказать о подсознательных путях, которые привели его к этому, или умственном напряжении, которое это могло вызывать.

В своих мемуарах Рокфеллер намекает, что «Стандард» не брала скидок после 1880 года, тогда как его документы свидетельствуют: сговор с железными дорогами стал только более дерзким. К началу 1880-х годов железные дороги уступили первенство в транспортировке нефти трубопроводам, в основном принадлежащим «Стандард», которые теперь передавали более три четверти сырой нефти от скважин Пенсильвании к прибрежным городам, при этом с собственных заводов «Стандард Ойл» брала только половину тарифа. Неудивительно, что, когда железные дороги ослабели, «Стандард Ойл» лишь еще больше запугала их. Концерн владел фирмой «Галена-Сигнал Ойл компани», которая монополизировала изготовление высококачественных железнодорожных смазочных веществ. Просто прекратив поставки незаменимого жира, она могла застопорить работу любой железной дороги. Если «Стандард» желала получить скидку, она просто делала наценку на цилиндровое и моторное масла «Галена». Кроме того Рокфеллер продолжал разыгрывать свой любимый козырь: парк железнодорожных цистерн. К концу 1880-х годов «Стандард Ойл» отдавала в лизинг вагоны ста девяносто шести железнодорожным компаниям, вынуждая большинство из них платить двойную дань Бродвею, 26, – то есть отчисления за путь в одну сторону, когда вагоны шли полные нефти, а потом в обратную сторону, когда они возвращались пустыми.

Одна из причин продолжительной заботы Рокфеллера о железных дорогах после трубопроводной революции заключалась в том, что он сам держал в них значительные инвестиции. Он признал это, заявив, что акционеры «Стандард Ойл» «пока шли годы, становились все больше и больше фактором в проблемах железных дорог и других предприятий»16. В то время железнодорожные акции были в числе немногих ценных бумаг первоклассных заемщиков, доступных богатым инвесторам, что означало, что Рокфеллер много вложил в «Эри», Нью-Йоркскую Центральную и другие дороги, перевозящие нефть. В марте 1881 года Рокфеллер написал А. Дж. Кэссетту из Пенсильванской железной дороги о слухах выпуска в ближайшее время его железнодорожной компанией акций на четыреста тысяч долларов. Он предлагал установить совместный частный счет акций Пенсильванской – с тем, что Рокфеллер сделает выплату^17. Была ли реализована эта сделка, неясно, но это свидетельство явной попытки сотрудничать с крупным руководителем железнодорожной компании.

Позже, когда Ида Тарбелл превратила манипуляции железными дорогами в главный пункт своего обвинения «Стандард Ойл», Рокфеллер заявил, что не знал о подобных сделках и что ими занимались его коллеги, тогда как сам он царственно посвящал себя более общим вопросам. В действительности его бумаги отражают, что он либо непосредственно встречался с президентами железных дорог, либо получал живые подробные отчеты о переговорах от Флаглера, Арчболда, О’Дэя, Пейна, Уордена и ранее малозаметной фигуры, полковника У. П. Томпсона, который в свое время возглавлял на стороне конфедератов кавалерийское формирование Виргинии. Секретарь «Стандард Ойл, Огайо» и шурин влиятельной фигуры в «Стандард» Джонсона Н. Камдена, полковник Томпсон делил место в кливлендской конторе с Рокфеллером и Пейном, и его письма предоставляют множество доказательств крупного железнодорожного сговора в 1880-х годах. Рокфеллер представлял все так, будто безобразия происходили далеко от него, но его полностью информировал Томпсон, который любил хвалиться своими маневрами.

Бумаги Рокфеллера полны примеров скидок, полученных значительно позже 1880 года. В марте 1886 года Уильям Г. Уорден доложил из Филадельфии, что Пенсильванская железная дорога согласилась на следующие скидки: Пятьдесят два цента за баррель на перевозку нефти из Ойл-Крик в Нью-Йорк (против указанного тарифа в семьдесят восемь сентов) и тридцать девять центов до Филадельфии (против шестидесяти пяти центов для остальных переработчиков). Рокфеллер всегда настаивал, что конкурентное преимущество «Стандард» не имело ничего общего со льготными транспортными тарифами, но его корреспонденция раскрывает, что одни только скидки могли сделать из неприбыльного завода прибыльный. В 1886 году полковник Томпсон сказал ему, что продолжать с новым заводом по производству нафты в Ойл-Сити (нафта – это фракция сырой нефти, из которой изготавливают бензины и растворители) имеет смысл, только если «Лейк Шор» отвезет готовый продукт в Кливленд за десять центов вместо семнадцати^18. Во время переговоров полковник Томпсон сообщил, что низкие грузовые тарифы позволили бы реабилитировать в противном случае несостоятельный нефтеперегонный завод в Ойл-Сити. Когда это возможно, Томпсон предпочитал устные соглашения, сказав однажды Рокфеллеру о его переговорах с двумя железными дорогами: «Думаю, они признают нежелательность постоянного письменного контракта»19.

Закулисные сделки с железными дорогами неизбежно порождали в то время больше домыслов, но без доказательств. Маркетинговая же деятельность треста в конечном итоге привела к погибели, так как напрямую затрагивала потребителей и десятки тысяч мелких предпринимателей, в каждом избирательном округе. В 1870-х годах Рокфеллер начал создавать торговую организацию, чтобы устранить посредников, независимых агентов, которые зарабатывали от трех до пяти центов на галлоне керосина. Так как они занимались керосином «Стандард» и продуктами конкурентов – ситуация для Рокфеллера невыносимая – и часто больше заботились не о расширении рынков, а о том, чтобы ободрать потребителей, он решил от них избавиться.

Более того, поток «Стандард» с нефтеперерабатывающих заводов был теперь слишком огромен, чтобы полагаться на фрагментированную устаревшую систему распространения. Спрос на керосин быстро разрастался, так как продукт освещал мельницы, заводы, отели и конторы в растущих городах. Чтобы эксплуатировать эффект масштаба, Рокфеллер отметил «Нам надо было продавать там, где шел до сих пор один галлон – три или четыре, а чтобы добиться этого – нельзя было довольствоваться наличными способами»20. Чтобы получить крупное низкозатратное производство «Стандард» нужны были огромные гарантированные продажи. Это вынуждало Рокфеллера вертикально интегрировать всю отрасль, контролируя весь процесс, от скважины до потребителя.

Около 1882 года трест провел революционное усовершенствование. Он начал убирать старую систему распространения с ее тележками, заставленными болтающимися бочками и вложил миллионы долларов в сооружение тысяч цистерн-повозок, чтобы обслужить каждый город страны. Рокфеллер прославлял эффективность новой системы: «Я верю, это один из лучших способов получить и удержать торговлю»21. Система работала следующим образом: железнодорожные цистерны или трубопроводы «Стандард» доставляли переработанную нефть в контейнеры для хранения, и там заполнялись цистерны-повозки. Затем повозки разъезжались по местным продуктовым и хозяйственным магазинам – главным розничным точкам, – где наполняли специальные канистры, предоставленные трестом. Иногда, при яростном несогласии владельцев магазинов, цистерны даже ездили от двери к двери, продавали напрямую домовладельцам, и «Стандард» погрузилась прямо в розничную торговлю. (В некоторых местах трест манипулировал продавцами, говоря, что откажется от такой практики, если владельцы магазинов будут продавать только керосин «Стандард».) Концерн также продавал, почти по себестоимости, нагреватели, плиты, лампы и светильники, чтобы расширить рынок; в духе современной корпорации «Стандард Ойл» создавала спрос и удовлетворяла его, а услужливые агенты помогали потребителям чистить лампы и горелки, чтобы продлить срок их службы.

Продавцы продуктов и скобяных товаров сопротивлялись требованию закупать керосин только «Стандард Ойл» или уходить из дела. Вместе с оптовиками, которые тоже устарели из-за маркетинговой работы «Стандард», они выступили самыми могущественными врагами Рокфеллера. В целях удобства, Рокфеллер никогда не видел этих людей, не имел к ним симпатий и винил их в том, что они стоят на пути прогресса. «Разумеется, естественно, что возница дилижанса будет враждебен железным дорогам, а хозяин, для которого привычно держать небольшой трактир, будет смотреть с неприязнью на большие роскошные отели»22.

Так как недобросовестные продавцы часто подменяли керосин «Стандард Ойл» продуктом низкого качества от независимых производителей, Рокфеллер надеялся, что его маркетинг обеспечит единое качество продуктов «Стандард Ойл». В 1870-е ежегодно из-за некачественного керосина гибли от пяти тысяч до шести тысяч человек^23. Но «Стандард Ойл» получила свою долю жалоб и была завалена претензиями, что ее керосин испускает неприятный запах, образует корку на фитилях и коптит. Однажды в Кливленде разгневанная женщина пробилась в контору Рокфеллера и потребовала ответить, что он планирует делать с этим плохим керосином. В негодовании он проследовал в лабораторию и отдал образец женщины на анализ, результаты неизвестны. На Бродвей, 26, он отслеживал деятельность комитета по производству, который жег керосиновые лампы по шесть часов, чтобы проверить качество нефти. Всегда остро реагируя на претензии, Рокфеллер часто винил плохие фитили и разработал фитиль «Акме», в попытке снять эти жалобы. К его изумлению, клиенты продолжали ворчать, даже переключившись на предположительно надежный предмет.

Торговые фирмы «Стандард» вели себя с такой контролируемой жестокостью, что стали самой ненавидимой частью всей организации. Следует вспомнить, что «Стандард Ойл» была федерацией компаний, не единой фирмой, и во многих дочерних компаниях имела лишь долю. Это приводило к неприятностям, так как «Стандард» часто сохраняла изначальных хозяев и оставляла им значительную долю автономии. Когда концерн поглотил существующие сбытовые концерны, в организацию пришло несколько негодяев, бросавших тень на имя «Стандард Ойл». Позже Рокфеллер изображал неведение об их действиях и отрицал ответственность, хотя, как мы увидим, его предостерегали об их методах.

В 1873 году «Стандард» тайно приобрела половину «Чесс, Карли энд компани», у которой был нефтеперегонный завод в Луизиане и прибыльная торговая деятельность на юго-востоке. Владелец, Ф. Д. Карли, бывший методистский священник, установил новый стандарт безжалостных методов в продаже нефти. Конфиденциальные донесения сообщали Рокфеллеру, что Карли был очаровательным негодяем, заядлым игроком, который с заседаний правления шел прямо к своему букмекеру; даже уклончивый Рокфеллер эвфемистично упоминал о «потребности в равновесии» у Карли^24. Хотя Рокфеллер планировал заполнить правление «Чесс, Карли» большинством директоров «Стандард», Карли до 1881 года сопротивлялся непосредственному контролю Бродвей, 26, и прошло еще пять лет, прежде чем «Стандард» проглотила фирму целиком и переименовала в «Стандард Ойл, Кентукки».

К тому моменту «Чесс, Карли» являлась синонимом жестокой тактики. Когда Ф. Д. Карли узнал, что давний соперник «Стандард Ойл» Джордж Райс отправил каких-то семьдесят баррелей керосина продавцу в Луисвилле, он отреагировал с яростью. Как директор Луисвилл, Нашвилл и Большой южной железной дороги, которая дала Райсу низкие грузовые тарифы, Карли поручил подчиненному набросать безапелляционное письмо к грузовому агенту железнодорожной компании, сказав ему в точности, как обращаться с Райсом: «Пожалуйста, закрутите гайки»25. Когда следователи нашли письмо годами позже, цитата мелькала в заголовках газет по всей Америке.

Карли шел на крайние меры в попытке остановить конкурентов. Узнав, что Райс планирует поставлять керосин в Колумбус, штат Миссисипи, он отправил в местные лавки недвусмысленное письмо: «Если вы не купите наш керосин, мы откроем продуктовую лавку и будем продавать товары по себестоимости и вытесним вас из дела»26. Карли не блефовал. Он поставил лавку, где продавал керосин «Стандард Ойл» по сниженным ценам, а также овес, мясо, сахар, кофе и другие предметы для дома по тем же ценам или ниже. Во многих населенных пунктах продавцы с радостью согласились на пятипроцентную скидку, которую Карли предлагал на продукты питания в обмен на согласие брать только керосин «Стандард», одна из многих антиконкурентных практик, доведенных «Стандард Ойл» до совершенства, которая повлияла на будущее антимонопольное законодательство. Невзирая на волнение публики, Рокфеллер заявлял, что не знал о приемах Карли. Тем не менее в какой-то момент полковник Томпсон конфиденциально сообщил Рокфеллеру, что Карли «скрытный вероломный» человек с «темными нечестными секретами» и жульничает даже в своих соглашениях со «Стандард Ойл» 27.

В 1878 году «Стандард Ойл» смело расширила территорию сбыта, купив сорок процентов акций в «Уотерс-Пирс компани», которая располагалась в Сент-Луисе и работала на широкой территории от Арканзаса до Техаса. Было решено, что «Чесс, Карли» монополизирует торговлю керосином восточнее Миссисипи, тогда как «Уотерс-Пирс» будет контролировать юго-запад. Сделка с «Уотерс-Пирс» привела в трест еще одного известного негодяя, Генри Клея Пирса, в сравнении с которым Ф. Д. Карли был просто ангелочком. К девятнадцати годам сын сельского доктора монополизировал торговлю керосином в Сент-Луисе, а затем сел на пони и расширил дело в Арканзас и Техас. Генри Клэя Пирса не защищали даже в «Стандард Ойл». Один руководитель вспоминал его как одаренного коммерсанта, но добавил: «Он не поступал честно там, где можно было смошенничать. Он был в меру радушным и вежливым, и, только когда попадал в переплет с людьми, становился подлым. Тогда они понимали, что это сражение. Он был величайшим борцом»28.

Опять же, заботясь о своих интересах, Рокфеллер, отрицал, что знал о скандальных приемах продавцов «Уотерс-Пирс» и описал Пирса как человека непредсказуемого, действовавшего по собственной инициативе. Он уверял, что не уделял и «минуты за месяц местной торговле» и что исполнительный комитет запрещал любые крайности, когда о них становилось известно, но из его бумаг видно, что он получал подробный отчет об особо тяжких преступлениях и нарушениях Пирса^29. Когда Пирс совершил в высшей степени прибыльную вылазку на Мексиканский рынок в 1880 году, полковник Томпсон доложил Рокфеллеру, что это было достигнуто «в основном уклонением от огромной пошлины, которой переработанная нефть облагается в Мексике»30. Обогатившись на операции, Пирс объявил стопроцентный дивиденд на капитал в следующем году. Томпсон неоднократно предупреждал Рокфеллера о Пирсе, обозначив его «человеком не без затеи» и перенаправил письмо «показывающее большую двуличность со стороны господина Пирса»31. Рокфеллер совершенно не упрекал Пирса, а в 1892 году предоставил ему личный заем в двести тысяч долларов – огромная сумма – и терпеливо переносил его в течение восьми лет. Очевидно, его не беспокоил авантюрный дух дела «Уотерс-Пирс».

Торговые подконтрольные фирмы «Стандард Ойл» рассредоточились по оставшимся участкам континента. В 1878 году «Консолидейтед тэнк лайн компани» заняла территорию к северу от реки Миссури, прошла через Мичиган и Миннесоту, затем расширилась на запад в Северную и Южную Дакоты. Сформированная в 1884 году «Континентал Ойл компани» охватила штаты в Скалистых горах. В середине 1870-х трест отправил в Калифорнию молодого руководителя, Уэсли Х. Тилфорда, который предвидел потенциал штата и как производителя нефти, и как потребителя; десять лет спустя «Стандард Ойл, Айова» контролировала развитую торговлю на Западном побережье. Многие раздраженные клиенты «Уотерс-Пирс» ушли в отместку к «Репаблик Ойл», нью-йоркской компании, специализировавшейся на подготовке розничных торговцев, ненавидящих трест. Разумеется, «Репаблик» тайно принадлежала «Стандард Ойл».

Около 1886 года Бродвей, 26, разделил континент на одиннадцать торговых округов, пограничные споры должен был разрешать комитет внутренней торговли. Так как фирмы вторгались на территории друг друга, их столкновения арбитрировала главная контора. Ничто так явно не раскрывает имперский характер треста, чем его рассмотрение вопросов торговых территорий, когда, как королевские привилегии, раздавались эксклюзивные права на целые штаты и области. В какой-то момент, когда «Чесс, Карли», «Уотерс-Пирс» и «Консолидейтед тэнк лайн» сцепились за девственные юго-западные земли, полковник Томпсон объяснял Рокфеллеру: «Я долгое время ждал возможности определить западные границы всех этих представителей и взять на себя смелость сказать от имени «Стандард Ойл компани», что мы не предоставляли никому права идти и занимать Колорадо, Нью-Мексико, Аризону или Мексику»32. Наконец, «Стандард Ойл» уступила Мексику Генри Пирсу в обмен на штат Нью-Мексико.

Когда Рокфеллер начинал контролировать торговую территорию, он яростно бился за нее и сразу же посылал войска, чтобы дать отпор мельчайшему посягательству. Если «Стандард Ойл» замечала хотя бы одну партию чужой нефти на своей территории, она отслеживала источник через железнодорожных агентов и быстро действовала, чтобы перекрыть ему путь. Торговые люди «Стандард Ойл», как известно, отслеживали повозки конкурентов и при необходимости ставили цены ниже. Этот непрекращающийся напор, эта неугасающая жажда победы происходила от самого Рокфеллера. Когда ему сообщили, что в Сент-Луисе появились конкуренты, он наставлял Оливера Пейна: «Прискорбно слышать, что эти участники открыли агентство в Сент-Луисе. Мы не должны позволить им получить дело. Почему бы не дать им хороший, жесткий, энергичный отпор, все вернуть и не позволить им там обосноваться, и то же в Сент-Пол»33.

В качестве краеугольного камня системы Рокфеллер выстроил обширную разведывательную сеть и собирал каждый месяц обширные картотеки отчетов местных агентов, отражающие каждый баррель нефти, проданный независимыми торговцами на их территории. С Бродвея, 26, титан мог увидеть самые отдаленные уголки своих владений. Шпионы «Стандард Ойл» собирали значительную часть информации у бакалейщиков и железнодорожных грузовых агентов. Один кливлендский перегонщик обнаружил, что «Стандард» платила его бухгалтеру двадцать пять долларов в месяц, чтобы тот сообщал об их грузах, торговые секреты отправлялись на почту Кливленда в ячейку 164. Репутация «Стандард» – вездесущей и видящей все – была совершенно заслуженной.

Бешеный натиск продавцов «Стандард» становится понятен в свете секретной политики, которую Арчболд изложил Рокфеллеру в письме 1891 года. От представителей компании ожидалось, что они будут контролировать не менее восьмидесяти пяти процентов – а, если возможно, гораздо больше – торговли в своем районе, труднодостижимая планка, которая подталкивала их к агрессивным приемам^34. Так как они имели карт-бланш на снижение цен и, если необходимо, на использование любых других средств, чтобы удержать торговлю, во многих городах они устраивали целые сражения. Один раскаявшийся торговец «Стандард Ойл» по имени Чарльз Вудбери вспоминал любимую тактику устрашения: «Постоянные сплетни, что выжившие независимые перегонщики, возможно, недолго еще будут поставлять керосин, беспокоили их клиентов»35.

Рокфеллер не находил ничего предосудительного в разведывательной сети и никогда не понимал вечного возбуждения по этому поводу. «Практика «Стандард Ойл компани» в этом отношении не является для «Стандард Ойл Компани» ни похвальной, ни предосудительной, – сказал он позже Уильяму О. Инглису. – Компания следовала методу, который широко используют крупнейшие и наиболее умные распространители товаров по всей стране»36. Тем не менее некоторые в «Стандард Ойл» отказывались опускаться до подобных методов. Чарльз Вудбери отказался подслушивать конкурентов, тогда его начальник сухо настоял: «Мы намереваемся не просто ухватить суть ситуации – мы должны контролировать ее». Вудбери ответил: «Но это шпионаж. Я не могу встать рядом с ними и сделать так, чтобы они начали обсуждать детали»37. Ему выговорили за подобную брезгливость, и он ушел в протесте. Вспоминая тот случай в 1911 году, Вудбери отпустил колкие комментарии касательно предполагаемого простодушия Рокфеллера. «Результаты получались такие, как просил мастер, – объяснил он. – Детали [Рокфеллеру] нет нужды знать. Он мог быть предоставлен самому себе, держаться в тени. Он выбрал свою команду»38. Другими словами, Рокфеллер установил цели, подстегнул энтузиазм, затем сказал, что ничего не знал о неизбежных последствиях.

Чтобы оправдать свои действия перед совестью – необходимость для Рокфеллера, – ему нужно было обратиться к главной теме: дешевый свет для человечества. Приехав в ранние дни к скважине в Ойл-Крик, он молча смотрел на нее, затем провозгласил: «Это свет бедняка»39. Такие замечания не делались просто для публичных заявлений, они были характерны для его переписки. В 1885 году он наставлял молодого коллегу Генри К. Фолджера: «Пусть хорошая работа продолжается. Нам следует помнить, что мы очищаем нефть для бедного человека, и нужно, чтобы он получил дешевый и качественный продукт»40. Рокфеллер рос в уединенных фермерских домах, читал при свете свечи и понимал революционное значение дешевого керосина.

Рокфеллер всегда имел более одного мотива для любого действия и в борьбе за дешевый керосин его определенно подталкивал не только альтруизм. Он был одержим низкозатратным производством больших объемов, чтобы удержать долю рынка, даже если при этом временно жертвовал прибылью. Как он отметил: «Этот факт «Стандард Ойл компани» всегда держала в уме: что мы должны предоставлять лучшую услугу и довольствоваться ростом объема коммерции, а не ростом дохода, чтобы завлечь других конкурировать с ними»41. Обсуждая цены с подчиненными, Рокфеллер часто напоминал им: «Мы хотим продолжить, в разумных пределах, ту политику, которая даст нам самую большую долю коммерции»42.

Общество так долго терпело жесткие методы треста, потому что верило, что он, в долгосрочной перспективе, удешевляет керосин и проводит относительно доброжелательную диктатуру. Как с пренебрежением журналист Генри Демарест Ллойд написал Джорджу Райсу в 1891 году: «Так что публика – дорогие глупцы – верит, и это совершенно примиряет ее – бесчестных глупцов – с грабежами, предательствами и убийствами, которые принесли ей легендарную дешевизну»43. Сбитые с толку реформаторы ругали трест и за дороговизну, и за дешевизну, за обдирание потребителей и за цены ниже, чем у конкурентов. Джон Арчболд сформулировал этот парадокс: «Обычно предполагается, что в какое бы время и по какой бы причине «Стандард» ни повысила цены, она притесняет потребителей, если же, наоборот, она понижает цены, она притесняет конкурентов»44. Разумеется, правдой, зачастую, было и то, и другое, так как «Стандард Ойл», если не сталкивалась с конкуренцией, держала высокие цены и опускала, если нужно было приструнить соперников. С учетом всех фактов трест пользовался монополистической властью и держал искусственно заниженные цены, чтобы не допустить конкуренции.

В целом, «Стандард Ойл» превосходно справлялась с поставкой керосина по доступным ценам. Компания славилась гораздо более низкой себестоимостью единицы продукции, чем у конкурентов и с годами постоянно снижала цены. Между 1880 и 1885 годами средняя стоимость очистки галлона сырой нефти упала с двух с половиной до полутора центов. В 1890 году в одном редком газетном интервью Рокфеллер крайне уверенно сказал, что с рождения «Стандард» двадцать лет назад розничная цена на керосин упала с двадцати трех с половиной до семи с половиной цента за галлон. Только половина этого падения, настаивал он, обязана резкому падению цен на сырую нефть, и приписывал значительную долю экономии системе цистерн-повозок. В начале 1900-х годов Бюро корпораций объясняло значительное снижение цен на керосин резким спадом цен на сырую нефть, а не суперэффективным управлением «Стандард». Какова бы ни была правда, итоговые низкие цены надолго привили публику от яда противников «Стандард».

Многие противники Рокфеллера утверждали, что рутинное занижение цен являлось его самым смертельным оружием, даже более опасным, чем железнодорожные скидки. Как самому низкозатратному производителю отрасли, чтобы задавать конкурентов «Стандард» достаточно было просто выбросить нефть по себестоимости. Практику продавать по себестоимости или ниже, введенную впервые в 1870-х годах, усиливала система цистерн-повозок, которая позволяла тресту устанавливать цены на розницу. Неохотно вступая в ценовые войны, которые отдавали старой дарвиновской конкуренцией, Рокфеллер заявил, что урезал цены только в порядке защиты – то есть когда был вынужден ответить на снижение цен, объявленное независимыми производителями. При этом он не демонстрировал жалость к негодяям, а только добродетельно негодовал: «Эти люди не хотели совместной работы. Они хотели конкуренции. А когда они ее получили, она им не понравилась»45.

Аллан Невинс цитировал федеральное исследование хищнического ценообразования, давшее заключение, что «Стандард Ойл» практиковала его только в тридцати семи из тридцати семи тысяч городов, которые обслуживали ее цистерны-повозки, и только в ответ на снижения цен конкурентов. Однако вердикт Невинса опровергают документы Рокфеллера, изобилующие отсылками к этой практике. В письме 1886 года полковник Томпсон сообщил Рокфеллеру, что «Стандард» продавала по себестоимости при любом проявлении конкуренции и компенсировала потерю дохода, поднимая цены в менее оспариваемых местах: «Мы обнаружили, что пришлые, в основном из Питтсбурга и Нефтяного региона, имели две тысячи баррелей нефти в Цинциннати… Мы временно понизили рыночные цены в Цинциннати еще на полцента, чтобы справиться с конкуренцией и вынудить их продавать свой керосин без дохода». При этом, отмечал он, независимые производители изгнаны из Чикаго, и «мы подняли цену на двадцать пять центов или около того, без новых случаев, как мы делаем везде. Система работает хорошо, лучше, чем любая другая, какую мы можем изобрести, и думаем ее придерживаться – я прошу вас и других джентльменов помнить, что мы продаем четверть всей нефти, с которой имеем дело, без фартинга дохода для этого департамента»46.

Если «Стандард Ойл» продавала четверть всей своей нефти по себестоимости, как утверждал Томпсон, это означает, что антиконкурентные урезания цен проводились более чем в девяти тысячах городов – что совершенно не похоже на тридцать семь, названных Невинсом. Трест так бесконечно ловко устанавливал цены, пряча реальную стоимость с помощью секретных скидок, что точные расчеты невозможны. Хотя многие штаты уже объявили хищническое ценообразование незаконным, оказалось, что подобный запрет сложно реализовать. В этом вопросе Рокфеллер остался неисправимым монополистом, через несколько лет защищая снижения цен «Стандард Ойл», прокомментировал: «Если, делая это, они теряли деньги, а затем возмещали на специальном ассортименте – они возмещали разницу – разве это преступление?»47 В итоге национальный запрет на хищническое ценообразование стал неотъемлемой частью антимонопольного законодательства.

Политика дифференцирования цены оказалась для «Стандард» удобным средством на глобальном рынке. В 1880-х и 1890-х годах, пытаясь остановить приток нефти из России и Ост-Индии, компания выставила низкие цены в Европе и компенсировала более высокими ценами в Америке. Жесткий контроль домашнего рынка позволил ей вести яростные ценовые войны против Нобелей, Ротшильдов, «Ройал Датч» и «Шелл». По этой причине «Стандард Ойл» всегда считала монополию внутри страны необходимым условием для своих заморских завоеваний.

Однако «Стандард Ойл» никогда не стремилась к идеальной монополии, потому что Рокфеллер понимал, что политически разумнее оставить некоторую долю хилой конкуренции. По его признанию: «Мы понимали, что общественные настроения обернутся против нас, если мы действительно станем перерабатывать всю нефть»48. Концерн уступил около десяти процентов переработки и сбыта крошечной группе соперников на периферии. Даже в середине 1880-х годов было позволено работать девяноста трем малозначительным нефтеперегонным заводам. Будучи очень умным монополистом, Рокфеллер удерживал достаточно низкие цены, чтобы сохранять контроль рынка, но не настолько низкие, чтобы уничтожить всех устоявшихся конкурентов.

Следует опровергнуть одно общепринятое ложное мнение о Рокфеллере: он не устанавливал цены на сырую нефть безоговорочными приказами. Из его переписки видно, как нефтяные короли гадали, как поведут себя цены на сырую нефть и жаловались на спекуляции. Рокфеллер сказал в 1882 году одному из личных финансовых советников: сырая нефть «едва ли ни худший в мире товар для спекуляций… Это примерно так же ненадежно, как железнодорожные акции»49. Вероятно, главный способ, каким «Стандард Ойл» оказывала здесь влияние, – манипулярование ценами на хранение в своих трубопроводах, и фирма иногда пользовалась этим, чтобы прорвать рейды спекулянтов. Выпустив сертификаты на нефть, которую хранили ее трубопроводы, она стимулировала свободный рынок сырой нефти, а сотни тысяч людей спекулировали сертификатами или делали под них займы, создавая первый рынок нефтяных фьючерсов и задавая тенденцию цены при немедленной оплате. После того как в конце 1882 года на Манхэттене открылась Национальная нефтяная биржа, спекулянты значительно перевесили трест в закреплении цен.

Рокфеллер гордо заявлял, что «Стандард Ойл» это безупречный инструмент зарабатывания денег. В конце 1880-х годов Генри М. Флаглер показал, что фирма в среднем получает тринадцать процентов в год на чистых активах, что значительно преуменьшало ее показатели. Позже этот вопрос исследовало Бюро корпораций Тедди Рузвельта, и по их подсчетам рентабельность с 1882 по 1896 год была более значительной – девятнадцать процентов. Рокфеллер оправдывал высокую рентабельность страхом, что нефть может иссякнуть и огромные вложения треста окажутся бесполезными. Он знал, что общественное мнение будоражили заоблачные дивиденды на акции «Стандард Ойл», которые иногда достигали двухсот процентов. Эти цифры вводят в заблуждение, утверждал Рокфеллер, так как действительный капитал «Стандард Ойл», как правило, в десять раз превышал капитализацию. Если брать действительный капитал, дивиденды в двести процентов, объявленные в январе 1885 года, скорее сравнимы с двадцатью процентами – крайне высоко, но не астрономически. Такая богатая, но в целом не чрезмерная рентабельность была именно тем, что хотел видеть Рокфеллер-политик.

Рокфеллер знал, что, если будет слишком жадным, керосин могут заменить другие продукты, и это тоже сдерживало его аппетиты. Нефть была просто одним из горючих ископаемых, а керосин – одним из многих потенциальных средств освещения. Осенью 1878 года американский гений Томас Алва Эдисон гордо заявил репортерам в Менло-Парке штат Нью-Джерси, что выдумал практичную электрическую лампочку; за год он создал чудесную лампу, она ярко светила сто часов подряд и напрямую угрожала керосиновому бизнесу Рокфеллера. В новую «Эдисон электрик лайт компани» вошли влиятельные банкиры, в том числе величественный «Дрексел, Морган энд компани». 4 сентября 1882 года в помещениях Дж. П. Моргана на Уолл-стрит, 23, Эдисон повернул выключатель, контору Моргана осветил электрический свет, и это стало торжественным открытием электростанции в южном Манхэттене. К счастью для Рокфеллера, электрическая лампочка не вытеснила керосин моментально: Эдисону понадобилось время, чтобы покрыть страну электростанциями, и к 1885 года по всей Америке светило только двести пятьдесят тысяч лампочек.

В 1880-х годах многие американские города начал освещать не электрический, а мягкий мерцающий газовый свет. Долгое время нефтяники отметали природный газ как отходы производства, пока в 1883 году группа предпринимателей во главе с Дж. Н. Пью не подала его по трубам в Питтсбург. Рокфеллер быстро ухватил, что газ дополняет нефтяное дело и посоветовал Дэниелу О’Дэю разработать в «Стандард Ойл» собственные мощности в этом направлении, не обращаясь к внешним людям. О’Дэй и его полная энтузиазма команда заверили Рокфеллера, что могут подавать по трубам взрывоопасный газ на большие расстояния без сбоев. Не прошло и двух лет, как они поставляли газ из западной Пенсильвании в города штатов Огайо и Нью-Йорк, а к концу 1890-х годов Рокфеллер тайно контролировал компании, производящие природный газ в Титусвилле, Ойл-Сити, Буффало и тринадцати других местах. Как написала одна газета: «Потребители в некоторых из этих мест удивились бы узнав, что жгут газ «Стандард Ойл»50.

Пытаясь противостоять конкуренции газового освещения, Эдисон выстроил свою рекламную схему на моральном и эстетическом контрасте между добрым электрическим светом и злым газовым. Над мерцающим газовым светом, который потомки находили столь очаровательно поэтичным, он насмехался: «Это еще и противный желтый свет, совершенно не то, что цвета милого природного освещения», – и расхваливал «мягкое лучение» электрического света, «исключительно мощное и даже… идеально ровное»51. С упорством, достойным крестоносцев «Стандард Ойл», торговые агенты Эдисона подходили к клиентам, использующим «вышедшие из моды» газовые рожки, уговаривая перейти на прогрессивные электрические лампы.

Кампания по природному газу вовлекла Рокфеллера в жесткие битвы, так как главными клиентами являлись муниципалитеты, а решения всегда были крайне политизированы. Торговля природным газом, настоящий рог изобилия для взяток, подпитывала цветущую коррупцию, компании пытались обработать городских чиновников и получить права. Хотя Рокфеллер неоднократно отрицал свою осведомленность о махинациях, его бумаги раскрывают другую историю: он выполнял контролирующую функцию и знал все о деньгах, направленных политикам. Получив права от Детройта, «Стандард Ойл» выделила эмиссару Дж. А. Шелби пятнадцать тысяч наличными и десять тысяч долларов в газовых акциях. Выплата пришла с запозданием, и Шелби брюзжал Рокфеллеру: «Вы гарантируете указанную сумму, если Указ пройдет и будет утвержден мэром… Я понес значительные расходы и хочу быть уверен в быстром урегулировании, когда работа будет выполнена»52.

В битвах за природный газ рыхлые границы между политикой и коммерцией начали рушиться и исчезать. В 1886 году Дэниел О’Дэй встретился в Филадельфии за закрытыми дверями с соперником, «Коламбиа нэчурал газ компани», и был потрясен, увидев на встрече знаменитых политиков. Как он сообщил Рокфеллеру: «Я был поражен, когда узнал, кто туда входит. Все местные политики республиканцы Филадельфии в числе акционеров. Они очень боятся за инвестиции и теперь думают, что, если не заключат с нами какого-нибудь союза, они, по всей вероятности, потеряют все деньги или значительную их долю». Из чистой практической целесообразности, О’Дэй предпочел сделку с конкурентами, сказав Рокфеллеру: «Желание в целом было припереть компании к стенке, и я бы мог ему последовать, только акционеры компании могут оказаться не теми врагами, которых нам хотелось бы иметь в зак/онодательном/ собрании Пеннс/ильвании/ следующей зимой»53. Не убежденный таким прагматическим рассуждением, исполнительный комитет отказал О’Дэю.

Самые острые скандалы, связанные с природным газом, разразились в Толедо, штат Огайо, бывший губернатор которого, Чарльз Фостер, с детства дружил с Флаглером и пользовался щедростью «Стандард Ойл». В июле 1886 года О’Дэй доложил Флаглеру, что бывший губернатор согласился объединить свою «Фосториа иллюминейтинг газ компани» с новым газовым предприятием «Стандард» «Толедо» и сформировать «Нортвестерн Огайо нэчурал газ компани». О’Дэй сообщил секретные условия сделки: «Чтобы губ/ернатор/ Фостер был президентом Ко. Но чтобы мы полностью контролировали управление»54. Жители Толедо обрадовались, когда «Истерн Огайо нэчурал газ компани» решила побороться с «Нортвестерн» за право провести газ; компании пришли к компромиссному соглашению и обе получили разрешения. Затем выяснилось, что обе контролирует «Стандард Ойл», и в последовавшей сумятице городские чиновники решили, в качестве ответной меры, соорудить собственные муниципальные газовые станции.

Политики в Позолоченный век имели склонность сыпать эвфемизмами и предпочитали деньги на бочку. Поучаствовав в торгах со «Стандард Ойл», Фостер требовал воздаяние у Рокфеллера в январе 1888 года, заявляя, что у его комитета по избирательной компании долг – почти тысяча двести долларов. «Мое к вам предложение, – заявил он Рокфеллеру без обиняков, – чтобы вы послали мне чек на эту сумму… Я уже несколько лет отказывался просить вас и ваших людей о вкладах. Теперь я делаю это, потому что знаю, что вы проявляете к нам интерес, и кроме того я думал, что было бы полезно отражать удары, наносимые вам, и нашей Газовой компании^55.. В ответ Рокфеллер отправил Фостеру тысячу, не удержавшись от едких комментариев о его прошлых действиях: «Наши друзья все же полагают, что мы не получили справедливого отношения Республиканской партии, но мы рассчитываем впредь на лучшее»56.

В 1886 году «Стандард Ойл» создала «Нэчурал газ траст», крупнейшим акционером которого стал Рокфеллер. Как таковой, он председательствовал над этими грязными муниципальными схватками, хотя и держался от них на приличном расстоянии. Он внимательно следил за делом, но никогда не пачкал руки и имел возможность заявить о неосведомленности по всему спектру вопросов.

* * *

Рокфеллер пытался отрицать свою ответственность за более неблаговидные действия, у него были легионы критиков, громко заявлявших, что он их злонамеренно погубил. Как отметила Ида Тарбелл, его противники наделяли его сверхчеловеческими силами. «Сколь бы странным ни показалось утверждение, нет сомнений, что к 1884 году весь Нефтяной регион смотрел на господина Рокфеллера с суеверным трепетом»57. Каждый день почта приносила все больше бранных писем от совершенно незнакомых людей, которые проклинали его и умоляли о переменах. Больше всего желчи текло от нефтяников западной Пенсильвании, которые верили, что по утрам он только по своему усмотрению устанавливает цены на сырую нефть. Один нефтедобытчик из Брэдфорда писал: «Ситуация здесь, по правде, тревожная, и сотни семей пребывают в настоящей беде, которой бы не было, если бы цены на нефть были такими, как – тысячи людей верят – вы можете их сделать»58. Другое письмо предупреждало его: «Тысячи здесь на грани финансового краха из-за низкой цены, какую они получают за их продукт, и, если в вашей власти дать им лучшую цену, вы бы подарили благо, которое невозможно оценить, для всей этой земли»59. Иногда казалось, что эти недовольные не в состоянии понять, является ли Рокфеллер Сатаной или Санта-Клаусом, как видно из сумбурного запроса от П.О Лафнера:

Я бедолага делец на нефтяном рынке, и я был в деле восемь лет. Все это время я ругал «Стандард Ойл компани» с остальными ребятами – поносил громко и крепко. Но при всех проклятиях, какими ее осыпают, «СОК.» все еще существует и продолжает накапливать огромное богатство. Теперь, когда рынок полностью умер, а мое ремесло исчезло, я пришел к выводу, что мудро прекратить ругать «Стандард» и пробить хорошую доходную должность^60.

После полного скандалов детства с Большим Биллом Рокфеллер прекрасно чувствовал врагов и болезненно относился к росту критики. Выходя гулять, он сохранял бдительность и обладал сверхъестественным чутьем, не следует ли кто за ним; прокрасться сзади было невозможно. И все же он не доверял критикующим его и считал их мнимый идеализм неубедительным прикрытием эгоистичных мотивов. Рокфеллер видел, как он стоически несет крест всех революционных деятелей. «Мы воплощали новые идеи… – объяснял он. – Но, не сомневаясь в своей правоте, мы уверенно делали наше дело, основанное на идеях, которые представляли собой непреодолимую силу»61. Многих критиков он отождествил с конкурирующими переработчиками, которые глупым образом взяли деньги за свои заводы вместо акций «Стандард Ойл». Он мелодраматично излагал следующим образом: «Мы думаем об аде. Нет страшнее наказания для человека, чем сидеть и стонать, размышляя о том, что могло бы произойти!»62.

Будучи мишенью такого количества общественных оскорблений, Рокфеллер казался бесстрашным. «Слово «страх» отсутствует в словаре моего отца, – однажды сказал его сын, – это чувство ему не знакомо»63. Младший вспоминал, как отец отвозил его на вокзал в Манхэттене в период, когда анархисты завалили его угрозами. Сын умолял нанять телохранителей, но отец посмеялся:

«Брось, Джон, – сказал он, – я могу позаботиться о себе. Если какой-то человек окажется достаточно глуп, чтобы нападать на меня – что ж»… Он не хвалился. Я никогда не слышал, чтобы он хвалился. Но он стоял в полный рост, сжав кулаки. После его слов казалось, что, если кто-то нападет на него, он уверен в своих силах и надеется не сделать бедолаге слишком больно^64.

Младший вспоминал один вечер в Кливленде за много лет до этого, когда горничная испуганно завизжала, что наверху грабитель. Рокфеллер без колебаний взял пистолет и шагнул к задней двери, надеясь поймать незваного гостя, который уже соскользнул вниз по столбу и убежал.

Рокфеллер заявлял, что не держит зла на критиков и подходит к ним с христианской терпимостью – до тех пор пока они признавали свою ошибку. Тем, «кто сожалел о своих нападках и оскорблениях, мы легко дали прощение, так как мы сами могли надеяться на милость и прощение из высшего источника», – говорил он^65. Его частная жизнь и филантропия подтверждают, что он не был жестоким человеком и не имел садистских наклонностей. Но в противостоянии критикам он переходил на личности и часто говорил об их действиях, как о неких темных и незаконных схемах. Если он собирался совершить что-либо особенно чудовищное, он сначала находил недостатки у жертвы, затем продолжал свое дело с чистой совестью.

Рокфеллер обладал устойчивостью к критике, но все же рассердил небольшую армию смутьянов. Вероятно, самым живописным был Льюис Эмери-младший, богатый добытчик из Брэдфорда, владелец трубопровода, член законодательного собрания Пенсильвании, он стал одним из важных источников информации для Иды Тарбелл. Эмери настаивал, что он, а не Рокфеллер стал бы гораздо более влиятельным нефтяником, если бы тот играл честно. «Я имел и имею не меньше мозгов, чем Джон Д. Рокфеллер, но у меня никогда не было ни его хитрости, ни его способности пользоваться непорядочными средствами или непорядочными людьми для выполнения программы», – утверждал он^66. Значительную часть своей жизни он преследовал титана, хотя ни разу не встречался с Рокфеллером, объясняя, что тот «слишком в тени, слишком хитрый»67.

Как было видно по истории с его трубопроводом «Эквитабл» до Буффало, «Стандард Ойл» безжалостно пыталась остановить Эмери и не допустить соединения труб с железными дорогами. В 1892 году Эмери заканчивал строительство крупного трубопровода до Ханкока, штат Нью-Йорк, где рассчитывал передать нефть железной дороге «Онтарио и Запад» – «O & W» – для последующей отправки в город Нью-Йорк. Когда об этом пронюхал Арчболд, он потребовал решить вопрос с железной дорогой. Его отчет Рокфеллеру показывает, в какие тяжкие готова была пуститься «Стандард Ойл», чтобы обезвредить конкурента:

Мы провели новые беседы с людьми из «Онтарио и Запад» и полагаем, что подошли ближе к возможному взаимопониманию. Теперь мы совершенно уверены, что окончательных договоренностей со стороной Эмери не существовало, и думаем, что они теперь понимают, что тарифы, которые они обсуждали со стороной Эмери, абсурдно низки, и дело на любом подобном основании окажется нежелательным и неприбыльным. Мы сделали им деловое предложение на пятилетний срок и ожидаем ответа на этой неделе. Мы предлагаем отправлять по их линиям четыреста тысяч баррелей нефти ежегодно или, в случае невыполнения какой-либо части объема, заплатим штраф в десять процентов от существующих тарифов. Мы думаем, что для них это очень либеральное предложение^68.

«Стандард Ойл» было недостаточно продвигать собственные интересы; она активно работала, пытаясь нарушить деловые интересы противников. Бумаги Рокфеллера раскрывают, что на каком-то этапе Эмери был готов продать свои нефтяные предприятия «Стандард Ойл», и запросил семьсот пять тысяч долларов в акциях треста – эта двуличность только укрепила Рокфеллера в его нелестном мнении о критиках.

Еще одним озлобленным противником был Джордж Райс, уроженец Вермонта, независимый нефтеперегонщик из Мариетты, штат Огайо. Райс, энергичный человек с лицом бульдога, успешно пользовался скрещением мечей с нефтяным трестом. Он больше чем кто-либо возмущался несправедливыми методами «Стандард Ойл» и превратил ненависть к Рокфеллеру в свою профессию. Он возбуждал многие законодательные расследования против «Стандард Ойл», а в 1881 году опубликовал буклет «Черная смерть», антологию едких обличительных материалов из газет. Рокфеллер считал Райса никем иным как шантажистом: «Ему нравилось угрожать, беспокоить, надоедать «Стандард Ойл» с тем, чтобы продать свою довольно неважную долю в очистке нефти… Вот и вся история Джорджа Райса»69. Справедливости ради следует отметить, что Райс неоднократно пытался выжать из Рокфеллера деньги, запросив невероятные двести пятьдесят тысяч за перегонный завод, который тот оценивал всего в двадцать пять тысяч долларов. Пытаясь отделаться от этого зануды, Рокфеллер и его коллеги не могли решить, что лучше, купить его или забыть о нем. Полковник Томпсон доложил Рокфеллеру: «[Райс] признал, что, возможно, лучше завести с нами дружеские отношения и допустил, что готов прийти к некоторому соглашению, но вымогательство было написано в каждой складке его лица и отягощало каждый звук, слетавший с его губ»70. В то время Райс лоббировал федеральное расследование железнодорожных скидок «Стандард Ойл».

Райс настаивал, что «Стандард Ойл» вынашивает против него страшные заговоры, Рокфеллер же высмеивал эти идеи, как бред излишне активного ума. «Мы можем заодно предположить, что «Стандард Ойл компани» обзаведется двадцатиоднодюймовой пушкой, чтобы сбивать комаров»71. Однако из его бумаг видно, что такой залп все же был выпущен по Райсу. В 1885 году Дэниел О’Дэй заключил сделку с железной дорогой «Кливленд и Мариетта», жизненной артерией перерабатывающего завода Райса. Железная дорога согласилась брать со «Стандард Ойл» десять центов за баррель и тридцать пять центов с Райса и других независимых производителей. Воскрешая печально известные возвраты, «Стандард» получила бы и двадцать пять центов за каждый баррель, отправленный Райсом. Навязывая сделку, О’Дэй со всей откровенностью предупредил, что, если железная дорога не подчинится, он выстроит конкурирующий трубопровод и выведет их из дела. В одном из редких успешных исков против треста Райс вынудил «Стандард Ойл» отозвать нечестный контракт и возместить ему двести пятьдесят долларов.

В собственном понимании храбрости Райс пытался продавать керосин, соперничая с двумя самыми суровыми подконтрольными компаниями «Стандард Ойл», «Чесс, Карли» и «Уотерс-Пирс». Как только Рокфеллеру сообщали даже о крошечных поставках, совершенных Райсом, агенты «Стандард Ойл» в соответствующих штатах получали распоряжение помешать ему любыми средствами. В 1885 году Г. М. Тилфорд доложил Рокфеллеру: «В том, что касается территории «Чесс, Карли Ко», прилагаются все усилия, чтобы заставить Райса уйти. Мы отправили наших людей, они идут от станции к станции, продавая керосин в конкуренции с любым керосином, какой Райс может иметь в разных городах»72. Каждый раз, когда Райса вытесняли из очередного поселения, Рокфеллера информировали: «Мы недавно полностью убрали Райса из Аннистона, штат Алабама и полагаем, что скоро уберем из Бирмингема, – докладывал Тилфорду казначей «Чесс, Карли». – Однако этот результат мы получали только при том, что ставили очень низкие цены, часто с потерей для компании, и потери продолжались длительный период»73. Ни одна угроза империи не была слишком мала, чтобы Рокфеллер счел ее неважной и прошел мимо.

Эмери, Райс и другие антирокфеллеровские вольнодумцы мало достигли в самой нефтяной промышленности, но зато им было предназначено оказать мощное влияние на общественное мнение, после того как они объединились в лоббирующую группу. Они оказались готовым источником информации для репортеров, а первым их воинственным защитником стал богатый элегантный журналист Генри Демарест Ллойд. Сын священника голландской реформатской церкви, Ллойд посещал Колумбия-колледж, вошел в адвокатское объединение Нью-Йорка, затем женился на женщине из богатой семьи Бросс, совладельцев «Чикаго трибюн». Начиная с 1878 года Ллойд писал гневные передовицы о «Стандард Ойл» в напыщенном стиле, захватывающем воображение публики. Он воспользовался водопадом открытий, которые дали слушания Хепберна в Нью-Йорке и судебные иски в Пенсильвании. В 1881 году в мартовском выпуске «Атлантик Мансли» редактор Уильям Дин-Хауэллс опубликовал колкий рассказ Ллойда о «Стандард Ойл», озаглавленный «История великой монополии». Судьбоносная статья, первое серьезное разоблачение треста в престижном многотиражном журнале произвела сенсацию, выпуск прошел шесть переизданий.

Ллойд приписывал всю силу влияния «Стандард Ойл» ее тайным альянсам с железными дорогами, которые способствовали росту многих трестов. Признавая «справедливое величие» «Стандард Ойл», он утверждал, что от этого этические приемы компании только еще более предосудительны. «Огромная надежность их дела убедила бы специалистов в успехе «Стандард», но достигла монополии она с помощью сговора с железными дорогами»74. Ллойд, громогласный критик Уильяма Г. Вандербильта, Джея Гулда, Тома Скотта и Коллиса Хантингтона, сделал критику «Стандард Ойл» частью своего крестового похода за реформу железных дорог. Он также приковал общественное внимание к Джону Д. Рокфеллеру как воплощению треста, размышляя, что за предыдущий год больше денег заработал только Уильям Г. Вандербильт.

Как репортер Ллойд был небрежен, его изложение полно неточностей. В одном месте он говорит, например, что Рокфеллер держал в Кливленде лавку, торгующую мукой. Но Ллойд писал отточенными фразами и демонстрировал глубокое понимание политики и культуры. Он искусно превратил свое произведение в историю потребителя, начав: «Из сорока миллионов человек, которые жгут керосин, очень немногие знают, что его добычу, производство и экспорт, его цену в стране и за границей контролирует годами одна корпорация – «Стандард Ойл компани»»75. Ллойд считал, что, осьминог – он способствовал популяризации этого прозвища – не просто нарушает свободную конкуренцию и честную игру; он ставит под угрозу саму американскую демократию. Журналист заявлял, что «Стандард Ойл» имеет влияние на двух сенаторов США и вовлечена в такой объем коррупции в Гаррисберге, что «разве что только не переработала законодательство Пенсильвании»76. Мастер фразы, Ллойд завершил сильным финалом: «Америка может гордиться тем, что дала миру самую великую, умную и нечестную монополию, известную истории»77.

Статья познакомила страну с Рокфеллером и поставила антитрестовское законодательство в первые пункты программы реформ. Предложив федеральному агентству обеспечить общие железнодорожные тарифы, Ллойд на шесть лет опередил закон о торговых отношениях между штатами. Если его нападки оказались предвестником грядущих событий, не менее показательным стало и полнейшее молчание Рокфеллера. Уверенный, что потомки оправдают его, он позже объяснял: «Я направил внимание на расширение, развитие и совершенствование нашего дела, а не на то, чтобы остановиться у обочины и препираться с клеветниками»78.

Подобно многим магнатам того времени – включая Дж. П. Моргана, Эндрю Меллона, Джеймса Стиллмана, Генри Клэя Фрика и Джорджа Ф. Бейкера – Рокфеллер с негодованием относился к прессе, а его жаркая преданность своему концерну оказалась сильнее всех воззваний к его совести. Он любил повторять: «Дело «Стандард Ойл компани» заключалось в том, чтобы ничего не говорить и заниматься своим делом»79. Во время антитрестовской шумихи 1888 года он сказал одному священнику: «Мы придерживались принципа, что лучше заниматься своим делом и не обращать внимания на газеты, полагая, что, если мы правы, они не нанесут нам большого вреда, а если нет, все их слова, пусть даже благоприятные, ничего не исправят»80. Рокфеллер заявил, что боялся не столько выдать недостойное поведение, разговаривая с прессой, сколько непреднамеренно раскрыть секреты дела. «Что мы могли сказать, – спрашивал он риторически, – не сообщив миру, как именно мы добивались успеха?»81

Несколько бесстрашных репортеров попытались проникнуть в «Стандард Ойл», но сдались в отчаянии. Когда «Нью-Йорк сан» в 1882 году отправила репортера в Кливленд, чтобы собрать материал о Рокфеллере, он не смог подобраться к магнату и поразился, какими тот окружен слоями секретности. Еще больше впечатлило его молчание сотен сотрудников «Стандард Ойл», которых он останавливал для разговора, – все были выращены в философии Рокфеллера. Даже дружески настроенным журналистам Рокфеллер не предоставлял своих фотографий на месторождении или перерабатывающем заводе и изгонял фотографов из дома за даже самые безобидные материалы в журналах. Конечно, невидимость только подогрела интерес общественности. То, что молчание давалось Рокфеллеру легко, не должно нас удивлять. Как человек самостоятельно мыслящий, он не нуждался в одобрении окружающих и был слишком осмотрителен, чтобы разбрасываться мнениями в газетных интервью.

К середине 1880-х годов, столкнувшись с жесткими политическими нападками, «Стандард Ойл» уже не могла дольше отказываться от контактов с прессой. В 1885 году «Ойл Сити деррик» – уже давно горячо критиковавшую трест – купил близкий друг капитана Вандергрифта и поставил редактором Патрика Бойла, приверженца «Стандард Ойл». Около 1887 года «Стандард Ойл» наняла пресс-бюро «Дженнингз паблишинг компани» для размещения в газетах Огайо благоприятных рекламных объявлений, замаскированных под независимые статьи. Вскоре «Стандард» избирательно сотрудничала с периодическими изданиями. В 1889 году о Рокфеллере написал «Харперс уикли», статью сначала тщательно проверил Арчболд. В тех редких случаях, когда Рокфеллер давал интервью, он производил впечатление неизменно полного достоинства и любезного человека. В 1890 году репортер, направленный «Уорлд», описал его как человека «с интеллигентным и приятным лицом, светлой кожей, песочного цвета волосами и усами с проблесками седины, несколько крупным носом, мягким взглядом серых глаз и выразительным ртом»82. В следующем году другой репортер, приготовившийся увидеть кровавого людоеда, сказал о Рокфеллере: «Он скромный, сдержанный, с изящными манерами и без высокомерия, какое мы обычно ожидаем от великих миллионеров»83. Благожелательное освещение, вероятно, привлекло внимание Рокфеллера к двум важным фактам: даже враждебно настроенные журналисты могут усомниться и его талант к связям с общественностью не менее ярко выражен, чем дар делать деньги.

Часть жгучей критики происходила из собственных рядов «Стандард Ойл», от отдельных подчиненных, считавших, что тактика силы противоречит христианским принципам. В 1870-х ггодах Рокфеллер нанял Уильяма Джея Кука, внучатого племянника Джея Кука, крепкого молодого человека, с которым он подружился в Юношеской христианской ассоциации Кливленда. Кук, бывший оптовый продавец шляп, процветал в «Стандард» и вскоре получил пост менеджера в Толедо. Через три года он неожиданно уволился, оказавшись не в состоянии примирить политику продаж треста со своей христианской верой. Как тактично отмечает история «Стандард, Огайо»: «Они по-разному с господином Рокфеллером смотрели на методы устранения конкурентов»84. К сожалению, мы не знаем, как Рокфеллер отреагировал на измену преданного протеже.

Вероятно, самый примечательный акт раскаяния в истории «Стандард» виден в красноречивом обращении к Рокфеллеру Уильяма Г. Уордена 24 мая 1887 года Уорден, один из старейших сотрудников треста, отправил Рокфеллеру запоминающееся письмо, в котором высказывал сожаление об отвращении, вызванном фирмой в общественном воображении:

«Мы добились успеха, которому нет равных в истории коммерции, наше имя известно всему миру, а нашему публичному образу нельзя позавидовать. Говорят, мы представляем все, что есть злого, жесткосердечного, деспотичного, жестокого (мы полагаем, несправедливо), люди смотрят на нас с недоверием, показывают с презрением, и, хотя некоторые льстят нам, это только из-за наших денег, и мы презираем их за это, и сердце еще больше черствеет. Мне неприятно это писать, так как я стремился к почетному месту в коммерции. Ни один из нас не выбрал бы такую репутацию; мы все хотим, чтобы благородные люди относились к нам благожелательно, с уважением и расположением»85.

Предложив план по участию в прибыли, который мог бы смягчить нефтедобытчиков, Уорден уговаривал Рокфеллера подумать над его письмом:

«Не откладывайте и не отбрасывайте его в сторону, подумайте над ним, поговорите с госпожой Рокфеллер. Она соль земли. Как счастлива была бы она увидеть изменение общественного мнения и как ее мужа почитают и благословляют. Пусть тот, чья мудрость может наполнить наши сердца любовью к нашим собратьям, ведет и направляет вас в это время… Весь мир будет рад видеть такое усилие, сделанное для народа, рабочего народа»86.

Письмо Уордена исключительно, по-своему не менее драматично, чем признание на смертном одре. Оно также подтверждает, что Сетти Рокфеллер была крайне удручена осуждением, навалившимся на ее мужа. И как же Рокфеллер ответил на это смелое вдумчивое письмо? Готовясь отплыть с семьей в Европу, он воспользовался отъездом как предлогом и отправил через неделю краткий банальный ответ: «Я не имел возможности ни написать вам ранее, ни тщательно обдумать, но вы можете быть уверены, что содержание письма не будет оставлено мною без внимания»87. Охладить напряжение вежливой запиской было классикой для Рокфеллера, и нет свидетельств тому, что он впоследствии возвращался с Уорденом к данной теме.

Глава 15

Похороны вдовы

Пока Джон Д. Рокфеллер был занят созданием крупнейшей промышленной империи Америки, его отец, Уильям Эйвери Рокфеллер – он же доктор Уильям Левингстон – все с той же тягой к перемене мест торговал вразнос панацеями под своим вымышленным именем. Человек пограничной зоны в государстве, где граница исчезала, он уходил в дикие земли, укрывающие от современного промышленного мира, который олицетворял собой его сын.

Огромные периоды жизни Билла для более ранних биографов Рокфеллера оставались загадкой, но теперь можно сделать примерный набросок его последних лет по бумагам Рокфеллера и некоторым статьям в газетах и журналах, которые ранее оставались незамеченными. Билл почти не общался с богатыми сыновьями, Джоном и Уильямом, но был очень близок с завистливым Фрэнком, который разделял его любовь к рыбалке и охоте. (Возможно, связывая эти виды спорта с повесой отцом, Джон в поздние годы никогда не охотился и не рыбачил.) После того как в 1880-х годах Фрэнк купил огромное ранчо в Канзасе, отец стал частым гостем, и они вместе ходили охотиться на перепелов и степных тетеревов.

Многое из того, что мы знаем о поздних годах Билла, известно благодаря его примечательной дружбе с его названым сыном, доктором Чарльзом Г. Джонстоном. В 1853 году, когда Чарльз был младенцем, доктор Левингстон посещал их в Онтарио и лечил его мать. В 1874 году повзрослевший Чарльз встретился с Биллом в Висконсине, Билл лечил его от лихорадки и обещал обучить «искусству врачевания». Во Фрипорте, штат Иллинойс, Джонстон познакомился с госпожой Маргарет Аллен Левингстон и позже отзывался о ней, как об «одной из самых милых женщин»1.

Видимо, внешность Чарльза Джонстона натолкнула Билла на мысль об афере специально для индейских резерваций. Перед встречей с Джонстоном Билл вернулся к старому приему выдавать себя за глухонемого. Индейцы верили, что, когда боги лишают одного из органов чувств, взамен они дают сверхъестественные способности целителя, и это сделало их легкими мишенями для Билла. Теперь же он разглядел новую возможность. У Чарльза Джонстона были высокие скулы, смуглая кожа и длинные черные волосы, и его легко можно было принять за индейца. Билл нанял его ассистентом, нарядил в великолепные перья, нанес боевую раскраску и представил как своего приемного сына-индейца. Из своего фургона Билл рассказывал завороженным слушателям, что Джонстон, индейский принц, выучил секретные медицинские формулы у своего отца, великого вождя. О высокомерии Билла говорило то, что Джонстон должен был платить ему за науку мошенничества. «Несмотря на его дружбу и приязнь ко мне, – вспоминал Джонстон, – он заставил меня заплатить тысячу долларов за ученичество, и это показывает его хитроумие в сделках и его любовь к деньгам»2. Так же, как он поступал когда-то с Джоном, Большой Билл закалял и Джонстона, подзуживая и обманывая его на каждом шагу. Остается недоумевать, не стал ли Джонстон для Билла заменой сыну, и не заполнил ли он огромную эмоциональную пустоту, оставшуюся от ушедшего восхищения старшего сына.

Деловые методы Билла в его странствиях с Джонстоном по Иллинойсу, Миннесоте, Айове и Северной и Южной Дакоте мало отличались от методов, наработанных на севере штата Нью-Йорк. Джонстон вспоминал после смерти Билла: «Он въезжал в город, раздавал рекламные листовки, сообщавших, что великий доктор Левингстон излечит все болезни, мы занимали номера в лучшем отеле, и к доктору приходили больные, и хромые, и убогие. Во всех случаях простых недугов он мог определить причину практически с одного взгляда»3. Билл производил впечатление на провинциалов, нося на манишке блестящий бриллиант, но, когда договаривался с отелем, прикрывал его, чтобы получить самую низкую цену. Согласно Джонстону, он получал большие доходы, иногда двести долларов в день и производил ложное впечатление, что он стоит несколько сотен тысяч долларов. Как и в ранние годы, Билл пустился в спекуляции продуктами. Однажды он купил пятьдесят тысяч бушелей кукурузы и хранил ее в ящиках, а когда на следующее лето саранча пожрала урожай, продал партию с огромной надбавкой. Джонстон всегда восхищался этим красочным грубоватым человеком и его бездонным мешком трюков. «Он весь был в коммерции, а его ум сосредоточен на всемогущем долларе»4.

Поначалу Джонстон не знал, что доктор Левингстон связан с Рокфеллерами, хотя заметил у Билла неослабевающую одержимость Джоном Д. Рокфеллером, которого, как утверждал Левингстон, он посещал в Кливленде раз или два в год. «Он сказал мне, что ездил туда присмотреть за деньгами, вложенными у Джона Д. Рокфеллера, и рассказывал мне чудесные истории о Джоне, его проницательности и большом богатстве». Однажды недоверчивый Джонстон спросил Билла, откуда тот знает этого знаменитого человека. «Я помог Джону Д. Рокфеллеру начать нефтяное дело, – сказал Билл напрямик. – Я ссудил ему первые деньги, которые он вложил, и я помогал ему все время». Билл хвалился, что его вложение в «Стандард Ойл» теперь стоит триста семьдесят пять тысяч долларов. «Он обычно говорил, что сделал Джона Д. богатым и что, если я останусь с ним и буду делать, как он говорит, он и меня сделает богатым»5. Поначалу Джонстону не приходило в голову, что Билл был отцом Рокфеллера, так как бахвальство казалось частью его образа зазывалы, но, когда Билл начал болтать о старике Дэвисоне, Джонстон узнал имя деда Рокфеллера по материнской линии и начал задаваться вопросами. Он терзался подозрениями несколько лет, тогда как Билл решительно отрицал правду, все это время ограничиваясь намеками.

В 1881 году Джон Д. согласился купить отцу ранчо в сто шестьдесят акров (ок. 65 га)в Парк-Ривер, штат Северная Дакота, на простом условии: он никогда не повезет туда Маргарет Аллен. (Билл проводил с ней зимы во Фрипорте.) Так и не смирившись с уходом отца и постоянно опасаясь, что пресса раскроет его двоеженство, Джон все еще пытался заманить семидесятиодноголетнего Билла обратно к Элизе и подальше от греховного второго брака. Джонстон позже сказал, как доктор Левингстон объяснил ему, «что Джон Д. Рокфеллер рано узнал, что его отец двоеженец и что ранчо в Северной Дакоте [им] было взято по совету Джона Д., который в поздние годы жизни отца хотел увести его от второй жены и поселить одного в укромном месте. Тогда, если старика найдут на его ранчо, с ним не будет его второй жены»6.

Когда Билл купил первый участок земли в Парк-Ривер, Джон позволил ему оформить его на имя Левингстон. Но участки, докупленные в 1884 году, были записаны на Пирсона Бриггса, зятя Джона и агента по закупкам «Стандард Ойл». По всей вероятности, Джон заплатил за собственность, используя Бриггса для отвода глаз. В 1886 году землю передали Биллу, и он должен был подписать документ о передаче как «Уильям Эйвери Рокфеллер», хотя в тех краях его знали как Левингстона, и можно заподозрить, что на этом шаге настоял Джон, чтобы лишить Маргарет Аллен любых юридических претензий на собственность. Именно этот юридический маневр позже позволил неоспоримо установить, что Уильям Левингстон и Уильям Рокфеллер это один и тот же человек.

Долгое время Билл и Чарльз Джонстон занимали соседние участки в Парк-Ривер и проводили лето за охотой и рыбалкой. Их отдаленный городок, в тридцати милях (ок. 48 км) от ближайшей железной дороги, давал Биллу необходимую защитную дистанцию от шерифов и медицинских обществ. За шестнадцать лет, что он проводил здесь лето, Билл сторонился главных дорог города и протоптал тропы через поля пшеницы. Горожане считали его чудаковатым, любящим уединение стариком. Время от времени, ни с того ни с сего, он обналичивал чек «Стандард Ойл» в местном банке. Если чек был на три тысячи долларов он вскидывал руки в поддельном изумлении и притворялся, будто думал, что окажется всего триста, как будто человек его достатка мог позволить себе невнимательно относиться к деньгам.

Позже, став выдающимся врачом и президентом Колледжа медицины и хирургии в Чикаго, Чарльз Джонстон опасался легальных преследований за его ранние цыганские скитания с Биллом и пытался представить его истинным народным целителем, а не явным мошенником. Но соседи мало сомневались в том, что Док Левингстон и Джонстон были первоклассными профессиональными шарлатанами. «У них была большая фляга, полная лекарства, и все заразы они лечили из одной фляги, – вспоминал один знакомый. – Я часто слышал, как они шутили между собой о всеисцеляющих свойствах микстуры во фляге. Доктор Левингстон говорил: «Да, сэр, это лекарство вылечит все, что угодно, если, конечно, пациент может заплатить пять долларов за пузырек»7. В своем отдаленном поселении Билл был врачом на все руки, наспех сооружал забавные приспособления, вырывающие больной зуб за доллар, и даже изредка выступал в качестве ветеринара.

Джонстон мог так и не раскопать поразительную правду о Доке Левингстоне, если бы не необычный случай вскоре после того, как они перебрались в Парк-Ривер. Они вместе строили загон для скота, и Билл повредился, поднимая тяжелую балку. Хватая в агонии воздух, он испугался, что порвал кишки и что смерть неизбежна. Джонстон спросил, стоит ли сообщить Маргарет, Билл огрызнулся: «Не хочу, чтобы Аллены получили из моих денег больше, чем следует»8. (Судя по всему, отношения с Алленами были ненамного более сердечными, чем с Джоном Дэвисоном.) И Билл выдал шокирующее признание: он был отцом Джона Д. Рокфеллера, которого следует уведомить в случае его смерти. «Нет, сообщи Джону Д. Рокфеллеру, но будь очень осторожен, чтобы больше никто не узнал»9.

Позже выяснилось, что травма не опасна, Билл поправился и попытался возобновить старую набившую оскомину шараду о несвязанности с Рокфеллером, но подозрения Джонстона теперь переросли в уверенность, и Билл, в конце концов, оставил игру. Билл начал говорить свободно и зачастую достаточно эмоционально о своем отстранившемся сыне. Джонстон спросил, почему он скрывал правду так долго, и «он ответил мне, что причина, по которой он держал это в секрете в том, что в молодые дни он счел необходимым взять это имя, потому что практиковал медицину без лицензии, его могли арестовать в любое время, и он не хотел позорить имя Рокфеллера из-за детей. Позже, сказал он, он оставил имя, потому что было уже слишком поздно честно взять правильное»10. История опускает неудобную правду, что он взял новое имя и для того, чтобы вступить в бигамический брак с Маргарет Аллен, и чтобы скрыть правду от Элизы.

Неожиданно посыпались истории о Джоне Д., Билл хвастался его карьерой, всегда оставляя значительную долю заслуги себе. «Он никогда не уставал хвалиться передо мной умом Джона Д., что он слишком умен для любых конкурентов в коммерции… Он, казалось, просто души не чает в Джоне Д. Рокфеллере. Он рассказал мне сотни историй из детства Джона Д., о рыбалке и охоте с ним, о его уме и проницательности ребенком»11. При всех очевидных недостатках Билла было что-то трогательное в том, как отец издалека любуется своим экстраординарным сыном и радуется его достижениям, при этом не чувствуя его привязанности. Сам успех Джона молчаливо подчеркивал занятия Билла. Там, где Билл растратил свои значительные таланты, Джон добился успеха такого масштаба, перед которым Билл выглядел дешево и помпезно. Достижения Билла, как и у многих патологических лжецов, были слишком скромны и не удовлетворяли его преувеличенное чувство собственной важности. Он так и взглянул более серьезно на свои возможности, оставаясь погрязшим в мелких хитростях мелким мошенником.

Чарльз Джонстон, наконец, устав от эскапад Билла, выбрал законный путь. Как любой «Крысолов», Билл расстроился, когда один из его последователей перестал прислушиваться к его манящей мелодии. Как вспоминал Джонстон: «Мы расстались, когда я решил пойти в колледж и получить медицинское образование и диплом. Он был крайне возмущен этим. Заявил, что колледж испортит меня и что его метод лечения заболеваний единственный»12. Но позже Билл отказался от своих слов и помог молодому протеже окончить медицинскую школу. Билл навещал Джонстона, когда тот начал практиковать медицину в Чикаго, и заваливал его подарками, в числе прочих были трость с золотым набалдашником и его скрипка. Оберегая обретенную респектабельность, Джонстон тщательно скрывал свои связи с Биллом, пока в 1908 году пресса не вынудила его признаться. К этому моменту вся страна была одержима поисками Дока Рокфеллера.

* * *

В марте 1889 года приболевшая Элиза находилась в особняке Уильяма на Пятой авеню, 689, когда ее хватил удар, парализовавший всю правую сторону. Она прожила еще десять дней, а Джон и Уильям пропускали работу и сидели у ее кровати. «Она узнавала всех нас, – писал Джон Д. родственнику, – и делала все, что позволяли ее силы, пытаясь показать ее расположение, благодарность и христианское смирение»13. Она тихо умерла 28 марта, в возрасте семидесяти шести лет, так и не узнав, что ее муж взял себе вторую жену, на двадцать лет младше его, и жил как совершенно новая личность. Джон, Уильям и Фрэнк временно оставили свои разногласия и сопровождали гроб на поезде в Кливленд.

Какое бы утешение Джон ни испытывал от мирной смерти Элизы, вскоре его расстроили события вокруг ее похорон. Джон никогда не принимал двойную жизнь Билла, и в 1882 году продал участок отца на Вудлендском кладбище, чтобы иметь возможность похоронить его в «части для него и матери» на семейном участке Рокфеллера на кладбище Лейк-Вью. Операция требовала подписи Билла, но отношения Джона с отцом были так натянуты, что ему пришлось просить Фрэнка и Пирсона Биггса выступить посредниками. Док Рокфеллер предсказуемо возмутился такой пощечине его второму браку, и Джон вскинул руки в раздражении. «Похоже тебе придется решить этот вопрос с ним», – сказал он Фрэнку^14. Джону все же удалось произвести обмен, так как, когда в феврале 1889 года состояние Элизы ухудшилось, он написал Фрэнку и сослался на «договоренность, что отец и мать будут похоронены в части, которую мы определили для них»15. Вероятно, Билл притворился, что не возражает против приготовлений, только чтобы успокоить Джона, так как совершенно не намеревался ни быть похороненным рядом с Элизой, ни бросать Маргарет.

Когда смерть Элизы казалась неизбежной, Фрэнк предупредил Джона, что у отца обострилась астма, и он не будет присутствовать на отпевании, которое собирались проводить в старом доме Джона на Юклид-авеню. Что-то оборвалось внутри Джона, когда отец оскорбил таким образом память матери, и он решил избавиться от него, по крайней мере, образно. За день до похорон он посетил преподобного Джорджа Т. Даулинга из Баптистской церкви на Юклид-авеню, который должен был совершать богослужение и произносить речь. Как вспоминал человек, позже обсуждавший эту встречу с Даулингом: «Самое интересное, что я узнал от него, на какие труды пошел Джон Д. Рокфеллер, чтобы объявили, что его мать умерла вдовой. Среди прочих вещей он рассказал о годах ее вдовства и ее преданности памяти ушедшего мужа»16. То, что эта история была записана официальным биографом Рокфеллера Уильямом О. Инглисом, только добавляет ей достоверности.

На похоронах гроб Элизы несли ее сыновья и внуки, Джон зачитал последнюю главу Книги притчей Соломоновых, а отсутствие Билла среди присутствующих бросалось в глаза. Сертификат о смерти Элизы поддерживал выдумку о ее вдовстве. После похорон Джон все еще был в возмущении из-за отсутствия отца и неделями настаивал на приезде Билла в Кливленд для прощания с Элизой хотя бы уже на могиле. 8 апреля 1889 года он написал Эгберту, брату Билла, с нехарактерной для него демонстрацией открытого гнева: «…если он скоро не появится, мы отправимся за ним»17. Смерть Элизы только обострила ситуацию и вновь разожгла чувства Джона, осложняя его бурные отношения с отцом.

В октябре, очевидно, в качестве ответных мер на то, что отец так и не приехал, Джон заставил его продать ранчо Парк-Ривер, которое теперь уже не имело смысла как возможное средство реабилитации. Под документами о передаче Джон опять вынудил отца написать настоящее имя: «Уильям Эйвери Рокфеллер, вдовец из Кливленда», – чтобы деньги не достались Маргарет^18. Решительно настроенный назначить более суровое наказание, Джон подталкивал отца продать всю собственность на западе, вернуться на восток и совсем оставить Маргарет Аллен, но Билл не хотел уезжать из Парк-Ривер. Он купил новые земли неподалеку и до 1897 года продолжал проводить лето там, а зиму с Маргарет во Фрипорте.

Через полгода после похорон Элизы Билл имел наглость прибыть в Кливленд без предупреждения, а его здоровье неожиданно чудесным образом восстановилось. Скорее всего, именно его приезд укрепил Джона в решении продать ранчо в Северной Дакоте. Билл, очевидно, намереваясь подлатать отношения с Джоном и Уильямом, уговорил Эгберта, фермера с севера штата Нью-Йорк, сопровождать его в поездке на Манхэттен в октябре 1890 года. Образ этих двух селян в большом городе подчеркивает невероятное судьбоносное расстояние, проделанное Джоном и Уильямом от их истоков в маленьком городке. Сохраняя учтивость, Джон показал старикам Бродвей, 26, и отвел в собор Св. Патрика. Шестнадцатилетний Младший причудливо пересказывал эти события подружке в письме. Осмотрев церковь, Эгберт повернулся к хозяевам и сказал: «Да, это и правда превосходит все, что я видел»19. Хотя братья – Билл и Эгберт – были очень дружны, дети Джона раньше не встречались с этим деревенским стариком, и он их заворожил. Как написал Младший:

«Дядя – это фермер из Освего, штат Нью-Йорк, он всего раз в жизни был в городе, и то по делу, поэтому он ничего не знал о том, как здесь живут. И ему было очень интересно покататься в парке, посмотреть на красивые экипажи и лошадей, посмотреть еще много других мест, удивительных для человека, привыкшего к сельской жизни. Он такой милый простодушный старик и так благодарен за все, что мы для него делаем, что нам доставляет удовольствие сделать его посещение как можно приятнее. Дедушка сказал мне на днях, когда мы ехали вместе: «Дядя Берт так счастлив разочароваться в вашей семье и семье дяди Уилла». Я спросил, что он имеет в виду. «Ну, – сказал он, – он думал, что вы холодные и высокомерные и не будете обращать внимания на такого старого деревенщину, как он, и он так радовался, увидев, что вы общительные и интересные». И, сказал он, «он действительно получает большое удовольствие от всего, что видит, да он даже каждый вечер до одиннадцати рассказывает мне об этом»20.

Джон подозревал, что его стареющий отец в последний раз приехал на Восточное побережье, хотя Билл продолжал наведываться в Кливленд, часто в сопровождении дяди Эгберта. В саркастичном стиле, характерном для всех их деловых сделок, Джон продолжал пререкаться с отцом по денежным вопросам. В 1881 году он передал ему деньги на расширение дома Элизы на Чешир-стрит, того самого, который Джон построил подростком под периодическим надзором Билла. Хотя Билл снялся с якоря, Джон позволил ему сохранить долю в доме, оставляя возможность раскаяться и вернуться. По займу Джон назначил – но так и не взял – шесть процентов. Около 1900 года Джон сказал девяностолетнему отцу, что не будет требовать накопившиеся проценты, если Билл отпишет свою долю собственности внучкам. Это был очередной ход в вечном стремлении не допустить, чтобы Маргарет Аллен унаследовала хотя бы пенни из денег Рокфеллера.

Обычно Джон общался с отцом через Фрэнка или Уильяма. В типичном письме Фрэнку в 1898 году Джон написал: «Прилагаю письмо к отцу, потому что у меня нет его адреса»21. Несмотря на постоянные трения между ними, Большой Билл продолжал занимать деньги у сына и к концу века невыплаченный долг вырос до шестидесяти четырех тысяч – более одного миллиона долларов в современных деньгах. Зависимость раздражала Билла, что стало очевидным в сентябре 1902 года, когда Джон и Фрэнк устроили в Форест-Хилл прием на весь день для отца, собрав его дружков еще со дней в Стронгсвилле. Билл надел свои лучшие одежки – пиджак с шелковыми лацканами, шелковая шляпа под веселым углом и сверкающий бриллиант на манишке – но теперь он раздулся до двухсот пятидесяти фунтов (113 кг). В девяносто два года он страдал от подагры, ревматизма, астмы, плохо слышал, почти ослеп, был сварлив и непрочно держался на ногах. Но когда в его честь провели состязание в стрельбе, Билл победил безо всякого труда. Гости провели много времени в воспоминаниях и складывались пополам от смеха, когда Билл рассказывал свои сальные истории. Позже его спросили, где он живет, и Билл стал крайне уклончив; когда начали нажимать, он поднял руку со словами: «Нет, нет, ребята; это я вам не скажу»22. Но два намека он обронил: живет где-то на западе и стреляет «широкохвостых лебедей» на ближайшем озере – мелкие незначительные подробности, которые разожгли величайшую погоню за призраками в истории журнализма.

Воссоединение в Форест-Хилл столь уникально, потому что посторонние получили необычную возможность наблюдать отношения между Джоном и его отцом. По постоянным поездкам Билла в Канзас было очевидно, что он тепло относится к Фрэнку, но напряжение между Биллом и Джоном было явным. Старик, казалось, испытывал восторг, если ему удавалось смутить сына перед гостями. В какой-то момент Билл сидел на лужайке, устроив прием во дворе, когда тихо подошел Джон. «Вот идет Джонни, – начал подначивать его Билл. – Думаю, он хороший баптист, но торгуйте с ним с оглядкой»23. Позже он сказал Джону, что «перестреляет всех чертовых белок», если тот прямо на месте не заплатит по пятьдесят центов за штуку»24. Его чувство юмора нравилось всем, кроме Джона. И тому было крайне неловко, когда Билл пустился в длинную череду непристойных историй, рассказанных со всей веселостью, какую только он смог продемонстрировать. Джон, характерным для него образом, пытался ускользнуть, чтобы не приходилось терпеть ремарки отца, но Билл ухватил сына и заставил стоять и слушать похабные шутки. В конце дня, пока Джон восстанавливался от этого публичного унижения, Фрэнк и Билл совершили долгую сентиментальную прогулку в экипаже по улицам Кливленда.

Напряженные отношения Джона с отцом были сопоставимы со скрытой злобой, копившейся у его недовольного брата Фрэнка, которого всегда злил успех Джона. Огромная разница в состояниях Фрэнка и его братьев росла, Фрэнк решил поправить неравенство азартными играми, но лишь снова влип, и зависимость от братьев обострилась. Когда бы он ни пытался скопировать деловое чутье Джона, он действовал опасно и непредсказуемо, а из-за последующих неудач все больше озлоблялся на брата. По мере того как множились коммерческие промахи и поспешные спекуляции, на первый план патологически выходила его темная сторона, один наблюдатель описал Фрэнка как «вспыльчивого и мстительного… Иногда я думал, что он не в себе. Он был очень вспыльчив. Возможно, размышления над какой-то обидой, настоящей или воображаемой, повредило его рассудок»25.

Джон остро чувствовал значение пропасти между их состояниями, осознавал проблемы, которые его легендарный статус принес Фрэнку и пытался найти для брата место в деле, но не одобрял его методы и обижался на публичные тирады против него. В конце 1870-х годов Фрэнк был партнером конкурирующего нефтеперегонного завода в Кливленде «Пайонир Ойл Уоркс», и Джон отнес брата к числу шантажистов, которые хотели скинуть ему свои устаревшие предприятия по вымогательским ценам. «Он и подобные ему постоянно измысливали некие схемы, пока не продавали свою собственность за ту цену, какую хотели – схемы шантажа!»26 Джон без устали работал в попытке получить контроль над «Пайонир Ойл Уоркс» и предпочитал не устранить, а незаметно поглотить фирму. Используя Уильяма в качестве посредника – были времена, когда Джон и Фрэнк не разговаривали, – он предложил Фрэнку прибыльные сделки, по которым трест будет перерабатывать нефть «Пайонир». Фрэнк думал, что ведет переговоры только с Уильямом, но Джон тайно просматривал их переписку и диктовал письма, отправлявшиеся за подписью Уильяма. Добродушный Уильям был подставным лицом и при передаче крупных займов, которые Фрэнк отверг бы, зная, что они предложены Джоном. В итоге Фрэнк получил выгодную сделку, по которой «Стандард Ойл» будет продавать излишки нефти «Пайонир», если у «Пайонир» не найдется достаточно клиентов – односторонняя сделка, которую Джон мог одобрить только из братских чувств. Но вместо того чтобы поблагодарить, Фрэнк ответил попыткой увести клиентов «Стандард Ойл» и покушением на территории, которые она контролировала.

Неисправимый и неблагодарный, Фрэнк хотел все сразу: и быть в долгах перед братьями, и оставаться свободным от их контроля. Он просил Джона стать его банкиром, затем ожидал от него терпимости. Он взял несколько гигантских займов у Джона и Уильяма – некоторые до восьмидесяти тысяч долларов – с совершенно предсказуемым результатом. У Фрэнка скопились невероятные убытки на частных спекуляциях на нефти, и в 1882 году полковник Пейн доложил Джону: «Конфиденциально – сообщают, что Фрэнк много потерял на операциях в Чикаго – до ста тысяч долларов»27. Когда Фрэнк подорвал здоровье от нагрузки, Джон попытался, безуспешно, отучить его от азартных игр.

Пытаясь сравняться в статусе с братьями, Фрэнк жил на широкую ногу, значительно шире, чем позволял его доход. Позже он купил красивый загородный дом в Уиклайф, штат Огайо, в семи милях (ок. 11 км) от Форест-Хилл, целиком с амбарами, выгулами и беговой дорожкой на ста шестидесяти акрах (ок. 65 га). Он тренировал прекрасных скаковых лошадей, выращивал шетландских пони и призовой скот и создал охотничий заповедник с оленями, медведями, лисами и белками. Ничто не доставляло Фрэнку больше удовольствия, чем в патриотический праздник смахнуть пыль с формы времен Гражданской войны и важно расхаживать по своим землям с друзьями ветеранами, возможно, напоминая Джону и Уильяму, что те не вставали под знамена Союза.

Во время своих путешествий Большой Билл заметил большой участок дешевой земли в Белвидере, штат Канзас, который Фрэнк превратил в ранчо на восемь тысяч акров (ок. 3240 га). Когда он только приобрел собственность, она располагалась вдалеке от железных дорог, и он мог пасти свое стадо буйволов, племенных лошадей и мелкий скот на больших неогороженных просторах. Как и следовало ожидать, закладную на ранчо держали Джон и Уильям, они же финансировали новые приобретения земель. Затем железная дорога «Атчисон, Топика и Санта-Фе» объявила, что начинает обслуживать регион, толпой полились новые поселенцы, и свободный выпас для скотоводов сузился. Там, где домашний скот Фрэнка мог уходить на десять миль (ок. 16 км) на восток и двадцати восьми миль (ок. 45 км) на север, теперь пастись можно было только за две мили (ок. 3 км) на восток и четыре мили (ок. 6,5 км) на север. Ранчо стало непригодным для выращивания говядины, и Фрэнк безуспешно пытался продать обесценившуюся собственность.

Со знакомыми ноющими нотками Фрэнк сказал Джону: «Не понимаю, почему это невезение и неудачи преследуют меня с каждой собственностью, какая у меня есть»28. В такие моменты с него слетала бравада и он почти униженно благодарил братьев, а теперь подписал письменное соглашение, обещая прекратить спекуляции. Он заверял Джона: «Я пользуюсь этой возможностью поблагодарить тебя и Уилла за вашу большую доброту ко мне и соглашаюсь не вступать ни в одно новое дело не посоветовавшись с вами»29. Джон не распекал его, а предсказуемо передал больше денег в 1884 году, погасил его долги, обеспечил доход его семье и подбадривал его словами: «Не вешай носа, делай все насколько можешь хорошо, и жизнь вот-вот наладится»30.

В тот год Фрэнк щедро отплатил Джону, вновь дав показания против «Стандард Ойл» на слушаниях в Конгрессе, заявив, что компания пользовалась огромными железнодорожными скидками. С Фрэнком Джон старался держаться терпеливо, как проповедник, но все же оказался перед неприятным выбором: если он поступит щедро по отношению к Фрэнку, это усилит зависимость брата и породит гнев; если он не даст денег, Фрэнк закатит истерику. Двуличное поведение брата задевало, и Джон позже воскликнул: «Мой бедный брат! Его время прошло. Я четыре раза спасал его от банкротства»31.

Под гнетом долгов от спекуляций на нефти и управления ранчо, Фрэнк больше не мог вкладывать капитал в «Пайонир ойл воркс», и фирма закрылась. Его партнер, Дж. У. Фосетт умолял Джона Д. купить предприятие, но у «Стандард» уже было слишком много нефтеперерабатывающих мощностей в Кливленде. Попробовав некоторое время поиграть в брокера, в 1886 году Фрэнк был назначен вторым вице-президентом «Стандард Ойл, Огайо», брат создал этот пост специально для него. Несмотря на все поучительные выступления против Джона Фрэнк с радостью воспользовался непотизмом и, как только оказался в штате треста, без угрызений совести начал проводить политику, которую ранее подвергал критике. Когда в Мичигане неясно мелькнули конкуренты, он с удовольствием выдавливал их и гордо телеграфировал Джону, что «наша идея… стереть все компании М[ичигана] увенчалась успехом – коммерция под именем «Стандард Ойл компани, Огайо»32. Он запугивал кливлендских переработчиков, требовавших от «Стандард Ойл» более высоких квот на очищенную нефть, – во многом так же, как он пытался сделать для «Пайонир ойл воркс». И он не считал ниже своего достоинства доить должность ради личной выгоды. В 1886 году, посетив новый нефтяной город экономического бума Лиму, он написал Джону: «Лима, штат Огайо, это очень милый городок с двенадцатью тысячами жителей, и кажется естественным, что нефтяное дело и строительство нефтеперегонного завода там создаст изрядный бум в недвижимости»33. Он имел наглость попросить у Джона денег на спекуляции с недвижимостью, которые только заставили подскочить цены на землю, которую «Стандард Ойл» пыталась купить.

Фрэнк Рокфеллер никогда не преуспевал в деловом мире и сеял разногласия в рядах «Стандард». Он ревновал к полномочиям главы конторы, полковника Томпсона, бывшего полковника Конфедерации. (То, что Фрэнк был ранен, сражаясь за Союз, не облегчало дело.) В один бурный год Фрэнк и Томпсон оказались на грани собственной гражданской войны, Фрэнк кипятился по поводу обязанностей, которые Томпсон ему расписал. В конфиденциальных письмах Джону Д. он пытался запятнать Томпсона, говорил, что тот одержим жаждой власти и вьет себе теплое гнездышко за счет компании. Когда «Стандард Ойл» нацелилась на лицензию на природный газ в Кливленде, Фрэнк частным образом сообщил, что Томпсон «намеревается подергать за ниточки и потратить деньги… так, чтобы, если возможно, получить влияние, какое вылилось бы в его личный политический рост»34. Томпсон, неудобный и хитрый соперник, легко переиграл бы Фрэнка, но, мудро оценив возможные риски побивания брата президента, ушел с поля боя. Он переехал в Нью-Йорк и возглавил комитет по внутренней торговле на Бродвее, 26, оставив Фрэнка с виду главным в Кливленде.

В феврале 1887 года трест еще больше понизил Кливленд в иерархии «Стандард Ойл», сократив его до центра транспорта и переработки, тогда как настоящие решения принимались в Нью-Йорке. Другими словами, распоряжения высокого уровня теперь шли от комитета Томпсона. Как Фрэнк написал Джону из Кливленда: «Когда я вернулся в город в понедельник утром, я обнаружил, что люди во всем здании совершенно пали духом, и меня осаждали несколько дней разные люди – все желали знать, какова будет их судьба – по общему впечатлению, большинство из них потеряют свои места, так как коммерция переносится в Нью-Йорк»35.

Раздраженный жалобами Фрэнка, Джон вскоре писал ему письма, прохладно обращаясь «Уважаемый сэр» и подписывал «Джон Д. Рокфеллер, президент». Постепенно Фрэнка отодвинул в сторону Фергус Сквайр, номинально секретарь «Стандард, Огайо», по должности ниже Фрэнка, но настоящий босс конторы. Казалось, Фрэнк испортил отношения практически со всеми в здании и все больше подвергался остракизму. Официальная история «Стандард, Огайо» описывает заключительный эпизод: «Интерес вице-президента к происходящему, и так редко заметный, со временем ослабевал, и некоторые начинали считать его жерновом на шее более талантливого человека. Многие думали, что его держат, потому что его имя Рокфеллер – и это мнение не смогла изменить сотня опровержений с Бродвей, 26»36.

Глава 16

Вопрос доверия

За двадцать пять лет после открытия Дрейка в Америке не обнаружили ни одного крупного нефтяного месторождения за пределами Пенсильвании, поэтому никогда не было ясности, на твердой земле стоит империя Рокфеллера или на зыбучих песках. Когда в 1885 году кто-то сказал Джону Д. Арчболду, что следы нефти найдены на территории будущего штата Оклахома, он фыркнул с недоверием: «Вы с ума сошли? Да я выпью каждый галлон нефти, добытый западнее Миссисипи!»1 Хотя небольшие объемы сырой нефти выкачивали в Калифорнии и Кентукки, один эксперт тожественно заверил Арчболда, что шансы найти золотую жилу масштаба Брэдфорда один к ста; встревожившись, Арчболд ликвидировал часть своих акций «Стандард Ойл». В сентябре он написал Рокфеллеру, мрачно размышляя, что «в том, что касается добычи, этим летом мы не нашли ничего важного, а следующей зимой должны увидеть значительное сокращение на старых месторождениях Брэдфорд и Аллегейни, с которых основной объем уже получен»2. Казалось, американский нефтяной бизнес обречен на преждевременное вымирание.

Рокфеллера и его соратников давно преследовали два прямо противоположных кошмара. Либо нефть иссякнет, осушив их сеть трубопроводов и нефтеперерабатывающих заводов, либо они потонут в море дешевой нефти, которая утянет цены ниже их накладных расходов. На одной полной паники встрече исполнительного комитета в начале 1880-х годов даже прозвучало предложение, чтобы «Стандард Ойл» вышла из бизнеса и занялась чем-то более стабильным. Молча послушав пораженческие разговоры, Рокфеллер встал, показал на небо и провозгласил: «Бог даст»3. Он имел склонность видеть небесное провидение во всем и был убежден, что Всемогущий поместил нефть под землю не просто так.

В ретроспективе кажется любопытным, что «Стандард Ойл» – всемогущая в переработке, транспортировке и распространении – в начале 1880-х годов владела всего четырьмя добывающими участками. Тысячи сотрудников «Стандард Ойл» ни разу не видели скважины. Почему Рокфеллер не захватил месторождения и не сделал свое господство в отрасли полным? Следует вспомнить, что в годы зарождения отрасль переживала больше перенасыщений, чем перебоев, и Рокфеллер имел возможность понаблюдать, как добытчики снижают цены в хаотичной конкуренции. Он давно получал прибыль от сочетания сотрудничества в переработке и конкуренции в добыче. Политический здравый смысл тоже требовал действовать осторожно. Даже в 1884 году Арчболд активно возражал против любого вхождения в добычу, как излишне провокационного: «Я думаю, что если имя «Стандард Ойл Ко.» пойдет в паре с этим движением, это даст новую пищу демагогам, политикам, газетам и плакальщикам всех сортов»4.

Почему же тогда за год или два произошел радикальный сдвиг в политике? С одной стороны, трест занялся природным газом и волей-неволей оказался завязан в бурении, но более веская причина была в выстроенной «Стандард Ойл» огромной глобальной машины с неутолимой жаждой сырой нефти. По мере истощения месторождений Пенсильвании Рокфеллер начал опасаться, что ему придется обратиться к русской нефти, и был уверен, что русские воспользуются контролем над нефтяными месторождениями, чтобы ослабить «Стандард Ойл» или даже избавиться от нее. Уже в 1884 году Рокфеллер нетерпеливо донимал соратников необходимостью создать резерв сырой нефти сверх непосредственных нужд и вложился в некоторые добывающие участки в Западной Виргинии. Он предупредил скептично настроенного коллегу: «Нам следует держать всегда большой объем сырого материала, и лучше, чтобы запас был несколько чрезмерен, чем пойти на риск того, что нас выключит русская конкуренция»5.

Затем произошел поворотный момент, почти столь же судьбоносный, как открытие Дрейка. В мае 1885 года группа рабочих, ищущих природный газ на северо-западе штата Огайо, наткнулась на месторождение нефти. Находка дала неоспоримое доказательство, что значительные отложения существуют в Соединенных Штатах за пределами Пенсильвании, и начался дикий ажиотаж. К концу года более двухсот пятидесяти буровых вышек выросли вокруг города Лима и вышли через границу в штат Индиана. И все же радость оставалась сдержанной, так как химический состав сырой нефти Лимы представлял собой проблему, которую не так просто было разрешить и которая угрожала свести на нет ее ценность. С одной стороны, она содержала меньше керосина, чем нефть Пенсильвании, и этот керосин давал пленку на лампах. Еще больше беспокоило некоторых, что высокое содержание серы разъедало оборудование и источало убийственный запах. (В Пенсильвании качали нефть парафинового основания.) Как написала одна газета: «Главный недостаток продукта из Огайо в том, что он пахнет, как куча скунсов, а стоит всего сорок центов за баррель»6. Для предмета домашнего обихода вонь являлась фатальным изъяном, а стандартной очистки сырой нефти серной кислотой было недостаточно, чтобы убрать ее.

Вероятно, высочайшим вдохновением Рокфеллера стала его вера в месторождения Огайо – Индианы, это одна из тех провидческих вспышек, которые сделали его легендой бизнеса. По его словам: «Нам казалось невозможным, что этот великолепный продукт вышел на поверхность только затем, чтобы его потратили впустую и выбросили; поэтому мы продолжили изучать каждый процесс по его использованию»7. Для решения проблемы в июле 1886 года Рокфеллер привез известного химика немецкого происхождения, Германа Фраша, и дал ему простые указания: убрать запах из сырой нефти Лимы и превратить ее в пригодный для продажи товар. Пока Фраш разбирался с задачей, правление «Стандард Ойл» стояло перед непростым выбором: следует ли предполагать, что Фраш добьется успеха и скупить нефтяные участки вдоль границы Огайо – Индианы; или стоит подождать, пока Фраш закончит и рискнуть потерять лучшие участки?

Невзирая на свою осмотрительность, Рокфеллер был способен на смелые предвидения и на колоссальные авантюры. Теперь он был готов сделать невероятные ставки на нефть Лимы, решение, которое подвергло проверке его руководство с помощью консенсуса, так как консервативная клика в правлении, во главе с Чарльзом Праттом, упрямо сопротивлялась. Рокфеллер всегда посмеивался над Праттом как над нерешительным и робким «человечком», вклад которого в дело компании был невелик, кроме сферы сбыта^8. Все же, не имея намерения навязывать свою волю, Рокфеллер выдерживал длительные споры о сырой нефти Лимы и «непрекращающиеся перебранки в правлении «Стандард Ойл компани» день за днем, месяц за месяцем, год за годом»9.

Пратт, худощавый человек с бородкой клинышком, активный прихожанин в своей баптистской церкви, разделял пуританский стиль Рокфеллера. «Не теряй ни времени, не денег» – его любимый девиз^10. Пратт жертвовал на многие дела, стал первым президентом и главным благотворителем Академии Адельфия в Бруклине, а позже оставил в наследство несколько миллионов долларов на основание Института Пратта, который предлагал классы по ручным ремеслам, искусствам и экономике. Несмотря на их сходство, Пратт был робким руководителем, не имевшим храбрости Рокфеллера, и часто чувствовал, что тот относится к нему свысока. Теперь же он превратил споры по Лиме в референдум о его собственной деловой компетенции. На каждой встрече, когда Рокфеллер предлагал купить нефтяные участки Огайо, Пратт и его фракция возражали. Как сказал Рокфеллер, посмеиваясь, они «поднимали руки в священном ужасе»11. Наконец, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, Рокфеллер сделал неожиданную ставку. На одном собрании правления, после стандартного запроса Рокфеллера о вложении в Лиму, Пратт вышел из себя, откинул голову в возбуждении и выкрикнул «Нет!». На что Рокфеллер прохладно ответил: «Я сделаю это нововведение из моих собственных средств и гарантирую их на два года». Он поразил коллег, обещав три миллиона долларов – около сорока семи миллионов в деньгах 1996 года. «К концу этого периода, в случае успеха, компания может мне возместить. В случае провала я возьму потерю на себя»12. Впечатленный непоколебимой решимостью Рокфеллера или поняв, что проиграл, Пратт капитулировал. «Если именно так вы к этому относитесь, пойдем вместе, – ответил он. – Думаю, раз вы можете принять риск, то и я могу»13.

«Стандард Ойл» потратила миллионы долларов, чтобы купить в Лиме нефтяные участки, построить железнодорожные цистерны и соорудить трубопроводы. Не было такого нефтяного месторождения, которое Дэниел О’Дэй не хотел бы испещрить трубами, и, когда трест создал «Бакай Пайп лайнс компани» для сбора сырой нефти Лимы в марте 1886 года, он информировал добытчиков скорее с силой, чем с деликатностью, что всю свою нефть они должны отдавать «Бакай». К любому бурильщику, который находил нефть, сразу же подходил один из решительных агентов О’Дэя. О’Дэй сказал Рокфеллеру: «Я убежден, что, как только мы узнаем о новом развитии либо в нефти, либо в газе, наиболее соответствует интересам компании, если мы сразу же отправляем туда человека, чтобы он оставался там и был готов взять все, что может подвернуться»14. О’Дэй – сила, перед которой невозможно устоять, вскоре захватил восемьдесят пять процентов нефти Лимы. Хотя для «вонючей нефти» еще не существовало рынка, трест купил каждый баррель, который предлагали добытчики и к 1888 года держал в резервуарах более сорока миллионов баррелей. К этому моменту зловонная жидкость продавалась по пятнадцати центов за баррель.

Вступив в игру, Рокфеллер не полностью доверял Богу и химикам «Стандард Ойл» и подыскивал новое применение плохо пахнущей нефти. Ответ он нашел в топливной нефти. Трест отправил группы продавцов и технологов, чтобы убедить железнодорожные компании жечь в локомотивах нефть вместо угля и предложить отелям, заводам и складам переключиться с угольных печей на нефтяные горелки. Хотя это направление процветало, оборот все еще был не сравним по масштабу с керосиновой промышленностью, и жесткое давление на Германа Фраша и его лабораторию ослабилось лишь немного.

Фанфарон Фраш, прозванный Диким Голландцем, соответствовал стереотипному облику эксцентричного ученого. Невысокий человек со взрывным характером, он иммигрировал в Соединенные Штаты после Гражданской войны. В середине 1870-х годов Рокфеллер привез его в Кливленд, где химик проделал великолепную работу с парафином и получил новый воск для британских изготовителей свечей и новый ингредиент для кливлендского магната жевательной резинки Уильяма Дж. Уайта. После этого Фраш открыл мастерскую в Канаде и запатентовал процесс извлечения серы из кислой нефти Онтарио. Так как месторождения Онтарио и северо-запад штата Огайо разделяло только озеро Эри, Рокфеллер, видимо, пришел к выводу, что вероятность успеха высока, и нанял Фраша для работы над сходной проблемой. К февралю 1887 года Фраш добился частичного успеха с сырой нефтью Лимы, попытавшись убрать серу с помощью окиси меди. Затем, 13 октября 1888 года, произошел большой прорыв, и Фергус Сквайр телеграфировал Рокфеллеру исторические новости, которых тот с нетерпением ждал два года: «Мы рады сообщить вам, что мы опробовали процесс Фраша, и нам удалось произвести пригодную для продажи нефть»15.

Достижение Фраша не просто подтвердило репутацию Рокфеллера как уникального пророка промышленных тенденций. Если бы Фраш не разобрался, как использовать сырую нефть Лимы, между истощением скважин западной Пенсильвании и бумом в Техасе и Канзасе начала 1900-х годов возникла бы острая нехватка американской нефти. В течение пятнадцати лет патенты Фраша приносили Рокфеллеру поражающие воображение доходы и резко повысили статус ученых во всей отрасли. Первые нефтяники были самостоятельно добившимися успеха трудягами, с предубеждением относившимися к наукам и склонными работать по интуиции, тогда как Рокфеллер привнес в дело рациональный дух, и это считается одним из его важнейших вкладов. По словам философа Альфреда Норта Уайтхеда: «Величайшим изобретением девятнадцатого века было изобретение метода изобретения»16. Когда Фраш расколол загадку сырой нефти Лимы, он, вероятно, был единственным ученым химиком нефти в Соединенных Штатах. К моменту, когда Рокфеллер отошел от дел, на каждом нефтеперерабатывающем заводе у него было по лаборатории и даже одна на верхнем этаже Бродвей, 26. Это еще один путь преображения «Стандард Ойл» в прототип современной промышленной организации, ее прогресс сопровождался стабильным применением науки.

Если Рокфеллеру приходило озарение, оно часто завладевало им с силой откровения, которому невозможно сопротивляться, и теперь он решил, что «Стандард Ойл» должна гарантировать себе запасы сырой нефти. После того как Фраш подтвердил ценность сырой нефти Лимы, трест занялся добычей нефти, используя все внушительные доступные ресурсы. В 1889 году был сформирован комитет по добыче под эгидой Джона Д. Арчболда, и он тратил деньги такими бурными темпами, что за два года израсходовал двадцать два миллиона долларов – цифра сложная даже для бюджета «Стандард Ойл», что вызвало еще больше надрывных завываний Чарльза Пратта. Тем не менее убежденность Рокфеллера подтвердилась, так как месторождение Огайо – Индиана перехватило угасающую промышленность Пенсильвании и в 1890-е годы стало лидером страны по сырой нефти.

Оживившись благодаря Лиме, Рокфеллер открыл покупательский бум, какого промышленность еще не видела ранее. В 1890 году, поглотив «Юнион Ойл» и еще три крупных добывающих фирмы, он взял триста тысяч акров (ок. 121405 га) Пенсильвании и Западной Виргинии – огромные куски земли, включавшие целые округа. Человек, которого больше всего боялись в Нефтяном регионе, теперь стал их главным землевладельцем и добытчиком. «До сих пор внимание большого Осьминога было в основном направлено на сокрушение всей оппозиции в переработке нефти, – взволнованно отметила одна газета. – Судя по последней сделке, она начала сокрушать добывающих сырую нефть и получать контроль над их собственностью»17. К 1891 году Рокфеллер управлял большинством месторождений Лимы и четвертью американской добычи нефти. (Доля треста в добыче сырой нефти в США достигла пика в тридцать три процента в 1898 году.) Сокращение размаха конкуренции в добыче нефти приблизило для «Стандард Ойл» день политической расплаты.

В будущем открытие новых месторождений и в стране, и за рубежом открыло лазейки для выскочек конкурентов, но в 1890-х годах быстрый и полный контроль над месторождением Лимы дал тресту неоспоримое господство в американской нефти. Единственным крупным конкурентом, возникшим на новой территории стала «Сан Ойл компани», созданная Дж. Н. Пью в 1886 году. Весной 1891 года Арчболд посетил Лиму, окинул хозяйским взглядом нефтяные месторождения, простирающиеся более чем на сотню миль, и с торжеством написал Рокфеллеру: «Мы без сомнений имеем при сложившихся обстоятельствах большую часть обозначенной территории с хорошим запасом, и мы определенно сумеем добывать нефть в Огайо дешевле, чем кто-либо другой, владея, как мы и делаем, большими территориями, которые можем бурить благоразумно»18. Теперь, одержав столь отрадную победу в добыче, Рокфеллер проинструктировал Арчболда брать все, что может принести доход при цене на сырую нефть в пятьдесят центов за баррель. «Покупай все, что мы можем получить», – телеграфировал он^19. В спешке исследовать и добывать, Рокфеллер создал модель вертикально интегрированного нефтяного гиганта, которые завладеют земным шаром в ХХ веке.

Открытие нефти в Огайо радикально перекроило карту вселенной «Стандард», так как пропал смысл везти сырую нефть на нефтеперегонные заводы на востоке, а потом отправлять керосин обратно на рынки Среднего и Дальнего Запада. В 1886 году, еще до того как Фраш завершил работу, О’Дэй обследовал северо-запад Огайо в поисках подходящего места для завода и выбрал сам очаровательный город Лима, который обслуживали четыре железнодорожные компании. Появление предприятия в Лиме ускорило спад Кливленда и Питтсбурга как центров переработки, и к 1896 году «Стандард Ойл» закрыла свой крупнейший перегонный завод в Кливленде.

Завод в Лиме стал лишь преамбулой главного события на Среднем Западе. В июне 1889 года трест создал компанию «Стандард Ойл, Индиана», которая построит крупнейший в Америке нефтеперегонный завод в Уайтинге, штат Индиана, в семнадцати милях (ок. 27 км) от центра Чикаго. Во время своей поездки в 1891 году Арчболд, дрожа от масштаба предприятия, сказал Рокфеллеру, что способность завода переработать в день тридцать шесть тысяч баррелей сырой нефти поразила его как «почти недоступная пониманию»20. Многие годы завод оставался чудом нефтяного мира. В Уайтинге доктор Уильям М. Бёртон совершил революционное открытие, процесс расщепления нефти или «крекинг», значительно увеличивший выход бензина, – важная предпосылка века авто.

«Стандард Ойл» потребовалось время, чтобы стереть клеймо с сырой нефти Лимы, так как в керосине оставалось достаточно серы, чтобы в сырую погоду забивались дымоходы и лампы. В конфиденциальном письме Рокфеллеру Арчболд признавал, что конкуренты впервые могут справедливо заявлять о более высоком качестве их продукта. Трест пал жертвой собственных грязных трюков. После того в Огайо нашли нефть, но до того как Рокфеллер одержал победу над Праттом, «Стандард» организовала кампанию пропаганды, убеждая потребителей, что нефть Лимы хуже пенсильванской. Стратегия вернулась бумерангом, сказал Арчболд Рокфеллеру, «…поэтому необходимо, пока предубеждение не исчезнет, предпринять величайшие предосторожности, чтобы ни к одной поставке из Лимы и Уайтинга нельзя было предъявить абсолютно никаких законных претензий»21. Изначальную клевету оказалось трудно опровергнуть.

* * *

Пока «Стандард Ойл» закрепляла полный контроль над нефтяной промышленностью, многих простых граждан начали пугать ее исполинские размеры, хищнические методы и неумолимый рост, компания стала символом всех тревожащих сил, меняющих Америку. Она была «родителем великих монополий, которые сегодня скрываются под маской нового названия «Тресты», – написала одна газета, – и она служила синонимом новых агломераций экономической власти». Деловая система, основанная на индивидуальном предпринимательстве, порождала чудовищные комбинации, которые, казалось, угрожают самому индивидуализму. Современная промышленность не просто представляла собой опасность для мелкой коммерции, выглядела мрачным деспотом, который ставит под угрозу саму демократию, по мере того как гигантские корпорации, как самая динамичная сила американского общества, затмевали правительство.

Рокфеллер, как ведущая фигура этой консолидации, стал символом Позолоченного века, а следовательно, громоотводом для критики. Он внимательно следил за политическими событиями и остро чувствовал любые потенциальные угрозы его деловым интересам. Тем не менее в своих личных взносах в выборные кампании он заслужил репутацию прижимистого дарителя, и некоторых политиков его мелкие взносы даже расстраивали. Подпольные откаты от «Стандард Ойл» были другим делом, и Рокфеллер никогда не жалел денег, чтобы работа была сделана.

На пороге века репортеры потратили много чернил, обвиняя «Стандард Ойл» в покупке выборов Генри Б. Пейна в Сенат США в 1884 году. Этот предполагаемый случай политической коррупции привлек больше внимания критиков, чем все остальные, хотя он почти не был подкреплен доказательствами. Генри Б. Пейн, седовласый, в очках в тонкой металлической оправе – отец казначея «Стандард Ойл» Оливера Пейна – был учтивым и авторитетным человеком. Адвокат из Кливленда и постоянный кандидат на государственный пост, он лоббировал в Кливленде обязательное образование, страстно работал на дело Союза, помогал создавать Кейсовскую школу прикладных наук, а также имел долю в двух железнодорожных компаниях. В отличие от своих богатых соседей по Юклид-авеню, Пейн был демократом, и в 1860 году поддержал заявку Стивена Дугласа на пост президента против Авраама Линкольна. По иронии судьбы, в свете последующих обвинений, когда он впервые избирался в Конгресс, «Стандард Ойл» помогла победить его оппоненту. Переживая за карьеру отца, холодный высокомерный Оливер Пейн выступал постоянным управляющим его кампаний, начиная с победы в Конгресс в 1874 году. Два года спустя Оливер безуспешно пытался добиться президентской номинации от демократов для отца – самонадеянная заявка для пожилого новичка конгрессмена. Неудача принесла Оливеру несколько макиавеллиевскую репутацию, и одна газета едко заметила: «У него неистощимый кошелек, молчаливый язык и способность организовывать людей и манипулировать ими»22.

В конце 1870-х годов Генри Пейн потерял место в Конгрессе. Он близился к семидесяти годам и мог бы изящно уйти из политики, но судя по всему ему не удалось отказаться от мечты о высокой должности. Когда в 1880 году он подал заявку на президентскую номинацию от демократов, его оппоненты жестоко затравили его из-за возраста, а один опустился до того, что назвал его «истощенным высохшим ископаемым»23. Пытаясь опровергнуть обвинения, Пейн придал гибкость походке и энтузиазм молодости жестам. Возможно, еще больше повредила Пейну его связь со «Стандард Ойл», которую многие демократы сочли пятном на его репутации. Пейна поддержал всего восемьдесят один человек в первом голосовании, и номинацию получил генерал Уинфилд Хэнкок.

В то время сенаторов США избирали законодательные собрания штатов, что открывало для деловых кругов сезон взяток и злоупотреблений служебным положением. Когда законодательное собрание Огайо избрало Генри Б. Пейна в Сенат в 1884 году – за почтение к «Стандард Ойл» оно войдет в историю как печально известное «нефтяное собрание», – широко ходили слухи, что Оливер сидел за столом в номере отеля в Колумбусе и раздавал законодателям банкноты, финальный счет достигал ста тысяч долларов. Подозрения в подкупе, так и не доказанные, бросали тень на сенатора Пейна и вызвали бурю нападок на «Стандард Ойл». Купил ли Оливер Пейн выборы достоверно неизвестно, но кажется маловероятным, чтобы Рокфеллер или «Стандард Ойл» вступили с ним в сговор. Генри Пейн был убежденным демократом, а «Стандард Ойл» оставалась оплотом республиканцев. Рокфеллер, вероятно, говорил истинную правду, заявив: «Как республиканец и никто иной как республиканец, я был против выборов сенатора Пейна. На его выборы не пошло ни фартинга из денег «Стандард Ойл»; и «Стандард Ойл» как компания не поддерживала его выборы»24.

Кроме отца Оливер Пейн дал «Стандард Ойл» вторую важную связь с Демократической партией через своего зятя, Уильяма К. Уитни. Хотя во время учебы в Йеле Оливер был на два года старше и несравнимо богаче Уитни, они подружились. Оливер нянчился со своей очаровательной общительной сестрой Флорой до такой степени, что некоторые даже находили это нездоровым; в 1868 году он познакомил ее с Уитни, и, как он позже признал, уже «понимал, что, если они встретятся, они полюбят друг друга»25. Год спустя состоялась свадьба, и Оливер стал их самоназначенным благодетелем, купив пятиэтажный особняк на Парк-Авеню. Это оказалось только прелюдией для его следующего подарка, пышного особняка за семьсот тысяч долларов с великолепными картинами и гобеленами на углу Пятой Авеню и 57-й улицы, напротив резиденции Корнелиуса Вандербильта. По словам одного историка, Оливер беззаботно «презентовал его семье Уитни, как другие дарят пуделя», и вечный холостяк совершенно самонадеянно перебрался к ним в пышные апартаменты на второй этаж^26.

Уильям К. Уитни, статный мужчина, имел несравненный талант привлекать богатых покровителей. Он всего год провел на юридическом факультете Гарварда, но это не помешало ему стать богатым адвокатом на Уолл-стрит и представлять Коммодора Вандербильта и других клиентов от железнодорожных компаний. Будучи активным членом Демократической партии, он приобрел поддержку Сэмюэла Дж. Тилдена, который, как губернатор, помог ему стать главой департамента юстиции города Нью-Йорк. В 1884 году Уитни прозорливо поддержал кандидатуру Гровера Кливленда, мэра Буффало, на пост президента и при его посредничестве было достигнуто перемирие между настроенным на реформы Кливлендом и Таммани-холл. Когда Уитни стал известен как влиятельный участник президентской кампании Кливленда, некоторые критики сочли его инструментом «Стандард Ойл». В действительности Рокфеллер голосовал за Джеймса Г. Блейна, сторонника деловых кругов, и предсказывал, что выборы обернутся «великим бедствием», если победит Кливленд^27. В беспрецедентном шаге, для сбора средств от республиканцев в Кливленде, Рокфеллер согласился, чтобы его имя стояло как кандидатура на пост вице-президента.

Пытаясь продвинуть кандидатуру Гровера Кливленда, Уитни убедил Генри Б. Пейна, что время, чтобы претендовать на номинацию от демократов неудачно из-за растущего негодования по отношению к «Стандард Ойл». Тогда Генри и Оливер Пейны влили сто семьдесят тысяч долларов в казну Кливленда. После победы Кливленда казалось, что Уитни собираются назначать министром внутренних дел. Затем пресса дала ему прозвище «нефтяной Билли» и предположила, что «Стандард Ойл» приберет к рукам государственные земли. Уитни согласился, в качестве утешительного приза, на пост министра военно-морских сил. Несмотря на все рассуждения о его связях со «Стандард Ойл», трест редко просил Уитни об услуге, и значительную часть времени он создавал новый стальной флот. Примерно в то время, когда Уильям и Флора Уитни перебрались в Вашингтон, Оливер Пейн, сославшись на «необходимость отдохнуть», уволился из «Стандард Ойл»28.

Несмотря на множество акционеров, трест «Стандард Ойл» контролировала небольшая клика влиятельных семей. «Полагаю, правда, что семья Пратта, семья Пейна – Уитни (которая была единым целым, потому что акции шли от полковника Пейна), семья Харкнессов – Флаглеров (которые пришли в компанию вместе) и семья Рокфеллера держали большинство акций на протяжении всей истории компании и до настоящего времени», – прокомментировал Рокфеллер в 1910 году^29. Семьи Харкнесса и Пейна участвовали в общественной жизни и породнились с Вандербильтами и Уитни, они распространили и значительную часть богатства «Стандард Ойл» по социальной аристократии Америки.

Пока преследователи «Стандард Ойл» набрасывались на политические связи между Пейнами и Уильямом Уитни, они упустили более вопиющий случай политической коррупции: Джонсон Ньюлон Камден, служивший сенатором от Западной Виргинии с 1881 по 1887 год, но не прерывавший связей со «Стандард Ойл». Камден подошел к своим выборам в Сенат США в 1881 году как к честному деловому предложению и для закрепления результатов провел свободное распределение средств в законодательном собрании Западной Виргинии. Как он печально сказал Флаглеру в тот год: «Политика теперь дороже, чем прежде – а моя очевидная связь со «Стандард Ойл Ко» совершенно не удешевляет ее, – предполагается, что у нас у всех бушели денег». Это была прелюдия к срочному требованию «десяти тысяч долларов любым оборотом – акциями или нефтью. – Пожалуйста, будьте начеку и сообщите мне» 30. Судя по всему «Стандард Ойл» оказала эту услугу, так как в следующем письме Камден доложил Флаглеру о победе. «Я искренне ценю значительную доброту Ис[полнительного] Ком[итета] – и воспользовался ей без колебаний, так как она нужна была мне на время»31.

Даже после перехода в Сенат Камден продолжал переписываться с Рокфеллером и Флаглером, как будто оставался активным руководителем «Стандард Ойл», и обсуждал переговоры треста с железной дорогой «Б&О» на бланке Сената США. Вместе с Оливером Пейном он создал железнодорожную компанию и уговаривал Рокфеллера, Флаглера и Харкнесса присоединиться. Весь свой срок Камден стоял на страже интересов «Стандард Ойл», и, когда в 1882 году два билля о трубопроводах, неблагоприятные для треста, появились в законодательном собрании штата Мэриленд, он сработал быстро, с удовлетворением сообщив Флаглеру: «Мой дорогой господин Флаглер, я договорился убить два билля в зак. собрании Мд. при сравнительно небольших расходах»32.

После избрания Гровера Кливленда в 1884 году многие бизнесмены напряглись в ожидании реформ в Вашингтоне, но он оказался достаточно умеренным президентом. Тем не менее общество постепенно начало обращаться против монополий, появилась Антимонопольная партия, осуждавшая объединения с железными дорогами и дискриминацию в тарифах. Хотя на скидках железных дорог кормились все производители зерна, мясокомбинаты и производители уборочных комбайнов, «Стандард Ойл» стояла на переднем плане антимонопольных обвинений. Как написала «Уорлд» с резкой критикой треста в 18875году: «Когда XIX век канет в историю, беспристрастные глаза обозревателей с изумлением увидят, что США, которые должны стоять на страже свободы и прав человека, терпели присутствие самой гигантской, жестокой, дерзкой, безжалостной и хищной монополии, которая когда-либо закреплялась в стране»33.

Однако для правовых обоснований правительственного регулирования частного бизнеса требовалось время. В 1876 году в деле «Манн против штата Иллинойс» Верховный суд вынес знаменитое решение: «Частная собственность облекается общественным интересом, если ее использование становится общественно значимым и оказывает воздействие на общество в целом»34. На тот момент «Стандард Ойл» не слишком беспокоил билль о торговле между штатами против дискриминации на железных дорогах. Трест держал собственную трубопроводную сеть до побережья и был уверен, что, если регулирование придет, его все еще удастся обойти. В 1887 году закон о торговых отношениях между штатами, объявляющий незаконными железнодорожные объединения и скидки, наконец прошел Конгресс и появилась первая комиссия по регулированию, сенаторы Пейн и Камден, верные долгу, проголосовали против билля, но трест не приписал поражению высокий приоритет.

На публике «Стандард Ойл» притворялась, что приветствует равные условия, предписанные новым актом, и клялась больше не принимать скидки. Как позже в 1907 году заявляли Рокфеллер и Арчболд, когда возник соответствующий вопрос: «С момента вступления в силу закона о торговле между штатами в 1887 году «Стандард Ойл Ко» самым внимательным образом соблюдала его положения и ни в коем случае умышленно не нарушала закон»35. Рокфеллер был склонен изображать себя требовательным руководителем, который заходил так далеко, как только позволял закон, но ни дюйма дальше. Аллан Невинс согласился с этим взглядом, отметив, что «после закона о торговых отношениях между штатами 1887 года «Стандард», как в целом соглашаются внимательные наблюдатели, близко подошла к общему выполнению нового закона и не просила прямых скидок»36.

Однако существуют причины усомниться в этом утверждении. Перед самым принятием закона «Стандард» пришлось столкнуться с препятствиями скидкам на уровне штатов, и вездесущий полковник Томпсон, заперся с руководством железнодорожных компаний и нашел способы обойти новые правила. Весной 1886 года, после того как Верховный суд штата Огайо объявил незаконной дискриминацию грузов, Томпсон посовещался с представителями железной дороги «Лейк Шор». Вместе они придумали создать иллюзию, что все отправители платят по одинаковым опубликованным тарифам, тогда как «Стандард Ойл» получит тайную компенсацию с помощью бухгалтерской хитрости. Томпсон объяснил эту хитрость Рокфеллеру следующим образом:

«Наша договоренность очень простая: мы платим по общим тарифным ставкам до Мичигана и всех других пунктов, и то же самое требуется от других отправителей. У меня есть ясное понимание с соответствующими людьми, что мы не обязаны платить больше, чем ранее, и этого не ожидается, а чтобы мы не остались без денег… мы каждый месяц будем вычитать из выплат Чикаго сумму, эквивалентную соответствующему платежу по всем другим пунктам. Вы сразу же увидите цели этого и заметите, что в нашей ситуации ни лучше, ни честнее договоренности, ни более удовлетворительной для нас нельзя было достигнуть»37.

Когда член комиссии штата Миссури по железным дорогам в 1887 году объявил единые грузовые тарифы, Томпсон сообщил Рокфеллеру: «Мы имеем причины полагать, что распоряжение будет отозвано. В любом случае, железные дороги не будут уделять ему внимания»38.

Возможно, подобные устные договоренности помогли умиротворить «Стандард Ойл» в преддверии Закона о торговых отношениях между штатами. Кроме того, никакое правительство не могло лишить ее гигантского парка цистерн и прибыльных отчислений, которые он приносил; «Стандард Ойл» не была обязана предоставлять железнодорожные цистерны конкурентам. От равенства, предписанного законом, даже пришли неожиданные дивиденды. Новая Комиссия по торговым отношениям между штатами постановила, что железные дороги должны брать по одним ставкам за нефть в бочках (которыми пользовались независимые производители) и в железнодорожных цистернах (которыми пользовалась «Стандард Ойл»); в результате дороги впервые могли выставлять счет за вес бочек, поставив независимых отправителей в невыгодное положение. На короткий промежуток времени закон о торговых отношениях между штатами, возможно, и приостановил сотрудничество трестов и железных дорог, но они постепенно нашли способы обходить закон и соскользнули в проверенные договоренности. Борьба с железнодорожными скидками еще целое поколение оставалась пунктом реформаторов. В 1907 году «Стандард Ойл» ненадолго выкатили крупнейший штраф в истории за практику, от которой она, предположительно, отказалась уже давно.

К выборам 1888 года столь широко распространились протесты против трестов – в нефти, виски, сахаре и множества других, – что экономическую концентрацию сурово осуждали политические программы обеих партий. Аграрные реформаторы Юга и Запада оживились против железных дорог, как повитух монополии. Протестанты выступали против кризиса морали, сопровождавшего индустриализацию и создавшего перекос в распределении богатства. Резко повысилась активность организованного труда, в 1886 году членство в «Ордене рыцарей труда» взмыло до семисот тысяч человек. В тот год полицейские стреляли в пикетчиков на заводе уборочных машин Маккормика в Чикаго и спровоцировали протест в Хеймаркете, где взрыв бомбы унес жизни семи человек. В 1888 году Эдвард Беллами опубликовал популярный утопический роман «Взгляд назад», описав социалистическую версию технократического общества, захватившего Америку. Широкая публика не знала, что и думать, и рассматривала новых предпринимателей то как жуликов, то как героев. К 1888 году Рокфеллер начал появляться в льстивых журнальных статьях о богатых американцах, но «Уорлд» Джозефа Пулитцера и другие газеты выделяли его как известного короля трестов. Пресса поддерживала шумиху вокруг «Стандард Ойл», требуя активных действий против трестов на региональном и государственном уровнях.

В разгар роста критики Рокфеллер вновь оказался под пристальным вниманием следователей правительства. Комитет сената штата Нью-Йорк выяснил, насколько уклончив он может быть, когда расследовал деятельность «Стандард Ойл» в 1888 году. Пристав с повесткой пришел на Бродвей, 26, но ему сказали, что господина Рокфеллера нет в городе. Когда он отправился на 54-ю Западную улицу, 4, ему сказали, что господин Рокфеллер дома, но его нельзя увидеть. Чиновник провел ночь, прикорнув на веранде Рокфеллера, на случай, если магнат попытается отбыть рано утром. Вскоре после восхода солнца он позвонил в звонок, но ему ответили, что господин Рокфеллер уже ушел. Вежливо отрицая, что избегал пристава, Рокфеллер позже объяснил, что находился в Огайо и поспешил обратно, как только его уведомили о расследовании. На самом деле Рокфеллер держал в секрете и посещения Кливленда, так как опасался, что там ему вручат повестку по иску от местных переработчиков.

Чтобы подготовить Рокфеллера к слушаниям в сенате штата Нью-Йорк, «Стандард Ойл» наняла известного адвоката Джозефа Х. Чоута. Чоут не сразу оценил своего необычного клиента, который сердечно приветствовал его, а затем лениво растянулся кушетке. Чоут попытался задать несколько вопросов о компании, но неразговорчивый клиент ничего не сообщил. Адвокат был раздражен, что этот вялый человек продолжает выспрашивать его. «Я не понимаю, как быть с господином Рокфеллером, – обеспокоенно спросил Чоут у Флаглера. – Он кажется таким беспомощным. Все время задает вопросы». Флаглера это позабавило: «О, вы увидите, он в состоянии позаботиться о себе. «Не беспокойтесь за него»39.

Несколькими годами ранее, давая показания в Олбани, Рокфеллер ответил на тридцать вопросов подряд отказом говорить по совету адвоката. Он понимал, что в этот раз ему придется хотя бы выглядеть более общительным. Морозным утром в феврале 1888 года, безупречно одетый, в сюртуке и цилиндре, Рокфеллер вошел в переполненный зал заседаний Верховного суда в городе Нью-Йорк, бок о бок с Джозефом Чоутом. Так как он быстро становился мифической фигурой, его показания широко освещались в прессе. В сорок восемь лет он оставался красивым человеком, с коротко стриженными волосами и аккуратными рыжеватыми усиками; он вошел уверенной походкой. Но при ближайшем рассмотрении становились заметны тени под глазами, и он казался старше и более уставшим, чем несколько лет назад. Теперь он нес бремя тяжелее, чем мог себе представить.

Чоут вскоре увидел, что может не переживать за клиента. Как многие бизнесмены своей эпохи, Рокфеллер гордился способностью сбивать с толку и довел размытые ответы до совершенства. Под присягой он превратился в рассеянного и забывчивого парня, приятного, но слегка сумбурного, потерянно блуждавшего в колоссальном лабиринте «Стандард Ойл». Ко всему прочему он был превосходным артистом – черта, унаследованная от отца. Когда его приводили к присяге перед судом, он, по словам одного репортера, «поцеловал Библию со страстью», показывая, на чьей стороне Бог^40.

Рокфеллера допрашивал юрист комитета, Роджер А. Прайор, адвокат с театральными манерами; он ходил взад и вперед, гладкие черные волосы спадали на плечи. Он смотрел на Рокфеллера пронизывающим взглядом и обвиняюще грозил пальцем. Рокфеллер оставался спокоен, обращая контраст между ними в свою пользу. Одна газета ошеломленно написала о Рокфеллере: «Он кажется воплощением приветливости и света. Его умиротворение ничто не могло нарушить… Мелодичным, чистым и ровным тоном он давал показания… Временами его голос звучал с мягким укором, в другие моменты с ласковым убеждением, но он ни разу не выдал ни раздражения, ни досады»41. Чоут в изумлении смотрел, как невозмутимо держится Рокфеллер: его клиент совсем не был забывчивым простаком, каким он поначалу себя представлял.

Стратегия «Стандард Ойл» заключалась в том, чтобы предоставить как можно меньше сведений. Соратник Рокфеллера Пол Бабкок эмоционально советовал ему: «Я думаю, антитрестовская лихорадка – это безумие, его следует встретить очень достойно и парировать каждый вопрос ответами идеально правдивыми, но не раскрывающими факты! Я бы избегал любой статистики»42. Верный совету Рокфеллер выдавал правду экономно, но о «Стандард Ойл» было известно так мало, что самая скудная информация становилась сенсационным заголовком. В показаниях Рокфеллер впервые предъявил соглашение о тресте «Стандард Ойл», составленное в 1882 году; назвал восемь существующих на данный момент доверенных лиц; раскрыл, что у треста теперь семьсот акционеров и, самое поразительное, перечислил сорок одну компанию, входившую в трест, – многие из них публично не сообщали об этой связи ранее. Опровергая мнение о том, что «Стандард Ойл» является монополией, Рокфеллер предоставил список ста одиннадцати конкурирующих перерабатывающих заводов и волнующе описал горячую конкуренцию с российской нефтью.

Самый спорный обмен репликами произошел, когда Прайор затронул самый темный эпизод прошлого Рокфеллера: «Саут импрувмент компани» (Компанию по благоустройству Юга). Прайор оговорился и спросил, входил ли тот в «Саутерн импрувмент компани» (Южную компанию по благоустройству); Рокфеллер сразу же заметил оговорку и отрицал, что являлся членом такой компании. С его великолепной памятью он вспомнил, что существовала неиспользованная лицензия, выданная «Саутерн импрувмент компани». Прайор не мог поверить:

– Существовала такая компания?

– Я слышал о такой компании, – согласился Рокфеллер.

– Разве вы не были в ней?

– Не был^43.

Более поздний комментарий Рокфеллера об этих показаниях раскрывает его мастерство:

«Я никогда не брался наставлять человека, который задает мне вопросы. Я помню тот случай, как будто он произошел сегодня утром… Я не остановился поправить спрашивающего. Есть протокол, и его следует соблюдать. Конечно, я понимал, что отвечаю… Я давал показания не как господин Брюстер и господин Флаглер, у них такой горячий нрав, что они завязали бы спор с адвокатом. Я был тих и сдержан. В мой долг свидетеля не входило предлагать показания. Они думали, что заманят меня в ловушку, а я позволил свалиться в ловушку им самим»44.

Рокфеллер – бич допрашивающих – обладал фантастическим даром схватывать тончайшие намеки в вопросах обвинителя. Сэмюэл Унтермайер, выдающийся адвокат ХХ века, назвал Рокфеллера самым блестящим умом, какой ему доводилось видеть на месте свидетеля, человеком, шестым чувством схватывающим юридические ловушки. «Он всегда читал мои мысли и угадывал, какими будут следующие шесть или семь вопросов, – сказал Унтермайер, проводивший перекрестный допрос Рокфеллера во время тяжбы в начале 1900-х годов. – Я начинал с вопросов, которые закладывали основу для вопросов далеко на будущее. Но я всегда видел необычный блеск в его глазах и понимал, что он разгадал мое намерение. Я не знаю свидетеля, равного ему в этом даре предвидения»45. На слушаниях в феврале 1888 года Рокфеллер произвел такое впечатление на Роджера Прайора, что по завершении допроса тот подошел к стойке, сердечно пожал ему руку и спросил, могут ли он вместе с Рокфеллером посетить заводы «Стандард Ойл». Во время перерыва на обед Рокфеллер ненароком спросил у Джозефа Чоута, как него дела. Успокоенный адвокат ответил: «Я не мог бы пожелать свидетеля лучше»46. Чоут сказал позже, что компаньоны Рокфеллера «редко знали, о чем он думал, но он всегда знал, о чем думали они»47.

Сколь бы хорошо ни держался Рокфеллер, давая показания, отчет комитета бросил зловещий свет на работу «Стандард Ойл», назвав ее «самой дееспособной и, вероятно, самой внушительно денежной властью на континенте»48. «Это исконный трест, – утверждал отчет. – Его успех стал стимулом к созданию всех других трестов и объединений. Структура этой разновидности распространилась, как зараза, по коммерческой системе страны»49. Трест не был ограничен законом, сорок одна входящая в него компания «передала свои дела организации, не существующей перед законом, независимой от любой власти, имеющей возможность делать все, что хочет и где хочет, и до настоящего момента работавшей под покровом абсолютной тьмы»50. Комитет снял с треста обвинения в ненасытности, но все же не принял описание оживленной конкуренции, данное Рокфеллером, и назвал «Стандард Ойл» «почти единственным участником поля деятельности с нефтью, из которого она вывела почти всех конкурентов»51. Дело «Стандард Ойл» выделялась как великий прецедент в растущих национальных спорах об антитрестовском законодательстве. Весной комитет палаты представителей по производству издал свой отчет о трестах, где нефтяному тресту была посвящена тысяча из полутора тысяч страниц, в пять раз больше, чем сахарному тресту, и в десять раз больше, чем тресту виски.

В каком-то смысле Джон Д. Рокфеллер упростил жизнь авторам антимонопольного законодательства. Его карьера начиналась на заре промышленного бума, когда экономика еще была сырой и нерегулируемой. Правила игры еще не вписали в закон, и Рокфеллеру и его собратьям промышленникам приходилось ковать железо прямо на поле боя. С характерной для него доскональностью Рокфеллер разработал всеобъемлющий ассортимент антиконкурентного оружия. Так как он вычислил все мыслимые способы ограничить торговлю, влиять на рынки и подавить конкуренцию, чтобы получить подробную антимонопольную повестку дня, законодателям-реформаторам достаточно было изучить его карьеру.

«Стандард Ойл» преподала американскому обществу важный, но парадоксальный урок: свободные рынки, если полностью предоставить их самим себе, в итоге могут оказаться очень несвободными. В естественном состоянии конкурентного капитализма не существует, его следует определять или ограничивать законом. Не сдерживаемые рынки часто движутся в сторону монополии или, по крайней мере, к нездоровым уровням концентрации, и для обеспечения полных преимуществ конкуренции иногда требуется вмешательство правительства. Особенно это касается ранних стадий развития промышленности. Это понятие теперь так прочно вошло в наши законы, что мы перестали его замечать и перешли на следующий уровень споров о точной природе или степени антимонопольного контроля.

В ходе антитрестовских волнений конца 1880-х годов «Стандард Ойл» постоянно недооценивала способность критиков организовать общественную поддержку. Мелкие коммерсанты, утверждая, что крупные корпорации заглушают индивидуальные возможности, сформировали особенно мощное лобби за реформу. Когда в президентской кампании 1888 года и Гровер Кливленд, и Бенджамин Гаррисон начали яростно нападать на тресты, Арчболд безапелляционно написал Рокфеллеру, что это громкие речи для отвода глаз. «Мы не думаем, что из разговора в Вашингтоне касательно трестов что-то выйдет, – доложил он летом. – Демагоги просто стараются перекричать друг друга ради политического эффекта»52.

Арчболд оказался плохим предсказателем. Последовал законодательный шквал, и многие штаты в конце 1880-х годов ввели антитрестовские законы, а по Конгрессу циркулировало пятнадцать или шестнадцать проектов биллей. С точки зрения «Стандард Ойл», самый опасный билль представил в декабре 1889 года сенатор из Огайо Джон Шерман, брат генерала Уильяма Текумсе Шермана. Несколькими годами ранее Рокфеллер пытался купить симпатии сенатора. В августе 1885 года Марк Ханна ходатайствовал о вложении в кампанию Шермана и сказал Рокфеллеру, что «Джон Шерман – сегодня наша главная надежда в Сенате на защиту наших деловых интересов»53. Рокфеллер поначалу сомневался, но в итоге отправил чек на шестьсот долларов. Очень быстро защитник деловых интересов оказался перебежчиком и начал поносить «Стандард Ойл», как столь богатую корпорацию, что она даже покупает целые железные дороги. В дебатах по антитрестовскому биллю сенатор постоянно выставлял «Стандард Ойл» в качестве главного примера проблемы, требующей решения. Оказавшись в свете прожекторов, Рокфеллер нехарактерным образом публично упрекнул предложения Шермана. «Билль сенатора Шермана очень радикальный и разрушительный, он предлагает штрафовать и сажать всех, прямо или косвенно связанных с организациями, возможно, даже не относящимися к юрисдикции Конгресса»54.

Возражения трестов только ускорили принятие закона. 2 июля 1890 года президент Гаррисон подписал Антитрестовский закон Шермана, который объявлял незаконными тресты и другие объединения с целью ограничить торговлю и приговаривал нарушителей к штрафам до пяти тысяч долларов, или тюремному сроку до года, или и то, и другое. Президент Уильям Говард Тафт позже назвал «Стандард Ойл» главной причиной принятия закона. Для тех, кто вносил проект закона, он оказался жестоким разочарованием, правовым актом, обреченным на провал. Он был туманным по смыслу, трудно применимым и так изрешечен лазейками, что в народе его прозвали законом швейцарского сыра. Объявляя незаконным совместную работу в отраслевых объединениях, он вынудил многие компании к слиянию, чтобы сдержать излишние мощности и тем самым подстегнул дальнейшую концентрацию и ниспроверг сам дух закона. Что касается главной цели, закон не стал помехой мощи «Стандард Ойл». Многие годы закон Шермана оставался мертвым документом, а большой бизнес благополучно работал, как и раньше.

Рокфеллер никогда не испытывал потребности переосмыслить вопросы, поднятые законом Шермана. С его точки зрения, практичные трезво мыслящие коммерсанты давно их решили к своему удовлетворению, и только мечтательные писаки да возмутители спокойствия видели необходимость влезать в текущую практику, которая хорошо служит стране. Он остался неисправимым сторонником трестов. В делах Рокфеллер никогда не был человеком злопамятным и, равнодушный к новому закону, поддержал перевыборы сенатора Шермана в 1891 году.

Глава 17

Флагманы эрудиции

К концу 1880-х годов казалось, будто половина страны хочет линчевать Джона Д. Рокфеллера, а другая половина хочет выпросить у него ссуду. На него нападали журналисты, политики-реформаторы и ожесточенные конкуренты, и осаждал растущий легион льстецов и авантюристов с видами на его состояние. Такая амбивалентность в масштабах страны, должно быть, укрепила Рокфеллера во мнении, что его критики просто завистливые лицемеры. Пресса подпитывала восхищение им. Одна газетная статья 1889 года выставила Рокфеллера как самого богатого человека Америки с чистой стоимостью сто пятьдесят миллионов долларов – оценка, которую он считал слишком завышенной и называл правильный разброс от сорока до шестидесяти миллионов долларов. (В современных деньгах это оценивается от шестисот тридцати пяти до девятьсот пятидесяти миллионов долларов.) Другая статья измерила скорость роста его дохода – семьсот пятьдесят долларов в час. После очередной подобной статьи тут же появлялись орды просителей, и в результате плохие публикации во многих смыслах вели к меньшим неприятностям, чем благожелательные. «За последние несколько дней меня затравили аферисты из-за какой-то глупой газетной статьи», – жаловался Рокфеллер после одной льстивой публикации^1. Он размышлял: «Большое богатство – это тяжелая обуза, большая ответственность. Оно неизбежно оказывается либо величайшим благословением, либо величайшим проклятием»2.

Теперь, куда бы он ни пошел, за ним тянулась небольшая армия просителей. Рокфеллер – человек, привыкший к уединению, испытывал большую неловкость, когда на улице подходили незнакомцы, просящие денег. «На господина Рокфеллера постоянно охотились, его преследовали и выслеживали, почти как дикого зверя, – вспоминал Фредерик Т. Гейтс, баптистский священник, который вскоре помог решить проблему. – Ни в уединении своего дома, ни за столом, ни в проходах церкви, ни в рабочие часы, ни в каком другом месте не был господин Рокфеллер огражден от настойчивых просьб»3. Просители завтракали с ним, ездили с ним на работу и обратно, ужинали с ним вечером, затем удалялись с ним в его кабинет. «Добрые люди, желавшие, чтобы я помог с их доброй работой, казалось, приходили толпами, – стонал Рокфеллер. – Они приносили свои сундуки и жили со мной»4.

Рокфеллер всегда нуждался в отдыхе и уединении, но к концу 1880-х годов просители забрали из его ежедневного распорядка эти необходимые интервалы релаксации:

«За ужином они говорили со мной и после ужина, когда самым желанным, перед тем как отправиться ко сну, казалось, немного вздремнуть в удобном диване или мягком кресле и вести тихий разговор с семьей, эти добрые люди пододвигали стулья и начинали: «Итак, господин Рокфеллер…» – Затем следовали их истории… Был всего один я, а их толпа – толпа, множащаяся изо дня в день. Я хотел сохранить личный присмотр за тем немногим, что я делал, в том, что касается пожертвований, но я хотел избежать и срыва»5.

Горы писем сыпались со всего света, и к 1887 году Рокфеллер оказался так завален просьбами, что ворчливо говорил Фрэнку: «Последнее время я был перегружен такого рода вещами и хочу остановиться ненадолго, пока не переведу дух»6. Письма с просьбами – многие неграмотные, часто нацарапанные карандашом, на иностранных языках – обычно умоляли о деньгах, чтобы решить какую-то личную неприятную проблему. Люди писали Рокфеллеру, как дети молят Бога о подарках в канун Рождества. В 1887 году обезумевшая леди написала: «Я хотела бы видеть вас и говорить с вами, как я могу говорить с Богом, но это кажется труднее», – а другая женщина призналась: «Прошлой ночью, когда я лежала и думала (потому что не могла спать от беспокойства), прося Господа об избавлении, вы явились мне так, что я не могла изгнать ваш образ»7.

Объем почты поражал воображение. Только на одном пароходе привезли пять тысяч писем с просьбами из Европы. После объявления о крупном даре на образование Рокфеллер получил пятнадцать тысяч писем за первую неделю и пятьдесят тысяч к концу месяца. Требовались сотрудники просто для просмотра этих обращений. Его перегруженные подчиненные вскрывали каждый конверт и пытались определить подлинных нуждающихся, но могли удовлетворить лишь крохотную часть питающих надежды. Многие требования были откровенно эгоистичными, как саркастично отметил Рокфеллер. «Впрочем, четыре пятых писем, требуют денег для личного пользования, без каких-то обоснований: пишущий просто желал бы иметь их»8.

Здесь назревал личный кризис, отнимающий больше сил, чем те, с какими он сталкивался в бизнесе, хотя Рокфеллер поначалу не признавал это. Еще в 1882 году он жаловался преподобному Эдварду Джадсону, что завален просьбами о благотворительности, многие из них от баптистов. «Я собираюсь покинуть Кливленд и у меня постоянный поток обращений отовсюду… Прошлой ночью и за ночь до этого я не спал до одиннадцати, пытался помочь изобрести способы и средства по этому общему характеру работы»9. Личная благотворительность давно являлась для него удовольствием, его гордостью, его отдыхом, не тем делом, какое можно перепоручить подчиненным, и ему оказалось сложно нарушить эти почетные привычки, особенно при таком количестве споров о его деловых методах. Как отмечал Гейтс в начале своей работы: «Он встречался с людьми, прочитывал письма, рассматривал обращения, отсылал чеки и получал благодарственные ответы, лично сам»10. Такому перфекционисту требовалось гораздо больше нервного напряжения, чтобы отдавать деньги, чем зарабатывать. Он слишком высоко ценил деньги, чтобы их разбрасывать, и, прежде чем действовать, хотел изучить все запросы. Как доверенное лицо Господа он нес ответственность и должен был проследить, что деньги хорошо вложены. Он сказал в 1886 году: «У меня нет ни фартинга на то или любое другое дело, если только я не буду удовлетворен полностью, что это лучшее применение денег»11.

Теперь сами размеры состояния делали привычный подход устаревшим, и Рокфеллер был раздражен, что не может отдавать деньги достаточно быстро, чтобы идти в ногу с ростом его доходов. Прошло несколько лет, прежде чем он научился жертвовать в системной научной манере в масштабе, соответствующем его состоянию. Ему было необходимо определить новые рабочие принципы благотворительности, и свой будущий стиль филантропа он заложил в создании Чикагского университета.

* * *

Участие Рокфеллера в создании университета началось неявно, благодаря его дружбе с преподобным Огастусом Х. Стронгом, выдающимся баптистским теологом и приверженцем социального евангелия. После Гражданской войны д-р Стронг в течение семи лет служил пастором Первой баптистской церкви Кливленда, там он провел службу на похоронах второго ребенка Рокфеллера, Элис, умершей в младенчестве. В 1872 году принял пост президента Теологической семинарии Рочестера, цитадели баптистских взглядов и переехал на восток. Рокфеллер, под впечатлением от эрудированной набожности этого выпускника Йеля, снабжал его деньгами, оплачивал расходы на путешествия и, внимательно реагируя на его просьбы, за годы пожертвовал семинарии пятьсот тысяч долларов. Стронг, привлекательный человек с пышными усами, был степенным, остроумным и обаятельным, но застегнутым на все пуговицы и не способным на легкомыслие. Автократ по природе, он не просто проникался идеей, он становился одержим ею до такой степени, что иногда окружающим это казалось невыносимым.

С начала 1880-х годов доктор Стронг начал расхваливать Рокфеллеру грандиозную схему элитного баптистского университета в городе Нью-Йорк, который он сам бы возглавил. Убежденный, что баптисты отстают в конфессиональной гонке, он беспокоился, что многие молодые баптисты отправляются по умолчанию в Гарвард, Йель или Принстон. Его «университет будущего», как он окрестил его, стоял бы в районе Морнингсайд-Хайтс и стоил бы Рокфеллеру головокружительную сумму: двадцать миллионов долларов. Так как Нью-Йорк превращался в главный деловой центр Америки, доктор Стронг считал его подходящим местом для такого заведения. Университет был бы устроен по принципу Университета Джона Хопкинса, принимал бы только магистрантов и исследователей, привлекая лучших студентов баптистов со всей страны. Прежде всего университет не допускал бы «неверных» учителей на свою территорию и тем самым защитил бы веру от вторжения модернизма. На протяжении 1880-х годов это желание превратилось у доктора Стронга в манию – он утверждал, что у него «божественная миссия», – и донимал Рокфеллера при каждом случае^12. Стронг знал, как изложить свои обращения в религиозной терминологии и представить личный интерес как долг свыше.

Рокфеллер, гиперчувствительный к давлению, напрягался, чувствуя, что на него нажимают. Он опасался, что проект Стронга слишком сложен, и в результате оглох к его мольбам. Несколько раз он просил Стронга оставить предмет и, наконец, наложил мораторий на все дальнейшие упоминания. Рокфеллер моментально распознавал мирские стремления, когда люди духовного сана ложно заявляли, что преследуют божественные цели. Обычно он быстро разбирался с подобными настырными просителями, но сносил Стронга из уважения к его учености и из растущих связей между их семьями.

Каждый раз, когда доктор Стронг приезжал в Кливленд, его дети оказывались в числе тех немногих, кто посещал Форест-Хилл, и дети Рокфеллера особенно любили его умного старшего сына Чарльза. Высокий, красивый, с вьющимися черными волосами Чарльз сидел на их любимом буке, примостившись на ветке, и читал им баллады. Поначалу Чарльза привлекала Алта, затем он обратил внимание на старшую сестру, Бесси. Поразительная совместимость Стронгов и Рокфеллеров, должно быть, успокаивала Джона и Сетти, беспокоившихся, что менее религиозные дети испортят их благоприятную воспитательную атмосферу. Годами Джон Стронг переписывался с Эдит и даже, возможно, сделал предложение, тогда как Младший был по-детски влюблен в Мэри Стронг, старше его на десять лет. Позже он писал нежные игривые письма Кейт Стронг, обращаясь к ней «Моя дорогая сестра Кейт», хотя она тоже была на много лет старше.

Бесси и Чарльз сильно увлеклись друг с другом, друзья говорили, что они почти безрассудно влюблены. Возможно, тайная помолвка состоялась еще в 1885 году, когда Бесси было девятнадцать лет, а Чарльзу – двадцать три. Чарльз был удивительным молодым философом, идеальной мыслящей машиной, живущей в холодном мире абстракций. В 1885 году он с отличием окончил Гарвард, где стал учеником и другом Уильяма Джеймса. Чарльз и Джордж Сантаяна, две звезды философии Гарварда, основали философский клуб и оказались естественными соперниками за Стипендию Уолкера, которая оплачивала два года обучения в Германии. Сантаяну так ошеломил интеллект Стронга, что еще до объявления победителя он убедил Чарльза поделить приз. Стипендию присудили этим двум примечательным студентам с пониманием, что они разделят деньги.

В 1886 году, после того как Бесси окончила Женскую семинарию в Райе, Джон и Сетти искали подходящий колледж для нее, а доктор Стронг сопровождал их по колледжам Вассар, Смит и Уэллсли. То, что Рокфеллеры в конечном итоге остановились на Вассаре, во многом связано с тем, что волевой доктор Стронг возглавлял его совет попечителей. Так как у Бесси имелись проблемы с глазами и ей было сложно читать, доктор Стронг специально договорился, что она пропустит вступительные экзамены и разделит комнаты с подругой, которая будет читать ей вслух. Когда жить с Бесси решила Кейт Стронг, казалось связь между двумя семьями становится нерушимой – разумеется, этого и желал преподобный Стронг. Он реализовал и другую стратегическую цель: Рокфеллер стал попечителем Вассара и воздвиг здания, носящие имена Стронга, Дэвисона и Рокфеллера.

Бесси, единственная из дочерей Рокфеллера, посещавшая колледж, вероятно, была умной и упорной, раз преодолела свои трудности с глазами. Немногие сохранившиеся ее письма представляют нам полную жизни привлекательную молодую женщину. Наверное, ее можно назвать самой красноречивой из детей Рокфеллера, она очень любила музыку и была милосердна к бедным. Как сказал один друг: «Бесси была изящной розовощекой девушкой, оживленной, симпатичной и обаятельной»13. Джордж Сантаяна, познакомившийся с Бесси, только что окончившей Вассар, тепло вспоминал ее как «образец крепкого здоровья и благоразумия, миловидная, искренняя и пропитанная духом колледжа»14. Сантаяна всегда подозревал, что преподобный Стронг замыслил женить старшего сына на Бесси, чтобы привлечь миллионы Рокфеллера к своему любимому университетскому проекту. И по его мнению, Рокфеллер одобрял партию любимой дочери с «привлекательным молодым человеком, придерживающимся благородных принципов», который «никогда не разлучит ее с отцом ни в стране, ни в месте жительства, ни в крепких христианских чувствах»15. Если именно такие скрытые надежды возлагались на этот роман молодости, оба отца оказались жестоко разочарованы.

За интервал времени между выпуском из Гарварда и двухлетним пребыванием в Германии с Сантаяной, Чарльз прошел через духовный кризис, имевший глубокие последствия для семьи Рокфеллера. В течение двух месяцев он проповедовал в Салеме, штат Огайо, затем поступил в Теологическую семинарию Рочестера, где должен был выучиться на баптистского священника под бдительным присмотром отца. В первый год он исправно посещал молитвенные встречи и преподавал в воскресной школе, но рациональное Гарвардское образование теперь разъедало духовные догмы его детства. Позже Чарльз сделал ужасное признание, что потерял веру, когда правил одну из теологических книг отца. Человек умный, бесстрашно исследующий запретные мысли, Чарльз понял, что больше не способен принимать откровения свыше. Он пошел к отцу, сообщил, что не может оставаться в семинарии, и открыто объявил себя агностиком.

Преподобный Стронг пережил сокрушительный момент – позже он охарактеризовал его, как самое мучительное и суровое испытание в жизни. Будучи именитым баптистским теологом, он растил Чарльза своим преемником и гордился его интеллектуальными достижениями, уверенный, что они будут положены на службу веры. «Он обесценивает откровение, – сказал он о Чарльзе, с трудом пытаясь понять его вероотступничество. – Он скорее критичен, не конструктивен»16. Как только сын решил покинуть семинарию, не простивший его доктор Стронг даже отлучил его, распорядившись, чтобы Первая баптистская церковь Рочестера убрала «руку братства» с его сына, потому что тот «перестал верить в основы доктрины»17. Лишь позже доктор Стронг осознал, что отвращению Чарльза от церкви способствовал его собственный жесткий догматизм.

Тайное признание Чарльза, вероятно, поразило его отца на нескольких уровнях. Если потеря веры расстроит брак с Бесси, схема доктора Стронга, по которой Рокфеллер финансировал бы баптистский суперуниверситет в Нью-Йорке, также может пойти под откос; и кроме того, вероятно, под ударом окажутся будущие дары Рокфеллера Рочестерской семинарии. Когда Чарльз поверил свои душевные муки Бесси и когда Рокфеллер узнал, что жених его дочери радикальный вольнодумец, неясно. Из комментариев Сантаяны явно следует, что, пока Чарльз ухаживал за Бесси, Рокфеллер не подозревал о его еретических устремлениях и черпал комфорт в его здравых суждениях. Это наводит на мысли, не решили ли Огастус и Чарльз – один из-за денег, второй из-за любви, – не сговариваясь, скрыть пеленой молчания утрату Чарльзом веры.

Семейные связи придали доктору Стронгу смелости возобновить призывы за университет в Нью-Йорке. Он посмел вернуться к табуированной теме, когда Бесси еще только первый год училась в Вассаре. Письмо Рокфеллеру, отправленное в январе 1887 года, он начал словами верности обещаниям не касаться запретной темы, но теперь временные ограничения вынуждают его прервать долгое молчание. «Он годами преследует меня, и днем, и ночью, – вспоминал Стронг о своем предложении. – Я должен был держать рот на замке. Но годы идут, и мы торопимся на встречу с Богом»18. Теперь появились конкурирующие планы на строительство баптистского университета в Чикаго, и при мысли, что его обойдут, у доктора Стронга начиналась паника.

Рокфеллер отклонил увертюру, но затем подсластил пилюлю и дал еще пятьдесят тысяч долларов на семинарию. Он восхищался доктором Стронгом и не хотел испортить отношения, поэтому предложил поездить летом по Европе с Чарльзом и Бесси. Стронгу представился чудесный шанс продвинуть свою схему в интимной обстановке. «Он принял приглашение поехать в тур по Европе с господином Рокфеллером, главным образом, как он однажды сказал мне, чтобы использовать возможности, которые даст ежедневное общение на отдыхе, и развить свою великую тему и добиться участия господина Рокфеллера», – сказал один теолог, друживший со Стронгом^19. В путешествии доктор Стронг намеревался познакомить Рокфеллера с великими европейскими университетами, чтобы разжечь его интерес к созданию американской школы.

На другой стороне Атлантики, в Германии, Джордж Сантаяна, разделивший Стипендию Уолкера с Чарльзом Стронгом, заметил невеселость друга. В январе 1887 года Сантаяна написал Уильяму Джеймсу, что Чарльз «очень скрытен во всех личных вопросах, так что, вероятно, вам больше известно о том, что беспокоит его»20. Месяц спустя Сантаяна сообщил Джеймсу, что «…не имеет представления о том, что случилось с [Чарльзом] этой зимой, кроме того, что, очевидно, он не в духе»21. Чарльз держал помолвку с Бесси в таком секрете, что, отправившись весной в Париж, не сказал Сантаяне, что собирается встретиться с Рокфеллерами. Сантаяна присоединился к группе в Лондоне, где они наслаждались празднованием юбилея королевы Виктории. Сантаяна встречал Бесси, и она ему понравилась, но его отталкивал Рокфеллер, который казался скрытным и алчным, раздумывая о способах продаж «Стандард Ойл» в Испании.

Воодушевленный их летними поездками, осенью доктор Стронг усилил давление на Рокфеллера. Он совершенно неверно истолковал особенности характера Рокфеллера. Там, где Рокфеллер предпочитал скромный подход, доктор Стронг зачастую держался властно, будто пытаясь бесцеремонно заставить поддержать проект. Стронг совершил непростительную ошибку, предположив, что Рокфеллер основанием университета мог бы восстановить свою репутацию. «У вас есть возможность обратить неблагоприятные суждения всего мира в благоприятные – и не только это – и войти в историю одним из величайших благотворителей мира»22.. Аргумент потерпел неудачу по совокупности преступлений: Рокфеллера возмущали любые упоминания его дурной славы, он не чувствовал необходимости очищать свою репутацию и восставал против любых инсинуаций по поводу его якобы эгоистично мотивированной благотворительности. Четыре дня спустя он решил отложить рассмотрение проекта доктора Стронга.

Тем временем ухаживание Чарльза Стронга за Бесси шло успешно, и через шестнадцать месяцев, 22 марта 1889 года Бесси Рокфеллер, двадцати трех лет, в жемчугах стоимостью восемь тысяч долларов, сочеталась браком с Чарльзом, двадцати семи лет, в главной гостиной на 54-й Западной улице, 4, обряд провел преподобный Огастус Х. Стронг. Это был самый пышный прием, какой когда-либо устраивал Рокфеллер, со ста двадцатью пятью гостями, любимых учителей и одноклассниц Бесси привезли из Вассара в частном железнодорожном вагоне. Наутро после свадьбы молодожены отплыли в Германию, чтобы Чарльз мог продолжить изучение философии, что объясняет, почему Бесси не закончила последний год в Вассаре. Кроме того она переживала психологические проблемы, первые нервные симптомы, из-за которых ее взрослая жизнь осталась огромной загадкой для потомков. В письмах Рокфеллер убеждал ее избегать любого излишнего возбуждения и напряжения, старомодный совет, который не поможет справиться с ее глубоко укоренившейся болезнью.

* * *

Преподобному Огастусу Х. Стронгу, подогревшему интерес Рокфеллера к пожертвованию на крупный баптистский университет, приходилось отражать планы конкурентов, за которыми стояли не менее горячие заступники. Самая многообещающая альтернатива, университет в Чикаго, предлагала воспользоваться уже существующим фундаментом. В 1856 году Стивен А. Дуглас передал десять акров (ок. 4 га) земли на основание небольшого Чикагского университета под эгидой баптистов. Университет истощил силы спустя ровно тридцать лет, став жертвой долгов и плохого управления. Многие его выпускники считали это позором баптистов и старались, в последнюю минуту, спасти заведение. Совершенно естественно, они обратились к Рокфеллеру, который помогал родственному учреждению, Теологической семинарии баптистского союза в пригороде Морган-Парк. Секретарь семинарии, Томас У. Гудспид, к сожалению, раскрыл Рокфеллеру планы спасения в неудачный момент, когда того безжалостно выслеживал доктор Стронг; следовательно, предложение было отвергнуто. Весной 1887 года, накануне европейского путешествия Рокфеллера, Гудспид вновь попытался выяснить мнение Рокфеллера, но титан вежливо отправил ему фрукты и цветы, но не деньги. Но Гудспид все-таки привлек внимание Рокфеллера к заслугам Чикаго как возможного места для великого баптистского университета.

Как лоббист Гудспид был гораздо сильнее доктора Стронга и более тонко чувствовал Рокфеллера. Это был почтенный человек со снежно-белой бородой и голубыми глазами и, в отличие от неосмотрительного доктора Стронга, понимал, с каким исключительным тактом следует обращаться к богатому дарителю. Он видел, что Рокфеллер уклоняется от всего, отдающего принуждением и что лучше не навязывать товар, а проявить терпение. Гудспид сразу выдвинул практичные аргументы: в Чикаго стоимость строительства дешевле и у баптистов нет первоклассного колледжа на Среднем Западе, их дети вынуждены учиться на востоке. Гудспида воодушевила реакция Рокфеллера, когда самого одаренного члена преподавательского состава Морган-Парк, тридцатилетнего библеиста Уильяма Райни Харпера начал обхаживать Йель. Рокфеллер знал репутацию Харпера как одного из ведущих баптистских специалистов по Старому Завету и убеждал Гудспида сохранить его любой ценой. Хотя Харпер, в конце концов, все равно отправился в Йель, он продолжал близко общаться с Гудспидом и всякий раз поддерживал проект университета в Чикаго, хотя придерживался исключительно консультирующей роли. Еще в январе 1887 года он написал Рокфеллеру: «Из того, что следует сделать на этом континенте, нет работы величественнее, чем основание университета в Чикаго или рядом с ним»23.

Рокфеллер чувствовал себя комфортно с мирскими теологами, людьми, нацеленными найти почетное место и в этой жизни, и в следующей, и его совершенно очаровал Харпер, изучающий священные тексты и жаждущий построить царство науки. Харпер родился в Нью-Конкорд, штат Огайо, в 1856 году, и слово «вундеркинд» приобрело с ним новое значение. Он поступил в колледж в десять лет, получил степень бакалавра искусств в четырнадцать и завершил диссертацию в восемнадцать. Когда этот гений начал преподавать в Морган-Парк в двадцать два года, он был моложе большинства семинаристов. Многие лидеры баптистов признавали, что этого человека, генератора энергии и идей, ждет особое будущее в конфессии. Когда ему было за тридцать, он открыл Библейские школы в пяти городах, основал заочную школу и уговорил семь десятков профессоров вступить в Американский институт древнееврейского языка, которому финансово помогал Рокфеллер.

Будучи преподавателем Йеля, Харпер часто ездил по воскресеньям в Вассар и вел Библейский класс, а останавливался там у президента колледжа доктора Джеймса М. Тейлора. Рокфеллер часто навещал Бесси по выходным, они встречались у Тейлора за завтраком, и взаимная приязнь возникла мгновенно. Рокфеллер позже отдавал дань Харперу как «человеку исключительного личного обаяния» и признавал, что «в некоторой степени заражался его энтузиазмом… В ежедневном общении никто не мог бы стать более приятным другом и спутником»24. Рокфеллер не легко раздавал такие пылкие отзывы.

Харпер был низеньким и пухлым, с мягким лицом с двойным подбородком, носил круглые толстые очки. Он источал оптимизм и заражал людей своим энтузиазмом мечтателя. Как отметила одна газета, «Доктор Харпер – это чудо энергии. На его лице написано столько же нетерпения и напористости, как у Лютера»25. Но при этом он обладал достаточным тактом, чтобы избегать опасных мест, о которые споткнулся более эгоистичный доктор Стронг. В октябре 1887 года, только вернувшись из трансатлантического путешествия со Стронгом, Рокфеллер пригласил Харпера на обед на Бродвей, 26. Встреча прошла превосходно, и неделю спустя невозможно занятой и доступный только для своих Рокфеллер освободил время и провел весь день с Харпером – пообедав в полдень, они несколько часов катались в Центральном парке, потом вновь разговаривали вечером. Для Рокфеллера беседа была просто вечной. Беспрецедентно, но он дал Харперу открытое приглашение говорить с ним в любое время. Рокфеллер всегда рассматривал Харпера, как эмиссара от чикагской группы, когда тот рассказывал о планах баптистских университетов в разных городах. После пьянящего дня на Манхэттене, Харпер возбужденно написал Гудспиду: «Вновь и вновь [Рокфеллер] говорил о вас и о том, как он исключительно ценит ваши достижения и заслуги»26. Во время последующих визитов в Вассар, Рокфеллера и Харпера часто видели катающимися по территории на велосипедах.

Для Рокфеллера время определенно благоприятствовало рассмотрению крупного благотворительного вклада, при всех враждебных настроениях общества по отношению к «Стандард Ойл» в период дебатов по закону о торговых отношениях между штатами 1887 года. Газеты теперь кричали о нем, как об одном из богатейших людей Америки, возможно богатейшем, поэтому он испытывал определенную потребность показать, что способен нести эту ответственность. Образование – для благотворительности – было безопасной нейтральной сферой, в которой к тому же у него был двадцатилетний опыт – он щедро вкладывал в Университет Денисон в Гравилле, штат Огайо; Индейский университет в Маскоги, штат Оклахома; Колледж Барнард в Нью-Йорке, принявший Сетти в свой первый совет попечителей; и Корнелльский университет, с президентом которого Эндрю Д. Уайтом он познакомился во время поездки в Европу. Самое примечательное – он был крестным отцом Семинарии «Спелман» в Атланте. С другой стороны, во многом Рокфеллер оставался маловероятным основателем университета, так как он не был человеком начитанным, не посещал колледж и действовал скорее в мире фактов, а не теорий. Так как он не учился в колледже, он никогда сразу не рекомендовал его молодым людям, сказав одному священнику: «Должен сказать, в целом привилегия образования это подготовить человека к труду в жизни. Я бы, как правило, советовал молодым людям пройти курс в колледже, но думаю, некоторые равным образом хорошо устраиваются после хорошего класса коммерции»27.

Именно потому, что Рокфеллер не посещал колледж, ни одна школа не могла претендовать на него. Он имел возможность широко раздать деньги на образование, но подобное рассредоточенное дарение не соответствовало его философии. В религии и образовании, равно как и в бизнесе, Рокфеллер считал ошибочным поддерживать слабые структуры, которые в противном случае погибли бы в эволюционной гонке. «Я думаю, ошибки совершаются там, где создается слишком много слабых заведений, – лучше объединить и получить хорошие сильные работающие церковные организации», – написал он в 1886 году. – замечание это можно применить и к его взглядам на образование^28. В долгосрочной перспективе Рокфеллер переносил на филантропию тот же принцип консолидации, который хорошо работал для него в бизнесе. Измотанный массами людей, требующими от него денег, Рокфеллер понимал, что ему необходим более серьезный и эффективный метод распределения своего богатства. Иначе он впадет в презираемое им безалаберное дилетантство. Доктор Стронг и доктор Харпер посеяли видение крупного проекта в его уме, но потребовалась внимательная забота бывшего баптистского священника Фредерика Т. Гейтса, чтобы семя взошло к славной жизни.

* * *

Пока Рокфеллер обдумывал способы потратить деньги более либерально, не отказываясь при этом от своих безупречных стандартов, группа баптистских лидеров встретилась в Вашингтоне в мае 1888 года и сформировала Американское баптистское образовательное общество (АБЕС). Ведущей силой новой ассоциацией был доктор Генри Морхаус, один из руководителей Американского баптистского миссионерского общества, который консультировал Рокфеллера по Семинарии «Спелман». Морхаус считал, что баптистские образовательные учреждения находятся в прискорбном состоянии и срочно нуждаются в реформе. Для Рокфеллера новая группа оказалась послана свыше, обещая служить удобным проводником для передачи крупных денежных сумм достойным, хорошо изученным баптистским школам.

Ответственным секретарем нового объединения Морхаус выбрал пылкого, ясно мыслящего молодого баптистского священника, тридцатипятилетнего Фредерика Т. Гейтса, который недавно оставил должность пастора в Миннесоте и теперь обратился к более мирским делам. Вскоре после вступления в должность, Гейтс поддержал создание баптистского университета в Чикаго, который заполнил бы зияющую пустоту. Церкви на востоке страны имели больше денег, но паства в долине Миссисипи и районе Великих озер быстро разрасталась. Прежде чем написать отчет, он тщательно изучил баптистское образование, с рвением судебного обвинителя и жаром священника, и подтвердил многие аргументы Томаса У. Гудспида. Так как многие баптистские образовательные учреждения располагались в сельской глуши, прихожане Среднего Запада часто посещали школы других конфессий. Чикаго, выросший в три раза за два десятилетия и с миллионом семьюстами жителей считавшийся вторым крупнейшим городом Америки, казался оптимальным для крупного колледжа.

Гейтс представил свои выводы в очень подробном отчете, который свидетельствовал о серьезном исследовании, чем вызвал симпатии Рокфеллера. Вначале Гейтс, все еще не знакомый со своим патроном, был убежден, что Рокфеллеру больше понравится смелый рискованный план, чем нечто экспериментальное или двусмысленное. Поэтому он изобразил новый баптистский университет ядром национальной образовательной сети, доверительно сообщив Морхаусу: «Столь широкая, континентальная, упорядоченная, понятная, подробная схема, по моему мнению, захватит ум столь упорядоченный как у господина Рокфеллера»29. 15 октября 1888 года он взбудоражил баптистское собрание в Чикаго страстным документом под названием «Необходимость в баптистском университете в Чикаго, как показывает изучение баптистского высшего образования на Западе».

Заслугой отчета Гейтса часто считают то, что он убедил Рокфеллера выбрать Чикаго, но все же своевременную помощь обеспечил Уильям Рейни Харпер. Через две недели после сенсационного обращения Гейтса доктор Харпер провел десять часов в Вассаре с Рокфеллером, а затем поехал вместе с ним на поезде в Нью-Йорк. В тот памятный день Рокфеллер впервые заявил о своем намерении основать баптистский университет в Чикаго. Харпер проинформировал Гудспида: «[Рокфеллер] сам привел основания, по которым было бы лучше выбрать Чикаго, а не оставаться в Нью-Йорке»30. Рокфеллер склонялся к Среднему Западу по нескольким причинам. Он опасался возможных последствий руководства упрямого доктора Стронга какой бы то ни было нью-йоркской школой. Он беспокоился и о том, что колледж на востоке закостенеет в традициях, тогда как школа в Чикаго может «развиваться в полной гармонии с духом эпохи»31. Существовало и политическое измерение, которое Рокфеллер никогда бы не осмелился озвучить открыто. Ему нужно было убедить общество, что он не станет вмешиваться в управление и превращать учреждение в рупор собственных корпоративных интересов. Тридцать лет спустя он сказал: Чикаго «…находился достаточно далеко от Уолл-стрит, чтобы надеяться, что он избежит подозрений в преобладании так называемых интересов»32.

За следующий месяц Рокфеллер дважды провел день с Харпером, сначала в Покипси, затем в Нью-Хейвен и без остановки говорил о предлагаемом университете. Харпер был поражен несдерживаемой страстью патрона. «Я даже не представлял, что он может быть настолько в чем-то заинтересован, – сказал Харпер Гудспиду, – и это дает большие надежды»33. С каждым часом наполняясь энтузиазмом, Рокфеллер выдвинул план из трех пунктов – колледж и университет в Чикаго, теологическая семинария в Нью-Йорке (без сомнения, чтобы умиротворить доктора Стронга), и образовательный трест западных колледжей. Последний шаг, детище Харпера, предполагал сеть колледжей по всему Западу, под общим управлением университета в Чикаго. Воодушевляясь проектом, Рокфеллер планировал посетить Корнелл и уговорить трех баптистских профессоров в пользу Чикаго. В красноречивом свидетельстве своего участия Рокфеллер сообщил Харперу о своей готовности дать три миллиона из первых четырех миллионов долларов, которые требовались школе в Чикаго. 3 декабря 1888 года АБЕС официально поддержал план основать новую школу в Чикаго; АБЕС стал официальным каналом для вкладов Рокфеллера.

Затем неожиданно, в начале 1889 года, Рокфеллер отстранился от Уильяма Рейни Харпера, который совершил классическую ошибку, слишком настойчиво продвигая свой вопрос. Рокфеллера особенно огорчало, что Харпер хотел сразу создать самый настоящий университет, тогда как сам он предпочитал начать с колледжа и постепенно расширяться. Чтобы выйти из тупика, Харпер тактично откланялся и позволил Гейтсу возглавить кампанию лоббирования. Мастерски читая мысли потенциальных спонсоров, Гейтс интуитивно понял, что Рокфеллер чувствовал себя обремененным донкихотскими планами Харпера и, чтобы снять напряжение, отправил Рокфеллеру более скромный план простого колледжа в Чикаго. Почувствовав значительное облегчение, Рокфеллер пригласил Гейтса и Морхауса на обед 21 января 1889 года. Гейтс, впервые бросив взгляд на великого сфинкса, нашел его вежливым и благопристойным, хоть и загадочным. «Расставаясь со мной, – доложил Гейтс Харперу, – он сказал, что в этих вопросах его ум работает медленно, но он рад этой возможности подробной беседы и в завершении добавил: "Я думаю, мы на пути прогресса"»34.

Важным результатом обеда стало то, что Рокфеллер пригласил Гейтса сопровождать его на поезде в Кливленд. Гейтс увидел, что сдержанный подход идеальный антидот зажигательных речей Харпера, и решил позволить Рокфеллеру первым начать обсуждение Чикаго в поезде. «Я думаю, господин Рокфеллер быстро это понял, – написал Гейтс в своих мемуарах, – это удивило его и понравилось ему, и он развлекался, подвергая проверке мое чувство приличия». Поезд выехал из Нью-Йорка в шесть вечера, но мужчины ни разу не затронули предмет, занимавший их больше всего. Когда к ним присоединилась группа людей из «Стандард Ойл», Гейтс отметил, какую магнетическую силу имеет над ними Рокфеллер: «Я заметил, что он действительно очень мало говорил, и всегда низким и тихим голосом»35. В какой-то момент, проводник, заправлявший постель, случайно задел голову Рокфеллера, но Рокфеллер «не проронил ни слова, не вскрикнул, ничем не упрекнул неаккуратного проводника и подбодрил его, когда тот рассыпался во множестве извинений», – вспоминал Гейтс^36.

Не сумев завести вопрос о Чикаго с Рокфеллером, Гейтс притащился к себе в купе в ту ночь «несчастным разочарованным человеком»37. Как потом оказалось, Рокфеллер наслаждался игрой в кошки-мышки и, когда следующим утром они приближались к Кливленду, начал забрасывать Гейтса вопросами об АБЕС. Рокфеллер хотел убедиться, что правление АБЕС действительно незаинтересованно и не имеет скрытых планов. Он хотел, чтобы Гейтс лично осмотрел школы, не полагаясь на рассказы из вторых рук. Получив такие заверения, Рокфеллер решил сделать баптистское общество своим предпочтительным средством передачи даров внутри конфессии, важный первый шаг на пути к масштабной филантропии. Очевидно, Рокфеллер размышлял о новых способах распространения денег через централизованные агентства, которые сумел бы предложить экспертный совет и отгородить его от просителей.

Гейтса часто изумляли необъяснимые методы патрона, который предпочитал держать всех в неопределенности. Приближалось 20 февраля 1889 года и заседание правления АБЕС, Гейтс ждал известия о крупном вложении от Рокфеллера. Только когда собрание объявили открытым, пришел посыльный с объявлением взноса в сто тысяч долларов. Позже Рокфеллер спросил его, что общество сделало с деньгами, Гейтс ответил, что их положили на банковский беспроцентный счет. Это настолько расстроило бережливого Рокфеллера, что он взял в долг у общества эти сто тысяч под шесть процентов. «Я не могу смотреть, как деньги лежат без дела, – сказал Рокфеллер Гейтсу. – Я чувствую себя, как человек, который входит в плохо подметенную комнату с углами полными паутины и пыли. Мне хочется вычистить эту комнату»38.

Весной 1889 года Гейтс пережил еще один трудный период молчания. Он надеялся объявить о решении Рокфеллера выделить средства на университет в Чикаго на общем собрании АБЕС в Бостоне 18 мая. В последнюю минуту Рокфеллер предложил Гейтсу заехать к нему домой перед отъездом в Бостон и молча выслушал просьбу последнего о серьезном участии в чикагском проекте. Придерживаясь своей привычной политики творческой прокрастинации, Рокфеллер ничего не обещал и пригласил Гейтса на завтрак следующим утром.

После мучительного ожидания ясным весенним утром в мае 1889 года кампания по Чикагскому колледжу или университету неожиданно пришла к развязке. После завтрака мужчины прогуливались перед домом Рокфеллера по 54-й улице. После того как он потянул время несколько месяцев, Рокфеллер сказал, что готов предоставить четыреста тысяч долларов – значительно меньше цифры, которую он называл Харперу полгода назад. Когда Гейтс сказал, что этого недостаточно, Рокфеллер поднял до пятисот. Опять Гейтс отверг предложение, обосновав выгоды Рокфеллера при вложении бóльшей части денег, Гейтс получил невероятный вклад в шестьсот тысяч долларов – равный сегодня девяти с половиной миллионам долларов – он полагал, что еще четыреста тысяч будет собрано из других источников. Горя желанием перенести это историческое обязательство на бумагу, они отправились в кабинет Рокфеллера, и он оформил обещание письменно.

На следующий день, сжимая в руках полученную бумагу, Гейтс вышел перед баптистами в Тремонт-темпл в Бостоне. Слухи о подарке создавали возбужденное нетерпение. «Я держу в руке, – гремел голос Гейтса, – письмо от нашего великого патрона образования, господина Джона Д. Рокфеллера». По залу пронесся гул оживления. «Письмо, в котором на основании резолюций, принятых нашим правлением, он обещает предоставить шестьсот тысяч долларов. В тот момент поднялся радостный шум, религиозные деятели махали платками, свистели и аплодировали. В восторге от этого земного изобилия один священник на подиуме подбросил шляпу к небесам, а другой теолог вскочил на ноги и восхвалял «пришествие такого роскошного дарителя… Это день Господень… Как американец, баптист и христианин, я радуюсь этому свершению. Бог сохранил для нас Чикаго; я изумлен его терпением»39. При этих словах священники оживленно поднялись и громко запели «Хвала даятелю всех благ»»40. В одночасье, при всей его плохой славе в бизнесе, в глазах многих баптистов Рокфеллер обрел золотой нимб.

Для доктора Огастуса Х. Стронга, заездившего своего любимого конька и уступившего победу врагам, это стало болезненным итогом. Поначалу он все не мог отказаться от своей мечты и признать поражение. В глубоком унынии он продолжал забрасывать Гейтса письмами к Рокфеллеру, и Гейтсу пришлось проинформировать его прямым текстом: «Нет надежды. Господин Рокфеллер вернул ваше письмо с требованием оставить тему и чтобы мой ответ вам не оставлял надежды на какую-либо заинтересованность с его стороны»41. Через некоторое время, когда имя Стронга всплыло в разговоре, Рокфеллер, растягивая слова, саркастично проговорил: «Что ж, я надеюсь, доктор Стронг найдет своего человека!»42 Стронгу понадобились годы, чтобы восстановиться.

В июне 1889 года, через несколько недель после дара Рокфеллера, Эндрю Карнеги начал публиковать в «Норт американ ревью» важный очерк «Богатство». Карнеги считал, что из-за расширяющейся пропасти между огромными состояниями крупных промышленников и скромной заработной платой обнищавших рабочих капитализм находится в опасности. Он утверждал, что для облегчения напряжения и лучшего распределения экономических выгод богатые должны давать крупные суммы на достойные дела, при жизни, чтобы их деньги не были растрачены по пустякам праздными наследниками. «Таким образом, человек, который умирает богатым, умирает опозоренным», – без обиняков заявил Карнеги^43. Карнеги оказал значительное влияние на Рокфеллера и, когда в 1896 году в Питтсбурге открылась Библиотека Карнеги, настрочил поздравительную записку. «Хотелось бы мне, чтобы больше состоятельных людей вкладывали свои деньги так же, как то сделали вы, но, – заверил он, – ваш пример принесет плоды и придет время, когда люди богатства станут с большей готовностью тратить его на благо других»44. Рокфеллера особенно поразила систематичность библиотечной программы Карнеги, которая предполагала создание двух тысяч восьмисот библиотек по всему миру. Когда Рокфеллер позже обратился к Маршаллу Филду, Филипу Д. Армору и другим магнатам Чикаго по поводу филантропии, он повторял призыв Карнеги сделать дары до того, как они умрут.

Между собой Рокфеллер и Гейтс иногда ставили в вину Карнеги, что тот позволил тщеславию проглянуть из-за своей благотворительности. Гейтс посетовал Рокфеллеру: «Близкие друзья господина Карнеги сообщают мне, что с ними он не скрывает, что делает все это для того, чтобы его имя было высечено в камне по всей стране. Вы заметили, он всегда дарит здания, тогда как другие дают деньги, чтобы держать их в хорошем состоянии?»45 Филантропия Рокфеллера была относительно неброской. Другой промышленник, возможно, подвергся бы искушению поставить свое имя на Чикагском колледже, особенно в спорный период, когда было принято антимонопольное законодательство и началась реформа железных дорог. Но это только укрепило решимость Рокфеллера доказать, что он не ищет милости публики. В качестве единственной уступки тщеславию он позволил попечителям Чикагского университета поместить его имя на печать школы, официальные документы и бланки. Предложение изобразить на печати университета лампу было отклонено, чтобы никто не счел ее по ошибке грубым намеком на нефть. Хотя Рокфеллер, подобно волшебнику Просперо, единолично наколдовал Чикагский университет, он не позволил ни одному зданию на территории носить его имя, а Мемориальная часовня Рокфеллера получила такое название только после его смерти.

Время для подобного начинания было благоприятным. С одной стороны, Америка пользовалась богатством рождающейся мировой державы, но, с другой, здесь все еще господствовали учреждения культуры, казавшиеся провинциальными по сравнению с их европейскими коллегами, и многие бизнесмены горели желанием основать школы и музеи. Рокфеллер – не единственный из магнатов создал крупный университет в конце XIX века. Похожим образом распорядились состояниями железнодорожные магнаты Джон Хопкинс и Лиланд Стэнфорд, а ближе к дому Рокфеллер видел пример Института Пратта, созданного Чарльзом Праттом в 1887 году. Вместо отдельных даров, Рокфеллер предпочел бы финансировать институты, чьи исследования имели бы ощутимое влияние. О Чикагском университете он позже сказал: «Мы следовали принципу искоренять пороки, устранив их источник, и чувствовали, что помогать колледжам и университетам, чьи выпускники повсюду понесут их культуру, это вернейший способ бороться с невежеством и способствовать росту полезного знания»46. Для Рокфеллера наименее творческим применением денег было бы дать их людям напрямую вместо того, чтобы разобраться в причинах человеческих несчастий. «Нашей основной целью была польза самого большого числа людей, – утверждал он. – Вместо того чтобы подавать милостыню нищим, если возможно что-то предпринять для устранения причины существования нищих, тогда только удастся достичь чего-то глубокого и более широкого и стоящего»47.

Бизнесмены, такие как Рокфеллер и Карнеги, считали, что применяют свой опыт управления к миру благотворительности. Равно, как и в «Стандард Ойл», в сфере благотворительности Рокфеллер хотел сократить пустые траты и дублирование и был убежден в необходимости изучить вопрос перед крупным даром. «В наши дни, теперь вся организация благотворительности руководствуется принципами более или менее случайными», – указал он в своих мемуарах^48. Чикагский университет был именным проектом Рокфеллера, в котором он прояснил свой подход и выучил Фредерика Т. Гейтса, своего сына и других советников как свою будущую замену.

С самого начала Рокфеллер поклялся, что избежит ловушки богатого человека, финансирующего заведение, которое начинает зависеть от вложений. В идеале он хотел создать организации, которые начнут самостоятельную жизнь и перерастут его. Обязавшись вложить шестьсот тысяч долларов на колледж в Чикаго, он дал АБЕС год с 1 июня 1890 года на то, чтобы собрать еще четыреста тысяч из внешних источников. Гейтс временно переехал в Чикаго и объединил силы с Гудспидом, чтобы выполнить это, и изнурительная работа по сбору средств почти довела его до отчаяния. Их сковывали ограничения, вписанные в устав учреждения, указывающие, что две трети попечителей и президент должны являться членами баптистских церквей. Притом что университет был всеобщим (поступили несколько известных евреев), условия деятельности учреждения явным образом привязывали к конфессии. Это сочетание исходило от Рокфеллера, который настаивал, чтобы новое заведение оставалось под эгидой баптистов, но при этом «велось в духе самом либеральном», чтобы студентов принимали из любого класса общества^49. К сожалению, Чикаго насчитывал не так много баптистов среди своих жителей с большими расходами. Многие потенциальные спонсоры не вдохновились участием Рокфеллера, а самодовольно решили, что зарождающаяся школа никогда не будет нуждаться в деньгах. Проведя год сложных уговоров, Гейтс позже сказал, что дело «потребовало больше размышлений, тревог, мучений, слез, молитв и стоптанных ботинок, чем все миллионы, которые с тех пор пришли в университет»50. Перспективное вложение поступило в январе 1890 года. Маршалл Филд выделил участок в десять акров (ок. 4 га) на новую школу на юге Чикаго, чуть севернее будущей выставки, которая привлечет внимание всего мира: Всемирная Колумбова выставка. Обрадованный этим актом доверия, Рокфеллер согласился вместе с Филдом рассмотреть имена предложенных попечителей.

Посвятив карьеру исключению риска из нефтяного дела, Рокфеллер был обеспокоен неопределенностями, преследовавшими чикагский проект. Долгое время вопрос, кто будет возглавлять колледж, был не менее острым, чем вопрос, кто – кроме Рокфеллера – будет поддерживать его. Уильям Рейни Харпер казался естественным кандидатом. Как человек, разрекламировавший проект и обративший на него внимание Рокфеллера, он пользовался его особым доверием. Несмотря на некоторое беспокойство от пламенных речей Харпера, Рокфеллер был уверен, что молодой ученый библеист имеет уникальные рекомендации для руководства учебным заведением. Если Харпер этого не знал, Рокфеллер раскрыл ему свои мысли беспрецедентным образом. Сразу после рождества 1888 года Харпер зашел на Бродвей, 26. Так как Рокфеллеру нездоровилось, он справился о его самочувствии, и Рокфеллер ответил:

– Я мало продвинулся, доктор Харпер. Моя жена болела, и я беспокоился о ней. Я был занят рассмотрением петиций из многих источников – я не знал, что их такое множество. Монреаль набросился на меня. Ричмонд, с большим подкреплением, набросился на меня. Требования отовсюду становятся все более многочисленными и более настойчивыми… Я не просил, чтобы вы навестили меня в воскресенье, потому что провел день в постели; Рождество я тоже провел в постели – я так устал. Последние три недели меня необычайно беспокоили некоторые деловые вопросы; но предмет [Университет в Чикаго] все еще, у меня на уме, и я хочу услышать об этом побольше^51.

Для человека, жившего за тяжелым занавесом викторианской сдержанности, это был примечательно откровенный ответ.

Харпер, обладающий прекрасной интуицией, почувствовал, что его гложет что-то другое, и Рокфеллер рассказал о резком письме от доктора Стронга. Под маской семейного поздравления с Рождеством – женитьба Чарльза на Бесси еще только предстояла – скрывалась прозрачная попытка саботировать Харпера и чикагский проект. Доктор Стронг, как самозваный инквизитор, изучил классные записи своей дочери Кейт, которая в Вассаре проходила курс Библии у Харпера, и написал Рокфеллеру, что раскопал в учениях Харпера еретические тенденции. Рокфеллера гораздо больше обеспокоила клеветническая тактика Стронга, чем конкретные обвинения против Харпера. После этого Харпер приехал в Покипси, где его ждало письмо от докторра Стронга, угрожавшего, как попечитель Вассара, предъявить официальную жалобу, если Харпер продолжит вести там Библейский класс по воскресеньям. Когда Гудспид узнал об этой злонамеренной нападке, он сказал Харперу: «Этот человек кажется сумасшедшим, рехнувшимся»52.

Рокфеллер всегда видел Харпера на посту президента, и временами казалось, что все дело зависит от того, согласится он или нет. Высокопарно описывая новое заведение, Харпер мог и мягко польстить Рокфеллеру и сделать так, чтобы новый институт выглядел университетским аналогом «Стандард Ойл». «И пусть это будет университет, состоящий из множества колледжей со значительной степенью единообразия в управлении; другими словами, образовательный трест», – советовал ему Харпер^53. Высокие слова и вдохновляли, и ужасали Рокфеллера. Его преследовали требования о деньгах, он не знал, достаточно ли у него дохода, чтобы совмещать столь многие обязательства. В январе 1889 года он сказал Харперу, что им стоит начать скромно, с колледжа, и отложить университет до более позднего дня. «Столь многие просьбы стесняли меня, – объяснил он, – что мне в действительности не нужен был университет, чтобы впитать излишек»54.

Харпер мучился, принимать ли президентский пост в Чикаго или держаться за стипендию по библеистике, которую он любил. Вопрос стал лакмусовой бумажкой и требовал ответа на другой, более серьезный вопрос, искал ли он в жизни власти и статуса или более тихих признаний за научные труды. Харпер был незаурядным теоретиком и харизматичным учителем и очень не хотел терять контакт со своими студентами, но он был и крайне амбициозен. Пытаясь удержать его, Йель предложил щедрый компенсационный пакет на шесть лет, который позволил бы ему занимать два престижных поста сразу. Узнав об этом, Рокфеллер написал Харперу: «Мое сердце было бы разбито, если бы я не верил, что вы уж точно останетесь в лоне. Несмотря ни на что, я верю, что вы останетесь. Несомненно»55. Когда Харпер встретился с ним две недели спустя, Рокфеллер уговаривал его не соглашаться ни на какие постоянные обязательства перед Йелем.

Когда в мае 1890 года был принят устав Чикагского университета, у него все еще не было президента. Чтобы ускорить решение вопроса, в июле Рокфеллер отправил Гейтса в Нью-Хейвен, сообщить Харперу, что правление единогласно выбрало его главой школы. Решения не последовало, Харпер только погрузился в новые сомнения. Хотя Рокфеллер неоднократно упоминал о своем желании открыть маленький колледж, Харпер хотел ни больше ни меньше как полноценный университет и считал, что миллион долларов, собранный на данный момент, лишь гроши, которых недостаточно, чтобы осуществить его видение. Пока Харпер боролся с дилеммой, Рокфеллер написал ему в августе, обещая добавить премию к зарплате. «Я не забываю, что работа по созданию университета выросла из предложения, сделанного вами в Вассаре, и считаю вас отцом заведения, которое начинается по воле Божьей и обещает принести большую пользу в будущем»56. Харпер, вероятно, заметил, что Рокфеллер использовал до сих пор табуированное слово университет.

Письмо привлекло внимание Харпера к тому факту, что теперь он пользуется значительным влиянием в переговорах об облике нового заведения, и его речи стали более звучными. «Конфессия и в действительности вся страна ждут, что Чикагский университет с самого начала будет заведением высшего класса и репутации, – ответил он Рокфеллеру. – Уже сегодня его упоминают в одном ряду с Йелем, Гарвардом, Принстоном, Университетом Джона Хопкинса, Университетом Мичигана и Корнелльским университетом»57. Харпер сообщил, что денег, собранных на данный момент, недостаточно для реализации таких благородных целей. Среди прочих вещей он представлял себе университет, где мог бы увековечить собственные научные интересы и выполнять функции и президента, и профессора. Когда Рокфеллер согласился на его требование выделить еще миллион долларов, чтобы перенести Теологическую семинарию Морган-Парк на новую территорию университета, тридцатичетырехлетний Харпер сдался и в феврале 1891 года официально согласился на пост президента. Теперь казалось очевидным, что его обширные мечты далеко унесут его от маленького уединенного мирка ученого-библеиста.

Неуемный Харпер всегда вольно интерпретировал туманные обещания денег со стороны Рокфеллера, но масштаб собственных планов не искажал никогда. Еще до того как он согласился на пост президента, он хвалился Рокфеллеру: «Я верю, что через десять лет институт в Чикаго поразит многих»58. Работая по шестнадцать часов в день, Харпер менее чем за год согласовал более ста двадцати назначений преподавателей. Возможно, Рокфеллер и считал университет медленнорастущим побегом, но Харпер хотел, чтобы растение расцвело за ночь. Новый президент совершил набеги на такое количество заведений Лиги плюща – особенно истощились ряды Йеля и Корнелльского университета, – что ограбленные соперники жаловались на нечестную игру. Харпер помахал значительными суммами перед носом сомневающихся кандидатов, увеличивая финансовую нагрузку школы в будущем. Поиск талантов по всей стране принес улов из девяти президентов колледжей на первый факультет. Харпер записал Джона Дьюи и Джорджа Герберта Мида на кафедру философии и заманил писателя Роберта Геррика на кафедру английского языка, тогда как Альбион Смолл создал первую в Америке кафедру с магистратурой по социологии. Другой выдающийся новобранец, экономист Торстейн Веблен, счел Харпера двойником капиталистов, подобно Рокфеллеру, и насмешливо называл его флагманом эрудиции, одним из строителей новых империй в сфере высшего образования.

Сколь бы проект ни вдохновлял Рокфеллера, он мучился, чувствуя себя в ловушке непомерной расточительности Харпера, и их отношения начали обостряться. Когда сбор средств в других местах застопорился, казалось, сбываются худшие кошмары Рокфеллера: он окажется единственным благотворителем заведения, которое годами будет тянуть из него все соки. Когда бы он ни встречался с Харпером, они воздерживались от разговоров о деньгах и обсуждали образовательную политику. Финансовые вопросы перешли во все более вспыльчивую личную переписку между Гейтсом и Харпером, которую Рокфеллер частным образом просматривал. К весне 1891 года у Рокфеллера начало появляться неприятное чувство, что Харпер рассматривает его деньги как открытый чек, который покроет ежегодный дефицит. Рокфеллер и Гейтс не поверили своим глазам, увидев, что новый президент не отказался от плотного графика лекций (которые приносили ему четыре тысячи долларов в год) и раздумывал над предложением возглавить за три тысячи долларов Школу английской Библии Шатокуа, которая планировала и роскошное путешествие в Европу – и все это при хорошей зарплате в десять тысяч долларов в Чикагском университете. Летом 1891 года, пока Рокфеллер возмущался, Гейтс встретился с Харпером и уговаривал его отказаться от внешней деятельности. «Конечно, он отказался от этих предложений, – проинформировал Гейтс Рокфеллера, – также как и от намека, содержащегося в них, что его мотивы не лишены корысти»59. Ситуация была странной: самый богатый человек в мире отчитывает библеиста за неподобающий материализм.

В некоторой степени в расточительности Харпера можно винить и Рокфеллера, который выдавал противоречивую информацию. Кроме всего прочего именно Рокфеллер убедил Харпера дорого заплатить за лучшие научные умы Америки. После одной из встреч с Рокфеллером Гейтс сказал Харперу: «Мы долго обсуждали жалование ведущих профессоров, за и против, и в результате он пожелал, чтобы я передал вам, что, безусловно, следует заполучить лучших людей»60. Подобный разговор легко мог вызвать легкомысленное отношение к деньгам. У Гейтса имелся и другой скрытый мотив желать, чтобы Харпер держался подальше от цикла лекций. Хотя Харпер не был вольнодумцем, как его мрачно описал доктор Стронг, он все же склонялся к нетрадиционным религиозным взглядам и много размышлял о них. Занимаясь высшей библейской критикой, он не делал упора на непогрешимости Библии, а ушел в научное исследование авторства священных текстов. Гейтс сам стал самобытным модернистом, но хотел, чтобы на публике Харпер держал свои нестандартные взгляды при себе. Потенциальные спонсоры уже беспокоились о разбавленном баптизме нового университета и ставили под сомнение чистоту доктрины Харпера. Общаясь с одним из сомневающихся, Гейтс настаивал: «Доктор Харпер – человек евангелистического духа и ежегодно обращает многих в Йеле», – подразумевая, что он продолжит эту практику в Чикаго^61. Когда Гейтс высказал Харперу обеспокоенность его взглядами, последний чистосердечно признался в своем либерализме Рокфеллеру, чтобы того не шокировало отступление от веры.

Газеты не были посвящены в эти внутренние трения и потешались над немыслимым союзом короля трестов и библеиста. Харпера раздражали комиксы, изображавшие, как он несется за Рокфеллером и его денежными мешками. В одной серии карикатур Харпер отчаянно преследовал Рокфеллера по замерзшей реке Гудзон, перепрыгивая со льдины на льдину, пока наконец уставший Рокфеллер не бросил толстую пачку банкнот за спину, чтобы насытить президента университета. Позже Рокфеллер выделил миллион долларов Йелю, и другой карикатурист нарисовал Харпера верхом на здании колледжа, обозначенного как «Чикагский университет», с завистью смотрящего на здание другого колледжа под вывеской «Йель». Харпера часто изображали лизоблюдом. В одной карикатуре он встречает модных леди на вокзале и несет их багаж, на котором написано «Действительная функция президентов колледжей».

Вероятно, в 1891 году были моменты, когда Джон Д. Рокфеллер удивлялся, как он вообще ввязался в проект такого масштаба и во главе с таким невероятно сумасбродным человеком. Если бы он догадывался, что его ждет, представляется сомнительным, чтобы он продолжил упорствовать. Но теперь он публично поставил свою репутацию на это исключительно дорогое начинание и в конечном итоге, куда бы ни вел Уильям Рейни Харпер, Джон Д. Рокфеллер неохотно следовал за ним. Не тем он был человеком, чтобы бросить проект, получивший его благословение.

Хотя радость от проекта тоже была, переживания Рокфеллера по поводу Чикагского университета пришли в момент физической уязвимости и привели к срыву, оказавшись последней каплей. Письма Гейтса к Харперу постоянно ссылаются на резкое ухудшение здоровья у их патрона. В апреле 1891 года Гейтс сообщил после разговора с Рокфеллером с глазу на глаз: «Он был сама доброта, но казался очень грустным и подавленным… Он даже сказал мне, что его делают больным волнение и беспокойство о вопросе [т. е. финансы университета] и что поэтому он уехал от работы и находится в Кливленде. Мы не должны давить на него по поводу денег. Давайте сделаем это и посмотрим, не получится ли у нас сократить расходы и закончить первый год с наименьшим возможным дефицитом»62.

Со стороны Гейтса это не было просто блефом или тактической позицией, хотя это тоже присутствовало. В начале 1889 года Рокфеллер постоянно жаловался на усталость и депрессию. Несколько десятилетий он вкладывал сверхчеловеческую энергию в создание «Стандард Ойл», прорабатывая бесчисленное множество деталей; все это время под внешним спокойствием и уверенностью скапливалось напряжение. Теперь в его лице была заметна меланхолия человека, который слишком многим пожертвовал ради работы. В начале 1890-х годов Рокфеллер несколько месяцев не ходил в контору из-за необозначенной болезни. После он обещал перестать работать по субботам и брать больше отпуска, но следующей весной его опять мучили симптомы.

К 1891 году ряды руководителей «Стандард Ойл» начали редеть. Чарльз Пратт в тот год неожиданно умер, а Генри Флаглер все больше отвлекался на свой отель во Флориде и железнодорожные проекты. Вырастив Джона Д. Арчболда как своего преемника, Рокфеллер начал передавать повседневные полномочия своему протеже – дерзкому низенькому забияке. Рокфеллер, пятидесяти двух лет, которого за его победы не столько чествовали, сколько поносили, чувствовал себя в постоянной осаде бесконечных вызовов на судебные слушания и слушания конгресса. Хотя своих критиков он считал мелкими раздражителями и демонстрировал веру в собственную целостность, невозможно представить, что ему легко было выдерживать всеобщее осуждение. Поддержание равнодушия, вероятно, сделало свое дело.

Сквозь первые штурмы Рокфеллер прошел невредимым. Но трата денег действительно беспокоила его гораздо больше, чем зарабатывание их. Одна его знакомая из кливлендского общества рассказала такую историю: они сидели рядом в конке, когда вошел кондуктор собирать за проезд. Рокфеллер передал ему двадцать пять центов, кондуктор посчитал два тарифа по пять центов, полагая, что он заплатит за леди и вернул сдачу пятнадцать центов. «Здесь не хватает пяти центов», – объявил Рокфеллер. «Как же, нет. Я посчитал за двух человек и отдал пятнадцать центов», – объяснил кондуктор. «Но я не говорил вам брать за двух человек, – резко ответил Рокфеллер. – Пусть это будет вам уроком, никогда не предполагайте, что пассажир платит за двоих, если он этого не говорит»63. Рокфеллер проверял каждый счет, поступающий в дом, и часто патрулировал коридоры, выключая газовые светильники. Такие привычки были не просто автоматическим скупердяйством, они происходили из фундаментальной веры в ценность денег. Когда он обнаружил, что одна железнодорожная компания взяла с него на сто семнадцать долларов больше за перевозку его семьи и лошадей, он распорядился, чтобы казначей «Стандард Ойл» немедленно вернул деньги. «Сто семнадцать долларов мне нужны, чтобы построить церкви миссии на Западе», – объяснил он, показывая, как связаны в его уме сбережения и благотворительность^64.

С таким необычным уважением к доллару Рокфеллер не мог справиться с психологическим давлением Чикагского университета и других обязательств на благотворительность. По его словам: «Я наводил справки и действовал с таким напряжением добросовестности, что нервы чуть не отказались мне служить, и все это с тем, чтобы потом ощупью выбираться, без чужого руководства, на истинный путь ко все расширявшемуся кругу благотворительной деятельности. Тогда я был вынужден дать этим планам правильную организацию и руководство к прогрессу и их расширению, точно такую же, какую мы давали другим деловым планам»65. Цифры вложений Рокфеллера между 1889 и 1892 годами отражают увеличение объемов его пожертвований. От ста двадцати четырех тысяч в 1889 году (как раз перед крупным обязательством Гейтсу) его вложения подскочили до трехсот четырех тысяч в 1890-м, пятистам десяти тысячам долларов в 1891-м и затем невероятного одного миллиона трехсот пятисети тысяч долларов в 1892 году (сегодня двадцать два миллиона долларов), когда он повернул вентиль для Чикагского университета. Очевидно, он нуждался в человеке, который помог бы разобрать накрывшую его лавину обращений, и к концу 1889 года начал пересылать письма с просьбами Фредерику Т. Гейтсу. «Я все больше и больше расположен давать только через агентские организации», – сообщал он Гейтсу^66. Наконец, в марте 1891 года, подорвав здоровье и слишком остро осознавая свои ограничения человека смертного, Рокфеллер вызвал Гейтса для конфиденциальной беседы:

«У меня неприятности, господин Гейтс. Давление этих обращений за пожертвованиями стало слишком велико и невыносимо. У меня значительные деловые обязательства и нет ни времени, ни сил, разбираться с этими прошениями должным образом. Я таким образом устроен, что не способен давать деньги с удовлетворением, пока не изучу ценность дела самым тщательным образом. Наведение справок теперь занимает больше моего времени и энергии, чем сама «Стандард Ойл». Я вынужден либо переложить часть груза, либо совершенно перестать давать. А последнего я сделать не могу».

«Действительно не можете, господин Рокфеллер», – ответил Гейтс.

«Потому мне необходим помощник. Я наблюдал за вами. Я думаю, что вы и есть тот человек. Я хочу, чтобы вы приехали в Нью-Йорк и открыли здесь контору. Вы можете помочь мне в моей благотворительной деятельности, проводя беседы, наводя справки и докладывая о требуемых действиях. Что скажете?»67

Гейтс согласился, и в марте 1891 года перевез семью в Монтклер, штат Нью-Джерси, и занял помещения в Темпл-Корт, недалеко от Бродвей, 26. На этом завершилась его карьера священника, и он стал владыкой земным. Поначалу Гейтс сохранил должность секретаря АБЕС и распределял деньги Рокфеллера по стране. К 1892 году он радостно заявил Рокфеллеру: «Образовательные заведения нашей конфессии более крупные, лучше распределены, лучше организованны и более действенны, чем у любой другой в Америке»68. Только после 1900 года мужчины начали строить революционные схемы, трансформировавшие старомодную благотворительность внутри конфессии в современную филантропию. К тому моменту Гейтс собрал группу советников, обученных по принципам Рокфеллера и в его методах и горящих его евангелическим рвением.

Оставшуюся часть жизни Рокфеллера состояние его здоровья порождало столько фантазий, сплетен и домыслов, что мы постараемся описать его здесь с некоторой точностью. Рокфеллер оставался подтянутым и моложавым, когда ему было далеко за пятьдесят. Он не стал холеным и грузным, как его собратья плутократы, и выглядел на десять лет моложе своего возраста. Какое же недомогание беспокоило его в начале 1890-х годов? Общий ответ – это переутомление, вызванное общим стрессом от работы и благотворительности. Как сказал его безотлучный спутник и врач-гомеопат доктор Гамильтон Биггар: «Еще немного, и это убило бы его. Господин Рокфеллер был на грани срыва… когда наконец позволил уговорить себя, что не может и далее выполнять работу нескольких человек силами одного»69. Но так как переутомление ослабило его иммунную систему, он поддался оппортунистическим болезням. В 1891 году по стране прошел грипп и сбил Рокфеллера с ног. Доктор Биггар диагностировал у него катар бронхов. Годами Рокфеллер страдал от проблем с печенью – в какой-то момент он купил «подушечку для печени» в местной аптеке и носил ее с благотворным эффектом, – а в начале 1890-х годов доктор Биггар накачивал его неизвестным варевом, которое состряпал от этого недуга.

Наиболее приятное волнение у публики вызывали продолжительные проблемы у Рокфеллера с пищеварением, моралисты были удовлетворены, убежденные, что, раз Рокфеллера нельзя привести к правосудию, по крайней мере, он будет мучиться телесными недугами. В начале 1890-х годов у него начались серьезные недомогания, возможно, даже язвы, связанные со стрессом, и он выглядел бледным и исхудавшим. Некоторое время, чтобы успокоить желудок, он обедал на Бродвей, 26, молоком с крекерами, спартанское питание, которое ему нравилось, и он иногда даже заказывал его по собственному желанию. Тем не менее он восстановился, и проблемы с пищеварением в их по-настоящему опасной форме больше не возобновлялись. Все же он оставался крайне привередливым в еде, откусывал маленькие скудные кусочки, и эта манера породила тысячи мифов о его загубленной пищеварительной системе. Годами ходили слухи, что у него постоянно открыто предложение на миллион долларов любому врачу, который восстановит его желудок.

Тем, кто верил, что Рокфеллера настигает божественная кара, было бы интересно узнать, что в ноябре 1888 года Сетти была серьезно ранена при взрыве спиртовой лампы и получила сильные ожоги рук и лица. Ей пришлось несколько недель провести в постели. Об этом страшном несчастном случае в письмах Рокфеллера лишь немного неясных упоминаний. Поневоле задаешься вопросом, не горел ли в лампе керосин «Стандард Ойл» и не превратил ли Рокфеллер ее в переписке в спиртовую. Могла ли жена Джона Д. Рокфеллера пользоваться спиртовыми лампами? Если Сетти стала жертвой некачественного керосина «Стандард Ойл», ее муж вполне мог рассматривать несчастный случай как небесную кару.

В 1891 году по распоряжению врача Рокфеллер взял отпуск и провел восемь месяцев в Форест-Хилл – главном семейном лекарстве от болезней. Его личный секретарь, Джордж Д. Роджерс, получил жесткие распоряжения беспокоить его только по срочным деловым вопросам. Впервые за двадцать один год его разум очистился от «Стандард Ойл». Восстанавливая здоровье, он работал вместе со своими рабочими фермы в поле, ездил на велосипеде, ел простую пищу и в шутку заявлял, что становится «великим концертным певцом»70. Традиционные средства сработали, как заклинания, и к июню 1891 года он написал Арчболду: «Я счастлив утверждать, что мое здоровье постоянно улучшается. Я едва ли способен рассказать вам, как по-другому я начинаю смотреть на мир. Вчера был лучший день за три месяца»71. К концу лета он набрал пятнадцать фунтов (ок. 7 кг), лицо приобрело цвет и он вернулся к более привычному расписанию. 23 февраля 1892 года он поручил Гейтсу отправить письмо попечителям Чикагского университета с обещанием еще миллиона долларов с такими словами: «Я делаю этот дар в благодарность всемогущему Богу за то, что вернул мне здоровье»72. На самом деле дар был в той же степени неохотным ответом на непредусмотрительные расходы Харпера, как и знаком благодарности Рокфеллера господу.

Рокфеллер всегда обладал крепким здоровьем, и длительная болезнь, очевидно, потрясла его, так как он ужасался тому, что необходимость спешно вернуться к работе, вызовет рецидив. Теперь он задумал нечто немыслимое для большинства других неутомимых воротил тех времен: уход от дел. Он не имел психологической потребности всю жизнь накапливать деньги и сказал Гейтсу, что у него есть все, что он хотел. Как он объяснил позже: «Я полагал, что имею право с наступлением полстолетия жизни освободиться от вечно гнетущих забот дел и отдаться целому ряду других интересов, чем наживанию денег, интересов, всегда отнимавших у меня часть времени с самого начала моей деловой жизни»73. Хотя он жаждал отойти от дел, ряд кризисов еще три или четыре года возвращал его к делу, пока в 1897 году он совсем не перестал появляться на Бродвей, 26. Тем временем он все реже и реже приходил в контору, так как его внимание постепенно смещалось от зарабатывания денег к их как можно более разумному распределению.

* * *

Хотя основатель обещал Харперу, что будет посещать церемонии открытия, Рокфеллер, желая доказать, что не собирается вмешиваться в дела школы, позже отверг эту мысль. Возникает подозрение, что он только желал показать Харперу свое недовольство управлением финансами университета. В начале 1892 года Гейтс посещал Чикаго и был «совершенно потрясен» зияющей пропастью между расточительными планами Харпера и имеющимися деньгами. Все же, при всех обильных тратах, Харпер совершил одно из величайших достижений в истории образования. Верный своим желаниям, он открыл школу 1 октября 1892 года без церемонии, «как если бы он продолжил работу, которая проводилась тысячу лет»74. Его поспешно набранный состав был до такой степени забит известными учеными, что университет немедленно вырвался в первые ряды в высшем образовании. В первый день занятий новая школа могла похвалиться семью стами пятидесятью учащимися, четверть из них женщины, десять студентов евреев, восемь католиков и несколько негров.

У архитектора Генри Айвза Кобба было чуть менее года на воплощение университетского городка, и пять основных зданий были завершены в 1892 году, еще пять – в 1893-м. Новый монумент был построен в момент гражданской гордости, он вырос рядом с легендарным Белым городом Колумбовой выставки 1893 года. На территории выставки был представлен замечательный экспонат «Стандард Ойл»: миниатюрный нефтеперерабатывающий завод, окруженный странной колоннадой ионических колонн и сменяющих друг друга ламп и амфор, наполненных нефтью. С колеса обозрения посередине посетителям открывался великолепный вид с воздуха на новую школу, построенную на доходы «Стандард Ойл». Так как Генри Айвз Кобб помогал планировать и территорию выставки, два проекта, казалось, сливались в единое целое.

Сразу же после официального открытия университета, президент Харпер не угомонился. Импульсивный, никогда не удовлетворенный достигнутым, он начал наступление на сотне фронтов. Не считаясь с расходами, он затронул новые инициативы по созданию двухгодичного колледжа, вечерней школы, заочной школы, курсов повышения квалификации для взрослых, университетской прессы, особого отдела лабораторий и музеев. Как лидер образовательного треста, он хотел отправлять ученых преподавать в подшефные колледжи в других штатах – дорогой проект, на который Рокфеллер наложил вето. Харпер также верил, что университет должен работать на пользу города, и социологи рассредоточились и провели исследования в Халл-Хаус и других благотворительных учреждениях.

Рокфеллер гордился университетом, но опасался необузданного роста, который оттягивал день, когда новое учреждение сможет выжить без него. Часто, когда Харпер захватывал очередного знаменитого ученого, университету приходилось покупать оборудование для вновь прибывшего – эти деньги Харпер не заботился учитывать в расчетах. При всей их взаимной симпатии, Рокфеллеру и Харперу было суждено столкнуться. Гейтс обрисовал различия:

«Господин Рокфеллер со столь же великой широтой взглядов, как и у доктора Харпера, был по темпераменту прохладным, сдержанным, осторожным, осмотрительным, взвешенным, поразительно терпеливым, но в результате не гибким, приспосабливая средства для достижения целей долгим и точным предвидением. Доктор Харпер был пылким, с богатым воображением, безграничной мощью и неутомимой жаждой работы, неустрашимый оптимист, преуменьшающий сложности, преувеличивающий возможности, быстро схватывающий, легковерный, доверчивый, нацеленный на немедленный результат, упрямый и не терпящий препятствий или задержек»75.

Как бизнесмен, Рокфеллер верил в необходимость молиться о добрых временах, готовясь к плохим, и его неоднократные мольбы об осторожности оказались не напрасными в 1893 году, когда паника охватила американскую экономику, а университету пришлось остановить выплату жалований. Чтобы преодолеть кризис, в октябре Рокфеллер перевел университету еще пятьсот тысяч долларов. Он теперь был так глубоко вовлечен, что не мог отказаться – и Харпер знал это. Рокфеллер поклялся, что никогда не будет покрывать текущий дефицит, но ему пришлось отказаться от этой политики и закрывать нехватку бюджета следующие два года.

Наведение порядка в Чикаго усложняло и то обстоятельство, что Рокфеллер обязательно протестовал, но потом всегда давал деньги. В октябре 1895 году Гейтс поехал в Чикаго, вооруженный письмом от Рокфеллера, с обещанием выделить школе еще три миллиона долларов – вероятно, крупнейшая сумма, данная единовременно одним человеком на образовательные цели и сегодня соответствующая примерно пятидесяти миллионам долларов. Вскоре после этого Харпер и секретарь университета Томас У. Гудспид посещали футбольный матч между Чикаго и Висконсином. Во время первых периодов они сказали тренеру Амосу Алонсо Стаггу – он создал первый факультет физической культуры в американском университете – о даре. Игроки Чикаго к перерыву тянулись со счетом 12:10, Стагг предложил сообщить команде, «потому что я чувствовал, что психологически это был бы сильный ход», – сказал он^76. Когда Харпер рассказал в раздевалке о даре, капитан команды проревел: «Три миллиона долларов!» – и радостно хлопнул другого игрока по спине. «Сейчас мы вам покажем, как мы умеем играть в футбол!»77 Оживившаяся команда устремилась обратно на поле и побила Висконсин со счетом 22:12. Позже студенты зажгли огромный праздничный костер в университетском городке и пели гимны Рокфеллеру, в том числе начинающийся словами: «Жил человек, посланный богом, по имени Джон»78.

Несмотря на то что предложение посетить университет оставалось открытым, Рокфеллер несколько лет отказывался приехать в Чикаго, не желая, чтобы заведение слишком сильно связывали с его именем. Гейтс сказал Харперу: «Существуют, как вы знаете, преимущества для университета (для вашего поиска средств) в той незаинтересованности, с какой Рокфеллер выделил деньги»79. Рокфеллер ценил уединение и ненавидел общественные поводы. Когда Харпер наконец убедил Джона и Сетти посетить празднование пятилетия первого курса в июле 1897 года, он обещал, что Рокфеллеру не придется выступать с речью. В идеале патрон хотел спокойно и незаметно погулять пару часов по территории, как анонимный зритель, любующийся своим творением.

В жаркий июльский день сотни студентов и профессоров, в мантиях и академических шапочках с лирипипами, собрались в огромном шатре в центральном дворе городка и только один человек был одет в простой сюртук и шелковую шляпу: основатель университета, который шел, по своей детской привычке, смотря вниз. Он совершенно не был похож на огнедышащего магната, тихий и немного смущенный шумихой вокруг него. Когда он поднялся на сцену, три тысячи, человек затаив дыхание смотрели на американскую легенду, ведущую уединенный образ жизни и завораживавшую публику и как грешник, и как святой. Внутри шатра было так душно, что в зале шелестели сотни вееров из пальмовых листьев. Харпер поднялся и рассказал о будущих нуждах университета, он выжидательно обернулся к Рокфеллеру и упомянул об острой необходимости соорудить зал вместо временного шатра, Рокфеллер неопределенно улыбнулся и должно быть сжался в своем кресле. Затем титан поднялся и обратился к толпе.

«Я хочу поблагодарить ваш Совет попечителей, президента и всех, кто присутствовал при этом чудесном начале. Это лишь начало, – его прервали бурные аплодисменты, – а остальное сделаете вы». Зал затих. «Вам повезло завершить это дело, вам и вашим сыновьям и дочерям. Я верю в работу. Это лучшее вложение, какое я сделал в своей жизни. Почему же люди не должны вкладывать в Чикагский университет деньги, время, все свои силы? Почему нет? Это величайшая возможность. Где собрался лучший Совет попечителей, лучшие преподаватели? Я глубоко, глубоко благодарен за то, что имел какое-то отношение к этому делу». Гул признательного смеха. «Господь дал мне деньги, и как мог я отказать в них Чикаго?»80

Какую бы неловкость он сам ни испытывал, Рокфеллер произвел великолепное впечатление. До конца дня он закладывал фундаменты зданий, присутствовал на службах и выступил с парой кратких речей. Он провел ночь в доме Харпера и был так расстроен отсутствием часов – визит заставил его отклониться от привычного графика, – что он подарил миссис Харпер чек на тысячу долларов и предложил купить часы. Следующим утром Рокфеллер сел на велосипед и отправился по территории университетского городка, за ним следовало руководство учреждения. Одетый в велосипедный костюм, он задал живой темп, махая по дороге приветствующим его студентам. Свита проследовала по центральной аллее в Джексон-Парк, проехала по остаткам Колумбовой выставки, остановилась освежиться, затем пронеслась обратно по центральной аллее. Рокфеллер был неимоверно удовлетворен и тронут теплым спонтанным энтузиазмом студентов. Везде, куда он отправлялся, они напевали: «Джон Д. Рокфеллер, чудесный человек / Дает всю мелочь У. в Ч.». Другая кучка студентов разразилась боевой песней: «Кто он? Кто он? Ра, Ра, Ра / Рокфеллер, это он, ура, ура, ура!»81

Как филантроп, Рокфеллер предпочел мудро отстраняться от своих творений и сказал Харперу, что видит себя в деле молчаливым компаньоном. Несмотря на периодические обвинения в обратном, он не вмешивался в назначения ученых или в свободу выражения, хотя искушение сделать это иногда появлялось. Несколько студентов в Чикаго обвинили его в монополистических методах, и Рокфеллер в гневе жаловался Гейтсу на «заявления студентов, непочтительные к основателю, легкомысленные и непростительные; но, точны ли сведения, я не знаю… Мне бы казалось, что, если… [они] точны, этих людей следует исключить из Чикагского университета»82. В этом и других случаях, насколько можно судить, Рокфеллер тогда отменил приказ, опасаясь угрозы научной свободы или, по меньшей мере, своей репутации.

Требовалась смелость, чтобы основать университет в 1890-х годах, когда научный мир громко критиковал большой бизнес и многие из друзей-промышленников Рокфеллера рассматривали университеты, как благодатную почву для подрывных действий. Уильям выговаривал брату за спонсирование школы: «Ты собираешь вместе писак, толпу социалистов, которые не сделают ничего хорошего»83. Рокфеллер ломал голову над этим вопросом, но сопоставив все, пришел к выводу, что «…пока писаки из числа никчемных отравляют умы людей ядом своих чернил, многие другие выйдут из этих учебных заведений и сделают больше добра среди нас. Будем надеяться»84. Чикагский университет почти не был подвержен радикальным течениям. В 1899 году в университете Торстейн Веблен опубликовал «Теорию праздного класса», где новые флагманы промышленности изображались жестокими троглодитами, прячущими за броскими привычками потребления примитивные побуждения.

Из спорных вопросов о роли Рокфеллера в Чикаго больше всего внимания пресса уделила увольнению в 1895 году молодого политического экономиста Эдварда Бемиса, который выступал за то, чтобы газом владели муниципалитеты, и критиковал «Юнайтед газ импрувмент компани», относящуюся к «Стандард Ойл». Официальным поводом для увольнения стало то, то Бемис в большей степени активист, нежели ученый, и не соответствует высоким стандартам университета. Так как Бемиса нанял сам Харпер и тот начал карьеру заслуженного специалиста по регулированию коммунальных компаний, за его уходом можно заподозрить политический мотив, но нет свидетельств, что виновником был Рокфеллер. Представляется более вероятным, что Харпер выгнал его, предваряя возмущение Рокфеллера. Годом раньше Харпер предупредил Бемиса о политической активности, и тот произнес зажигательную речь, критикуя поведение железных дорог во время Пулмановской стачки. Такой заметный активизм связывал Харперу руки в обхаживании местных предпринимателей, о чем он ясно сказал в письме Бемису в июле 1894 года:

«Ваша речь в Первой пресвитерианской церкви доставила мне значительное неудобство. Мне теперь едва ли безопасно заходить в клубы в Чикаго. На меня набрасываются со всех сторон. Я предлагаю вам, до тех пор пока вы связаны с университетом, проявлять больше осторожности в публичных высказываниях по вопросам, волнующим умы людей»85.

Рокфеллер воздерживался от подобного давления, потому что осознавал политическую ценность соблюдения нейтралитета в попечительстве университета в то время, как его обвиняли в использовании других заведений для продвижения собственных интересов.

Однако в финансовых вопросах Рокфеллер все же требовал прав – и именно в этом Харпер ему отказывал. Как многие спонсоры, Рокфеллер хотел вносить дары свободно, но Харпер постоянно пытался ускорить процесс. Поставив Гейтса в качестве буфера между собой и Харпером, Рокфеллер надеялся держать университет в неведении о его будущих вкладах, но тактика не сработала. «Харпер был ненасытен в своих денежных аппетитах, – сказал один из юристов «Стандард Ойл». – Гейтс был стражем казначея»86. Со временем напряжение между Гейтсом и Харпером стало невыносимым. Оба мужчины были идеалистами, погруженными в религию с долей мирских устремлений, и каждый обвинял другого в лицемерном использовании Рокфеллера для личной наживы.

Поначалу Гейтс восхищался Харпером как человеком восторженным, превышавшим расходы из наивного энтузиазма. Позже он изменил этот оптимистичный взгляд, когда Харпер решительно заявил, что первоклассный университет нельзя вести, как эффективное деловое предприятие: «Университет, который функционирует должным образом, всегда в дефиците». Когда эта ремарка появилась в прессе, Рокфеллер и Гейтс сочли ее сущим предательством.

Согласно Гейтсу, Харпер уклонился от выполнения нескольких четких соглашений с Рокфеллером: что университет не окажется в долгах; не будет использовать дарственные фонды на здания университета; и не сформирует альянса ни с одним медицинским колледжем в Чикаго. Когда Гейтс перенес эти пункты на бумагу и попросил Харпера ознакомить с ней членов правления, она таинственным образом исчезла. Когда он упрекнул Харпера, что тот нанял новых дорогих профессоров и запустил новые периодические издания, президент университета просто игнорировал его. Гейтс настаивал, что следует отказаться от новых зданий, и вскоре после этого Харпер обратился к гражданам Чикаго с просьбой поддержать кампанию по строительству. Как и опасался Рокфеллер, Харпер поспешно скакнул от маленького колледжа к большому университету.

Пока Харпер увеличивал дефицит, его патрон продолжал добавлять миллионы к дарственным фондам, но давить на него можно было только до определенной степени. Как выяснили легионы его деловых конкурентов, иногда Рокфеллер долго нащупывал решение, затем действовал стремительно и решительно. «Я предупреждал доктора Харпера, – сказал Гейтс. – Я предупреждал его неоднократно. Я предупреждал его словами, действиями, и всеми возможными способами»87. Иногда, когда Харпер приезжал в Нью-Йорк, Гейтс думал, что президент осознал свою ошибку. Затем Харпер возвращался в Чикаго и продолжал прежние свободные траты.

После нескольких лет бесплодных препирательств, в начале 1897 года университет все еще пытался справиться с дефицитом двухсот тысяч долларов, и Рокфеллер решил, что с него довольно. В обход Харпера он пригласил двух представителей из Чикаго, Гудспида и Генри Раста на встречу с Гейтсом и Младшим. Сам Рокфеллер не посещал эти встречи, поручив переговоры своим представителям. В этот исторический момент Гейтс выразил сожаление Рокфеллера, что Харпер не способен собрать деньги из внешних источников и сократить дефицит. Как подчеркнул Гейтс, Рокфеллер верил, что некоммерческим организациям следует еще более осмотрительно обращаться с деньгами, чем коммерческим:

[Рокфеллер] полагает, что образовательным заведением следует управлять гораздо более консервативно, чем, к примеру, банком или даже сберегательным банком или трестом. Этим компаниям достаточно убедить вкладчика или инвестора, что о его фондах должным образом позаботятся за то ограниченное время, пока они вложены. Но университет вкладывает фонды тех, кто хотел бы сделать инвестиции на благо человечеству, и этот вклад должен сохраняться, если возможно, пока стоит мир^88.

Как до него доктор Огастус Х. Стронг, Харпер капитально просчитался, обращаясь к Рокфеллеру за деньгами. Гейтс отметил, что Рокфеллер давно планировал основать большой университет и имел для этого достаточно ресурсов. Но его задевали беспечность и бесцеремонность, с какими Харпер донимал его по поводу денег. «У господина Рокфеллера постепенно складывается впечатление, что методы получения помощи от него слишком часто напоминают принуждение, – сказал Гейтс. – Запросы поступают к нему практически в форме обязательных взносов»89.

Встреча завершилась признанием заслуг Харпера, и Гейтс донес унизительный упрек, касающийся его руководства. Прочитав стенограмму встречи, Рокфеллер попросил, чтобы с ней ознакомился каждый член правления университета, а затем предпринял необычный шаг и положил документ в сейф, как завет своих будущих пожеланий для школы. Через два месяца попечители Чикагского университета ввели серьезные перемены. С тех пор Рокфеллера должны были уведомлять о новых расходах и давать шанс возразить. Гейтс вступил в правление годом ранее, через год за ним последовал Младший, давая Джону Д. прямое представительство в управлении университетом.

Пропасть, которая разверзлась между покровителем университета и его харизматичным президентом причиняла боль обоим мужчинам, до сих пор пользовавшихся близкими отношениями отца и сына. Теперь, когда нельзя было просить Рокфеллера о деньгах, Харпер потерял легкий доступ, который давно чтил. Эмоциональному Харперу, склонному и к диким восторгам, и к безутешному унынию, было сложно молчать в присутствии патрона. Поговаривали, что, когда ему запретили напрямую говорить с Рокфеллером о деньгах, Харпер обошел запрет и вслух молился о деньгах в его присутствии. Если история правдива, вероятно, он так и не усвоил урок, который Рокфеллер нехотя и неоднократно пытался преподать ему.

Глава 18

Заклятый враг

Даже когда в 1890-х годах Рокфеллер попытался сместить внимание в сторону от бизнеса, политическая реакция против него получила новый толчок, и он уже не мог отказаться от своего блестящего, но запятнанного послужного списка. Когда он пытался идти вперед, его прошлое в общественном воображении вырисовывалось еще крупнее. За следующие двадцать лет оно все возвращалось и следовало за ним, как тень, от которой невозможно убежать.

Антитрестовский закон Шермана, как правовой акт, оказался неэффективным. Реальная угроза для «Стандард Ойл» зародилась в маловероятном месте: маленьком книжном магазинчике в Колумбусе, штат Огайо. В 1889 году молодой республиканец, прокурор штата, Дэвид К. Уотсон зашел однажды вечером в магазин и наткнулся на тонкую книжку Уильяма У. Кука в дешевом переплете под названием «Тресты: последние комбинации в отрасли». Он купил книгу и внимательно читал до поздней ночи. В приложении Уотсон с большим интересом обнаружил поступок треста «Стандард Ойл», о котором не знал раньше. Он с изумлением узнал, что последние семь лет «Стандард Ойл, Огайо» действовала в нарушение лицензии штата, передав основной контроль над организацией доверенным лицам вне штата, в Нью-Йорке. Воспользовавшись открытием, в мае 1890 года Уотсон подал прошение в Верховный суд штата о начале судебного расследования против «Стандард» в Огайо, требуя, ни больше, ни меньше, как роспуска «Стандард Ойл».

Руководители «Стандард Ойл», как всегда, отнеслись к этому событию с пренебрежением, сочтя меры явными угрозами их деловых врагов. Фрэнк отправил письмо Джону со словами, что он «не уверен, кто следователи, но, думаю, приложили руку кливлендские переработчики», и домыслил, что Уотсон получил сведения от Джона Шермана^1. Опровергая обвинения, адвокат «Стандард», Сэмюэл К. Т. Додд, предложил тот же юридический фиговый листок, которым концерн прикрывался годами: акции «Стандард» в Огайо были переведены доверенным лицам компании в Нью-Йорке частными акционерами, а не самой компанией. К этому моменту хитрость уже поистрепалась.

По иронии судьбы, этот выпад против «Стандард Ойл» произошел в консервативном промышленном штате, где ее влияние было вездесущим. Как закоренелый республиканец, вносящий пожертвования, Рокфеллер воспринял это, как черную неблагодарность, и сетовал другу в Кливленде, что «мы не получили честного отношения от Республиканской партии»2. Марк Ханна, важная фигура партии, особенно не склонный подбирать слова, отправил сообщение Уотсону в категоричных выражениях, сообщая, что «Стандард Ойл компани» «управляют одни из лучших и влиятельных людей страны. Они в основном все республиканцы и были наиболее щедры в своих пожертвованиях партии, и, насколько я лично знаю, господин Рокфеллер всегда молча вносил свой вклад»3. Хотя Ханна убеждал его отказаться от дела, Уотсон не уступил. Рокфеллер мягко отрицал, что знал о действиях Ханны, но память удобным образом подвела его, так как 7 апреля 1891 года тот написал ему: «Я поймал нашего выдающегося прокурора Уотсона на днях и высказал ему свое мнение»4. Преемник Уотсона, Фрэнк Моннетт, утверждал, что Уотсону шесть раз предлагали взятки, чтобы закрыть дело, – один раз даже сто тысяч долларов наличными, – но Моннетт так и не предоставил подтверждений, возможно, опасаясь реакции «Стандард Ойл» в отношении его источников.

Если подобное устрашение имело место, оно лишь укрепило стойкость Уотсона к давлению. Он одержал знаменитую победу 2 марта 1892 года, когда Верховный суд штата Огайо постановил, что «Стандард Ойл, Огайо» действительно контролируют доверенные лица на Бродвей, 26, и компания должна расторгнуть соглашение о доверительном управлении. Трест также обвинили в попытке монополизировать все этапы нефтяного дела. Один предприимчивый репортер поспешил на Бродвей, 26, и получил заверения, что решение ни в коей мере на трест не повлияет. Когда репортер появился на пороге Сэмюэла Додда, юрист «Стандард» был образцом вежливости: «Соглашения [о тресте] особо не требовались, – сказал он, – это был просто вопрос совести. Единственный результат этого решения – он доставит нам некоторые неудобства»5.

Эта безмятежность изучена лишь частично. Отвечая на юридические вызовы, концерн много раз восстанавливался, как некое мифическое изменчивое существо, которое способно на бесконечные метаморфозы, ускользая от законодателей. Несколько лет Додд и Рокфеллер изучали возможные варианты действий, в случае если антимонопольный иск приведет к роспуску треста. Они выделили закон Нью-Джерси 1889 года, позволявший акционерным обществам, расположенным в штате, держать акции в других обществах. Это революционное событие открывало возможности создания холдинговых компаний, действующих по всей стране, и предоставляло важный аварийный выход для обороняющихся трестов. В результате «Стандард Ойл» спокойно приняла решение Огайо 1892 года, не столько как смертельную угрозу, сколько как возможность предпринять давно запоздалую реорганизацию.

Несколько дней руководители «Стандард» старались понять, как лучше выполнить постановление. Они осознавали, что, если ничего не предпринять, прокурор Нью-Йорка подаст антимонопольный иск. 10 марта 1892 года, через неделю после решения штата Огайо, Сэмюэл Додд объявил о роспуске треста. На следующий день всем держателям сертификатов треста «Стандард Ойл» были отправлены уведомления о собрании 21 марта и приглашение обменять сертификаты на пропорциональное число акций двадцати входящих в трест компаний. Распределение власти, денег и дивидендов внутри империи «Стандард Ойл» оставалось в точности без изменений, и этот искусный маневр скопируют другие фирмы, измученные антимонопольными законами.

Как держатель двухсот пятидесяти шести тысяч восьмисот пятидесяти четырех из выпущенных девятисот семидесяти двух тысяч пятисот акций треста «Стандард Ойл», Джон Д. Рокфеллер председательствовал на собрании 21 марта. В зал, вмещающий двести человек, набилось триста, но мероприятие прошло быстро и по-деловому; решение о роспуске треста анонимным голосованием было предрешенным финалом. Хотя Рокфеллера назначили одним из восьми ответственных за ликвидацию лиц, он только оправился от срыва и хотел переложить груз реорганизации на коллег. Ему удалось избежать этого сурового испытания, так как процесс оказался связан со многими спорами. Мелкие акционеры отказались менять сертификаты треста на акции, с которых не шли дивиденды, и их нельзя было продать на любом вторичном рынке. В глазах обличителей «Стандард», обмен подозрительно затянулся.

Благодаря изменениям в законодательстве штата Нью-Джерси о регистрации, «Стандард Ойл» в Нью-Джерси заняла уникальное место в трансформировавшейся компании. Теперь она называлась «Стандард Ойл (Нью-Джерси)» и выкупила целиком или частично огромные пакеты акций в других компаниях «Стандард» и таким образом легально держала акции объектов от одного побережья до другого, выполняя роль и действующей, и холдинговой компании. «Стандард» в Нью-Йорке получила в реорганизации и новый статус, с которого начался семилетний период так называемых Держателей интересов «Стандард Ойл».

Обновления 1892 года были в основном закулисной игрой, фарсом для успокоения судов. Исполнительный комитет на Бродвей, 26, формально распустили, но его члены всего лишь лишились титулов и вскоре при помощи изящной юридической уловки превратились в президентов двадцати дочерних компаний. На внутреннем жаргоне «Стандард» их теперь называли «джентльмены наверху» или «джентльмены из Кабинета 1400». Места за обеденным столом распределялись, как и раньше, а Рокфеллер и его избранный круг сохранили те же абсолютные полномочия. Семнадцать акционеров – физических лиц, почти все руководители «Стандард Ойл» или члены их семей, держали контрольные пакеты двадцати компаний и выбирали их директоров. Юридические ухищрения раздражали законодателей, чувствовавших, что концерн слишком огромен, слишком скользкий и неуловимый и его нельзя укротить или призвать к ответу.

В 1892 году главную угрозу компании «Стандард Ойл» ее директоры видели в старении ее руководства. У руля организации все еще стояли те же отважные люди, которые встали у штурвала в 1870-х годах, и теперь они умирали или уходили от дел. Вероятно, сигнал тревоги прозвучал, когда удалиться на покой решил Рокфеллер, хотя его уход был временно отложен из-за паники 1893 года. Экономический кризис показал, что он не столько руководитель «Стандард Ойл», сколько верховная власть, наделенная ресурсами, не уступающими ресурсам правительства. Однако он продолжал держаться в тени, призрачной фигурой, невидимой, но ощутимой.

* * *

Депрессия заявила о себе крушением рынка акций в июне 1893 года и длилась так мучительно долго, а бедственное положение казалось таким тяжелым и беспросветным, что историки экономики назвали ее Великой депрессией, пока этот титул не перехватили 1930-е годы. За тревожное лето 1893 года разорились железнодорожные компании «Эри» и Северная тихоокеанская, за ними последовали многие другие, распухшие от долгов и афер. Массовая безработица обострила классовые противоречия в стране. Годом ранее на металлургическом заводе в Хомстеде, штат Пенсильвания, произошло кровавое столкновение, Генри Клэй Фрик приказал детективам Пинкертона стрелять в рабочих – Джон Д. в ответ на этот шаг послал воодушевляющую поздравительную телеграмму. Жестокость корпораций спровоцировала призывы от новой Популистской партии о прогрессивном подоходном налоге, государственном владении железнодорожными и телеграфными компаниями и более прочных гарантиях профсоюзам. Рокфеллер стоял одним из первых в списках страшилищ, которых регулярно ругали популисты, и по легенде начал спать с револьвером у кровати. По мере того как страна все больше разделялась на два лагеря, многие задавались вопросом, не слишком ли дорого Америка заплатила за индустриализацию, которая так быстро превратила ее из аграрного общества в мировую экономическую державу.

К началу 1894 года экономический спад потопил шестьсот ненадежных банков, и в воздухе нависла почти ощутимая угроза восстания, в связи с чем финансовый журналист Александер Дана Нойес заметил, что «в некоторые периоды волнения рабочих, казалось, достигали пропорций анархии»6. Весной 1894 года генерал Джейкоб Кокси из штата Огайо повел свою истрепанную армию Содружества Христа в обреченный марш на Вашингтон, умолять Конгресс о законодательной помощи. Два месяца спустя рабочие «Пуллман Палас кар компани» забастовали против массовых увольнений и урезания зарплат, что вызвало забастовку солидарности Американского железнодорожного союза во главе с Юджином В. Дебсом. Президент Кливленд отправил войска в Чикаго, Дебса арестовали, а семерых бастующих застрелили. Все отчаяние, накопившееся в ходе быстрых перемен конца XIX века, нашло выход в спонтанном, часто яростном протесте.

К разочарованию критиков, «Стандард Ойл» и другие тресты неплохо переносили долгий спад. Спрос на осветительное масло и смазочные вещества – теперь предметы первой необходимости – оставался высоким, и в результате, пока все затянули пояса, «Стандард Ойл» процветала. Тем временем неподалеку проявился новый источник будущих доходов. В начале 1880-х годов Готтлиб Даймлер прицепил легкие бензиновые двигатели к двух– и трехколесным велосипедам и другим средствам передвижения, и в результате экспериментов появился автомобиль, тогда как другой немецкий изобретатель, Карл Бенц, в 1886 году запатентовал трехколесный автомобиль с одноцилиндровым двигателем. В 1892 году с их первым автомобилем возились братья Дьюри. Издалека распознав фантастический рынок, «Стандард Ойл» отправила представителя на испытания нового бензинового двигателя для уличного транспорта. В следующем году Генри Форд протестировал двухцилиндровый автомобиль, разгонявшийся до тридцати миль в час, и воскресил страхи, что существующих запасов нефти может не хватить – беспокойство немного улеглось в 1890-х годах, когда нашли нефть в Лос-Анджелесе и в других местах Калифорнии. Бум на Западном побережье оказался столь примечателен, что вскоре оттуда пришло больше нефти, чем со старых месторождений в Пенсильвании и Огайо, сформировавших основу богатства Рокфеллера. Наступление эпохи автомобиля стало для «Стандард Ойл» подарком судьбы, так как чем больше в Америке светило электрических ламп, тем все дальше приходилось отправлять керосин в сельские места без доступа к электроэнергии.

«Стандард Ойл» вновь сумела в тяжелые времена расширить зону своего влияния. Несколько лет трест внимательно наблюдал за деятельностью питтсбургской семьи Меллон, и у Арчболда имелось четкое указание Рокфеллера хватать любой их объект, какой появится на рынке. Меллоны выдвигались, как тревожная угроза на рынке экспорта, и Рокфеллер опасался, что они заключат союз с Ротшильдами. Меллоны, заняв много денег под недвижимость в Питтсбурге для строительства своей расцветающей нефтяной империи, в августе 1895 года были вынуждены продать «Кресцент Пайп лайн компани» и другие объекты «Стандард» – нежданная удача, принесшая четырнадцать тысяч акров (ок. 5665 га) и сто тридцать пять добывающих скважин. Теперь казалось, что «Стандард Ойл» владеет всей промышленностью, с потрохами. Когда Ассоциация геодезии объявила о планах измерить землю, «Уорлд» предположила, что данные «позволят «Стандард Ойл траст» и другим трестам узнать точные размеры своей собственности»7.

Через некоторое время ко всеобщему изумлению независимые производители, потерпев столько злополучных поражений, в последний раз сплотились, и их набег на трест завершился успехом. Объединившись в «Продьюсерз энд рефайнерз ойл компани», тысяча владельцев скважин договорились поставлять сырую нефть пятнадцати независимым переработчикам, связанным новой сетью местных трубопроводов. Осенью 1892 года Льюис Эмери-младший, вечный бич «Стандард», создал «Юнайтед Стейтс пайп лайн», обещавшую дать мятежникам жизненно важную трубу к побережью. Людям Эмери, прокладывающим трубу, приходилось отбиваться от диких угроз железнодорожных компаний; локомотивы проносились и обдавали их горячим паром, кипящей водой и тлеющими углями. Несмотря на помехи, независимая нефть потекла в 1893 году. Изменив тактику, трест резко понизил цены на керосин – нешуточный фокус в период роста цен на сырую нефть. Прижатые падением рентабельности, три крупных независимых нефтеперерабатывающих завода подчинились главенству треста, но «Продьюсерз энд рефайнерз ойл компани» чудесным образом выжила. В 1895 году, осознав, что Рокфеллер уязвим, и, осмелев, тридцать независимых перегонщиков объединились в «Пьюр ойл компани» – первый жизнеспособный внутренний конкурент «Стандард Ойл». Чтобы сохранить автономность, они собрали половину своих акций с правом голоса в руках пяти человек, поклявшихся вовек держать их свободными от влияния «Стандард». Таким образом, за несколько лет до того как представители федерального правительства мобилизовались, чтобы разбить монополию Рокфеллера, на рынке уже укоренилась серьезная конкуренция.

* * *

Но потери 1890-х годов не нанесли Рокфеллеру вреда. Теперь его богатство обладало качеством самовозобновления. Занимался ли он садом, ел или просто лежал в кровати, его обильные сбережения с каждым часом тихо росли. Он получал около трех миллионов долларов ежегодно в дивидендах «Стандард Ойл» (более пятидесяти миллионов в долларах 1996 года) и перенаправлял их в огромное портфолио внешних инвестиций, которые его самого превратили в холдинговую компанию. Теперь двадцать четыре миллиона долларов были вложены вне нефтегазового бизнеса, он держал значительные доли капитала в шестнадцати железнодорожных компаниях, девяти фирмах недвижимости, шести сталелитейных и шести пароходных компаниях, девяти банках и финансовых домах и даже в двух апельсиновых садах.

Устойчивость нефтяного треста в депрессию 1890-х года, его проверенный иммунитет к колебаниям рынка радовали Рокфеллера, он приписывал это крупным денежным резервам «Стандард» и ее консервативной политике дивидендов. Паника, казалось, неопровержимо доказала Рокфеллеру, что корпорация превосходит беспощадную конкуренцию. Он мог позволить себе роскошь по-доброму поучать в разгар трудовых конфликтов в других отраслях промышленности. «Мы сумели удержать устойчивость так, что нашим рабочим повезло получить свои деньги, хотя в других концернах многие оказались вынуждены уйти и остались без куска хлеба, – сказал он позже Уильяму О. Инглису. – Мы радовались, что можем смотреть на счастливые лица наших рабочих в эти опасные времена и выдавать им заработанные ими деньги»8.

С начала 1880-х годов «Стандард Ойл» была самофинансируемой, всегда ликвидной и свободной от плена банкиров Уолл-стрит. В результате ни одна другая корпорация не являлась столь бесстрашной и независимой. Рокфеллер с особой гордостью заявлял, что в отличие от других трестов ему не нужен какой-нибудь Дж. П. Морган, чтобы создать концерн. «Стандард Ойл» предвосхитила главный элемент экономики ХХ века: тенденцию сложных, располагающих деньгами корпораций перерастать своих банкиров и становиться полноправными гигантами финансовых услуг. По тонкому наблюдению журналиста Джона Муди: «Трест «Стандард Ойл» на самом деле являлся банком самых гигантских размеров – банком внутри отрасли, финансирующим отрасль против всей конкуренции и постоянно ссуживающим крупные суммы нуждающимся заемщикам под высококлассное обеспечение, в точности, как делали другие крупные банки»9.

Роль главного банкира для подконтрольных компаний выполняла «Стандард Ойл» в Нью-Йорке, управляя, вероятно, самым колоссальным денежным потоком за все время американской промышленности. Чтобы максимально увеличить преимущество над Уолл-стрит, она разбросала гигантские балансы по многим банкам; одна организация «Стандард Ойл», «Нэшнл транзит компани», иногда держала до сорока миллионов долларов на депозите. «Стандард Ойл», Нью-Йорк, также давала крупные займы банкам, брокерским домам, железнодорожным и сталелитейным компаниям. Обладая такими деньгами, «Стандард Ойл» могла вершить судьбы домов Уолл-стрит, а те могли с ней не считаться на свой страх и риск. Директоры «Стандард» зачастую брали огромные займы у треста. На пороге паники 1893 года Джон Д. имел задолженность в миллион триста шестьдесят тысяч долларов, а его брат Уильям был должен восемьсот шестьдесят пять тысяч долларов.

Как президент нью-йоркской «Стандард», Уильям Рокфеллер добился исключительного влияния на Уолл-стрит. Возможно, для Джона эта улица и была притоном греха, но Уильям находил в ней свое сернистое очарование. В 1884 году Уильям познакомился с Джеймсом Стиллманом, когда они оба были директорами железной дороги «Чикаго, Милуоки и Сент-Пол». На Стиллмана, самого молодого директора Национального городского банка, снизошло вдохновение, и он пригласил Уильяма на должность директора. К моменту, когда Стиллман стал президентом банка в 1891 году, Национальный городской так разбогател на деньгах «Стандард Ойл», что его прозвали «Нефтяным банком».

Когда разразилась паника 1893 года, Джон Д. только выходил из заточения, вызванного его состоянием здоровья. Он поспешил из Кливленда в Нью-Йорк, чтобы организовать массовую операцию спасения. Во время паники он предоставил почти шесть миллионов долларов пятидесяти восьми частным лицам и фирмам, которым отказали банки и которые отчаянно нуждались в его вмешательстве. Чтобы выручить заемщиков, Рокфеллеру пришлось занять почти четыре миллиона долларов, и почти три миллиона из них пришли из «Стандард» в Нью-Йорке. Это был хитрый компромисс, так как он давал ссуду против ценных бумаг, тогда падавших в цене. В октябре 1893 года казначей «Стандард Ойл» Уильям Т. Уордуэлл решил, что Рокфеллер достиг допустимого лимита и совершил немыслимое: закрыл окошко кассы перед основателем компании. Пораженный Джордж Роджерс передал боссу вердикт: «Он отказался дать мне денег, потому что не имеет уверенности, что получит их обратно в любое время»10. После оживленных переговоров Уордуэлл расширил кредит Рокфеллера до двух миллионов восьмисот тысяч долларов в обмен на залоговое право на его ежеквартальный дивиденд семьсот семьдесят пять тысяч долларов из акций «Стандард Ойл». Некоторые письма Рокфеллера отражают трагикомичное замешательство, когда он с трудом пытался собрать займы у должников и выплатить собственный долг «Стандард Ойл». В начале сентября он написал Сетти из Нью-Йорка, что закрыл долги, с излишком пятьсот пятьдесят тысяч: «Мы ровно выходим из паники, но я надеюсь, такое больше никогда не повторится»11.

Когда речь заходила о старых друзьях, его щедрость ослепляла. Когда Капитан Вандергрифт телеграфировал из Питтсбурга, что трест, которым он руководит, в смертельной опасности, Рокфеллер безотлагательно телеграфировал: «Сколько вы хотите?» – «Миллион долларов», – пришел ответ, и Рокфеллер написал: «Чек на миллион в пути»12. Но его завалили столькими мольбами, что многим пришлось отказать, и это вызвало неизбежную горечь. Фредерик Т. Гейтс упоминал эти болезненные затруднения в письме в октябре 1893 года: «Сегодня у меня на столе срочные настойчивые просьбы спасти старых друзей [господина Рокфеллера] на много сотен тысяч долларов. Я навлек на себя ненависть многих важных предприятий, потому что последние несколько дней мне приходится отказывать им»13. Не один человек, которому отказали, позже обвинял Рокфеллера в том, что тот его разорил.

Во время паники Рокфеллер осознал общественные обязанности, сопровождающие большое богатство. За долгое время он привык относиться к правительству враждебно, а теперь сотрудничал с Вашингтоном, чтобы успокоить неустойчивость финансовых рынков. В 1894 году Министерство финансов США, встревоженное утечкой золота, которое обеспечивало золотой стандарт, обратилось к Дж. П. Моргану за операцией по спасению. Сказав Джону Г. Карлайлу, министру финансов, что это невозможно, Морган спешно посовещался со Стиллманом – признак нового статуса Стиллмана на Уолл-стрит. «Он был крайне расстроен требованиями, – вспоминал Стиллман, – почти рыдал, обхватил голову руками и кричал: «Они ждут невозможного!» Я успокоил его и попросил дать мне час, и за это время перевел десять миллионов из Европы от «Стандард Ойл» и еще десять из других источников». Когда Стиллман вошел в кабинет Моргана и сообщил о двадцати миллионах долларов, триумф вскружил Моргану голову. «Он принял позу спасителя своей страны и принял все признание, – заметил Стиллман лукаво, приписывая настоящий успех себе и «Стандард Ойл». – Но, видите ли, он поэт; Морган – поэт»14. Рокфеллер никогда не требовал признания за свои действия и предпочитал обходиться без огласки.

Поведение Стиллмана в панику отрицательно сказалось на его отношениях с Рокфеллером, который, будучи завален требованиями, выделил ему пять миллионов долларов. Рокфеллер считал, что хитрец Стиллман не только держал его деньги дольше необходимого, но и пустил не на укрепление банка, а на скупку акций по низким ценам. Рокфеллер при любых обстоятельствах был бы недоволен союзом «Стандард Ойл» и банка с Уолл-стрит, но после паники 1893 года из-за разочарования в Стиллмане стремление Уильяма размещать крупные счета в его банке вызывало новые дурные предчувствия. Один финансовый советник Рокфеллера, Генри И. Купер, в негодовании сказал ему: «Вам стоит серьезно поговорить!» – «Нет, господин Купер, мы ничего не будем делать, – спокойно ответил Рокфеллер. – Но мы этого не забудем!»15.

* * *

В ноябре 1887 году, слушая показания Рокфеллера перед новой Комиссией по торговым отношениям между штатами, Генри Демарест Ллойд увидел в свидетеле князя тьмы, воплощение зла. После он яростно строчил заметки, которые называл «Фанатичный Стандард Ойл», и сказать о Рокфеллере он хотел следующее:

«Он… грабитель… не поклонник свободы… царь плутократии, поклоняющийся собственной Власти денег над человечеством. Он никогда не пожертвует своими планами ради ограничений закона или патриотизма или филантропии… Его жадность, ненасытность текут, как Универсальный растворитель, и повсюду плавят для него в золото частное предпринимательство, общественную мораль, честь судий, доверие законодателей, дары природы. Он остановится, когда остановится – не раньше. Не тигр, а рысь… черты как у «джентльмена пирата» из романов, мысли холодные, безжалостные»16.

Убежденный, что «Стандард Ойл» это прототип всех трестов, два года спустя Ллойд принялся за крупное исследование, и, когда в 1894 года появилась книга «Богатство против Содружества», он был уверен, что общество готово к его откровениям. Накануне публикации он написал: «небо, кажется, шлет множество знаков, что время для появления такой информации наступило»17.

Элегантный Ллойд, известный как «миллионер-социалист», длинноволосый, с очками в тонкой оправе и мягкими усами, выглядел слегка артистично. Он дружил с Клэренсом Дэрроу, Джейн Аддамс, Юджином Дебсом и Букером Т. Вашингтоном. За него поднимали тосты многие литераторы, а Роберт Льюис Стивенсон назвал его «очень способным умным парнем» и утверждал, что «он пишет самые качественные статьи из всех, кто мне известен в Америке»18. Ллойд, франтоватый реформатор, посещал собрания профсоюзов в пенсне на золотой цепочке, сером цилиндре и до блеска начищенных ботинках. Когда он поддержал анархистов, обвиненных в бунте на Хеймаркет в Чикаго 4 мая 1886 года, его разъяренный тесть и совладелец «Чикаго Трибьюн» лишил его наследства и передал свое имущество в управление опекунам для детей Ллойда. Поддерживая образ жизни нарядного миллионера, а фактически трубадура радикальных идей, Ллойд полагался на доход жены.

Со временем Ллойд стал более радикальным. С мессианским мироощущением, он был неразборчив в симпатиях к Крестовым походам. Он, начав как либерал свободного рынка, затем обратился к социализму, профсоюзам, рабочим кооперативам и утопическим коммунам. Однажды он назвал себя «социалистическим-анархическим-коммунистическим-индивидуалистским-коллективистским-кооператором-аристократическим демократом» – и это только на закуску^19. Мало какое дело в арсенале прогрессиста – от нападения на тарифы до поддержания передачи коммунальных служб муниципалитетам и до сражений с потогонными фабриками – ускользало от его широких взглядов. Как Карл Маркс, он верил в неизбежное крушение капитализма, который считал коррумпированным и ненасытным. Как и Маркс, он считал, что конкуренция ведет к монополии – долгожданный шаг, так как это «необходимый и несомненный шаг к национальному и международному сотрудничеству»20.

Ллойд вернулся к «Стандард Ойл» – предмету своей статьи 1881 года в «Атлантик Монтли» – по нескольким причинам. Разочарованный тем, что закон Шермана не сумел обуздать монополии, он высмеивал его как «Антипрофсоюзный закон», просто хитрость «всемирного сговора власти денег, безумной от жадности и фанатичной, с целью вновь поработить рабочих»21. Теперь у него был обширный материал, поднятый правительственными расследованиями против «Стандард Ойл». Он вытянул сведения у небольшой армии ненавистников Рокфеллера, в их числе у Джорджа Райса, Льюиса Эмери и Роджера Шермана, и взял судебные записи и стенограммы слушаний, которые разложил по всем ящикам в своем доме в Уиннетке, недалеко от Чикаго. Когда один знакомый навестил его, Ллойд сказал: «Я докажу, что Джон Д. Рокфеллер самый эгоистичный узурпатор из всех живших на земле»22. Со страстью Достоевского он заполнял блокноты пламенными обличительными речами против американской плутократии, называя Рокфеллеров и Вандербильтов членами «жестокого, эгоистичного, плотоядного, недальновидного стада»23. Списки сенсационных заголовков, которые он составлял для своей книги о «Стандард Ойл» – включая «Мерзость Бытия», «Фонтаны тьмы» и «Варвары бизнеса», – говорили не меньше о его разгоряченном воображении, чем о тресте^24. На самом деле Ллойд говорил так много и так напыщенно, что предпринимателям несложно было отмахнуться от него, несмотря на его часто точные озарения.

В «Богатстве против Содружества» о «Стандард Ойл» не говорилось ни одного доброго слова. Ллойд собрал все смутные голословные утверждения против треста и напечатал их как святую истину. Там, где Ида Тарбелл позже изобразила Рокфеллера и его войско как великолепных предпринимателей, хотя и аморальных, Ллойд описал их, как наглых преступников, которые всего достигли благодаря дьявольским деяниям. Позже, говоря в частном порядке о «преступном характере» руководителей «Стандард Ойл», он настаивал, что они «должны находиться в местах заключения»25. Книга, как и его статья в «Атлантик Монтли», кишела ошибками и грубейшими искажениями – например, он изобразил Ротшильдов агентами «Стандард Ойл» за границей. Обвинив Рокфеллера в искусственных недопоставках, чтобы взвинтить цены на керосин, Ллойд не разглядел, что трест, наоборот, поддерживал свое доминирование удержанием низких цен и периодически включался в хищническое ценообразование. Ллойд возвышал любых предпринимателей, выступающих против Рокфеллера, даже самых жадных и никчемных.

Однако при всей ее слабости книга оказала глубокое и продолжительное влияние на общественное мнение и считается классическим произведением «разгребателей грязи». Ллойд был великолепным стилистом, его сладкоречивая проза захватывала читателей. Каждый абзац звал к оружию^26. Каковы бы ни были прорехи в его аргументации, он ясно и понятно изложил сложную историю, особенно когда дошло до важности железнодорожных скидок для подъема «Стандард Ойл». Заявив, что «Саут импрувмент компани» не умерла, а превратилась в генеральный план Рокфеллера, он заложил последовательность доводов для Иды Тарбелл. Книге придал силу и политический посыл Ллойда: «Свобода производит богатство, а богатство уничтожает свободу»27. По мере того как мощь треста покрывает рябью общество, сказал он, она коррумпирует каждый уголок страны. Благородный эксперимент американской демократии подрывают коммерсанты, которые стали сильнее государства и контролируют его избираемых представителей. «Наша система, такая справедливая в теории и так щедро дарившая счастье и процветание в ее первое столетие, теперь, следуя уделу систем, становится искусственной, технической, коррумпированной»28.

В «Богатстве против Содружества» Ллойд опустил все имена, хотя Рокфеллер, Флаглер и другие слишком хорошо угадываются. Имя «Стандард Ойл» ни разу не упомянуто и обычно обозначено как «нефтяное объединение» или другим эвфемизмом. Эта техника защищала Ллойда от обвинений в преследовании, хотя сам он предпочел высокопарное объяснение: «Представляется крайне важным, чтобы книга сохранила характер иллюстрации мотивов и результатов нашей коммерческой цивилизации, а не была атакой на конкретную корпорацию или группу людей»29.

Рукопись Ллойда с трудом нашла издателя. Марк Твен, тоже тогда державший собственное издательство, отказал из уважения к своему близкому другу Генри Х. Роджерсу. Твен написал жене: «Я хотел сказать [Ллойду], что единственный мужчина, который мне небезразличен в этом мире; единственный мужчина, на которого мне не наплевать; единственный мужчина, который потратил столько пота и крови, чтобы спасти меня и моих близких от голода и позора, это дьявол из «Стандард Ойл»… но я этого не сказал. Я сказал, что вообще не хочу книгу; я хочу выйти из издательского дела»30. К счастью для Ллойда, он добился страстного спонсорства другого литературного светила, своего бывшего редактора из «Атлантик Монтли», Уильяма Дина Хауэллса, потрясенного вердиктом против Рокфеллера. «Я думаю, это чудовищное беззаконие, историю которого вы рассказываете, свершилось в наше время, и настолько ужасающе, настолько возмутительно, что я вынужден останавливаться после каждой главы и переводить дух»31. Хауэллс направил Ллойда в «Харпер энд Бразерз», которые согласились издать книгу, если автор значительно сократит ее, заплатит за публикацию и гарантирует продажу полутора тысяч экземпляров – сделка, которую мог себе позволить только богатый радикал.

Книга, опубликованная в 1894 году, за год выдержала четыре переиздания и разошлась приличным тиражом в восемь тысяч экземпляров в первые десять месяцев. Среди похвал звучали и неприятные нотки. «Нэйшн» начал свой едкий обзор словами: «Эта книга примечательный пример грубого риторического преувеличения», – и охарактеризовал книгу, как «пятьсот страниц дичайшего бреда»32. И все же работу широко хвалили многие реформаторы, среди прочих Луи Брэндайс, а Эдвард Эверетт Хейл назвал ее самой важной американской книгой со времен «Хижины дяди Тома». Так как Ллойд разослал бесплатные экземпляры политикам, она стала библией вашингтонских борцов с трестами.

Ллойд, склонный к мелодраме, заявлял, что за ним следят детективы «Стандард Ойл», и говорил друзьям, что «ждет, что его сокрушат люди «Стандард»». Похоже, он был сильно разочарован, когда Бродвей, 26, отреагировал на его книгу суровым молчанием. Коллеги сообщили Рокфеллеру об обвинениях в книге, но он не читал ее и сказал, что «Стандард Ойл» «уделяет внимание всей этой чуши не больше, чем слон – крошечному комару»33. Рокфеллер теперь отклонял почти еженедельные запросы об интервью, в том числе от нового журнала, созданного Сэмюэлем С. Макклюром, который в то время был в Париже и пытался привлечь к сотрудничеству неизвестную молодую журналистку из Пенсильвании, Иду Минерву Тарбелл.

* * *

Даже после публикации «Богатства против Содружества», Ллойд потчевал друзей лживыми сплетнями о Рокфеллере, с саркастичным наслаждением рассказывая одному собеседнику, что магнат недавно уехал за границу, якобы восстановиться, надорвавшись от благотворительности. Уверенный, что Рокфеллер уехал делить мировые рынки нефти с русскими, Ллойд хохотал над тем, что здоровье Рокфеллера подорвано сокрушительным весом его благотворительности. «Чудо, что он ждет, что люди поверят в такие вещи, и они действительно верят!» – говорил Ллойд другу^34. Ирония, разумеется, в том, что Рокфеллер говорил правду без прикрас. Ллойд всегда был слеп к добродетелям Рокфеллера и чувствителен к его очевидным порокам.

К 1895 году пятидесятишестилетний Рокфеллер начал неуловимо постепенно отходить от дел. В тот год он позировал Истману Джонсону для запоминающегося портрета, заказанного правлением Чикагского университета и изображающего его ближе к завершению деловой деятельности. Титан сидит на простом деревянном стуле на фоне темного занавеса и пристально вглядывается в смотрящего. Длинные тонкие пальцы изящно сплетены, ноги скрещены, но есть яркая глубина, неукротимый огонь в его глазах. Рокфеллер все еще кажется влиятельным и удивительно молодым, но в нем чувствуется грусть, будто он ссутулился под тяжким грузом и окутан непостижимым унынием.

Так как он называл самой ранней датой ухода от дел 1894 год, а самой поздней – 1897-й, есть некоторая неопределенность, в какой именно момент Рокфеллер официально покинул Бродвей, 26, но 1895 и 1896 годы судя по всему стали переломными. Хотя он все еще изредка страдал от нервного напряжения и проблем с пищеварением, паника 1893 года вынудила его несколько раз отложить уход. Тексты о Рокфеллере всегда подчеркивали его самочувствие и тяжелый груз благотворительности в качестве объяснения, но повлиял и другой фактор: он довел до совершенства блестящий механизм «Стандард Ойл» и, выполнив назначенную задачу, считал, что должен передать бразды молодым людям. По словам Гейтса, коммерция «перестала его развлекать, в ней не было свежести и разнообразия, она стала просто скучной, и он ушел»35. К 1896 году Рокфеллер пропускал ежедневные встречи за обедом на Бродвей, 26, и лишь изредка обменивался записками с другими руководителями. К 4 июня 1896 года он уже оставил почти все свои обязанности: в завершении письма к Арчболду он пишет: «Я буду очень рад в любое время услышать новые вещи, важные для коммерции, если это не затруднит вас слишком сильно или если вы будете любезны позвонить господину Роджерсу»36.

В сентябре 1897 года Рокфеллер пережил еще одно недомогание, судя по всему связанное с кровообращением, и врачи настаивали, чтобы он скорее передал повседневные решения своим представителям. «Я не называю себя больным, – прокомментировал Рокфеллер одному родственнику, – но к этому предупреждению немедленно прислушался, так как здоровье – это дело первой важности»37. Поэтому в 1897 году – год, когда его сын закончил Браун, – Рокфеллер вышел из здания империи, которая забирала его силы более тридцати лет, и в следующие пятнадцать лет редко появлялся на Бродвей, 26. На посту его сменил Джон Д. Арчболд, его жизнерадостный драчливый протеже, который примет более непримиримый боевой тон в дуэлях с правительственными следователями и совершит немало промахов в сфере связей с общественностью.

Рокфеллер совершил серьезную ошибку, не заявив о своей отставке публично, и сохранил титул президента в «Стандард Ойл, Нью-Джерси». В результате он остался привлекательной мишенью для критиков и его считали ответственным за многие сомнительные суждения Арчболда, номинально вице-президента «Стандард» в Нью-Джерси.

В наш век уверенной деловой прессы, когда репортеры с готовностью разузнают корпоративные секреты, сложно понять, как самый богатый человек в мире, возглавлявший самое крупное предприятие в мире, удалился так, чтобы об этом не узнали. И все же почти вся пресса – к огорчению Рокфеллера впоследствии – проглотила историю целиком. Некоторые репортеры знали, что он больше не приходит на работу, но сомневались, что он действительно сложил с себя полномочия. Понять недоразумение несложно. Он владел почти тридцатью процентами акций «Стандард Ойл» – гораздо больше, чем кто-либо другой – и не колеблясь предлагал совет, если чувствовал потребность. Небольшие группы юристов и руководителей компании периодически информировали его, а Арчболд совершал регулярные паломничества по выходным в поместье в Вестчестере, чтобы проконсультироваться с ним. Правительственные противники трестов нападали на компанию, пока впустую, и Рокфеллер стремился разработать линию защиты с действующими руководителями, что тянуло его в прошлое, даже когда он пытался идти к новым свершениям.

Рокфеллер отошел от дел в момент зарождения американской автомобильной промышленности. Он отметил: «Когда я ушел из коммерции… мы только начинали надеяться, что когда-то [авто] будут практичны»38. В тот год в Спрингфилде, штат Массачусетс, Фрэнк и Чарльз Дьюри произвели тринадцать двухцилиндровых легких автомобилей – впервые автомобильная компания выпустила несколько машин по стандартной модели, – а Генри Форд завершил последние штрихи на квадрицикле – своем первом экипаже без лошадей. Автомобиль сделает Джона Д. Рокфеллера гораздо богаче на пенсии, чем тогда, когда он был в коммерции. Когда он ушел из «Стандард Ойл», он стоил около двухсот миллионов долларов – сегодня три с половиной миллиарда долларов, – тогда как благодаря двигателю внутреннего сгорания его состояние подскочило до одного миллиарда долларов к 1913 году, – несомненно, это самый продуктивный уход от дел за всю историю, и, вероятно, смягчивший боль от злобных нападок прессы.

В 1897 году «Уорлд» Джозефа Пулитцера изобразила Джона Д. Рокфеллера и Генри М. Флаглера как двух из пяти главных повелителей треста «Стандард Ойл», хотя Флаглер теперь находился еще дальше, чем Рокфеллер. Рокфеллер, человек со многими приближенными, но очень немногими близкими друзьями, сохранил теплые слова для Флаглера. «Ты и я были связаны делом больше тридцати пять лет, – написал ему Рокфеллер в 1902 году, − хотя были времена, когда мы расходились в вопросах, я не помню, чтобы между нами проскочило хоть одно недоброе слово и чтобы между нами существовала хоть одна недобрая мысль… Я считаю, что своим денежным успехом я обязан общению с тобой, и, если я смог дать что-то тебе, я благодарен за это»39. Флаглер ответил на комплимент, написав одному баптистскому проповеднику, что «если бы провел остаток жизни, восхваляя господина Рокфеллера, то не смог бы сказать ни слишком много, ни больше, чем он действительно заслужил»40.

Но за громкими трогательными уважительными словами крылась некоторая прохлада, закравшаяся в их отношения, когда они приблизились к пенсии. Рокфеллер никогда не говорил этого напрямую, но чувствуется, что, по его мнению, Флаглер стал рабом моды и пышности, предателем строгих пуританских принципов, которые их объединили. Хотя в волосах и усах Флаглера теперь блестела седина, лицо оставалось красивым и худощавым, и он был крайне восприимчив к женским чарам. Его преследовали многие неудачи в браке, и он прискорбно часто ошибался. Мэри, его первая жена, болела туберкулезом и стала инвалидом. Когда в 1878 году врачи посоветовали продолжительный отдых зимой, Генри присоединился к ней во Флориде, но ему не терпелось вернуться к «Стандард Ойл», и через несколько недель он рванул в Нью-Йорк. Не желая оставаться одна, Мэри последовала за ним, вместо того чтобы должным образом восстановиться. В мае 1881 года она умерла, и Генри чувствовал себя глубоко виноватым. В тот момент он пересмотрел свою жизнь и решил, что пожертвовал слишком многим для бизнеса, сказав одному журналисту: «До сих пор я отдавал все дни Господу, а теперь, я беру один для себя»41. Зимой 1882–1883 годов он слег с болезнью печени и начал изучать газетные статьи о земельных сделках во Флориде. В 1883 году пятидесятитрехлетний Флаглер женился на Айде Элис Шаурдс, тридцати пяти лет, бывшей актрисе, которая ухаживала за Мэри во время ее болезни. Невысокая женщина с рыжими волосами, волнующими голубыми глазами и взрывным характером, Айда Элис, казалось, была настроена промотать деньги Флаглера, собрав дорогой гардероб и попытавшись купить себе путь в высший свет Нью-Йорка.

Даже если у него имелись сомнения касательно этой пары, Рокфеллер посещал Генри и Айду Элис во время их медового месяца в Сент-Огастине, штат Флорида, зимой 1883–1884 годов Флаглер, умевший блестяще видеть деловые возможности не только в «Стандард Ойл», верил, что однажды Флорида превратится из зловонных полных комаров джунглей в место чудес, отдыха и экзотической красоты. Следующей зимой, когда Рокфеллеры и Флаглеры вновь посетили Сент-Огастин, Генри купил несколько акров апельсиновой рощи под место будущего отеля «Понс-де-Леон». Для менее влиятельных клиентов он добавил через дорогу отель «Алькасар», стилизовав его фасад под дворец Алькасар в Севилье. Как главный специалист «Стандард Ойл» по железным дорогам, Флаглер увидел, что развитие Флориды замедляет отсутствие транспорта, и в конце 1880-х годов купил две железнодорожные компании и открыл для поселения прибрежный участок вокруг пляжей Ормонд и Дейтона. На реке Галифакс он купил большой отель, перестроил его, добавил поле для гольфа на восемнадцать лунок и переименовал его в отель «Ормонд бич». Годы спустя через дорогу будет стоять зимний дом Джона Рокфеллера, Кейсментс.

В 1892 году движимый верой в будущее Флориды Флаглер объединил свои железнодорожные компании и задумал общий план железной дороги, которая будет виться вдоль атлантического побережья Флориды до Ки-Уэст, а курорты Флаглера пунктиром пойдут вдоль маршрута – это видение он реализовал в 1912 году. С каждым разом Флаглер продвигал железную дорогу дальше на юг, она открывала новые болота для развития, провоцируя очередной земельный бум.

Как всегда, когда его охватывала лихорадка развития, Флаглер накопил счета, которые стали испытанием даже для его массивного состояния. В 1890 году он продал две с половиной тысячи акций «Стандард Ойл» Рокфеллеру за триста семьдесят пять тысяч долларов и несколько лет продавал ему другие пакеты акций – прямо на заре автомобильного бума, от которого они подскочили в цене. Рокфеллер следил за деловыми приключениями Флаглера во Флориде с симпатией, но на расстоянии. «Генри прекрасно поработал во Флориде, – сказал он. − Подумайте только, вывалить все эти деньги ни с того ни с сего. Но Генри всегда был храбрецом»42. Но все же он пропускал мимо ушей неоднократные просьбы друга приехать еще. «Я считаю, что эти места станут для тебя открытием, если ты выделишь неделю и посмотришь на них», – уговаривал его Флаглер в 1889 году^43. Но после приезда в 1884–1885 годах Рокфеллер так и не появлялся в штате. «Удивительные вещи господин Флаглер совершил в этих южных краях, – сказал Рокфеллер Уильяму Рейни Харперу в 1898 году, − и я сожалею, что так и не съездил к нему»44.

Откуда такая неожиданная дистанция в такой исключительной дружбе? При встрече Рокфеллер и Флаглер всегда вспоминали прошлое, но умудрялись редко встречаться. Можно заподозрить, что Джона и Сетти шокировала кричащая атмосфера и изнеженная роскошь Айды Элис Флаглер. В угоду второй жене Генри купил частный железнодорожный вагон и яхту в сто шестьдесят футов (оба были красноречиво названы «Алисия»), и Флаглеры вели себя все больше и больше, как яркие нувориши, ужасавшие Рокфеллеров. Затем у Айды Элис начали проявляться первые признаки умственной болезни, которая завладела ей в последующие годы. Внезапно она начинала болтать об измене мужа – вполне возможная ситуация, но раздувшаяся в затуманенном уме Айды Элис. В 1891 году Генри увлекся Мэри Лили Кенан, красивой одаренной двадцатичетырехлетней женщиной из известной семьи из Северной Каролины, предлагавшей ему передышку от мрачной неуравновешенной жены, и Айда Элис оказалась патологически одержима этими отношениями.

Летом 1893 года Айда Элис получила спиритическую доску, и ее маниакальное поведение ухудшилось. Закрывшись в комнате, она часами общалась с астральными святыми, убежденная, что в нее безумно влюбился русский царь. В октябре 1895 года она начала угрожать убить Флаглера и заявила, что он пытался ее отравить, тогда ее поместили в санаторий в Плезантвилле, штат Нью-Йорк. Весной 1896 года врачи объявили, что Айда Элис вылечилась, и она вернулась к жизни с Генри в их крупном поместье «Палец сатаны» в Мамаронек, штат Нью-Йорк. Они провели несколько счастливых недель, катались на велосипедах и читали друг другу вслух, что предполагало зыбкое возвращение к счастливым временам. Затем Айда Элис подкупила служанку, чтобы та принесла спиритическую доску и быстро поддалась старым демонам. Вернувшись к доске, она вновь впала в параноидальный мир грез. Когда она бросилась на одного из врачей, размахивая ножницами, ее вернули в санаторий в Плезантвилле в марте 1897 года. Там она назвалась принцессой Айдой Элис фон Шоттен Тек и никогда больше не видела Генри.

После того как в 1899 году суд объявил Айду Элис Флаглер сумасшедшей, Генри создал для нее фонд с двумя миллионами долларов в акциях «Стандард Ойл», которые на момент ее смерти в июле 1930 года оценивались свыше пятнадцати миллионов долларов. Генри тем временем оказался связан: закон штата Нью-Йорк разрешал развод только в случае измены, а он не мог доказать измену женщины, заключенной в приют. Ограничения закона никогда не останавливали Флаглера, он перенес свою официальную резиденцию во Флориду и воспользовался влиянием на законодателей штата. 9 апреля 1901 году был принят специальный закон, разрешающий развод в случае неизлечимого сумасшествия – получивший известность как закон Флаглера о разводе. Через две недели Флаглер женился на Мэри Лили Кенан. Состоялась пышная свадьба, Флаглер привез друзей из Нью-Йорка в частном вагоне, но Рокфеллер не присутствовал. Должно быть, он считал, что Флаглер делает из себя посмешище, особенно, когда он был назван ответчиком по делу о разводе в Сиракьюс, штат Нью-Йорк, через месяц после свадьбы. О том, что Рокфеллеры отошли от Флаглера, свидетельствует записка, которую Сетти написала сыну в августе 1900 года. «У нас есть приглашение на свадьбу господина Флаглера и мисс Кенан из С. Каролины. Ей тридцать шесть, ему семьдесят два»45. Сетти не выражает удовольствия, только приводит с подразумеваемым неодобрением разницу в возрасте. На самом деле Мэри Кенан в то время было тридцать три года.

Глава 19

Дофин

Когда в 1893 году Джон Д. Рокфеллер-младший поступил в колледж, он казался прототипом бедного богатого мальчика, обремененного чрезмерно развитой совестью и нагрудным знаком сына самого богатого человека в мире. После достаточно одинокого детства в особняках и поместьях у него не было простоты в общении других молодых людей его возраста и класса. Отчаянно желая угодить родителям, он изнурял себя, пытаясь отскоблить грех с души.

Во многом, подобно отцу, Младший нелегко принимал решения и волновался при выборе колледжа. Сначала он настроился отправиться в Йель, прошел предварительный вступительный экзамен и даже выбрал комнату, но тут до него дошли рассказы одного священника, что в Йеле в общественной сфере преобладают кутилы. Кто-то мог бы решить, что это однозначное преимущество Йеля, но Младший предпочел поискать в другом месте и наконец остановился на Брауне, потому что его решили посещать три близких друга. Как он сказал доктору Уильяму Рейни Харперу, с которым советовался, с невыносимой смиренностью, о выборе школ: «Будучи естественным образом несколько застенчивым (Я прошу прощения за упоминание личных моментов), я не очень быстро завожу друзей, и некоторые из тех, кто заинтересован в моем благополучии, опасаются, что если я пойду в Йель в совершенно незнакомый мне класс, я «потеряюсь в толпе», так сказать, и останусь во многом сам по себе, вместо того чтобы заводить социальные контакты, которые мне так нужны»1. Младший имел склонность обсуждать себя бесстрастно, как будто он лабораторный образец, извивающийся под микроскопом, – родители, особенно мать, научили его изучать свое поведение с такой безличностной отрешенностью.

Младший поступил в Браун в сентябре 1893 года, как раз когда усилился спад в промышленности, и годы его обучения в колледже разворачивались на неспокойном фоне радикальных речей и рабочих волнений, многие из которых были направлены против его отца. Браун, основанный в XVIII веке, был старейшим и лучше всего обеспеченным пожертвованиями баптистским колледжем, его возглавлял президент Э. Бенджамин Эндрюс, баптистский священник и политический экономист. В те дни президенты колледжей часто были посвящены в духовный сан и имели сильное влияние на студентов и в классе, и в часовне. Во время Гражданской войны Эндрюс потерял глаз при осаде Петерсберга, теперь он носил стеклянный глаз, придававший ему образ провидца. Младший восхищался его духовным рвением и глубокими знаниями, и однажды его особенно поразили слова Эндрюса: «Рокфеллер, никогда не бойтесь отстаивать свою позицию, если вы знаете, что правы»2.

За полгода до прибытия Младшего в Браун, Эндрюс сочинил лестное письмо Генри Демаресту Ллойду о «Богатстве против Содружества». «Это определенно в моем духе, – заверил он, – хотя в некоторых моментах вы более радикальны, чем я»3. Эндрюс не являлся противником трестов, но хотел регулировать их для общественного блага и более равномерно распределять их выгоды. Когда Младший проходил у него курс прикладной этики, Эндрюс дал ему более тонкое понимание ответственности работодателя в большом бизнесе. В одном эссе Младший уже проявлял склонность к корпоративной реформе, которая отметит его взрослую жизнь: «Кто может смотреть на миллионы рабочих, чья жизнь – это однообразный механический труд, беспрерывная работа, к которой их подталкивает крайняя необходимость… и не гореть желанием серьезно изменить их положение, приняв систему участия в прибыли?»4 На какой бы пьедестал ни возводили Эндрюса студенты, многие выпускники резко осудили его, когда он поддержал заявку Уильяма Дженнингса Брайана на пост президента в 1896 году, а одобрение свободной чеканки серебра стоило ему работы. Генри Демарест Ллойд разглядел в увольнении руку Рокфеллера, сказав другу: «Одна из причин, побудившая попечителей вытеснить [Эндрюса] – это утверждение, что, пока он остается, господин Рокфеллер не даст университету денег»5.

Стеснительный молодой Рокфеллер поселился в Слейтер-Холл, он был гораздо ниже отца, но с широкой грудью и хорошей выправкой. И его мать, и бабушка Спелман предостерегали против пороков в студенческих общежитиях. В первом письме домой он обнадеживал их, сообщая, что уже посетил молитвенную встречу, и добавил: «Бабушке будет интересно знать, что в классе трое цветных мужчин»6. Он начал вести класс воскресной школы в баптистской церкви в Провиденс, и его отец с облегчением написал, что «моральные и религиозные позиции кажутся неплохими»7. В насыщенный первый год Младший вступил в клуб хорового пения, клуб игры на мандолине и струнный квартет с несколькими молодыми леди. Он осмеливался робко выбираться за пределы замкнутого мира юности, но он не мог просто радоваться внезапным удовольствиям, ему требовалось оправдать их в терминах самосовершенствования. Когда он начал участвовать в оперетте колледжа, он написал матери: «Мне предстоит выходить на сцену перед людьми, как я это делал в Клубе хорового пения, и это дает мне уверенность в себе и помогает свободнее вести себя на публике, что мне всегда необходимо»8.

Очень серьезный, упорный в своей учебе, Младший был достаточно хорошим студентом, чтобы войти в «Фи Бета Каппа», и ему особенно нравились экономика и социология. Тем не менее, в отличие от отца, его уверенность в себе была хрупким бутоном, который легко ломался. «Если человек ругал меня, – говорил он, – я замыкался, как моллюск. Я был не очень сильным учеником, но всегда старался и не любил, чтобы меня упрекали»9. Все заметили его баптистскую суровость: он не пил, не курил, не играл в карты, не ходил в театр и даже не читал воскресные газеты. Верный своему обещанию умеренности, когда другие студенты приходили к нему в комнату, он угощал их печеньем и горячим шоколадом, но он ужасно расстроил бабушку Спелман, разрешив мальчикам там курить.

О прижимистости Младшего в городке ходили легенды, у каждого был любимый анекдот: как Джон размачивал две двухцентовые марки, когда они слиплись вместе или как он сам гладил брюки, пришивал пуговицы и штопал свои полотенца для посуды. По примеру отца, он записывал все расходы в маленькую книжечку – одноклассники иногда хихикали над этим – и даже букеты цветов, купленные для свиданий, были учтены. Когда он клал деньги на поднос для пожертвований в церкви или покупал карандаш у нищего, он записывал все до последнего цента. «Он говорил мне, что отец дает ему сколько угодно денег, – сказал друг, – но настаивает на точном учете каждого пенни»10. Другой одноклассник вспоминал: «Мы над этим много шутили, особенно девочки в Провиденсе, они очень смеялись, когда Джон Д. Рокфеллер-младший угощал их газировкой и записывал в свою книжечку, сидя прямо у стойки с водой»11.

Несмотря на стеснительную официальность, Младший был в целом популярен в Брауне или, по крайней мере, его очень уважали. Отдельные студенты определенно считали его безнадежным педантом, и однажды, когда он шел по университету, кто-то крикнул ему: «Вот идет Джонни Рок, весь добродетельный и без единого порока!»12 Но в целом он стал общительнее и увереннее в себе и постепенно избавлялся от душной морали его воспитания. Он от природы был терпимым, и в одном письме рассказывал бабушке Спелман: «Здесь можно встретить все сорта людей во всех состояниях, и они так непохоже смотрят на жизнь, долг, удовольствие и то, что после смерти. Я нахожу, что мои идеи и мнения во многом меняются. Теперь я бы скорее отстаивал дух, а не букву закона»13. Робко и неуверенно он создал личность, отдельную от личности предков. Он был более экуменическим, более открытым внешнему миру, более чутким к альтернативным взглядам. Как президент класса, он добился, чтобы одноклассники отказались от алкоголя за общим ужином, который традиционно превращался в пьяный дебош. А когда класс отправился на ежегодный мальчишник в Ньюпорт, Младший согласился держать бочонки с пивом под рукой, но старался предотвратить слишком сильное потакание слабостям. Родители были в восторге. «Дорогой Джон, – написала его мать, – ты наша гордость и утешение со дня своего рождения, но сейчас мы как никогда благодарны за такого сына. Слезы радости наполнили глаза дорогого отца, когда мы читали твое письмо, и он просит передать тебе, как он горд и счастлив»14.

В Брауне Младший почувствовал вкус таких запретных удовольствий, как театр и танцы, маленькая победа для баптистского мальчика, выращенного в суровой морали. После второго курса он отправился в велосипедное путешествие по Англии с одноклассником Эвереттом Колби, чей отец занимался строительством железных дорог (Джон Д. инвестировал в его предприятия). В Лондоне Младший увидел свои первые пьесы: «Два веронца», «Тетка Чарлея» и «Сон в летнюю ночь». Будто признаваясь в тайном посещении борделя, он написал матери: «Я не сделал бы этого дома, например, но подумал, что это не повредит в Лондоне, где я никого не знаю, и имею возможность посмотреть несколько пьес Шекспира»15. Первый курс Младшего прошел без танцев, но на втором курсе он погряз в этом грехе, весь вечер протанцевав на вечеринке дома у одного из попечителей университета. Перед событием, чтобы потренироваться, он кружил по спальне своего друга Леффертса Дашиелла. Весь вечер, танцуя с некой мисс Фостер, он боялся упасть. Он держался изо всех сил, и у него осталось смутное впечатление, что мисс Фостер поддерживала его. В тот вечер он познакомился с жизнерадостной Эбби Олдрич, дочерью Нелсона Олдрича, сенатора от Род-Айленда, но не смог набраться храбрости потанцевать с ней. Любовь к танцам осталась, и к моменту окончания колледжа Младший предавался грешной страсти два-три раза в неделю.

Сетти Рокфеллер полностью так и не ослабила бдительность по поводу его времяпровождения. В свой последний год в колледже Младший хотел отплатить одноклассникам за доброту к нему и попросил родителей устроить танцевальный вечер в Провиденсе. Джон и Сетти пошли на компромисс и согласились провести музыкальный вечер из произведений Мендельсона, Баха, Шопена и Листа, за которым последует неформальный танец. Они разослали приглашения, в которых инфернальное слово танцы стояло мелко, как будто извиняясь, в нижнем левом углу карточки. И все же, когда вечер наступил, у Сетти разболелась голова, и она скрылась в своем номере. В результате Старший, великолепно смотрящийся во фраке и белых перчатках, стоял у входа один, сердечно приветствуя три сотни гостей. Поведение Сетти по этому и другим поводам подтверждает предположение, что в кровати она укрылась от угрожающей реальности.

До Брауна Младший почти ничего не знал о спорте: Рокфеллеры больше интересовались упражнениями, связанными со здоровьем, чем спортом, связанным с удовольствием. В свой последний год Младший стал руководителем футбольной команды, и над ним бесконечно подтрунивали, когда он называл центр «серединой». Он настолько был сыном своего экономного отца, что, когда один рослый нападающий попросил новые шнурки, Младший спросил: «Что ты сделал с парой, которую я дал тебе на прошлой неделе?»16 Из-за должности сына Старший, ни разу не видевший футбольную игру, посетил матч в Нью-Йорке между Брауном и командой «Индейцы Карлайла». Сначала он спокойно наблюдал за зрелищем с трибуны, но потом так возбудился, что поспешил к полю в своем высоком цилиндре и бегал взад и вперед по бровке с тренерами. Капитан команды выделил нападающего, чтобы тот объяснил тонкости игры, и, казалось, Джон Д. Рокфеллер с его исключительным пониманием тактических маневров, освоил игру со всеми ее тонкостями за пять минут.

* * *

Младшему нужен был человек, который помог бы ему освободиться от удушающей скромности воспитания, и такой фигурой стала Эбби Олдрич. Это была уверенная в себе девушка, которая не нуждалась в его деньгах и которую не приводило в трепет его имя. Что-то в социальной неприспособленности Младшего взывало к материнским инстинктам этой утонченной молодой леди с грациозными манерами и прямой осанкой дочери сенатора. Она росла в семье из восьми детей, часто выступала в роли хозяйки на приемах ее отца в Вашингтоне и была знакома со всеми, от генерала Эмброуза Бернсайда и Уильяма Мак-Кинли и до вдовы Кастера. Высокая, пышная и немного грузная, она была скорее привлекательной, чем симпатичной. Ей нравилось носить эксцентричные шляпы с широкими полями, символ ее любви к вечеринкам. Казалось, она давала Младшему веру в себя, которую не смогли привить его родители. Об их встрече на втором курсе он сказал: «Она обращалась ко мне так, будто я умею все на свете, и ее уверенность принесла мне много пользы»17. Благодаря Эбби Младший совершил поразительное открытие, то что от него искусно скрывали: от жизни можно получать удовольствие.

По материнской линии Эбби происходила от старого рода из Новой Англии и от старейшины Уильяма Брюстера, пассажира легендарного корабля «Мэйфлауэр». Сенатор Олдрич, хотя и был сыном фабричного рабочего, имел в числе предков Роджера Уильямса, основателя колонии Род-Айленд. Высокий и мужественный, с густыми усами и бакенбардами, хладнокровный сенатор Олдрич выбился из бедности, но так и не потерял страха перед ней. В 1881 году его избрали в Сенат США, и он держал свое место следующие тридцать лет, став председателем Комитета Сената по финансам. Убежденный протекционист и преданный слуга трестов, он воспользовался государственным постом и свил себе теплое гнездышко. При помощи займа в пятьмиллионов долларов от «Америкен шугар рефайнинг компани» – так называемого сахарного треста – он вложил в четыре трамвайных компании в Провиденсе, одновременно выступая от имени железной дороги «Нью-Хейвен». Сенатор Олдрич превратил служение обществу в такое плодотворное предприятие, что к моменту смерти скопил шестнадцать миллионов долларов. Как будто он был магнатом, а не государственным служащим, он построил девяностодевятикомнатный шато в Уорик-Нек у залива Наррагансетт и плавал на яхте в двести футов (ок. 60 м), оборудованной восемью каютами и с командой из двадцати семи человек. Он не гнулся под грузом многих бранных слов, наиболее примечательны сказанные Линкольном Стеффенсом, который назвал его в «Мак-Клюрз мэгэзин» «политическим боссом Соединенных Штатов, невидимой властью, генеральным менеджером США»18. Сенатор Олдрич, слишком хорошо устроившийся, чтобы беспокоиться о журналистских шпильках, придерживался политики «ничего не отрицай, ничего не объясняй»19.

Эбби выросла в оживленной атмосфере балов, вечеринок и пьес. Олдрич, противник религиозной строгости, баловал детей подарками и редко наказывал их. В особняке Олдрича на Беневолент-стрит, 110, в Провиденсе, сенатор любил играть с Эбби в бридж и даже в покер. (Позже Младший тихо сидел рядом с книгой и не присоединялся к игре, не в состоянии преодолеть это табу.) Сенатор самостоятельно воспитал прекрасный вкус к книгам и искусству, у него была прекрасная библиотека древних книг, он посещал аукционы мебели, ковров и искусства и так хорошо выучил Эбби в европейских музеях, что она знала их картины наизусть. Подростком она погружалась в романы Диккенса, Троллопа, Готорна, Джейн Остин и Джордж Элиот.

Роман Младшего с Эбби разворачивался в водовороте танцев в колледже, футбольных игр, катаний на велосипеде тандемом и путешествий на каноэ, а также церковных служб по воскресеньям. Когда они гуляли, Младший клал в карман хрустящее печенье, а Эбби доставала и угощалась. Как сказал Младшей: «Она была такой веселой и молодой и так влюблена во все»20. На третьем курсе, к весне, Младший стал регулярным посетителем Беневолент-стрит. Однажды в воскресенье он вскользь упомянул сенатору о своих планах отправиться летом в круиз по норвежским фьордам с сестрой Алтой. Сенатору, вероятно, нравилась мысль о том, что Эбби выйдет замуж за молодого Рокфеллера, так как несколько недель спустя он купил билеты для себя, жены и двух дочерей на тот же корабль, и во время круиза они ужинали вместе. Вернувшись в Провиденс осенью, Младший встречался с Эбби так часто, что люди начали обсуждать, когда они поженятся. Но Младший подходил к вопросу с тем же самоанализом и нервной энергией, как и в случае любого крупного решения, и он четыре года провел в мучительных сомнениях и самокопании. Вероятно, всем в Провиденсе было очевидно, что он когда-то женится на Эбби, кроме него самого.

Разумеется, из-за размеров предполагаемого наследства выбор жены становился крайне важным решением. Младший идеализировал отца, но при этом столкнулся с растущим шквалом критики против него. Эбби казалась специально создана, чтобы помочь ему с этим затруднительным положением, так как они оба были детьми изгнанников общества. Младший, вероятно, восхищался ее способностью быть верной дочерью скандального человека и при этом придерживаться собственных либеральных взглядов. Она жила так, что не предавала ни отца, ни себя, а следовательно, показала дорогу и Младшему.

К моменту окончания колледжа Младший все еще поклонялся Старшему, как герою. Славный образ отца для него был неразрывно связан с заниженным мнением о себе. На двадцать первый день рождения сына Старший отправил ему двадцать один доллар с нежной запиской. «Мы несказанно благодарны за надежды, которые ты подаешь, и за уверенность, которую твоя жизнь вносит в нас, и не только в нас, но и во всех твоих друзей и знакомых, и это ценнее всех земных владений». Младший ответил ему: «Люди говорят о том, что дети лучше отцов, но, если я смогу стать вполовину таким щедрым, таким бескорыстным, таким благожелательно любящим по отношению к моим товарищам, как ты, я буду думать, что моя жизнь не была напрасной»21. При размышлениях об обязанностях, которые ждали его после колледжа, ощущение неадекватности у Младшего только усиливалось. Вскоре после выпуска его пригласили вступить в правление Американского баптистского миссионерского общества. Спрашивая совета отца, Младший объяснил, что «после этого года моими первыми и обязанностью, и удовольствием будет помочь тебе в любом качестве или должности, какие ты сочтешь подходящими»22. Он никогда не сомневался в своем решении подчинить свою жизнь жизни отца.

По мере приближения выпуска, Младший начал тосковать, что заканчиваются годы в Брауне и расслабленные дружеские отношения, которые он мог себе там позволить. Вскоре он попадет в луч света общественного внимания, который будет ярко гореть всю его оставшуюся жизнь. Когда он думал, что пойдет по стопам отца, храбрость оставляла его, и вскоре после выпуска он сказал матери: «Я почти не чувствую уверенности, что способен занять место, предназначенное мне, но знаю, что не боюсь работать и делать все, что потребуется от меня, и с Божьей помощью сделаю, что смогу»23. «Будущее освещают возможности служения Богу и человеку, – написала Сетти в ответ. – Пусть Дух Святой наполнит все твое существо и направит тебя к истине»24. Давая ему такой возвышенный взгляд на жизнь, поощряя видеть себя доблестным солдатом Христа, она могла непреднамеренно обострить его тревоги. Возвышенные надежды, казалось, почти не оставляют места для простой человеческой ошибки. Отец тем временем оставался непроницаем касательно предстоящей роли Младшего на Бродвей, 26, что, вероятно, только усиливало ужас последнего перед неизвестностью.

* * *

Джон Д. Рокфеллер-младший пришел на Бродвей, 26, вскоре после того, как здание покинул Старший, и приступил к работе 1 октября 1897 года. Его посадили за дубовый стол-бюро на суровом и немного потертом девятом этаже в кабинетах, выделенных для работы по внешним вложениям и филантропии его отца. Он работал бок о бок с Фредериком Т. Гейтсом, Джорджем Роджерсом и телеграфисткой, миссис Таттл, которой досталась сомнительная честь открывать письма с претензиями к Рокфеллеру – а «их было предостаточно», – вспоминал Младший^25. Хотя Младший работал в здании «Стандард Ойл», он не участвовал в управлении компанией, а относился к зарождающемуся семейному офису Рокфеллера. Ежегодная зарплата в шесть тысяч долларов, которую выплачивал отец, казалась ему щедрой, но по сути это были завуалированные карманные деньги, державшие Младшего в состоянии детской зависимости.

Младший отклонил предложения пойти в юридическую школу или отправиться в кругосветное путешествие. «Я чувствовал, что, если хочу научиться помогать отцу в делах, у меня нет времени ни на то, ни на другое и чем скорее начнется мое ученичество под его руководством, тем лучше»26. Младший вернулся в дом 4 по 54-й Западной улице и имел широкие возможности для общения, но молчаливый Старший не давал никаких подсказок, оставляя всякий раз вопрос без внимания. «Отец не сказал мне ни слова о том, что я буду делать в конторе до того, как я начал там работу, и ни разу не обмолвился после. Более того, насколько я смог выяснить, по этому предмету он не сказал ничего и никому в конторе. Судя по всему, он предполагал, что я должен проделать собственный путь»27. Младший не признавался, насколько его беспокоит эта немногословность. Пути отца, как и господни, были неисповедимы, но, предполагалось, что в конечном итоге они на благо. Будучи серьезно убежден в необходимости полагаться на собственные силы, Старший, вероятно, хотел проверить деловые способности сына и позволить ему найти собственный путь без подсказок.

Рокфеллер имел множество каналов информации, и Младший поражался, насколько хорошо он знает все, что происходило на Бродвей, 26. В какой-то момент за ужином Рокфеллер извинялся перед гостями за смену темы и расспрашивал Младшего о его работе в тот день, демонстрируя, как казалось, бесконечные познания о том, что творится в городе. Все обучение делу, которое получил Младший, свелось к этим мягким расспросам. У отца и сына разногласий было больше, чем они признавали публично, и кто-то однажды слышал, как Рокфеллер ворчал: «Знаете, мальчики идут в колледж, а потом возвращаются, все зная о коммерции и всем прочем»28.

На работе Младший не имел официального статуса в иерархии, и ему приходилось гадать о своих полномочиях. Он выполнял ряд совсем мелких задач, например наполнял чернильницы. Он начал подписывать за отца бумаги, не получив доверенности и не уверенный, будет ли отец против; возражений не последовало, и Младший счел это за знак одобрения. Первая серьезная задача, которую Старший поручил сыну, оказалась не такой приятной: надзор за проектированием высокого гранитного обелиска для места захоронения семьи в Кливленде и его транспортировкой – стелла была такой огромной, что потребовалось два грузовых вагона. Молодой выпускник Брауна выбирал обои для семейных домов, продавал подержанные повозки и экипажи и управлял недвижимостью Рокфеллера в Кливленде. Один знакомый назвал это время «тревожным и неспокойным» для Младшего, который чувствовал, что от него ждут результатов, а он не отрабатывает свое содержание и не соответствует намеченной для него судьбе^29.

Если в эти годы Младший не чувствовал себя совершенно брошенным, благодарить следует Фредерика Т. Гейтса, ставшего наставником, каким, к сожалению, не стал отец. Вместе они посещали горнопромышленные районы Миннесоты и лесные угодья на тихоокеанском Северо-Западе, часто вместе играли на скрипке в частном железнодорожном вагоне. Гейтс приглашал Младшего на деловые встречи, и тот неизменно отвечал благодарностью. Под опекой Гейтса Младший начал занимать законное место в созвездии Рокфеллера и вступил в правление Чикагского университета всего через три месяца после начала работы. Немногим старше двадцати лет, он уже был директором «Юнайтед стейтс стил», Национального городского банка, железной дороги «Делавэр, Лакаванна и Западная», и, разумеется, «Стандард Ойл».

Будучи под бременем постоянного чувства неудачи, Младший отчаянно хотел добиться успеха хоть в чем-нибудь и решил попробовать себя на рынке ценных бумаг. Его отец изображал пуританское пренебрежение к Уолл-стрит, и Младший с удивлением узнал, что тот годами активно играет на рынке. Чтобы научить детей искусству инвестирования, Рокфеллер позволил Младшему и его сестре Алте занять у него деньги под шесть процентов и вложить в акции. За первый год на Бродвей, 26, Младший заработал на рынке несколько тысяч долларов и, как все новички, окрыленные успехом, начал больше рисковать и все больше ставить.

Тем временем делец с Уолл-стрит Дэвид Ламар – позже прозванный «Волком с Уолл-стрит» – начал обрабатывать Джорджа Роджерса, личного секретаря Старшего. Осенью 1899 года Роджерс выступил доверчивым посредником в афере. Передавая информацию от Ламара, Роджерс сообщил Младшему, что Джеймс Р. Кин, известный участник рынка, взял крупную позицию в «Юнайтед стейтс лезер» и предлагает Младшему присоединиться к покупке. Поверив, что действует вместе с Кином, Младший взял гигантскую долю. Он узнал, что в обед Джордж Роджерс тайно встречался с Ламаром, и его замутило от предчувствий. Младший вызвал Ламара, и тот пришел раскрасневшийся, взволнованный. Как вспоминал Младший: «Одного взгляда на него было достаточно. Я знал, что это ликвидация»30. Выяснилось, что Кин ничего не знал об афере и что Ламар ликвидировал акции, как только Младший повышал ставку. Случилось немыслимое: кроткий Младший спустил деньги отца, около миллиона долларов – равные сегодня более чем семнадцати миллионам долларов. Он знал, что ситуация непростительная: он не попросил о встрече с Кином, не изучил вопрос и выбросил состояние по случайной подсказке.

Можно только догадываться об эмоциональном сумбуре Младшего, когда он сообщил эти поразительные новости отцу, эта мучительная встреча навсегда врезалась в его память. «Никогда не забуду мой стыд и унижение, когда я пришел сообщить о сделке отцу. У меня не было денег, чтобы покрыть потерю; делать было нечего»31. Старший молча выслушал и спокойно, но тщательно расспросил его о сделке, изучая каждую деталь – все без звука упрека. В конце он просто сказал: «Хорошо, я разберусь с этим, Джон»32. Младший ждал критики, взрыва, отцовской нотации о будущем поведении. Но больше ничего не было сказано. Классический Рокфеллер: настоящий урок заключался в том, чего он не сказал, и в том, чего он не сделал. Рокфеллер почувствовал, что его неуверенный сын осуждает себя так безжалостно, что горькие упреки излишни. Проявив щедрость, он заручился верностью сына навсегда. Инцидент, должно быть, укрепил врожденный консерватизм Младшего, так как в единственный раз, когда он согласился на поспешную неумеренную сделку, он был жестко наказан.

Младший работал месяцами без перерыва, и у него начало скапливаться напряжение. Чтобы высвободить эту нервную энергию, он шел после работы в конюшни на 55-й Западной улице, где в плохую погоду занимались лошади его отца, и яростно рубил дрова из двадцатифутовых (ок. 6 м) бревен. Однажды он обедал с бывшим одноклассником из Брауна Генри Э. Купером и размышлял о собственном несоответствии. Купер был поражен переменами в нем и позже написал Младшему письмо с дружеским советом. «Ты стал слишком ворчливым, слишком замкнутым и хмурым, Джон… Я думаю, что тебе пошло бы на пользу время от времени, например, выкуривать сигарету или что-то в этом роде. Я не шучу. Просто попробуй чуть безрассуднее или беспечнее отнестись к тому, достигнешь ли ты совершенства за пять лет, и посмотри, не станешь ли ты счастливее»33. Трогательно желающий нравиться, Младший отметил в своей книге счетов несколько дней спустя «пачка сигарет – десять центов». Больше он никогда не курил.

Попав в колесо работы, долга и молитвы, Младший едва выкраивал время для Эбби Олдрич. Иногда в выходные он ехал на поезде в Провиденс, ужинал с ней, затем садился на полночный поезд до Нью-Йорка. На Манхэттене Младший часто ходил на танцы и вечеринки с Алтой, которая тоже жила дома. Она слишком сильно привязалась к брату и воспринимала Эбби, как соперницу, стараясь дискредитировать ее. Упорная оппозиция Алты лишь затягивала сомнения Младшего по поводу женитьбы на Эбби.

Старший видел, что сыну нелегко нести свою ношу, и умолял его больше отдыхать. Сетти же настойчиво толкала сына вперед к моральному совершенству. Через два дня после того, как он начал работать на Бродвей, 26, она убеждала его присоединиться к классу по Библии в Баптистской церкви на Пятой авеню, убеждая быть «сведущим в Писании. Самые сильные христиане это образцовые христиане»34. Иногда из ее слов казалось, что спасение человечества зависит исключительно от его личной чистоты. В потрясающем письме от 23 июля 1899 года Сетти сравнила мужа с Богом, а Младшего с ребенком Христом. «Ты всегда будешь помнить, что ты принц, Сын Царя царей, и поэтому ты обесчестишь отца и не предашь Царя»35. Тон Сетти особенно характерен на фоне участившихся нападок на «Стандард Ойл». Во многом как и ее муж, она создала альтернативную реальность, в которой из злодея он превратился в американского святого. Оттенки серого в доме Рокфеллеров были недопустимы.

Младший, истощенный работой и полный сомнений в себе, размышлял, стоит ли жениться на Эбби Олдрич и четыре года ежедневно молился о божественном напутствии. «Я всегда боялся, что женюсь на ком-то, а потом обнаружу, что люблю другую больше. Я был знаком с очень многими девушками, и у меня не было уверенности в собственном суждении»36. В апреле 1900 года сенатор Олдрич и Эбби на борту яхты президента Мак-Кинли «Дельфин» отправились на Кубу, где сенатор должен был изучить ситуацию после испано-американской войны, Младший присоединился к ним, и все казалось многообещающим. Но Младший оказался все еще не в состоянии подавить сомнения. В консервативном доме Рокфеллеров родители и сын не касались в разговорах этой темы. Наконец, его сестра Эдит нарушила негласный запрет, выступив посредником, и сказала брату, что родители беспокоятся о нем и чувствуют, что он держит их в неведении.

В феврале 1901 года Младший и Эбби решились на шестимесячную разлуку для испытания своих чувств. Когда это время истекло, Младший прогуливался с Сетти у озера в Форест-Хилл и набрался духу спросить ее мнение об Эбби Олдрич. Она тепло рассмеялась и дала категоричный ответ. «Разумеется, ты любишь мисс Олдрич. Почему бы тебе сразу же не пойти и не сказать ей об этом?»37 Младший нуждался в этой материнской оценке, в прямом подталкивании. Через некоторое время, на 54-й Западной улице, в предрассветные часы он услышал голос Бога, благословляющего его выбор Эбби. «После многих лет сомнений и неуверенности, больших стремлений и надежд, наступило величайшее умиротворение»38. Перед рассветом он быстро написал письмо Эбби, спрашивая, может ли он приехать. Навестив по дороге сенатора Олдрича на его яхте в Ньюпорте, он попросил руки его дочери и начал рассказывать о зарплате и финансовых перспективах. Вне всяких сомнений сенатора это слегка позабавило, он отмахнулся от денежных забот и изрек предсказуемую банальность: «Я хочу, чтобы моя дочь была счастлива»39. Младший в восторге отправился в летнее поместье Олдричей у залива Наррагансетт и при свете луны сделал Эбби предложение. «Не могу поверить, что это правда, что вся эта божественная радость… моя… Долгое, долгое время это была та самая вещь в жизни, превыше всех остальных, к которой я стремился», – написал Младший матери^40. За Эбби тогда ухаживали шестеро, и позже Младший заметил: «Я все время удивлялся, почему она согласилась выйти замуж за такого, как я»41. Но она ни разу не пожалела о своем решении. Много лет спустя она написала кузине много лет спустя: «Ну разве он не самый славный из мужчин?»42

В августе 1901 года было объявлено о помолвке, и у прессы выдался счастливый день. «Крез пойман» – трубила одна газета^43. Многие статьи комментировали странную партию любящих повеселиться Олдричей и замкнутых Рокфеллеров. Как написала одна газета: «Молодой господин Рокфеллер… учитель воскресной школы и не верит в карты, танцы и платья с декольте, а мисс Эбби никогда не была в силах отказаться от всего этого»44. Хотя к сенатору Олдричу и Старшему отнеслись как всегда сурово, Эбби и Младшего хвалили за их более прогрессивные взгляды.

Дорогостоящая свадьба в Уорике 9 октября 1901 года отражала космополитичный стиль сенатора Олдрича, который не стал делать уступок своим родственникам-баптистам. На специально заказанном пароходе и в частном железнодорожном вагоне он привез множество американских плутократов, среди которых блистали Гулды и Уитни, Маккормики и Хэвемайеры. Свадьба стала невиданной удачей для «разгребателей грязи» с их сатирическими репликами. Дэвид Грэм Филипс мрачно отозвался о союзе: «Главный эксплуататор американского народа породнился с главным комбинатором на службе эксплуататоров»45.

Свадьба началась с небольшой закрытой церемонии, всего с тридцатью пятью гостями, которую провел преподобный Дж. Дж. Колби, тридцатью семью годами ранее обвенчавший Джона и Сетти. Затем около тысячи человек весело толпились на большом приеме в банкетном зале. Сенатор Олдрич отказался следовать взглядам на трезвость своих новых родственников и лично выбрал марочные вина. Для Сетти это оказалось слишком, за ночь до свадьбы у нее начался озноб, астма и понос, и она обратилась к спасительной постели, пропустив церемонию на следующий день – в точности повторив свое поведение перед танцевальным вечером в последний год Младшего в Брауне. Когда стильные гости разъехались, Младший и Эбби провели восхитительный месяц вдвоем в доме, который Старший купил в Покантико-Хиллс в Вестчестере.

Первые месяцы молодожены жили с Джоном и Сетти на 54-й Западной улице, 4, затем переехали через улицу в арендованный четырехэтажный особняк под номером 13. Младший пытался, с некоторым трепетом, приобщить свою свободолюбивую жену к четким конторским привычкам Рокфеллеров, предположив, что, возможно, она захочет подсчитывать еженедельные расходы. «Не буду», – отрезала Эбби, навсегда закрыв этот вопрос. В семью, скованную табу, она внесла освежающую чистоту. Когда один из гостей спросил ее: «Эбби, что же вы будете делать с этим огромным пустым домом?», – она в изумлении посмотрела на него: «Заполним его детьми, конечно же!»46

Глава 20

Публика «Стандард Ойл»

Фредерик Т. Гейтс, по крайней мере внешне, казался противоположностью своего знаменитого патрона, столь же напыщенным и театральным, сколь Рокфеллер был хладнокровным и отрешенным. С его близко посаженными глазами, которые как будто слегка косили, наклоненной набок головой и сардонической улыбкой, часто казалось, что шеф филантропии скептически мерит взглядом мир. Высокий хорошо сложенный мужчина, неутомимый и энергичный, он с удовольствием мог говорить часами, как будто читал пылкую проповедь или шекспировский монолог. Он был способен на невероятные вспышки гнева или негодования, яркий и в жестах, и в речи. Разглагольствуя, он забрасывал ноги на стол, пронзал пальцем клубящийся сигарный дым или вскакивал со стула со взъерошенными волосами и съехавшим галстуком и мерил шагами пол, как раздумывающий адвокат. По словам одного коллеги, его «голос будто гремел с Синая» и он не знал полумер, выступая за дело^1. Сам себя Гейтс описал как «нетерпеливый, порывистый, настойчивый и кроме того требовательный и раздражительный»2.

Как и в самом Рокфеллере, в Гейтсе соединялись две личности – одна расчетливая и любящая земные блага, вторая – благородная и претенциозная. Он родился в 1853 году на севере штата Нью-Йорк, недалеко от реки Саскуэханна, которая протекала через детство Рокфеллера, в семье благородного бедного баптистского священника, который влачил скромное существование в маленьких небогатых городках. Мальчиком Гейтс восставал против пуританского наследия, когда жизнь рассматривалась, как грустное временное пребывание на земле. В мемуарах он пишет: «…пение мне нравилось, но в остальном воскресная школа была скукой, как и церковь. Я хорошо помню, какое облегчение испытывал каждую неделю, когда все заканчивалось и можно было возвращаться домой ужинать»3. О своих молитвах два раза в день он отзывался так: «Если это чему-то нас рано и научило, так тому, что молитва – просто пустой набор слов»4. Чудесным образом, мальчик стал проповедником, когда вырос.

Гейтс был подростком, когда его отец отправился в Канзас в Американское баптистское миссионерское общество, что только ухудшило финансовые беды семьи. Гейтсу пришлось бросить школу в пятнадцать лет и помогать с выплатой долга. Несколько лет он преподавал в школе и работал клерком в галантерейном магазине и в банке, накапливая ценный деловой опыт. Некоторое время он посещал Университет Хайленд в штате Канзас, затем в 1875 году поступил в Рочестерский университет, где вновь зажегся его интерес к религии. Как примерный баптист он не танцевал, не играл в карты и не посещал театры. Два года спустя он поступил в Теологическую семинарию Рочестера, которую тогда возглавлял доктор Огастус Х. Стронг, и Гейтс некоторое время восхищался его теологической системой. Позже он саркастично отметил: «Его преподавание лежало в основе нашего курса в семинарии, но в то время он был почти полностью воображаемый»5. Гейтса привлекал пост священника не столько как уход в другой мир, сколько как освобождение от бедности и от монотонности научного труда.

Гейтс окончил семинарию в 1880 году и получил свой первый пост священника в Миннесоте. Когда через шестнадцать месяцев после свадьбы его молодая жена, Льюсиа Фоулер Перкинс, упала замертво от обширного внутреннего кровоизлияния, новый пастор мучился, усомнившись в вере, а также задавался вопросом о компетентности американских врачей – этот скептицизм позже имел далеко идущие последствия для филантропии Рокфеллера. Фото того периода показывает красивого несколько задумчивого молодого человека с продолговатым худощавым лицом, подкрученными вверх усами. Пустившись в «истовую кампанию по обращению грешников», Гейтс вскоре оживился и стряхнул почти весь ученый багаж, набранный в семинарии. Он решил, что преуспеет как пастор, если изучит экономические, интеллектуальные и социальные силы своего времени. Как модернист, он объяснял священные тексты, задействуя науку, историю и разум. Он также работал над погашением долгов церкви и писал статьи для «Миннеаполис трибьюн».

После восьми лет в Миннесоте, Гейтсу, худому и изнуренному, казалось судьбой предначертано пойти по стопам нищего отца. Однажды в 1888 году небо послало ему помощь в виде Джорджа А. Пиллсбери, сделавшего состояние на муке, самого богатого баптиста штата и на тот момент мэра Миннеаполиса. Он сказал Гейтсу конфиденциально, что страдает от неизлечимой болезни, и просит совета о завещании двухсот тысяч долларов местной баптистской академии. Гейтс посоветовал Пиллсбери начать с того, чтобы дать академии пятьдесят тысяч с условием, чтобы баптисты собрали равную сумму – сегодня мы назвали бы это пропорциональным грантом, – а сто пятьдесят тысяч долларов оставить по завещанию. Гейтса впоследствии привлекли собирать пятьдесят тысяч долларов, что он и сделал настолько превосходно, что окончательно забросил функции священника и стал ответственным секретарем нового Американского баптистского образовательного общества. Вскоре после этого он познакомился с Рокфеллером и принял участие в проекте Чикагского университета.

Баптисты, порадовавшиеся, что протолкнули заступника в святая святых Рокфеллера, были жестоко разочарованы. Поначалу Рокфеллер продолжал непропорционально много выделять на проекты баптистов, так как миссионеры со всех континентов толпами слетались в контору Гейтса. Но, несмотря на любовь к баптистскому духовенству, Рокфеллер не был застрахован от жадных, расчетливых пасторов и начал отходить от жертвования на конфессиональной почве. Как сказал Гейтс: «Я думаю величайшим для него беспокойством были священники, потому что он испытывал к ним естественную приязнь, а они всегда пытались получить от него деньги»6. К 1895 году Рокфеллер сказал Гейтсу, что хотел бы жертвовать пяти основным протестантским конфессиям. Это порадовало бывшего священника, которого так разочаровала баптистская церковь в его городе Монклер, штат Нью-Джерси, что он переключился на местную конгрегационалистскую церковь. Он все больше убеждался, «что Христос не основывал и не собирался основывать именно баптистскую церковь и вообще никакую церковь»7.

* * *

Для человека, который подобно Гейтсу разрывался между небом и землей, в служении главным советником Рокфеллера по филантропии был идеальный синтез. Когда в 1891 году они начали работать вместе, Рокфеллеру было пятьдесят два года, а Гейтсу – тридцать восемь. Несмотря на свой незаурядный ум, Гейтс часто смущался под ледяным пристальным взглядом Рокфеллера. Когда он стал чувствовать себя комфортнее в присутствии босса, у него сформировалась необычайная верность патрону. «Я сделаю все, что смогу, чтобы служить в любом деловом качестве, – скромно сказал ему Гейтс в начале, – но прошу вас не оказывать мне доверия (у меня его мало к себе) и начать с вопросов, в которых я не смогу сильно навредить». Он закончил словами: «Никто, кроме отца, не был так добр ко мне»8. Давно поизносившись на зарплате священника, Гейтс теперь мог ублажить свои фантазии о богатстве. Если отец зарабатывал менее четырехсот долларов в год, Гейтс начал у Рокфеллера с четырех тысяч, и к 1902 году его зарплата поднялась до тридцати двух тысяч долларов.

То, что давал своему боссу Гейтс, было не менее важно. Рокфеллеру отчаянно требовалась помощь знающего человека в жертвовании его денег во времена, когда не существовало профессии эксперта по филантропии. Гейтс, невероятно дотошный, сочетал моральную страсть с большим умом. Вечерами он сидел над книгами по медицине, экономике, истории и социологии, стараясь совершенствоваться и понять, как лучше управлять филантропией. Скептичный по природе, Гейтс видел мир, кишащий мошенниками и обманщиками, и ему нравилось закидывать людей колкими вопросами, проверяя их искренность. Прямолинейный, бескомпромиссный, он не колеблясь озвучивал свое мнение Рокфеллеру и умел превосходно улаживать конфликты.

Гейтс безоговорочно верил в благородство и мудрость Рокфеллера. «Если бы он оказался среди, скажем, двадцати величайших деловых людей современности, – заметил он однажды, – немного побыв в его обществе, самые самоуверенные, самонадеянные из этих гигантов пришли бы к нему частным образом за советом»9. Гейтс знал многих богатых людей, и на него произвело впечатление, что у Рокфеллера не было частных яхт или железнодорожных вагонов. Он всегда бросался Рокфеллера защищать, иногда с юмором. Когда один человек пожаловался, что Рокфеллер в свои кливлендские годы беспокоился только о деньгах, Гейтс резко ответил: «Во имя неба, что еще можно было делать в этом городе!»10 В одном из характерных для него высказываний Гейтс заявил: «Рокфеллеры сделали несравнимо больше, чтобы бессрочно обогатить государство, чем какая-либо другая семья с момента основания республики»11.

Гейтс не считал Рокфеллера абсолютно невинным в бизнесе, но верил, что какие бы предосудительные поступки он ни совершил, они просто отражали деловые устои его времени. Но у него не было знаний из первых рук, так как пока он смотрел за инвестициями, филантропией и внешними делами Рокфеллера, он был исключен из всего, связанного со «Стандард Ойл». По словам Младшего: «Нефтяные компании его не любили, и я стал связью между ними»12. Гейтс появился на сцене как раз тогда, когда Рокфеллер уходил на покой и был обособлен от своего крупнейшего холдинга, и Гейтс мог позволить себе роскошь верить в невинность босса и предполагать, что он вел себя также хорошо в «Стандард Ойл», как и в последующих проектах.

Важно отметить, что Рокфеллер окружил себя в начале 1890-х годов совершенно новыми людьми, способными защищать его прошлое с полной искренностью – и полным незнанием. Набирая подчиненных, не работавших ранее в «Стандард Ойл», он имел шанс начать все с начала и теперь быть в делах столь же этичным, сколь и в речах. Эти подчиненные, под руководством Гейтса обеспечивали, чтобы миллионы Рокфеллера жертвовались или инвестировались добросовестно. Заполучив в штат бывшего пастора, Рокфеллер придерживался лучшего поведения и новых моральных правил. А присутствие Младшего на Бродвей, 26, еще больше гарантировало, что отец будет вести себя более этично, чем в прошлом.

Как и в «Стандард Ойл» Рокфеллер поощрял независимость, и, как только тщательно выучил своих полководцев филантропии, дал им свободу действий. Гейтс считал босса терпеливым, добрым и внимательным, но понимал, что среднезападное радушие и чувство юмора Рокфеллера иногда являлись завесой. «Обычно он относился ко всем людям с глубокой сдержанностью, скрываясь за банальностями и забавными историями. Он обладал искусством свободно болтать с друзьями и гостями, расспрашивая других, но почти не раскрывая свои сокровенные мысли»13. Иногда Гейтс шел к оракулу за наставлением и уходил еще более озадаченный. Он написал о Рокфеллере: «Его неторопливость иногда доходила до крайности; его нежелание спорить и полностью высказывать свои мысли, его навык не раскрывать даже клочка поверхности для нападения, его затянувшиеся молчания, так что мы не могли определить даже его возражения, иногда были трудными»14. Рокфеллер никогда не обвинял и не хвалил, и раскрывал свое мнение о сотрудниках, только добавляя или убавляя их обязанности. Его мысли напоминали набор китайских шкатулок: вы проникали сквозь внешнюю стенку и оказывались перед другой, затем еще одной, и так до бесконечности.

* * *

Когда Рокфеллер отошел от дел, его состояние накапливалось с потрясающей скоростью. Во время его пребывания в «Стандард Ойл» трест обычно платил фиксированный дивиденд двенадцать процентов, отражая его осмотрительность в руководстве. Теперь, с Арчболдом у руля, дивиденды подскочили до тридцати одного процента в 1896 году и до тридцати трех – в 1897 и 1899 годах. Поддержанная дивидендами, цена акций «Стандард Ойл» взвилась со ста семидесяти шести в 1896 году до четырех пятидесяти восьми тремя годами позже. Сколь бы Рокфеллер ни осуждал эту расточительную политику дивидендов, он получал от нее больше всех, и это заставляло его ускориться с филантропией, чтобы разобраться с растущими объемами денег.

Получая сотни обращений ежедневно со всего мира, Рокфеллер заставил Гейтса пообещать, что тот никогда не будет передавать ему письма с просьбами или раскрывать его адрес. Пока что Рокфеллер продолжал выдавать сотни, если не тысячи индивидуальных даров нуждающимся друзьям, родственникам и незнакомцам – одному кузену на севере штата отправил пару поношенных ботинок, другому старый костюм, – но он все больше склонялся к мысли, изложенной в письме 1889 года к Гейтсу: «Я все больше и больше расположен давать только через организации»15. Гейтс преданно реализовал политику оптовых даров, отклоняя мелкие просьбы о деньгах фатальной ремаркой: «Это розница»16.

Иногда Рокфеллер позволял Гейтсу мельком увидеть его внутреннюю грусть. Однажды Гейтс заметил, что благотворительность сама по себе награда, и человек, ожидающий от судьбы благодарности, умрет озлобленным. Рокфеллер «лишь неторопливо и с непривычной силой ответил: «РАЗВЕ Я ЭТОГО НЕ ЗНАЮ?»17 Гейтс видел, что, хотя Рокфеллер всегда окружен людьми, у него совсем немного или вообще нет настоящих друзей, богатство изолирует его. Около 1910 года Гейтс навещал Рокфеллера в отеле на юге и обнаружил, что тот достаточно одинок и покинут и предложил связаться с какими-нибудь образованными местными людьми. «Что же, господин Гейтс, – сказал Рокфеллер, – если вы полагаете, что я не размышлял об этом, вы ошибаетесь. Я провел некоторые опыты. И результат неизменно один – примерно на девятой лунке появляется некоторое предложение, благотворительное или финансовое!»18 В благотворительности Рокфеллер пережил больше разочарований в людях, чем в коммерции, сказав однажды сыну: «Я ссуживал и давал людям деньги, а затем видел, как они переходят на другую сторону улицы, лишь бы не пришлось со мной разговаривать»19.

Гейтс знал, что с момента, как он согласился стать ответственным за раздачу милостыни при дворе, его жизнь изменилась без возврата. «Теперь я оказался в большинстве своем отрезанным от незаинтересованной дружбы и почти по необходимости стал центром интриг и неприязни», – написал он в мемуарах^20. Наблюдая, как люди строят козни и пресмыкаются за состояние Рокфеллера, было сложно сохранять веру в природу человека. «Если бы вы могли оказаться в этой конторе, – написал он однажды Уильяму Рейни Харперу, объясняя свою осторожность, – и видеть, как во всем остальном приличные люди проявляют жадность и даже унижаются, когда приходят договориться о богатстве господина Рокфеллера, вы бы лучше поняли, чем можете понять сейчас, откуда возникла моя осторожность, возможно, не вполне естественная»21.

Хорошо изучив психологию босса, Гейтс понимал, как предпочитает видеть себя Рокфеллер, и эффективно играл на этом. Гейтс умел манипулировать, как видно из письма, отправленного им другу, в котором он перечислил двадцать две подсказки по сбору средств. Подсказка номер шесть гласила: «Если вы найдете [потенциального спонсора] с большими дарами, не стоит слишком нетерпеливо подталкивать его проявиться. Дайте ему время, мягко направляя. Дайте ему почувствовать, что это он приносит дар, а не что дар забирают у него силой». Номер семь советовал: «Обращайтесь только к самым благородным мотивам. Мотивы низкие и эгоистичные ему подскажет собственный ум»22. Можно заподозрить, что некоторые из этих указаний Гейтс применял к самому Рокфеллеру, все это время показывая себя верным слугой.

У Гейтса был талант придавать предложениям Рокфеллера как раз нужный штрих исторической драмы. Каждый дар он облекал в образ судьбоносного свершения в человеческой цивилизации и часто копировал деловой стиль самого Рокфеллера – говоря об образовательных трестах, например, – чтобы продать ему программу. Гейтс знал, что Рокфеллер видит себя инструментом Бога в бизнесе и филантропии. Взяв верный тон, Гейтс всегда мог завладеть вниманием своего наставника. Годы спустя Гейтс отправил ему следующее новогоднее поздравление:

«Бесспорно, ни один человек не мог бы исследовать ваш чудесный жизненный путь, не осознав, что он отмечен в высшей и особой степени знаками «Замысла Божьего». Я хорошо помню, как ваша жизнь стала для вас чередой больших неожиданностей, как перед вашим изумленным взором открывались виды совершенно непредсказуемые, и теперь, когда вы можете окинуть взглядом этот большой пройденный путь, как часто должно быть запечатлевалось в вашем уме, что вы были только инструментом в руках Высшей Силы, которая не является нами. Как ясно вы, должно быть, видите в ретроспективе, что эта Великая Невидимая Сила вела вас все время и всегда к целям невидимым, более широким, разнообразным, далеким, чем вся человеческая мудрость в силах осуществить или постичь. Если теперь, в начале этого нового года я могу осмелиться предложить вам тост, это – Джон Д. Рокфеллер, его жизнь – замысел Божий»23.

Тогда как Гейтс станет неиссякаемым источником идей благотворительных проектов, важно отметить личный вклад Рокфеллера. Все тот же ум, создавший империю «Стандард Ойл», активно выстраивал благотворительную империю. Как отметил Гейтс, Рокфеллер «получал не меньше удовольствия от устраивания филантропии, чем от эффективности своего предприятия»24. Удалившись от дел, Рокфеллер действительно уделял больше времени филантропии, чем инвестициям. Гейтс часто генерировал идеи, но Рокфеллер без колебаний накладывал на них вето или вынуждал Гейтса пересмотреть предложение. Многие вещи Рокфеллер запретил, например финансирование агентств социального обеспечения. Гейтс никогда не пользовался неограниченной свободой в составлении программ, ему требовалось учитывать все пожелания Рокфеллера. Власть Гейтса, пусть и обширная, имела четко очерченные границы.

* * *

Рокфеллер создал образ такой загадочной непогрешимости, что люди полагали, что в личных инвестициях его подход столь же безошибочен, как и в «Стандард Ойл». Когда становилось известно, что он купил пакет акций, торжествующие инвесторы спешили присоединиться к нему. Иногда Рокфеллер подкреплял собственный миф. «Я взял за правило в коммерции всегда все принимать в расчет, – сказал он однажды старому другу. – Каждый цент превратить во что-то. Я никогда не вступаю в предприятие, если не уверен, что оно пойдет благополучно»25.

Услышав эту пустую похвальбу, Фредерик Т. Гейтс усмехнулся бы, так как обнаружил личные финансы Рокфеллера в шокирующем состоянии, вложенные наобум, без постоянного управляющего портфелем. Выдающийся ум «Стандард Ойл» оказался пассивным инвестором, легко вводимым в заблуждение. К 1890 года, положив в банк десять миллионов долларов годового дохода, Рокфеллер все еще прислушивался с удивительной доверчивостью к советам предполагаемых друзей. Он отчасти попал под влияние двух знакомых прихожан из Баптистской церкви на Пятой авеню – Колгейта Хойта и Чарльза Колби. Хойт часто заходил за ним домой по утрам и сопровождал в деловую часть города, все это время расхваливая акции. Рокфеллер безоговорочно верил этим двум посетителям церкви, которые уговаривали его делать миллионные разорительные инвестиции во множестве компаний. Под их давлением он получил инвестиционную империю, которую знал только по недостоверным цифрам на слух. Примиряло Рокфеллера с этим раскладом то, что он брал миноритарные пакеты и предполагал, что его партнеры инвестируют равнозначные суммы.

Колби и Хойт были членами исполнительного комитета Северной Тихоокеанской железной дороги, когда Рокфеллер выступал ее главным акционером, и жадно вкладывались в лесонасаждения тихоокеанского Северо-Запада. Они планировали раскрутить город Эверетт, штат Вашингтон, в точке, где Северная тихоокеанская предположительно отроет главную конечную станцию у залива Пьюджет-Саунд. По мере того как Большая Северная железная дорога близилась к завершению, всю территорию сотрясали спекуляции. Но Колби и Хойт ошиблись в одном маленьком, но дорогостоящем расчете: конечная станция Северной Тихоокеанской появилась в Такоме, а не в Эверетте. Тем временем, слепо следуя их советам, Рокфеллер продолжал вкладывать в шахты, сталелитейные заводы, бумажные фабрики, железные дороги и даже фабрику гвоздей.

Непривычное отсутствие бдительности у Рокфеллера отчасти было связано с его хрупким здоровьем в начале 1890-х годов, когда он старался освободить ум от забот. Чувствуя, что, возможно, не все его внешние инвестиции столь разумны, как их описывают, он однажды упомянул, что, если во время филантропических поездок Гейтс окажется рядом с одним из этих предприятий, не соберет ли он информацию. Рокфеллера уже впечатлила предприимчивость Гейтса, и он знал, что с Гейтсом он меньше рискует оказаться в неловком положении, чем с финансовым аналитиком, который может разгласить о его неудачах на Уолл-стрит.

Вскоре после переезда в Нью-Йорк в 1891 году Гейтс собирался в тур по баптистским школам в Алабаме, когда Рокфеллер спросил, не проверит ли тот железоплавильную печь, которую он купил там по совету старого друга; он сказал, что недоумевает, почему она попала в руки получателя. Из отчета Гейтса сразу стало ясно, что он не из тех придворных, кто слащавой ложью успокаивает соверена. Дело, прямо сообщил Гейтс, не имеет ничего общего с железом, это тонко завуалированная попытка подстегнуть местную недвижимость; многие баптистские священники обманом были втянуты в покупку земель неподалеку, которые должны были подняться в цене из-за близости к предприятию. Рокфеллер скрыл изумление и беззаботно заявил, что согласился на «небольшую авантюру», чтобы помочь сыну старого друга изучить железное дело. Для сравнения Рокфеллер упомянул прибыльные железные предприятия в штате Висконсин, предположительно дававшие тысячу долларов в день. Через пару месяцев он отправил неустрашимого Гейтса взглянуть на них.

Гейтс поехал в Висконсин и с тихим упорством начал задавать вопросы. Он обнаружил в точности ту же мошенническую схему, что и в Алабаме: металлургический завод использовался, чтобы взвинтить цены на местную недвижимость и продать участки на торгах. Предполагаемые доходы были чистой фантазией: Рокфеллер на самом деле терял около тысячи долларов в день. Для любого, кто знал Рокфеллера, ситуация казалась немыслимой: он сделал крупные вложения, не перепроверив независимо цифры, данные друзьями.

Появившись в Форест-Хилл, чтобы сообщить плохие новости, Гейтс знал, что босс не сможет отмахнуться от закладных на недвижимость в шестьсот тысяч долларов как от «небольшой аферы», и Рокфеллер был заметно расстроен. Гейтс вспоминал эту встречу:

«Он был глубоко обеспокоен и, если бы я не предоставил ему самые убедительные подтверждения, не поверил бы мне. Он оставил меня в Форест-Хилл, пока не вызвал к себе старого друга с Уолл-стрит, который выступил главным в продаже ему облигаций. Этот джентльмен отрицал все мои обвинения, но противопоставить моим доказательствам мог только протесты и слезы ярости и понимания»26.

Через несколько дней кающийся прохвост – Колби или Хойт, неясно – вернулся к Рокфеллеру, подтвердил правдивость утверждений Гейтса и согласился переписать закладные.

Потрясенный такой двойственностью, Рокфеллер отправил своего сыщика проверить вложения в «Сан-Мигел консолидейтед майнз» высоко в Скалистых горах. Продающий эту схему оказывал гостеприимство многим предыдущим инвесторам, которые путешествовали на запад, чтобы осмотреть это место. Сразу же Гейтс почувствовал неладное, когда опрашивал горного инженера в Денвере об участках Сан-Мигел. «Что! – воскликнул человек. – Вы хотите сказать, что Джон Д. Рокфеллер вложил деньги в этот треклятую аферу?!!»27 Когда Гейтс поехал в Теллерайд, он узнал, что шахты просто фантом и что компания пошла на попятную.

На этом этапе – уже наступил конец 1892 года – Гейтс еще работал неподалеку от Рокфеллера в близлежащем Темпл-Корт; после фиаско с Сан-Мигел Рокфеллер перевез его на Бродвей, 26. Он распознал у Гейтса чутье к бизнесу, превосходящее все, что он когда-либо встречал в «Стандард Ойл». Продемонстрировав поразительное доверие, Рокфеллер дал ему неограниченный доступ к документам по всем инвестициям за пределами «Стандард Ойл». Бродя в этом зловонном болоте Гейтс был потрясен увиденным. «Я раскопал около двадцати таких больных и умирающих фирм, – вспоминал он, – каждая показывала убыточный баланс»28.

Пока Гейтс выискивал неудачные инвестиции, Джордж Роджерс присоединился к хору тех, кто убеждал Рокфеллера установить новые процедуры контроля за его портфолио инвестиций в двадцать три миллиона долларов, из них четырнадцать миллионов – в ценных бумагах железнодорожных компаний. Ободренный находками Гейтса, Роджерс предложил создать исполнительный комитет. Гейтс занимался бы инвестициями и вопросами благотворительности; сосед Гейтса по Монклеру, Старр Мерфи, принял бы на себя юридические обязанности; а Роджерс взялся бы за дела конторы, каждый получал бы десять тысяч долларов в год. Как Роджерс откровенно сказал своему сдержанному боссу: «Поначалу это покажется вам очень дорого, но это окажется значительно дешевле, чем если вас будут грабить, как раньше, и даже теперь у вас нет точных сведений касательно многих вложений, в которых задействованы крупные суммы»29. Указывая на опасности пассивного инвестирования, он предложил, чтобы Рокфеллер расписал представителей для надзора за этими компаниями.

Кроме полученных сведений о шокирующем искажении данных о своих инвестициях, Рокфеллеру предстояло и другое удручающее открытие: Хойт и Колби втихаря вышли из никчемных сделок и оставили его крайним, часто с контрольным пакетом акций. Хотя Рокфеллер прекратил общаться с этой парочкой, избавиться от дурных инвестиций оказалось не так-то просто, и он решил, что самым мудрым будет купить компании полностью и наладить их работу. Держа практически все акции тринадцати идущих ко дну фирм, Рокфеллер сделал Гейтса президентом почти всех из них. За ночь молодой священник, опасавшийся бедности, стал руководителем двух железнодорожных компаний, а также разветвленной сети шахт, лесозаготовок и обрабатывающих концернов. Большинство этих крайне рискованных инвестиций так и не окупились.

Гейтс будто был рожден управлять деловыми империями, а не спасать души и работал с большой важностью и пафосом. Пока он отделывался от многих убыточных предприятий, он сильно расположился к «Эверетт тимбер энд инвестмент компани». Посещая эти места каждый год в роскошном частном железнодорожном вагоне, он скупил для Рокфеллера все леса, какие были видны и в итоге такого разгула собрал пятьдесят тысяч акров (ок. 20235 га) в штате Вашингтон и еще сорок тысяч (ок. 16180 га) на острове Ванкувер. Впоследствии эти участки леса в пять или шесть раз окупили стоимость их покупки, компенсируя Рокфеллеру потери, которые он понес в фиаско с тихоокеанским Северо-Западом. Сам Гейтс инвестировал в некоторые из компаний, которыми он управлял для Рокфеллера, и в 1902 году получил неплохой доход в пятьсот тысяч долларов.

В Гейтсе Рокфеллер нашел не просто способного, а невероятно одаренного инвестора. В 1917 году, когда Б. Ч. Форбс попросил его назвать величайших коммерсантов, с которыми тот знаком, Рокфеллер поразил читателей, опустив Флаглера и Арчболда – не говоря уже о Генри Форде и Эндрю Карнеги – и назвав Фредерика Т. Гейтса. «В нем сочетаются деловые навыки и склонность к филантропии в большей степени, чем у других известных мне людей», – заявил Рокфеллер^30. В душе Гейтса жило достаточно пуританской вины, и он всегда подчеркивал свою работу по благотворительности и преуменьшал деловые заслуги. Когда Адольф Окс, издатель «Нью-Йорк таймс» попросил его биографические сведения в 1912 году, Гейтс ответил скромно, даже уклончиво: «Хотя я был близко связан с личными делами господина Рокфеллера, то есть с его частными и личными инвестициями, мои интересы связаны и всегда были связаны скорее с его благотворительной работой, чем с его предприятиями»31. Это стало бы новостью для многих на Уолл-стрит, кто испытал на себе характер этого требовательного, курящего сигары, колоритного мажордома крупнейшего в мире частного состояния.

* * *

Даже при том, что он держался на заднем плане, пресса вскоре заметила влияние эксцентричного взлохмаченного Гейтса. «Внешне господин Гейтс не похож на обычного финансиста», – заметила «Нью-Йорк дейли трибьюн». «Все в нем, с ног и до небрежно причесанных волос цвета стали и подстриженных усов показывает беззаботное безразличие к тому, что другие о нем подумают»32. Инвестиционные дома не рисковали шутить с ним, так как Гейтс держал портфолио ценных бумаг для частного лица беспрецедентных размеров. При неактивных рынках капитала ему приходилось выпрашивать особо надежные ценные бумаги, которые впитали бы миллионы Рокфеллера. Как будто он был инвестиционным банком в одном лице, Рокфеллер участвовал под надзором Гейтса в основных гарантийных синдикатах акций и облигаций наравне с величественными домами Уолл-стрит. В ту эпоху для богатых индивидуумов не было ничего необычного в устройстве синдикатов, новым был сам масштаб участия Рокфеллера.

Даже в старости Рокфеллер получал котировки акций дважды в день и мог перечислить точное число акций, которыми владел во многих пакетах. Он чтил несколько инвестиционных правил. Пожалуй, самое священное из них – Гейтс не трогал его пакет «Стандард Ойл», основу состояния. Как и в «Стандард Ойл», Рокфеллер настаивал на сохранении остатка средств не ниже десяти миллионов долларов. Так как он держал и значительную долю государственных облигаций США, он чувствовал, что может играть на бирже без риска. Прирожденный бунтарь, Рокфеллер настаивал на скупке при падении рынка и продаже при росте. Аккумулируя позицию, он покупал акции каждый раз, когда они снижались на одну восьмую пункта; избавляясь от позиции, он продавал каждый раз, когда акции поднимались на восьмую пункта – техника, давшая ему средний показатель за продолжительный период. После того как на него дважды подали в суд за некорректный совет, он воздерживался от того, чтобы предлагать подсказки. Также здесь присутствовала доля подлинной смиренности, так как Рокфеллер признавал, что не имеет «пророческого взгляда, и мог бы ввести в заблуждение других… одной из моих скромных догадок»33.

Так как управляли королевской сокровищницей акций его помощники, Рокфеллеру пришлось применить особые меры предосторожности. Он положил железное правило, что ни один сотрудник не может инвестировать в акции или облигации любой компании, в которой он держал основной пакет, и минимум два человека должны присутствовать, когда открывали сейф с ценными бумагами. Имея дело с такими огромными суммами, подчиненные Рокфеллера казались более нервными, чем их флегматичный босс. Старр Мерфи вспоминал случай, когда босс попросил его и коллегу привезти шестьдесят миллионов долларов в ценных бумагах в его поместье в Покантико, чтобы он мог лично их проверить. С немалым страхом мужчины доехали до Вестчестера совершенно без охраны. Рокфеллер не показал никакого беспокойства по поводу отсутствия мер безопасности и только в конце упомянул о ситуации, заметив невозмутимо и забавно растягивая слова: «Полагаю, джентльмены, что вы вернетесь в Нью-Йорк вместе»34.

Попытки манипулировать Рокфеллером часто отдавали рикошетом после дела Колби и Хойта. В 1910 году, например, Рокфеллер отдыхал в Огасте, штат Джорджия, в отеле его посетил Генри Клей Фрик и важно посоветовал купить пятьдесят тысяч акций железной дороги «Ридинг». Как только Фрик ушел, Рокфеллер снял телефонную трубку и распорядился ликвидировать свой пакет из сорока семи тысяч пятисот акций; с особым удовлетворением он продал последние две с половиной тысячи акций на пике торгов.

Рокфеллер столкнулся с классической дилеммой всех крупных инвесторов: как купить ценные бумаги, не взвинтив цену, и продать, не сбив ее. С ростом его известности его шаги на рынке могли спровоцировать ожесточенную толкотню участников биржи. Чтобы предупредить это, Рокфеллер привлек двойную группу брокеров: первый брокер давал распоряжение десяткам вторичных брокеров, не знавших его лично, и таким образом маскировался в лабиринте посредников. Долгое время он платил двойную комиссию, пока не выработал схему с одной комиссией с брокером Полом Л. Ландоном. На Уолл-стрит конца века такие объединения были и легальны, и распространены, и Рокфеллер не испытывал этических сомнений по этому поводу.

Вступив в осеннюю фазу жизни, Рокфеллер предпочитал надежные стабильные приобретения авантюрным прибылям. Один человек пытался продать с рук акции золотых рудников, и Гейтс его обрезал. «Если бы вы сказали, что жила из чистого двадцатичетырехкаратного золота, широкая, пригодная к разработке, рядом с железной дорогой и ее можно получить задаром, сомневаюсь, что вы привлекли бы внимание господина Рокфеллера… Он подошел к тому времени в жизни и к тому состоянию, когда эти вещи уже не вызывают жадности»35. Рокфеллер редко отвечал бесчисленным изобретателям, которые осаждали его контору в надежде продать патенты. Было проще ссудить крупные суммы денег под залог первоклассных ценных бумаг, чем разбрасывать инвестиции по десяткам предприятий. При всей его легендарной ненасытности Рокфеллер был великодушным кредитодателем и, по всем рассказам, снисходительным к оплошностям. «Никогда я не слышал, чтобы господин Рокфеллер требовал погашения частного займа, взыскивал долг по частной закладной или притеснял должника», – говорил Гейтс^36. Другой советник по инвестициям, Генри Э. Купер, соглашался: «Он никогда не был суров с людьми в деле; он был излишне уступчив»37.

Чтобы финансировать спорадические вылазки на биржу, Рокфеллер занимал огромные суммы у банков, по пятнадцать – двадцать миллионов зараз, выставляя в виде залога государственные облигации. Все это приводило в некоторое замешательство Младшего, все еще принимавшего за чистую монету пуританские заявления отца против спекулирования на ценных бумагах. Когда сын достиг среднего возраста, он даже принимался читать нотации беспутному отцу, упрекая его же собственными словами. На пороге Первой мировой войны, когда займы Старшего раздулись почти до десяти миллионов долларов, Младший напомнил ему, как он «часто выражал в словах мою веру, что не следует быть заемщиком, следует всегда держать много денег»38.

Долгое время Рокфеллер сопротивлялся попыткам сделать инвестиционную команду более профессиональной, и Гейтс сражался хорошо, как только мог. В 1897 году пришел Чарльз О. Хейдт – позже эксперт Рокфеллера по вопросам недвижимости, – а через несколько лет за ним последовал Бертрам Катлер, следующие пятьдесят лет помогавший управлять вложениями семьи. Даже с такой командой инвестиции оставались не такими аккуратными и в 1907 году. Гейтс сказал Рокфеллеру: «Я давно думал, что имело бы смысл найти человека, который постоянно в течение дня держал бы перед собой полный перечень ваших инвестиций и чьей задачей было бы подробно изучить каждую из них – так сказать держать руку на пульсе постоянно»39. В следующем году Рокфеллер наконец сдался и сформировал комитет из четырех человек по управлению его деньгами, куда вошли Гейтс и Младший.

Как и с филантропией Рокфеллера, Гейтс поначалу действовал осторожно в волчьем мире Уолл-стрит, но очень быстро стал хозяином положения. Вскоре он уверенно сообщал Рокфеллеру свое хлесткое мнение о таких сильных мира, как Эндрю Карнеги и Дж. Пирпонт Морган. В то время мир больших финансов вращался вокруг жаркого соперничества между Морганом и Джейкобом Шиффом из «Кун, Лёб и Ко». Убежденный, что Рокфеллер уже выглядит достаточно противоречиво, Гейтс пытался, когда возможно, избегать столкновений между этими двумя финансистами и отказывался присоединяться к мятежам в залах заседаний, давках на фондовых рынках и другим действиям, которые могли бы еще больше подпортить славу Рокфеллера.

Изголодавшись по высокодоходным ценным бумагам, Гейтс требовал войти в оба синдиката, и «Дж. П. Морган энд компани» и в «Кун, Лёб энд Ко», но всегда считал, что «Кун, Лёб» предлагает более выгодные условия. Под эгидой этого дома Рокфеллер поглотил огромные пакеты ценных бумаг железнодорожных компаний, в том числе гигантские доли в Южной Тихоокеанской, Союзной Тихоокеанской и Пенсильванской железных дорогах. Он взял и крупную долю в ссуде, выпущенной для Японской империи в 1904–1905 годах во время Русско-японской войны и для китайского правительства в 1911 году. Он вкладывал в объединение «Кун, Лёб» с чикагскими мясокомбинатами во главе с «Армор энд Свифт», помогая создать еще один трест. Находясь в постоянном поиске хороших ценных бумаг, он иногда покупал у «Кун, Лёб» просто для поддержания гармоничных отношений.

Гейтс и его окружение страдали от бесцеремонности «Дж. П. Морган энд компани», где им, как правило, расписывали небольшие доли в посредственных предприятиях – любопытные условия для самого богатого в мире инвестора. В начале 1900-х годов Рокфеллер оказался с непонятной частотой вовлечен в крупнейшие просчеты Моргана, в том числе «Чикаго стрит рейлвей», которую он финансировал для магната Чарльза Йеркса и «Интернэшнл еркантайл марин», неудачную попытку Моргана создать Североатлантический транспортный картель. Рокфеллер решил, что это не счастливое совпадение, а отражение устоявшейся антипатии Моргана. Задетый этими неудачами, в 1911 году Рокфеллер сказал сыну: «Впредь, если этот дом предложит нам инвестиции, я думаю, мы будем едины во мнении, что не следует ничего предпринимать, если только мы все не согласимся, что нам желательно это иметь»40. После смерти Дж. П. Моргана-старшего в 1913 году Рокфеллер настоятельно советовал своим советникам держать радушные отношения с банком Моргана, одновременно напоминая им, что «у нас был достаточный опыт с домом «Морган энд компани» в роли «вьючных лошадок» их плохих вложений»41.

Несмотря на армию талантливых советников, у Рокфеллера, как у инвестора, очень неровный послужной список. Среди его прочих триумфов он предоставил заем в шесть миллионов долларов зарождающейся «Дженерал моторз» в 1906 году – сегодня около девяноста восьми миллионов, – взяв векселя. При погашении векселей Рокфеллер предпочел оплату акциями «Дженерал моторз», которые затем предупредительно взмыли с двухсот до полутора тысяч. Он хорошо выступил как основной инвестор в «Консолидейшн Кол» и железную дорогу «Б&О». И все же Рокфеллер спотыкался и очень сильно, о чем свидетельствуют его таинственные отношения с Джорджем Гулдом. Когда Джей Гулд, который, как известно, обобрал железную дорогу «Эри», умер в конце 1892 года, оставив состояние более ста миллионов долларов, его вложения унаследовал двадцативосьмилетний транжира сын Джордж. Он казался маловероятным деловым партнером для Рокфеллера. Рокфеллер неодобрительно смотрел на частные железнодорожные вагоны, а Джордж Гулд владел целым поездом и наслаждался патрицианскими удовольствиями фехтования, охоты, яхтинга и поло. Таблоиды Нью-Йорка с удовольствием рассказывали о его отношениях с женщинами. Что бы он ни думал о волокитстве Джорджа, привлекали его «Миссури Тихоокеанская» и другие западные железные дороги, которые Гулд хотел вплести в трансконтинентальную империю. В 1902 году Рокфеллер взял гигантские доли в акциях «Миссури Тихоокеанской» и вскоре похоронил сорок миллионов долларов на этом кладбище, как и сам Джордж Гулд.

Последовали неприятности. В 1906 году, раздраженный расточительными тратами Гулда и отказом проконсультироваться с ним, Рокфеллер приказал сыну выйти из правления «Миссури Тихоокеанской». К 1909 году Рокфеллер чувствовал столь гнусное отношение со стороны Гулда, что отказался от дальнейшего сотрудничества, если его представитель не будет присутствовать в правлении. В качестве платы за спасение «Миссури Тихоокеанской», Джейкоб Шифф из «Кун, Лёб» равным образом настаивал на значительном представительстве в правлении. Когда Гулд наконец ушел с поста президента, он оставил вместо себя закадычного друга, и Гейтс заявил, что самое время завершить отношения с «безумным неудачником Гулдом»42. В 1912 году Рокфеллер передал свою долю в «Миссури Тихоокеанской» и завершил это неудачное приключение.

* * *

С конца 1890-х годов газеты публиковали сенсационные рассказы о темной клике, известной на Уолл-стрит как «Публика «Стандард Ойл». По воспоминаниям писателя Генри Клюса: «Пришел новый порядок, благодаря сильнейшему влиянию, когда-либо существовавшему на Уолл-стрит. Это влияние во многом идет из объединения «Стандард Ойл», которая ввела в своих операциях на Уолл-стрит те же тихие, неброские, но непреодолимые методы, которые всегда применяла в своих деловых предприятиях»43. Появилось общее предположение, что Джон Д. Рокфеллер управляет этими дьявольскими деяниями и намерен поглотить саму Уолл-стрит. «Говорили, что я контролирую все банки, все тресты, все страховые компании и даже все железные дороги в Соединенных Штатах, – сказал огорченно Рокфеллер одному репортеру в 1906 году. – Поверите ли вы мне, если я скажу, что не владею контрольным пакетом ни в одном банке, тресте или страховой компании?»44

Рокфеллер поигрывал акциями больше, чем признавал, но в основном оставался пассивным инвестором и относился не менее подозрительно к Уолл-стрит, чем любой доморощенный популист. Однажды, когда от него требовали совета по инвестициям, он резко ответил: «Полагаю, моим советом будет держаться подальше от Уолл-стрит»45. В 1883 году он купил место на Нью-Йоркской фондовой бирже, появился, как то требовалось, перед комиссией, затем не появлялся там следующие пятьдесят четыре года. Он гордо подчеркивал, что, пока руководил компанией, «Стандард Ойл» не присутствовала на бирже, а внимание руководителей было «направлено на управление делами, а не на спекуляции»46. Рокфеллер так и не дал публичного опровержения, но он не был частью публики «Стандард Ойл» и досадовал на действия ее трех главных представителей: Генри Х. Роджерса, Джеймса Стиллмана и своего брата Уильяма. Роджерс и Уильям платили за спекуляции чеками «Стандард Ойл», привычка, которая вызывала раздражение Джона Д.

Джон Д. всегда демонстрировал теплую дружбу к брату, но за годы их ценности радикально разошлись, по мере того как Уильям становился типичным вельможей Позолоченного века и с готовностью окунался в мир модных клубов и курортов. Уильям продал значительную часть акций «Стандард Ойл» брату и не был даже приблизительно так богат, как Джон, но все еще оставался одним из шести основных получателей по акциям «Стандард Ойл», и часто говорили, что он входит в десятку богатейших американцев. Знаток хорошей жизни, он любил коктейли, азартные игры, рысаков, охоту, рыбалку, оперу, театр и яхты. Его особняк на Пятой авеню стоял напротив белого французского шато Алвы Вандербильт, и он часто посещал ее костюмированные балы. Его коттедж, Роквуд-Холл, нагромождение башен и башенок с двумястами четырьмя комнатами и садами, выложенными Фредериком Ло Олмстедом, нависал над рекой Гудзон. У него было и крупное поместье в Адирондак на несколько тысяч акров. В 1888 году вместе с магнатами Дж. П. Морганом, Уильямом К. Вандербильтом и Сирусом Маккормиком Уильям основал «Джекил Айленд Клаб» – роскошный курорт «Ста миллионеров» – на острове у побережья Джорджии, который вскоре мог похвастаться такими дорогами, как Морган-роуд и Рокфеллер-пас. В более поздние годы Уильям променял свое баптистское воспитание на эпикурейский образ жизни. «Я раньше очень интересовался церковью, – говорил он другу в поздние годы, – но не посещал ее по много дней»47. В отличие от Джона Уильям мало давал на благотворительность и не слушал просьб Джона вложиться в Чикагский университет. В какой-то момент, убеждая Уильяма помочь построить церковь, Джон уговаривал его: «Картины хорошо, это будет лучше»48. Уильям более пристрастно, чем Джон, относился к мотивам людей, выпрашивавших его деньги.

Больше всего братья различались в операциях на фондовой бирже – настолько, что Джон оставался в стороне от предприятий, в которых был задействован Уильям. Отказываясь от инвестиции, Джон просто говорил своей финансовой команде: «Нет, это для Уильяма», – и вопрос больше не обсуждался^49. Как завсегдатай Уолл-стрит, Уильям часто сидел в своей конторе в деловом центре, попыхивал сигарой и посматривал на биржевой аппарат у окна. Он был президентом «Стандард Ойл», Нью-Йорк, и одновременно директором сорока компаний, в том числе железных дорог, банков и медных шахт, а также пароходных компаний и фирм газо– и водоснабжения. Джона выводило из себя, что Уильям участвовал в размещении акций и сбивании курсов ценных бумаг и других действиях, которые он приравнивал к азартным играм и манипуляциям. Возможно, трения по этому вопросу привели к охлаждению их отношений в конце 1890-х годов. В 1897 году из списка руководителей высшего звена, претендующих на крупные увеличения зарплаты Джон опустил только имя Уильяма, вызвав протест от Флаглера:

«Я бы хотел, чтобы ты включил Уилла – с чисто деловой точки зрения. Я думаю, он стоит не меньше, чем самый молодой из «трех других», и я сомневаюсь, понимаешь ли ты, какую тень это бросит на него, если его вычеркнут. В последний день этого месяца исполнится ровно тридцать лет с тех пор, как я присоединился к тебе и Уиллу в деле. Не будем в эти поздние дни делать то, что может хотя бы выглядеть недобро. Я думаю, я знаю его чувства к тебе лучше, чем ты сам – они гораздо более благожелательны, чем ты можешь себе представить»50.

Джон не вмешивался в биржевые сделки Уильяма, отчасти связывая их с Джеймсом Стиллманом, который на своих связях со «Стандард Ойл» и дружбе с Уильямом превратил Национальный городской банк в крупнейший банк Нью-Йорка. «Мне нравится Уильям, – сказал Стиллман, утонченный молчаливый человек, – потому что нам не обязательно говорить. Часто мы сидим пятнадцать минут в тишине, пока один из нас что-то не скажет!»51 Они были странной парой, добродушный и беспечный Уильям и холодный Стиллман, не раскрывавший своих карт. Один из потомков Стиллмана описал его так: «Суровый, задумчивый, вечно молчащий, лишь отпускающий сардонические ремарки, на Уолл-стрит его называли «человек в железной маске»»52. В какой-то момент Стиллман поругался с женой и выгнал ее навсегда из своего дома, запретив пятерым своим детям даже упоминать ее имя. Отношения между Джеймсом Стиллманом и Уильямом Рокфеллером перешли на детей. Дочери Стиллмана, Элси и Изабель вышли замуж за сыновей Уильяма, Уильяма Г. и Перси, создав линию Стиллманов-Рокфеллеров, которые станут главными фигурами в последующей истории Национального городского банка, сегодня «Ситикорп».

Многие современные критики пришли к выводу, что Джон Д. сформировал инвестиционный триумвират с братом и Стиллманом; в действительности, у него были серьезные сомнения о характере Стиллмана, и он сожалел о его дружбе с Уильямом. Судя по всему, Стиллман платил той же монетой. Однажды он зашел на Бродвей, 26, к Уильяму, подошел к столу Младшего и продолжил делать оскорбительные комментарии о Старшем. Младший сразу же поднялся с холодным видом и процедил: «Господин Стиллман, вы можете говорить эти вещи моему отцу, но не его сыну. Хорошего дня»53.

Несмотря на их непростые отношения, Стиллман пригласил Младшего стать директором Национального городского банка в 1901 году. Младший был склонен согласиться, но опасался, что соперник Стиллмана, Дж. П. Морган в отместку исключит отца из гарантийного синдиката. Старшего больше беспокоило, что назначение добавит достоверности досадным слухам, что он держит крупную долю в Национальном городском банке. Если Младший займет должность, предупредил Старший, это «может показаться указанием на более близкие отношения в этом направлении, чем есть в действительности или чем было бы мудро сообщать миру»54. На сей раз проигнорировав желания отца Младший вошел в правление Национального городского банка; Старший, уступив, купил пакет в десять тысяч акций банка. Как выяснилось, Младший ушел из правления в следующем году, сочтя некоторые методы банка сомнительными.

Значение доли Старшего в Национальном городском банке не следует преувеличивать. Выписка о его ценных бумагах 1906 года показывает, что в банк он инвестировал четыреста пятнадцать тысяч долларов по сравнению с тремя стами семьюдесятью пятью тысячами долларов в Первом национальном банке – его держал приятель Моргана, Джордж Ф. Бейкер, – тогда как его крупнейшая доля в банке составляла миллион четыреста тысяч долларов в Нью-Йоркском трастовом, где господствовала семья Харкнесс. Он купил значительную долю и в Банкирском трастовом, когда тот был создан в 1903 году. В итоге, Рокфеллер намеренно избегал Национального городского банка и публику «Стандард Ойл», но предпочитал не делать этого публично и считал вопиющей трусостью, что Уильям, Стиллман и Генри Роджерс не могут разубедить прессу. Когда его однажды в частной беседе спросили о банке Стиллмана, он сухо ответил: «Его называют, как мне говорят, заведением Рокфеллера. Но я его не контролирую. У меня есть его акции, возможно на триста тысяч долларов, а его капитал двести миллионов долларов… Я ни разу в жизни не был в здании. Да, я заявляю, что даже не имею представления, где оно находится»55.

Рокфеллер действительно приобрел крупный пакет в одном банке. После того как расследование Армстронга 1905 года выявило массовые махинации страховых компаний и их банкиров, в 1911 году была проведена реформа законодательства, вынудившая «Эквитабл лайф ашуранс компани» образовать дочернюю компанию «Эквитабл траст компани». Ухватившись за эту возможность, Рокфеллер, Джордж Гулд и «Кун, Лёб» захватили контроль, и Рокфеллер выступил главным акционером. Рокфеллер надеялся принять участие в прибыльных финансовых операциях банка и вскоре убедил все компании внутри вселенной «Стандард Ойл» перенести туда свои счета. Выигрывая от связей Рокфеллера, «Эквитабл траст» стала за десять лет восьмым крупнейшим банком Америки. Шаг был преисполнен значением для Рокфеллеров, так как банку предстояло слиться с банком «Чейз» после краха 1929 года; новая организация стала финансовой крепостью Рокфеллеров. Если потомков Уильяма Рокфеллера связывали с Национальным городским, потомки Джона Д. всегда ассоциировались с «Чейз».

* * *

Из трех главных лиц публики «Стандард Ойл» – Роджерса, Стиллмана и Уильяма Рокфеллера – Генри Х. Роджерс больше всех зачаровывал публику. В пантеоне директоров «Стандард» только сам Джон Д. достиг бóльшей славы. В Роджерсе было что-то грациозное и брутальное, чарующее и яростное, что делало его притягательной фигурой даже для тех, кого он отталкивал. В «Стандард Ойл» его с любовью называли «Диким старым тигром», тогда как Уолл-стрит окрестила Цербером Роджерсом. Это был красивый и сильный мужчина, с театрального вида усами, острым взглядом и аурой безрассудства.

Роджерс был типичным хамелеоном. В один момент он бывал чутким и щедрым, в следующий – становился безжалостным врагом. В клубах и гостиных Манхэттена он очаровывал приятелей, рассказывая уморительные истории и играя в развратный покер. Он был очень отзывчивым: помогал обедневшей вдове полковника Эдвина Дрейка, а в родном городе Фэрхейвен, штат Массачусетс, построил школу, библиотеку, дом приходского священника и масонскую ложу. «Он смотрит на вас, и вы пропали, – сказал один коллега из «Стандард Ойл», завороженный калейдоскопом его настроений. – Он был добродушным, если не наступать ему на мизинец. Человек самых яростных симпатий и антипатий, какого я только знал в коммерции»56. «Он только глазом моргнет, а выражение его лица трансформируется совершенно, – написал репортер в «Ивнинг пост». – Его голос может пройти по шкале мстительности, безразличия, вежливости, приветливости и дружелюбия в одном предложении»57.

Путь Роджерса от бедняка до вершины влияния на Уолл-стрит ошеломлял. Сын морского капитана, в юношеские годы он служил клерком в продуктовом магазине, торговал газетами и работал на железной дороге, а потом они с другом запустили маленький нефтеперегонный заводик за чертой Ойл-Сити. Через общего друга он познакомился с Чарльзом Праттом, который выкупил его предприятие и привел в «Стандард Ойл». Если бы Роджерс держался за нефть, он был бы в гораздо лучших отношениях с Рокфеллером, который полагал, что он уделяет компании столько же времени и преданности. Из своего элегантного кабинета из красного дерева, украшенного маленькими бронзовыми быками и медведями, Роджерс порождал десятки сделок, вынуждая репортеров работать по полной, отслеживая его махинации. В какой-то момент он стал настоящим царем Статен-Айленд, контролируя его вагончики, железные дороги, паромы, электрические и газовые компании. В 1884 году они с Уильямом Рокфеллером основали «Консолидейтед газ компани», чтобы поставлять газ в Бруклин, и он соперничал и с Дж. Эдвардом Аддиксом за контроль бостонского газа.

При своих способностях руководителя Роджерс считал себя идеальным преемником Рокфеллера, и его повысили до вице-президента треста в 1890 году. Поэтому он негодовал, когда наверху оказался Арчболд. Отчасти решение было вопросом стиля. Рокфеллера раздражали азартные игры и богохульство, заносчивость Роджерса на публике и вращение в высших кругах. Рокфеллер выбрал Арчболда и потому, что он был неразрывно связан со «Стандард Ойл», тогда как Роджерс часто отвлекался на другие интересы. Роджерс иногда запугивал подчиненных «Стандард Ойл», что лишит своих газовых конкурентов необходимой нефти, даже если это скажется на доходах «Стандард» – смертный грех с точки зрения Рокфеллера.

Вспышка между Рокфеллером и Роджерсом произошла в 1899 году, когда Джеймс Стиллман, Уильям Рокфеллер и Роджерс втайне получили контроль над «Анаконна коппер» в Бьютте, штат Монтана, горным предприятием, ранее принадлежавшим сенатору Джорджу Хирсту. Они взяли в долг тридцать девять миллионов долларов у Национального городского банка и купили фирму. Затем переименовали ее в новую холдинговую компанию «Амалгамейтед коппер» и всучили доверчивой публике за семьдесят пять миллионов долларов, возместив долг в тридцать девять миллионов долларов и прикарманив тридцать шесть миллионов долларов дохода. Рокфеллер был возмущен таким количеством разводненных акций и мог почувствовать себя лицемером при нападках на его добродетель. Новая компания шла от Стиллмана и Национального городского банка, а Уильям и Роджерс воспользовались связями со «Стандард Ойл», чтобы поддерживать жар спекуляций.

Роджерс совершил ошибку, пригласив в проект для реализации сделки остроглазого бостонского биржевого маклера Томаса У. Лоусона. Начиная с июля 1904 года Лоусон публиковал откровенную историю в журнале «Эврибоди», а позже превратил ее в книгу «Бешеные финансы». Самый мелодраматичный низкопробный роман в финансовой истории Америки открывался театральным посвящением: «РАСКАЯНИЮ: чтобы те, чьи козни раскрываются на этих страницах, увидели в истинном свете зло, какое они причинили – и покаялись»58. Назвав себя простым «новичком в преступлении», Лоусон добавил нотку признания: «Я по незнанию стал инструментом, позволившим обокрасть тысячи и тысячи инвесторов в Америке и Европе»59.

Суть обвинения заключалась в том, что публика заплатила две трети цены покупки за «Амалгамейтед коппер», тогда как Роджерс сотоварищи взяли две трети акций. В то время, отметил Лоусон, «Стандард Ойл» считали «величайшей силой на родине», и ее предположительное участие вызвало ажиотаж^60. В последний день подписки 4 мая 1899 года у Национального городского банка собрались толпы, и четырем крепким полицейским пришлось закрыть двери от разочарованных инвесторов. При предложении в пять раз превышающем подписку, Роджерс раздал предпочтительные доли избранным политикам. Роджерс и Уильям Рокфеллер приманили инвесторов обещанием их собственного участия, но слили акции вскоре после выпуска. Наброски персонажей Лоусона были не менее запоминающимися, чем его откровения о методах синдиката. Странным образом он выразил расположение к Уильяму Рокфеллеру, которого описал, как солидного, лаконичного и внушающего гораздо больше доверия, чем Роджерс. В Генри Роджерсе он нашел своего настоящего протагониста, изменчивого человека неистовых крайностей, гениального актера, затерявшегося во многих ролях, которые он тасовал:

«Все же вдали от отравляющих чар легких денег это примечательный человек – один из самых обаятельных и обожаемых людей из тех, кого я знаю, мужчина, которого любой мужчина и любая женщина были бы горды иметь братом… Но, когда он попадает под тлетворное влияние «Машины», он становится неумолимым неутолимым созданием, безжалостным, как акула, не знающим ни закона Божьего, ни человечьего в достижении своей цели»61.

Свободно сбрызнув страницы именами «Рокфеллер» и «Стандард Ойл», Лоусон создал впечатление, что Джон Д. сформировал трио заговорщиков с Роджерсом и Уильямом. В какой-то момент он написал более правдиво: «Это первое начинание такого масштаба, предпринятое двумя сильными рулевыми [Роджерсом и Уильямом] «Стандард Ойл» без участия Джона Д. Рокфеллера, и, судя по всему, он был значительно расстроен шумихой, и настолько против всей аферы с «Амалгамейтед», что лишь величайший успех мог оправдать дерзость его подчиненных»62. В сноске внизу страницы Лоусон признал, что Рокфеллер не вложил и десяти центов в создание «Амалгамейтед», но широкая общественность осталась под впечатлением, что Джон Д. дергал за ниточки.

В какой-то момент Лоусон привел взгляды Роджерса на заслуги картелей по сравнению с конкуренцией: «Ни один человек не участвовал в коммерции должным образом, если упустил хотя бы доллар, который мог получить… Это один из первых принципов, которым научил меня господин Рокфеллер; принцип, который он внушил каждому в «Стандард Ойл», до сегодняшнего дня это религия для нас для всех»63. Хотя Роджерс говорил обобщениями, вновь создавалось впечатление, что где-то за медным трестом прячется Джон Д.

Если бы его самого несправедливо не впутали, Рокфеллеру бы даже понравился нагоняй Роджерсу. Когда начался выпуск серии Лоусона, Младший поспешил показать ему копию, заявив: «Я думаю, ты будешь вознагражден чтением этой статьи, хотя, похоже, она написана в едком, бранном, сенсационном стиле»64. Но любое удовлетворение бледнело по сравнению с чувством, что его несправедливо оклеветали. «Они сказали, что я владел акциями меди – этот бостонец так сказал, – когда на самом деле они принадлежали моим партнерам, и я не имел с ним ничего общего, – продолжал он негодовать годы спустя. – Было неприятно, спокойно сидеть и принимать все оскорбления и не слышать от них ни слова объяснений»65. Рокфеллер страдал молча, зная, что, если он выскажется, ему придется отречься от брата. После серии статей Лоусона, Джон Д. и Роджерс встречались всего два раза за следующие пять лет.

В начале 1907 года Рокфеллер отомстил Роджерсу на встрече совета директоров «Стандард Ойл». Инвестировав миллионы собственных денег в железную дорогу «Виргиния», перевозящую уголь, Роджерс уже не мог справиться с долгом и искал помощи у «Стандард Ойл». Разглядев свой шанс спустить Роджерса с небес на землю, Рокфеллер сказал партнерам: «Джентльмены, нам как организации не следует участвовать в других фирмах или побочных делах. Мы зарабатываем деньги и преуспеваем как нефтяная корпорация, и нам следует сосредоточить наши усилия только на «Стандард»». Когда проголосовали, Рокфеллер одержал победу, и Роджерс так разъярился, что стукнул кулаком по столу, угрожая продать все акции «Стандард Ойл», какие у него есть. На это Рокфеллер спокойно спросил: «Какая ваша цена?» Когда Роджерс назвал цену, Рокфеллер ответил: «Я встречу вас здесь с заверенным чеком завтра в 10». На следующий день, совершив невероятно грубую ошибку, Роджерс передал свой пакет акций «Стандард Ойл» Рокфеллеру, отказавшись в момент раздражения от огромного состояния в будущих дивидендах и приросте курса акций^66. Как мы вскоре увидим, дело, вероятно, было не только в статьях Лоусона, Рокфеллер думал, что Роджерс предал его, встретившись с Идой Тарбелл.

* * *

До потомков дошел и другой портрет Генри Х. Роджерса и, учитывая силу пера, создавшего этот портрет, он нетленен. Будучи немного любителем и знатоком литературы, Роджерс давно восхищался Марком Твеном и читал его книги вслух детям. «Если я когда-нибудь встречусь с этим человеком, – прокомментировал он однажды, – мне хотелось бы что-то сделать для него»67. Поэтому, когда в 1893 году друг Твена Карен Райс спросил Роджерса, не хочет ли тот встретиться с писателем в отеле «Мёррей Хилл» и обсудить банкротство издательского дома Твена, пошатнувшегося под грузом долгов, Роджерс с готовностью согласился. Мужчины, познакомились двумя годами ранее на яхте, оба были легендарными рассказчиками и остряками и сразу же понравились друг другу. Роджерс решил организовать спасательную операцию и в следующем месяце выписал чек на восемь тысяч долларов. Он занялся финансами Твена, припер к стенке его кредиторов и поддерживал дух писателя, пригласив их вместе с Арчболдом на профессиональный боксерский матч в Спортивный клуб Нью-Йорка. С практичной предусмотрительностью Роджерс настоял, чтобы Твен сохранил все свои авторские права, «…эта услуга спасла меня и мою семью от нужды и обеспечила нам постоянный достаток и процветание», – сказал Твен позже^68. Под опекой Роджерса Твен мудро вложил свои гонорары и выплатил долги. Полный благодарности, Твен отказался публиковать «Богатство против Содружества» Генри Демареста Ллойда.

Роджерс, друг бесконечно тактичный, завоевал расположение Твена не только тем, что он сделал, но и своим поведением. «Ни знаком, ни намеком, ни словом он не показал, что я у него в долгу, – написал Твен. – Я никогда не был столь великодушен и не знаю другого столь же великодушного человека»69. Их дружба пережила финансовый кризис Твена, и Роджерс позже договорился о прибыльных контрактах на его книги, и Твен стал частым гостем на борту паровой яхты Роджерса «Канавха». (Во время одного круиза Твен сочинил набросок «Хлеба и рыбы», в котором утверждал, что настоящее чудо библейской истории не умножение хлебов и рыб, а что двенадцать учеников служили пяти тысячам человек и выжили, чтобы рассказать об этом.) Когда Роджерс был опустошен желчным портретом Лоусона в «Бешеных финансах», Твен предоставил благоприятные истории о нем для биографии в «Уорлдз ворк», журнале Фрэнка Даблдея. Для Роджерса Твен приберег высочайшую хвалу: «Он не просто мой лучший друг, это лучший человек, какого я знаю»70.

Твен, частый гость на Бродвей, 26, любил курить сигары, читать и отдыхать на софе в кабинете Роджерса, пока его друг развлекал непрекращающийся поток посетителей. Его не беспокоила репутация Роджерса. «Конечно, он пират, – говорил Твен, – но он и не скрывает этого и получает удовольствие от того, что он пират. Поэтому он мне нравится»71. На время Твен превратил Бродвей, 26, в свой клуб в центре города и иногда обедал с Младшим. «Я пришел в «Стандард Ойл» как раз вовремя для позднего завтрака с молодым Рокфеллером – здесь лучшая домашняя кухня на Севере», – сообщил однажды Твен жене^72. Он сформировал благоприятное мнение о Младшем, как об «очень простом, серьезном, искреннем, честном, исполненном благих намерений, заурядном человеке, лишенном оригинальности и всех намеков на нее»73. Твен оставался защитником до конца и позже обвинял «разгребателей грязи» и Тедди Рузвельта за подлость по отношению к «Стандард Ойл». То, что у треста за четыре десятка лет не произошло практически ни одной забастовки, доказывало ему, что «вожди «Стандард Ойл» не могут быть насквозь плохими, иначе они угнетали бы своих шестьдесят пять тысяч рабочих просто по привычке, если уж так они устроены, что для них естественно угнетать всех остальных»74.

Большое расположение к Роджерсу возникло и у другого писателя. В 1896 году шестнадцатилетняя Хелен Келлер, слепая и глухая, встретилась с ним и Твеном на собрании по сбору средств на ее будущее образование. Еще до встречи Твен подготовил почву, сказав миссис Роджерс: «Нельзя, чтобы Америка позволила этому чудесному ребенку бросить учебу из-за бедности»75. Роджерс оплатил почти все образование Хелен Келлер в колледже Рэдклифф, и она это с благодарностью признавала. «Тем, что я смогла принести свою маленькую пользу в мире, я обязана господину Клеменсу и господину Роджерсу», – писала она^76. Окончив колледж с отличием, Хелен продолжала переписываться с Роджерсами и трогательно посвятила свою книгу «Мир, в котором я живу» «Моему дорогому давнему другу»77. Перед смертью Роджерс положил ей ренту, обеспечив пожизненно. Учительница Хелен Келлер, Энн Салливан, позже раскрыла, что «Господин Рокфеллер [младший] и его отец проявляли интерес к Хелен большую часть ее жизни»78. В отличие от Роджерса, деньги Рокфеллера поступали анонимно.

* * *

В 1890-х годах Рокфеллер оказался, почти случайно, владельцем почти всей железной руды в Месаби, его последний коммерческий проект, реализованный с монументальным масштабом.

Эта легендарная инвестиция началась, как очередной серьезный промах, доставшийся от его бестолковых советчиков, Колби и Хойта. Когда Гейтс впервые исследовал участки железной руды, которые эти двое купили на Кубе, в Мичигане и Висконсине, он решил, что это бесполезная дыра. Но один перспективный объект Колби и Хойт все же раскопали: «Миннесота айрон компани». Во время поездки на запад Гейтса впечатлил потенциал района Месаби с широкой полосой железной руды, лежащей на отрезке в сто двадцать миль (ок. 193 км) в северной Миннесоте. Хотя имелась надежда, что это самая богатая подобная жила в Северной Америке, ее коммерческое применение не являлось очевидным. В отличие от твердого камня, который выкапывали из подземных шахт и забрасывали в доменные печи, руда Месаби выглядела, как мелкий порошок, он забивал печи или вылетал из труб, разбрасывая пыль по всей округе. С другой стороны, она лежала близко к поверхности и в таком изобилии, что ее можно было вычерпывать паровыми экскаваторами при небольших расходах на подземные шахты.

Одними из первопроходцев в Месаби стала провинциальная семья Мерриттов. Эти так называемые семеро железных мужчин – четверо братьев и три племянника – безрассудно влезали в долги, хватали огромные участки земли, затем начали строить железную дорогу, чтобы доставить руду к озеру Верхнему. Но, когда паника 1893 года сказалась на ценах на железо, они столкнулись с серьезной нехваткой средств. Атмосфера в Дулуте накалилась, когда рабочие с пистолетами в руках ворвались в конторы железной дороги Мерриттов с требованием выплатить задержанную зарплату.

Спасая Мерриттов, Рокфеллер повторил свою старую схему, укрепив деньгами предприятие и получив руководящую позицию. Как и с дурно пахнущей нефтью Лимы, он мог поспорить, что руда Месаби в один прекрасный день будет цениться – даже если бы Эндрю Карнеги и его эксперты и посмеялись над этой нелепой мыслью. По словам Чарльза Шваба, правой руки Карнеги: «Они не могли понять, как [Рокфеллер], без знания железного дела, мог вложить деньги в руды, которые бесполезны – по крайней мере, еще долго будут бесполезны»79. На что Рокфеллер кратко парировал: «Для меня было удивительно, что великие производители железа и стали не придали, как казалось, должного значения этим выработкам»80. Он верил, что, как и в первые дни нефти, сталелитейная промышленность стоит на пороге перепроизводства и вскоре падет жертвой самоубийственной конкуренции, если только ее не стабилизируют сильные хозяева. Будучи экспертом в транспорте и его стратегическом значении, он жадно смотрел на обширные железнодорожные и судоходные приспособления, контролируемые Мерриттами.

Когда во время паники 1893 года Рокфеллер направил деньги Мерриттам, он был одним из немногих людей, кто мог их спасти. Наивным образом он рассчитывал потратить скромные сто тысяч долларов и не подозревал, что проект Месаби потребует он него колоссальных ресурсов и займет восемь лет. В обмен на вложение, Рокфеллер заключил сделку с Мерриттами, что те организуют холдинговую компанию, «Лейк супериор консолидейтед айрон майнз», которая объединит их железнодорожные и горные активы с весьма посредственными объектами, кое-как собранными Колби и Хойтом. Идея заключалась в том, что Мерритты будут управлять компанией и с помощью денег Рокфеллера закончат застопорившуюся железную дорогу. Поначалу Рокфеллер владел только пятой частью акций, но имел общий контроль через облигации, обеспеченные первой закладной, которые пользовались правом ареста имущества всей компании в случае дефолта.

Учитывая, как переплетались их судьбы, может показаться странным, что Рокфеллер встречался с главой семьи из Миннесоты Леонидасом Мерриттом всего раз, в июне 1893 года, и то недолго. Гейтс стремился оградить Рокфеллера от таких контактов, но Мерритт тепло настаивал, что хочет пожать руку своему спасителю. Они встретились на Бродвей, 26, встреча длилась пять минут, и Рокфеллер был образцом любезности. Похвалив предприятие в Месаби, он справился о погоде в Миннесоте. После еще нескольких приятных фраз он вежливо извинился, и больше ни разу не видел никого из Мерриттов. Гейтс явно показал, что теперь его босс будет скрыт за своей обычной ширмой. «Разговаривая со мной, – сказал он Леонидасу Мерритту, – вы говорите с господином Рокфеллером»81. Даже для своей привычной уединенности Рокфеллер был примечательно отстранен за свои восемь лет романа с железным бизнесом. Хотя он стал главным владельцем Месаби, он всего раз ступил на его склоны, и то уже значительно позже продажи своей собственности.

Осенью доброжелательность Рокфеллера по отношению к Мерриттам поугасла. Как наступал срок платежа, они отчаянно давили на Гейтса, чтобы получить деньги, и Рокфеллер нехотя делал им одолжение займами. Гейтс во время этого кризиса вырос как предприниматель, и Рокфеллер наделил его исключительными полномочиями. Когда Гейтс отправился в Дулут в сентябре, Рокфеллер поделился с Сетти: «[Гейтс] ежедневно говорит о подвижках, у него сто тысяч долларов в кармане, и он может распоряжаться ими по своему усмотрению»82. К октябрю изначальный заем разросся почти до двух миллионов долларов без гарантий, что руда Месаби когда-либо продемонстрирует коммерческую ценность. Все это казалось авантюрой, которая самым жутким образом пошла не по плану. Меряя шагами веранды Форест-Хилл, Рокфеллер позже вспоминал мучительные, иногда ежедневные срочные выплаты, которые навязывали ему неотесанные Мерритты, припрятавшие собственные акции подальше: «Мне приходилось ссуживать мои личные ценные бумаги, чтобы собрать деньги, и наконец мы были вынуждены предоставить порядочно наличных, и, чтобы получить их, пришлось обратиться к весьма невыгодному рынку и, купив валюту по большим ставкам, отправить на запад экспрессом, чтобы заплатить рабочим и железной дороге и не позволить им угаснуть»83.

В начале 1894 года все еще отягощенные долгом Мерритты были вынуждены предложить Рокфеллеру пакет из девяноста тысяч акций «Консолидейтед» по десяти долларов за акцию. Как и со «Стандард Ойл», Рокфеллер продолжал увеличивать долю в «Консолидейтед», а цена десять долларов в то время была наравне с другими; Мерритты тем не менее громогласно заявляли, что их обманули. Год спустя им пришлось расплатиться с Рокфеллером опционом еще на пятьдесят пять тысяч акций «Консолидейтед» и отдать полный контроль над компанией. Красноречиво и страстно Гейтс убеждал Рокфеллера расширить свои вложения. «Это, по моему мнению, возможность всей жизни, из тех, какой либо можешь воспользоваться, либо нет, которая отмечает разницу между успехом и неудачей в жизни»84.

За следующие несколько лет сталевары сумели приспособить печи к дешевой руде Месаби, и цены на акции «Консолидейтед» взвились до заоблачных высот. В припадке бессильной ярости Мерритты демонизировали человека, которого раньше воспевали, как спасителя. Они подали против Рокфеллера мстительный иск в суд федерального округа в Дулуте, описав себя невинными дровосеками, которых обобрал магнат с востока. Опасаясь предвзятого отношения местных присяжных, Рокфеллер нанял газетчика из Миннесоты противостоять враждебности против него и даже увеличил пожертвования баптистским миссиям в штате. Как и опасался Рокфеллер, присяжные в Дулуте вынесли вердикт в пользу Мерриттов, хотя на апелляции он был отменен. Спор, наконец, разрешился в суде: Рокфеллер заплатил Мерриттам пятьсот двадцать пять тысяч долларов, и те публично отозвали обвинения. Об этом соглашении Рокфеллер саркастически заметил: «Мы уладили дело, заплатили деньги, чтобы не допустить более крупного грабежа со стороны двенадцати справедливых добрых мужчин, так как не могли попасть в суд более высокий»85. Гейтс, задетый разногласиями, двадцать лет спустя все еще пытался оправдать свое поведение, написав короткий полемический памфлет «Правда о господине Рокфеллере и Мерриттах», который бесплатно разослал десяти тысячам человек.

Рокфеллер и Гейтс были возмущены неблагодарностью Мерриттов, но и сами они не были совершенно безупречны. Мерритты утверждали, что Рокфеллер раздул стоимость собственности, которую передал «Консолидейтед», и это обвинение, судя по всему, подкрепляется бумагами Гейтса. В начале 1893 года он написал два письма Фрэнку Рокфеллеру, где упоминает, что шокирован тем, как дорого Колби и Хойт заплатили за выработки. Их ценность он обобщил следующим образом: «Что побудило «Колби, Хойт энд Ко» сформировать синдикаты и платить такие огромные деньги за эту ничего не стоящую собственность, я не понимаю. Я собираюсь продолжить работать над этим время от времени, пока все не прояснится полностью»86.

* * *

Получив несколько миллионов тонн железной руды и железную дорогу, чтобы перевозить ее, Рокфеллер теперь оказался загнан в угол перевозчиками на озере Верхнем, которые соглашались сдать ему суда только по вымогательским тарифам. Чтобы выйти из тупика, Рокфеллер вновь нанял талантливого человека из рядов врага, Самуэля Матера из Кливленда, зятя Амасы Стоуна. Это одно из тех исторических событий, когда занавес ненадолго поднимается и показывает, как волшебник приводит механизм в движение. На 54-й Западной улице перед ужином Рокфеллер провел дружеский десятиминутный разговор с Матером. Посетитель ушел с заказом на три миллиона долларов построить двенадцать кораблей, перевозящих руду, стальных монстров, которые превзойдут по размерам все, что когда-либо плавало в Великих озерах. Маттер пожал Рокфеллеру руку и больше его никогда не видел.

Учитывая, что ему предстояло построить большое число кораблей, Матер сообразил, что верфи сговорятся и заломят цены, поэтому прикинулся, что ему нужно всего один-два. Подав предложения, подрядчики с изумлением обнаружили, что каждый получил контракт. Эксплуатация такого флота требовала еще одного инженерного достижения: строительства специальных доков на озере Верхнем с длинными железнодорожными настилами, уходящими на сотни футов в воду. Судоходный картель озера в изумлении смотрел, как предприятие Рокфеллера грузит руду с невероятной скоростью десять тысяч тонн каждые шесть часов. Там, где шхуны брали четыре доллара двадцать центов за тонну, корабли Рокфеллера несли груз руды по цене восемьдесят центов за тонну.

Управлять флотом Матер отказался, и тогда Рокфеллер попросил Гейтса предложить опытную фирму как оператора кораблей. «Нет, – сказал Гейтс, все чаще показывая проблески причудливой независимости, – я не могу предложить фирму в данный момент, но почему бы не управлять ими самим?» Опешив, Рокфеллер ответил: «Вы же ничего не понимаете в кораблях, не так ли?» Гейтс признал, что нет, но назвал кандидатуру своего дяди, ЛаМонта Монтгомери Бауэрса. «Он живет на севере штата, и он в жизни не поднимался на корабль. Скорее всего, он не отличит нос от кормы, а морской якорь от зонтика, но у него есть здравый смысл, он честный, предприимчивый, проницательный и знает цену деньгам»87. Рокфеллер часто нанимал людей, основываясь на их общей способности, а не на конкретных навыках – сам Гейтс являлся тому главным примером, – и согласился с выбором.

Лысый элегантный Бауэрс обладал обширным послужным списком, от продажи мыла и управления агентством недвижимости в Омахе до продажи продуктов на севере штата Нью-Йорк. Во многом к радости Рокфеллера, он не только умело командовал флотом, но и значительно его расширил. В основном под эгидой расположенной в Кливленде «Бессемер стимшип компани», Рокфеллер приобрел пятьдесят шесть судов, крупнейший флот на Великих озерах и самая большая в мире коллекция рудовозов. Его положение в озерном судоходстве стало настолько недосягаемым, что он мог диктовать тарифы на озере Верхнем, как диктовали ему за несколько лет до того – ситуация побудила Эндрю Карнеги организовать конкурирующую «Питтсбург стимшип компани».

Гейтс растолковал Бауэрсу эксцентричные привычки господина Рокфеллера и сказал, что он не должен, ни при каких обстоятельствах, связываться с боссом. Большинство кораблей своей армады Рокфеллер даже не видел. Но однажды Рокфеллер неожиданно зашел проконсультироваться по вопросам поставок, и получился забавный разговор. «Вы вынуждаете меня нарушить приказы, данные мне вашим учреждением, господин Рокфеллер», – напомнил ему Бауэрс. «О, господин Бауэрс, я старею, – ответил Рокфеллер в своей чудной средне-западной манере. – Полагаю, мое учреждение иногда может мне позволить немного свободы!»88 Успех Бауэрса в управлении флотом, возможно, достоин сожаления, так как позже ему было поручено новое задание в другом горном предприятии в Скалистых горах, «Колорадо фьюел энд айрон», где он надолго покрыл позором имя Рокфеллера.

Успех Рокфеллера в Месаби привел к столкновению двух самых богатых людей Америки, Джона Д. Рокфеллера и Эндрю Карнеги. Деловой подход мужчин часто, как в зеркале, повторял друг друга, оба были подчеркнуто внимательны к деталям, беспощадно урезали цены и держали дивиденды на низком уровне. Оба боролись с собственной непризнаваемой жадностью, являлись первопроходцами в филантропии и гордились тем, что дружат с рабочими людьми. И все же они, судя по всему, не ладили. Каждое Рождество они обменивались подарками, Рокфеллер дарил Карнеги бумажный жилет, а Карнеги отправлял трезвеннику превосходный виски. В письмах к коллегам Карнеги часто посмеивался над Рокфеллером, отказываясь признать поражение и собственную недальновидность, и он страдал от заблуждения, что в предприятии Месаби Рокфеллер сговорился с коллегами из «Стандард Ойл». Услышав в первый раз о его пакте с Мерриттами, Карнеги заявил правлению своей сталелитейной компании: «Помните, «Рокафеллоуз [sic] энд Портер» будут владеть [железной дорогой] а это все равно, что владеть нефтепроводами – Производители особо ничего не сделают… Я не думаю, что люди «Стандард» сумеют создать монополию в руде, как в нефти, им не удавалось ни одно новое начинание, а у Рокфеллера сегодня репутация, как у одного из худших инвесторов в мире»89.

Карнеги, слишком снисходительно относившийся к Рокфеллеру, серьезно недооценил развитие дела с рудой. Он предпринял решительные шаги для контроля кокса и угля и решил, что руда всегда останется дешевой и в изобилии, и прямо сказал коллегам, что их «блестящие и талантливые молодые партнеры» не должны прикасаться к этому делу^90. Когда колоритный Генри Оливер из Питтсбурга попытался заинтересовать Карнеги совместным предприятием с Мерриттами, тот ответил нотацией: «Если и существует часть отрасли, которая не дает стимула, это руда»91. К счастью, подчиненные Карнеги не послушали его и взяли долю в руде Месаби. В результате «Карнеги стил» не была полностью исключена из лихорадки захвата участков в северной Миннесоте.

Карнеги, не сумев двинуться агрессивно, беспомощно смотрел, как Рокфеллер применяет к железной руде уроки, выученные на нефти, такие, как контролирование промышленности с помощью транспорта и подрывание конкурентов слишком низкими ценами, которым тем нечего противопоставить. Две тенденции промышленности в итоге вынудили Карнеги заключить сделку с Рокфеллером. По мере того как слияния объединяли сталелитейную промышленность, стало важным обеспечить надежные источники снабжения. И так как новые печи приспособили под руду Месаби, которая была дешевле грязи, она стала промышленным стандартом. К 1896 году пресса гудела домыслами, что Рокфеллер построит огромный сталелитейный завод в Кливленде или на юге Чикаго, сформирует стальной трест по модели «Стандард Ойл» и пойдет нос к носу с Эндрю Карнеги. Тем временем Рокфеллер влил еще девятнадцать миллионов долларов в Месаби, чтобы подкрепить свои операции с железными дорогами и судами.

Карнеги досадовал, что Рокфеллер, нефтяник, имел такое выдающееся предвидение в деле с железной рудой. В частной переписке он выпускал раздражение в мелких уколах, упоминая его насмешливо, как Рокафеллоу, а позже – как человека-катастрофу, Рекафеллоу. В декабре 1896 году смирившийся Карнеги наконец согласился на масштабную сделку. Он обещал принять весь объем производства главных выработок Рокфеллера (минимум шестьсот тысяч тонн руды) по самой минимальной цене двадцать пять центов за тонну. Но в обмен на такую невероятную скидку Карнеги соглашался отправить весь объем и еще шестьсот тысяч тонн с его собственных шахт по железным дорогам Рокфеллера и на его судах. Это были такого же рода договоренности услуга за услугу, которых Рокфеллер достигал с железными дорогами, монополизируя нефтяную промышленность. Чтобы заключить перемирие, Карнеги обещал воздержаться от покупки новых месторождений Месаби или транспортирования железной руды, если Рокфеллер откажется от любых замыслов соорудить сталелитейный завод. Поколение спустя, Карнеги все еще хвалился этой сделкой перед комитетом Сената. «Знаете, мне греет сердце думать, что я обошел Джона Рокфеллера в сделке»92. На самом деле сделка была запоздалой попыткой Карнеги исправить собственную ошибку.

Мелкие конкуренты решили, что пережить союз крупнейшего добытчика и крупнейшего потребителя железной руды невозможно, и Карнеги с Рокфеллером ловко выгадали. Как и с нефтью, цены на руду скользнули ниже, обанкротив малодоходных добытчиков и скрепив альянс Рокфеллера – Карнеги. С завершением десятилетия за оставшиеся участки Месаби разразилась яростная конкуренция. Цена акций «Лейк супериор консолидейтед», которые Рокфеллер купил за десять долларов в 1894 году, взлетела до шестидесяти долларов в 1899 году, семидесяти долларов в 1900 году, затем до невероятных ста долларов в 1901 году.

* * *

Америка стояла на пороге эпохи экономической консолидации и видела, как тресты появляются во многих отраслях. То, что Рокфеллер совершил в нефти поколением раньше, теперь повторяли в стали, меди, резине, табаке, коже и других продуктах – во многом к обеспокоенности избирателей. Президентские выборы 1896 года четко прочертили идеологические линии. Кандидат от демократов Уильям Дженнингс Брайан, красноречивый оратор, которого обожали социалисты, популисты и сторонники серебряной партии, выступал против бывшего губернатора Огайо Уильяма Мак-Кинли, убежденного защитника тарифов, трестов и твердой валюты. Опасаясь президентства Брайана, предприниматели превратили кампанию Мак-Кинли в крестовый поход против неверных-противников трестов. «Стандард Ойл» поставил двести пятьдесят тысяч долларов в казну Мак-Кинли – половину всех вложений демократов, – а Рокфеллер отправил еще две с половиной руководителю кампании Марку Ханне. Для человека, обычно с пренебрежением относящегося к политикам, Рокфеллер продемонстрировал необычную страсть к Мак-Кинли, заверив: «Я не вижу, что мы еще можем сделать, чтобы служить стране и нашей чести»93.

Деловое сообщество отреагировало на победу Мак-Кинли, как будто Америка благословенно спасена от революции, настроение обобщилось в поздравительной телеграмме от Ханны Мак-Кинли: «Бог у себя на небесах – все правильно с миром»94. За следующие нескольких лет в деловых кругах укрепилась новая вера в неизбежность и несравненную эффективность монополий. Марк Ханна, которого пресса теперь прозвала «Доллар Марк», громко заявлял, что антитрестовский закон Шермана никогда не позволит помешать этой тенденции в администрации республиканцев.

Американская экономика, простимулированная испано-американской войной, золотой лихорадкой на Клондайке и успокаивающим присутствием Мак-Кинли, рванула вперед в конце 1890-х годов и выдвинула Соединенные Штаты по сравнению со всеми другими государствами в промышленном потенциале. В стране, которая все еще любила изображать себя состоящей из мелких предприятий, огромные компании охватывали рынки от побережья до побережья. В 1897 году сатирик Финли Питер Данн заметил: «Я видел, как Америка распространилась от Атлантики до Тихого океана с филиалами «Стандард Ойл компани» в каждом поселении»95. Между 1898-м и 1902 годами сто девяносто восемь трестов или гигантских новых корпораций появились в угольной, сахарной и других отраслях, порождая рост ответной реакции. На антимонопольной конференции в Чикаго в 1898 году Уильям Дженнингс Брайан вызвал рев своих приверженцев, прокричав: «Одна из великих целей правительства – это вдеть кольца в носы свиней!»96 Администрация Мак-Кинли, верная своим обещаниям, стояла на страже новых корпоративных гигантов.

Волна слияний принесла инвестиционным домам Уолл-стрит новое центральное значение, так как по сравнению с капиталом, который требовался новым трестам, ресурсы провинциальных банков и частных лиц казались крошечными. Только престижные фирмы Уолл-стрит, такие как «Дж. П. Морган энд компани» или «Кун, Лёб» могли привлечь зарубежный и внутренний капитал, необходимый для этих транзакций. Переключив внимание с железнодорожных облигаций на ценные бумаги промышленности, они создали новые тресты, выпустили свои ценные бумаги, припрятали акции для себя и тщательно выбрали своих руководителей. Сколь сильно ни осуждали реформаторы тресты, они будоражили многих инвесторов, которые впитывали волну за волной новые выпуски, спонсируемые Уолл-стрит. Многие американцы содрогнулись перед гигантскими новыми концернами, но были и многие другие, которые пытались выяснить, как получить с них прибыль.

Когда в конце 1900 году Дж. П. Морган решил создать стальной трест, он знал, что ему придется связаться с двумя закоренелыми циниками по поводу Уолл-стрит: Карнеги, хозяином сталелитейных заводов, и Рокфеллером, королем железной руды. Морган беспокоился, что Карнеги расширит производство до готовых продуктов из стали и будет угрожать его недавно созданной «Федерал стил компани», а Карнеги опасался обратного маневра от Моргана. И оба, Карнеги и Морган, были обеспокоены сообщениями, что Рокфеллер вложится в сталелитейные заводы. Чтобы предотвратить переуплотнение и междоусобные ценовые войны, Морган решил начать новое стальное объединение.

Морган не был в восторге от необходимости брать в расчет Рокфеллера, который насмехался над Уолл-стрит, финансируя свой трест из отложенных сбережений и держа денежные резервы, не уступающие многим банкам. Он хорошо знал и о близких отношениях Рокфеллера с Джеймсом Стиллманом из Национального городского банка. Когда Морган раздумывал о слиянии с Лондонским домом Бэрингов в 1904 году, его коллега, барон Ревелсток, доложил впоследствии партнеру, что Морган «едко поносил растущую силу евреев и публики Рокфеллера, и говорил не раз, что наша фирма и его единственные в Нью-Йорке состоят из белых мужчин»97.

Во многих аспектах Рокфеллер и Морган являлись прямой противоположностью друг другу, живым контрастом между аскетом и сибаритом, «круглоголовым» и «кавалером». Предводитель англо-американских финансовых кругов, Морган, из родовитой семьи, получивший дорогое образование в Америке и Европе, был непревзойденным представителем делового мира. Более сорока лет он являлся главным проводником британского капитала, финансирующего железные дороги и промышленность Америки. Порывистый и напыщенный, Морган был импульсивным и горячим, не умел долго держать внимание. В своей конторе на Уолл-стрит, 23, казалось, он управляет набегами, блестящими краткими суждениями. Морган любил роскошь и жил в мире ультрабогатых, с гигантскими сигарами, прекрасным портвейном и огромными паровыми яхтами.

Для Рокфеллера Морган воплощал собой все грехи гордыни, роскоши и высокомерия. Они познакомились в особняке Уильяма Рокфеллера на реке Гудзон и сразу же друг другу не понравились. «Мы перекинулись несколькими приятными словами, – отметил Рокфеллер. – Но я видел, что господин Морган был очень похож на господина Моргана; очень надменный, склонный смотреть сверху вниз на других людей. Я посмотрел на него. Со своей стороны, я никогда не понимал, почему любой человек должен считать себя столь великим»98. Для Моргана Рокфеллер был слишком сухим и щепетильным, лишенным человеческих прелестей и пороков. И как мог он не ворчать на бесстыдного человека, создавшего картель без него?

Тем не менее оба мужчины ненавидели конкуренцию, как разрушительную силу, опасным образом устаревшее понятие. Годами Морган арбитрировал споры президентов железнодорожных компаний, помогая им делить территории, и создание промышленных трестов стало логичным переходом в его карьере. Когда судья Элберт Г. Гэри проинформировал Моргана в начале 1901 года, что ни один стальной картель не может не учитывать долю Рокфеллера в Месаби, Морган отказался. «У нас есть все, чему мы можем уделить внимание», – сказал он Гэри. Гэри продолжил упорствовать, и Морган мрачно согласился, что им следует включить «Лейк супериор консолидейтед айрон майнз» и «Бессемер стимшип» в «Юнайтед стейтс стил».

«Как мы собираемся получить их?» – спросил он. «Вы поговорите с г-ном Рокфеллером», – предположил Гэри. «Не думаю», – парировал Морган. – «Почему?» – «Он мне не нравится». «Господин Морган, – резко возразил Гэри, – речь идет о деловом предложении огромной важности для стальной корпорации, и вы позволите личному предубеждению помешать вашему успеху?» «Не знаю», – ответил Морган^99.

По всей вероятности, в отношении Моргана к надменности примешивалась робость, так как Рокфеллер оставался одним из немногих людей, кого он не мог устрашить. Смирившись, Морган попросил Рокфеллера о встрече на Бродвей, 26. Объяснив, что он отошел от дел и не появляется в конторе, Рокфеллер ответил, что будет счастлив принять его на 54-й Западной улице. Рокфеллер знал, какое преимущество в торге дает пауза в последнюю минуту, и с удовольствием дразнил ведущего банкира Уолл-стрит. Придя к Рокфеллеру домой, после вежливого обмена любезностями Морган сухо задал вопрос о цене участков руды. Рокфеллер вскинул руки в притворном отчаянии, напомнил Моргану, что отошел от дел и попросил обсудить сделку с его двадцатисемилетним сыном, «который без сомнений будет рад» поговорить с ним^100. Это было неприкрытое оскорбление, но банкир ворчливо сказал, чтобы Младший пришел к нему в контору на углу Брод-стрит и Уолл-стрит.

Получая удовольствие от своей хитрости, Старший и Младший тянули время с организацией встречи и чуть не переиграли сами себя. Затем, утром 25 февраля 1901 года Генри Роджерс подошел к столу Младшего и спросил: «Не хотели ли бы вы пойти со мной встретиться с господином Морганом?»101 Чувствуя, что пришло время избавить Моргана от страданий, днем Младший отправился к нему с Роджерсом. Теперь пришел черед Моргана вести себя снисходительно. Когда Роджерс и Младший вошли в его кабинет, он что-то обсуждал со своим партнером Чарльзом Стилом и даже не посмотрел в их сторону. Стил ушел, Морган наконец поднял глаза, и Роджерс представил Младшего. Морган пожаловался на задержку и сказал, что дела следует закончить в течение двадцати четырех часов. Младший объяснил, что потребовалось время, чтобы оценить собственность. «Ну и, – рявкнул Морган, сердито глядя на Младшего, – какова ваша цена?»

Если Морган полагал, что имеет дело с хористом, он был разочарован. Проявив неожиданную отвагу, о которой не подозревал никто, даже сам Младший, он отрезал: «Господин Морган, я думаю, произошла ошибка. Я пришел сюда не продавать. Насколько я понял, вы хотели бы купить»102. Он попросил Моргана назвать цену, которую его отец может принять или отказаться. Для Младшего это был момент откровения: он вел бой с властелином Уолл-стрит. Когда Морган ненадолго вышел, Генри Роджерс, ошеломленный, посоветовал Младшему смягчить тон, но Младший ответил, что имеет в виду каждое слово и что они с отцом «абсолютно безразличны к вопросу вступления в консолидацию»103. Напряженное противостояние завершилось компромиссом: Морган и Младший договорились, что Генри Клей Фрик выступит честным брокером и установит цену, приемлемую для обоих. Уходя, Младший спросил Моргана, может ли его отец взять долю в стальном синдикате. Приняв еще один удар, Морган ответил, что сумма подписки уже превышена и что он слишком затянул с запросом. Так как Морган уже выделил пять миллионов долларов для Уильяма Рокфеллера и Джеймса Стиллмана, он понимал, что Джона Д. это заденет.

Младший вернулся на Бродвей, 26, и немедленно написал родителям, рассказывая о бесцеремонности Моргана и о своем ответе. «Для завершения дела предполагалось напоследок подмести комнату, а мы казались крошками в углу, которые, конечно же, следует вымести, они и должны быть выметены, и очень неприятно обнаружить, что они все еще на полу»104. Родители были счастливы, что Младший дал отпор Моргану. Его отец, зачитывая письмо вслух Сетти, останавливался через несколько предложений и восклицал: «Великий Цезарь, а Джон славный малый!» Сетти – настоящая спартанская мать – была поражена не меньше. «Несомненно, ты мастерски провел переговоры, – написала она в ответ, – ты такой тихий и неприметный и в словах, и в манерах. Владение собой выигрывает битву, так как это означает владение другими»105. Восторженный ответ родителей Младшего, возможно, скрывает облегчение от невысказанных сомнений, так как оба задавались вопросом, справится ли он с требованиями, возложенными семейным состоянием.

После встречи Морган торопил Фрика посетить Рокфеллера в его имении в Покантико. Желая избежать огласки, Фрик сел в экипаж после наступления темноты, и кучер ждал у парадных ворот, пока Фрик и Рокфеллер прятались за кустарником. «Вероятно, газеты сделали бы из этого изрядную историю – что мы жались в кустах в темноте?» – размышлял Рокфеллер позже^106. Как всегда, он был осмотрительным и отстраненным, не раскрывал свои карты. «Как мой сын сказал господину Моргану, я не стремлюсь продать собственность. Но, как вы понимаете, не хотел бы стоять на пути достойного предприятия. Я все же откровенно не согласен с тем, что вероятный покупатель произвольно назначает «предельную цифру», я не могу заключить сделку на таком основании»107. Фрик наконец сказал ему, что оценка судьи Гэри предприятий Рокфеллера на пять миллионов долларов ниже их настоящей стоимости, Рокфеллер кратко ответил: «В таком случае я доверяю вам представлять меня»108. С характерным для него искусством минимализма Рокфеллер завершил эпохальную встречу примерно за пятнадцать минут. 28 февраля Гейтс и Младший начали переговоры с Фриком на Бродвей, 26, сохраняя принятую линию поведения, основанную на отсутствии у Рокфеллера жажды продавать. Всего через две недели бумаги Рокфеллера отразили невероятное событие, изменившее ход переговоров. Гейтс заказал новые карты потенциальных отложений руды вдоль Месаби, и выяснилось, что, возможно, существуют еще не открытые залежи. Младший истолковал катастрофичные новости отцу: «До настоящего дня мы полагали, что контролируем практически все запасы руды в гряде. Глядя на новую карту, информация о которой известна только нам, мы склонны пойти на сделку»109. После этого Рокфеллеры немного смягчили свои позиции на переговорах, и этому поспособствовали отношения между Младшим и Фриком, настолько крепкие, что Младший позже стал распорядителем имущества Фрика. «Я не встречал никого в деле, к кому бы испытывал большую приязнь и в ком был бы больше уверен, чем в господине Фрике», – сказал Младший отцу в середине марта^110. Переговоры упростило и заявленное решение Рокфеллера не выжимать последний пенни, чтобы «произвести благоприятное и дружеское впечатление на господина Моргана», – как выразился Младший^111.

При всем при том Рокфеллер собрал фантастический доход при создании «Юнайтед стейтс стил», первой корпорации, стоившей миллиард долларов и первого треста, превысившего «Стандард Ойл» по размерам. Акции «Консолидейтед», купленные в 1893 году по десять долларов за акцию, достигли денежного эквивалента в сто шестьдесят долларов в 1901 году. Гейтс и Младший заключили соглашение с Фриком, что Рокфеллер получит восемьдесят миллионов долларов за пакет «Консолидейтед» – половину в виде простых акций «Юнайтед стейтс стил» и половину в привилегированных – и еще восемь с половиной миллионов долларов за пятьдесят шесть озерных судов флота «Бессемер». Гейтс оценил, что пятьдесят пять миллионов долларов из восьмидесяти восьми – это чистый доход. Сделка по «Юнайтед стейтс стил» раздула стоимость активов Рокфеллера за двухсот миллионов долларов (три с половиной миллиарда долларов сегодня) и сделало его вторым богатейшим человеком Америки. С другой стороны, он чувствовал себя позади Эндрю Карнеги, который получил свою долю в триста миллионов долларов в облигациях за продажу «Карнеги стил». Но этот момент отметил зенит богатства Карнеги, тогда как Рокфеллер только разогревался.

Гейтс, сопровождавший операцию Месаби, не постеснялся потребовать свою долю. Когда он предоставил устный отчет о прибыли в пятьдесят пять миллионов долларов, Рокфеллер поблагодарил его за достижение и тихо пробормотал: «Спасибо, господин Гейтс – спасибо!» Гейтс смерил Рокфеллера ровным вопросительным взглядом. Долгое время он показывал почти сыновье почтение по отношению к боссу, но теперь хорошо понимал, чего он сам стоит. Воспользовавшись моментом, он храбро сказал: «Спасибо недостаточно, господин Рокфеллер». Рокфеллер был вынужден пересмотреть решение и, судя по всему, выдал достаточно большой бонус, хотя Гейтс никогда не раскрывал его точную сумму^112. Несмотря на преклонение перед своим наставником, Гейтс годами досадовал на свою компенсацию и иногда опускался до скверных шуток о жадности Рокфеллера.

Некоторое время казалось, что стальной трест поможет наладить отношения между Рокфеллером и Дж. П. Морганом. Будучи одним из крупнейших акционеров «Юнайтед стейтс стил», Рокфеллер потребовал и получил места в правлении для себя и сына. И все же финансовые различия быстро испортили их отношения с Морганом. Рокфеллера расстраивали расточительные дивиденды «Юнайтед стейтс стил», хотя сам он был их крупным получателем. В 1904 году в знак протеста он ушел из правления, ни разу не посетив собрания, и оставил Младшего представлять себя. К 1911 году Рокфеллеры ликвидировали последние из их вложений в «Юнайтед стейтс стил». Следующие два года Морган использовал приемы негласной мести, продолжая приписывать Рокфеллеру позиции похуже в более слабых синдикатах, исключая его из более выгодных дел. Гейтса всегда удивлял успех Моргана. «Он кажется человеком, не способным на спокойное разумное размышление; жертвой череды необдуманных порывов»113.

* * *

Прежде чем оставить подвиги Рокфеллера в сфере железной руды, следует отметить заметные потери этого предприятия: его и без того сложные отношения с братом Фрэнком. В 1890-х годах Фрэнк оставался вице-президентом «Стандард Ойл, Огайо» и приносил домой щедрую зарплату, несмотря на его продолжительные отсутствия в Кливленде и пренебрежительное безразличие к бизнесу. Вспыльчивый как никогда, он писал коллегам из «Стандард Ойл» сварливые письма, вынуждая Джона и Уильяма выступать посредниками. Фрэнка разъедала обида, и он часто впадал в неуправляемые приступы ярости, которые усиливал его алкоголизм.

Фрэнк никак не мог обуздать азарт. Желая посостязаться с большой добычей братьев, он вновь и вновь брался за безрассудные рискованные предприятия. Из лучших побуждений Джон подпитывал пристрастие Фрэнка к игре, хотя Фрэнк часто не осознавал источник займов. Джон и Уильям продолжали выплачивать сто восемьдесят тысяч долларов по закладной на его ранчо в Канзасе и выручили его, когда в 1893 году Фрэнк остался без урожая. Щедрость братьев только подчеркнула зависимость Фрэнка и еще больше озлобила его. Выделяя ссуды, Джон следовал своим обычным бухгалтерским правилам, которые всегда применял в обязательной негибкой манере. Тем не менее зачастую Фрэнку было удобно обижаться на отказ брата идти на компромисс в своих деловых принципах.

Лучшим другом Фрэнка в то время был грубоватый ирландец Джеймс Корриган. Они вместе охотились, держали прилегающие владения в Огайо и часто вместе инвестировали. Корриган, красивый мужчина с тяжелым подбородком и бычьей шеей, был популярным кливлендским предпринимателем, любящим подраться. В начале 1880-х годов он продал несколько нефтеперегонных заводов Джону Д., который дал ему первую работу и считал другом. В качестве оплаты за один из заводов, Рокфеллер выдал Корригану две с половиной тысячи акций «Стандард Ойл». С этими деньгами Корриган купил половину доли во «Франклин айрон майнинг компани» в штате Висконсин в районе озера Верхнего – инвестиция, вначале подогревшая интерес Рокфеллера к Месаби. Джон ссудил Фрэнку деньги на вторую половину, взяв акции на горное дело в качестве залога. Позже, не без причины, Джон Д. печально утверждал: «Ни мой брат, ни Корриган не имели причин жаловаться на мое поведение. Я сделал Джеймсу Корригану его состояние. Я сделал и брату его состояние»114.

Когда разразилась паника 1893 года, Джон Д. повел себя образцово. Они с Уильямом согласились отменить закладную на ранчо Фрэнка в Канзасе. Корриган тем временем взял еще больше займов у Джона Д., обеспечивая долг своими акциями «Стандард Ойл» более чем на четыреста тысяч долларов; долг Фрэнка брату превысил восемьсот тысяч долларов – тринадцать миллионов сегодня. В результате Джон Д. приобрел значительную власть над двумя мужчинами, так как сохранил в качестве залога их акции горного дела «Франклин», акции «Стандард Ойл» Корригана и акции Корригана в озерном флоте.

Когда паника усилилась, Рокфеллер отказался снять обременение, несмотря на мольбы Корригана, что с помощью озерных судов он соберет еще денег. В октябре 1894 года Корриган попытался взять еще сто пятьдесят тысяч долларов у Джона без дополнительного залога. Джордж Роджерс кратко проинформировал Корригана, что «господин Рокфеллер выделил все, что следовало под собственность «Франклин», и, если только он не предложит другой залог, я более чем уверен, господин Рокфеллер не сможет выручить его»115. Когда Корриган совсем перестал выплачивать проценты, Рокфеллер подождал год, затем потребовал вернуть долг. Он предложил Корригану выкупить его две с половиной тысячи акций «Стандард Ойл» по сто шестьдесят восемь или сто шестьдесят девять долларов за акцию, что покрыло бы его четыреста тысяч долга.

Для оценки стоимости пакета адвокат Корригана попросил Рокфеллера предоставить детальную информацию об акциях, активах, инвестициях и заработках треста за предыдущие пять лет. Рокфеллер отказался раскрывать такую деликатную информацию. «Ценные бумаги, которые вы упоминаете, имеют хорошо известную рыночную стоимость, которая публикуется в газетах каждый день», – ответил Рокфеллер адвокату^116. В то время немногие компании публиковали ежегодные отчеты. Фрэнк интерпретировал поведение брата, как мрачный заговор. Несколько лет спустя он сказал Иде Тарбелл, что, когда встретился с ним, чтобы попросить отсрочку для Корригана, Джон сказал: «Фрэнк, убеди Корригана продать мне акции «Стандард Ойл». Он в трудном положении. Он никогда не выберется, а я могу получить акции с тем же успехом, как и любой другой человек»117. Фрэнк расценил это как готовность Джона уничтожить Корригана, чтобы заполучить акции, и посоветовал другу не продавать ни при каких обстоятельствах.

В феврале 1895 года Корриган в конце концов продал акции «Стандард Ойл» Джону Д. по сто шестьдесят восемь долларов за акцию. Рокфеллер заплатил рыночную цену, примерно столько же, сколько заплатил коллегам в «Стандард» за их акции в том месяце. Один из руководителей «Стандард», Джозеф Сип, говорил, что Рокфеллер даже не оставил акции Корригана себе, а распределил между коллегами. Однако еще до конца месяца акции поднялись до ста восьмидесяти пяти долларов, а затем еще выше. Вместо того чтобы винить судьбу, Корриган решил, что его обманули, и в апреле 1895 года написал об этом Рокфеллеру. Получив письмо, Рокфеллер был потрясен. «Возможно ли, что «Джим Корриган» решил написать мне такое письмо, – ответил он, – после того, как я был неизменно добр к нему всю жизнь?»118 Через несколько лет, возможно, помня о деле Корригана, Рокфеллер наставлял сына: «Джон, никогда не одалживай деньги друзьям; это испортит вашу дружбу»119.

Рокфеллер не был ни Санта-Клаусом, ни Скруджем, он был просто твердым несентиментальным кредитодателем. Действительно, залога у него было более чем достаточно, чтобы покрыть займы Корригана в четыреста тысяч долларов, но он проявил терпение и ждал год после прекращения выплат. Гейтс даже жаловался, что Рокфеллер возится с ним. Корриган потянул до июля 1897 года, затем подал иск, утверждая, что потребовалось много времени, чтобы вручить повестку Рокфеллеру. Задержка с большей вероятностью была связана с тем, что акции «Стандард Ойл» продолжали расти в цене и подскочили почти до трехсот пятидесяти долларов за акцию из-за щедрой дивидендной политики Арчболда. Корриган выдвинул ультиматум: либо Рокфеллер вернет ему акции «Стандард», либо выплатит ему пятьсот долларов за акцию. Назначенные судом арбитры получили редкий доступ к конфиденциальным цифрам «Стандард Ойл» и решили, что поведение Рокфеллера было безупречным. Фрэнк, хотя и горячо настаивал, что Джон обманул его лучшего друга, продолжал выпрашивать у брата деньги и годом позже занял еще сто тридцать тысяч долларов. Все еще не зная о всей скопившейся желчи у Фрэнка, Джон набросал заметку для своих документов в феврале 1896 года, написав о Фрэнке: «Он приятен и вежлив и, я думаю, ценит то, что я делаю для него»120.

После дела Корригана Фрэнк, казалось, сходил с ума по поводу брата. Он начал появляться на Бродвей, 26, или на широкой веранде в Форест-Хилл, громко требуя встречи с ним. Из-за иска Корригана, находящегося в процессе рассмотрения, Джон принимал его только в присутствии секретаря, чтобы записывать, что он говорит. В 1898 году Джон сказал Уильяму, что Фрэнк теперь угрожает ему и попросил вмешаться. Джон вел долгие разговоры с пьяным Фрэнком, делавшим крайне оскорбительные замечания в его адрес. Фрэнк считал, что брат так богат, что должен простить все его долги. Джон не согласился, и пропасть между ними стала еще шире. В их последнюю встречу они шли вместе по улице, и Джон сказал ему: «Фрэнк, я всегда буду тебе братом»121. Больше они ни разу не разговаривали и не виделись друг с другом.

Одержимый неприязнью к брату, Фрэнк решил совершить символический разрыв с ним. Когда в 1898 году в Кливленде Джон воздвиг высокий обелиск на семейном участке кладбища Лейк-Вью, Фрэнк выкопал гробы двух своих умерших детей и перенес на другую часть кладбища. «Никто моей крови, – заявил он, – никогда не будет покоиться в земле, которую контролирует этот монстр, Джон Д. Рокфеллер»122. Вскоре Фрэнк, его жена и три дочери ушли из Баптистской церкви на Юклид-авеню.

Даже после этих непростительных оскорблений Джон позволил Фрэнку представлять себя в нескольких правлениях. Зарплата Фрэнка в его кормушке в «Стандард Ойл, Огайо» снизилась с пятнадцати тысяч до десяти тысяч долларов, но он продолжал забирать эти в основном не заработанные деньги до 1912 года. В сентябре 1901 года разорившись на спекуляциях, он сказал Уильяму, что подаст на банкротство, если не получит немедленного вливания восьмидесяти шести тысяч долларов. Когда Уильям тайно попросил Джона вложить половину суммы, Джон ответил: «Я возьму на себя половину восьмидесяти шести тысяч долларов, если ты берешь другую половину, но Фрэнк не должен знать, что я даю деньги»123. В 1907 году Джон и Уильям опять спасли Фрэнка от банкротства, гарантировав займы, которые Фрэнк получил у своего маклера.

После дела Корригана Фрэнк уже не считал нужным сдерживаться. Репортеры скоро прознали, что за провокационной цитатой о Джоне Д. надо обращаться к Фрэнку Рокфеллеру. Обсуждая дело Корригана, Фрэнк сказал одному репортеру: «Это предательство было лишь мелочью в долгой истории бессердечного злодейства моего брата… Кажется, ему вечно мало. Интересно, когда это закончится – это желание получить еще больше миллионов?»124 Джон никогда публично не комментировал эти тирады. К сожалению для репутации Джона, Фрэнк начал изрыгать эту ругань как раз в начале эпохи «разгребателей грязи». Часто цитируемые ремарки, исходящие от брата, оказывали невероятное влияние на публику, которая и не подозревала, что как раз в этой сфере жизни, в обращении с Фрэнком, поведение Джона Д. было безупречным.

Глава 21

Энтузиаст

Когда в середине 1890-х годов Рокфеллер ушел из мира коммерции, средний американец зарабатывал меньше десяти долларов в неделю. Средний доход Рокфеллера – ошеломляющие десять миллионов долларов в год в те славные дни до введения подоходного налога – не укладывался в головах людей. Из более двухсот пятидесяти миллионов долларов дивидендов, выданных «Стандард Ойл» между 1893 и 1901 годами, больше четверти отправилось прямо в сундуки Рокфеллера. В конце 1890-х годов акции «Стандард Ойл» взлетели, и одно периодическое издание подсчитало, что богатство Рокфеллера за 9 месяцев увеличилось на пятьдесят пять миллионов долларов (сегодня – девятьсот семьдесят два миллиона долларов). «Есть ли другой пример в истории мира, чтобы человек заработал пятьдесят пять миллионов долларов за девять месяцев?» – вопрошал автор передовицы^1. Рокфеллер становился Мистером Денежный мешок, синонимом богатства.

Кто-то мог бы подумать, что Рокфеллер, отойдя от дел, будет отдыхать, но он оставался в заложниках протестантской трудовой этики и вкладывал в занятия, связанные с отдыхом, ту же энергию, какую привнес в бизнес. «У меня не было опыта, как у большинства деловых людей, – сказал он позже Уильяму О. Инглису, – которые обнаруживают в наличии много времени»2. Уход Рокфеллера от дел был равным образом примечателен из-за того, чего он не делал. Например, он не имел страсти к путешествиям, заразившей других богатых людей в их пожилые годы, как Дж. П. Моргана. Он никогда не собирал предметы искусства и не расширял с помощью богатства свои связи и не обрабатывал модную публику. Не считая случайных знаков внимания от других магнатов, он водил дружбу все с теми же членами семьи, старыми друзьями и баптистскими священниками, которые всегда формировали его круг. Он не проявлял интереса к клубам старой аристократии, вечеринкам или организациям. Комментируя это, Ида Тарбелл заклеймила Рокфеллера как «социального калеку» и нашла у него комплекс неполноценности, из-за которого тот не осмеливался выходить за границы своей территории, хотя в действительности его поведение обеспечивало душевный покой^3. Когда кто-то высказал удивление Рокфеллеру, что он не зазнался, тот ответил: «Лишь глупцы раздуваются из-за денег»4. Он не испытывал неудобств с самим собой и ему не требовалось внешнее подтверждение своим поступкам. Можно критиковать его за отсутствие воображения, но не за слабость.

Поразительно, что Рокфеллер, такой серьезный в делах, невероятно любил игры и, отойдя от дел, начал понемногу резвиться. Тело его старело, но разум становился моложе и живее. Казалось, в эти поздние годы он хочет компенсировать отсутствие беззаботного детства, неожиданно демонстрируя значительную степень веселости своего отца. В 1890-х годах Кливленд охватило велосипедное помешательство, и каждую весну сотни ярких тандемных велосипедов, скользящих по Юклид-авеню, открывали «колесный сезон». Хотя ему было за пятьдесят, Рокфеллер присоединялся с мальчишеским воодушевлением. Твердо уверенный в необходимости одеваться соответственно, он накупил щегольских костюмов для езды, разных расцветок, с брюками-гольф, альпийскими шляпами и специальными чулками. Фредерик Гейтс был в Форест-Хилл, когда Рокфеллер начинал ездить, и смотрел, как Рокфеллер учится поворачивать, не спешиваясь. «Он начинал с широкого круга, – вспоминал Гейтс, – и затем ездил снова и снова, каждый раз сужая круг, пока, не касаясь земли, почти описывал заднее колесо»5. Как и в промышленности, Рокфеллер разбил езду на составляющие и затем оттачивал каждое движение. Ему, во многом в духе Большого Билла, нравились фокусы на велосипеде, он впрыгивал в седло, если кто-то придерживал велосипед или ехал, не держа руль, с зонтиком в руке. Благодаря велосипедной езде, Рокфеллер освоил основы строительного проектирования, предмет, который давно вызывал его интерес. Он захотел поехать на велосипеде вверх по крутому склону к дому на Форест-Хилл, и один инженер сказал ему, что нельзя найти практически выполнимый угол. «Нет ничего невозможного», – ответил Рокфеллер^6. Зарывшись в книги по проектированию, он нашел нужную цифру – градус три процента на инженерном языке – и, как и рассчитал, подъехал на велосипеде прямо к двери.

Рокфеллер не смог устоять перед другим повальным увлечением: гольфом. В 1899 году он останавливался в отеле в Лейквуде, штат Нью-Джерси, и играл в подковки с другом, Элайей Джонсоном, который хвалил его легкий стиль и почти непревзойденную игру. Джонсон пытался убедить Рокфеллера, что эти навыки могут хорошо послужить ему в гольфе. «Он смотрел сквозь меня своими спокойными серо-голубыми глазами и ничего не говорил», – вспоминал Джонсон^7. Наконец, он убедил Рокфеллера попробовать несколько свингов на травянистом закрытом местечке рядом с отелем. После нескольких подсказок, как позже говорил Джонсон в интервью, Рокфеллер отправил три мяча больше чем на сотню ярдов каждый.

«И это все?» – спросил Рокфеллер. «Да, это все, но вряд ли один человек из ста сделал бы то, что ты только что сделал сейчас. Они хотят сделать слишком много». У Рокфеллера проявились состязательные нотки: «Разве игроки не посылают мяч дальше этого?» – «Бывает, но дальние удары получаются только после долгих тренировок»8.

Рокфеллер решил подшутить над женой. Он пригласил тренера по гольфу, Джо Митчелла, приехать в отель и тайно дать ему уроки. Каждый раз, когда кедди видели, что приближается Сетти, Рокфеллер бежал прятаться в кусты. Через несколько недель он сказал ей небрежно, что гольф кажется очень приятным видом спорта и что он, пожалуй, попробует. Затем он подошел к колышку и послал мяч на сто шестьдесят ярдов (ок. 146 м) прямо по фервею. Немного поизумлявшись, Сетти покачала головой и сказала: «Джон, я могла бы догадаться. Ты делаешь все лучше и легче всех остальных»9.

2 апреля 1899 года, накануне своего шестидесятого дня рождения, Рокфеллер сыграл первую полную партию в гольф, завершив девять лунок за шестьдесят четыре удара. После этого он страстно занялся этим видом спорта. Он не всегда был сильным игроком, но играл пугающе точно, его свинг был таким четким, что казалось, время замирает. «У него самый медленный замах, какой я видел, – сказал один партнер. – Такое впечатление, что он длится минуты»10. Рокфеллер и игру разобрал, как метод производства. Заметив, что в конце удара он поворачивает правую ногу, он распорядился прижать его ногу к земле проволочными воротцами от крокета – рискованный трюк, от которого он отказался, как только исправил ошибку. Так как он поднимал голову во время удара, он нанял кедди, напоминающего при первом ударе «Держите голову ниже». Одно время Рокфеллера раздражало, что он все время делает неверный удар вудом. Чтобы выявить источник проблемы, он заказал кливлендскому фотографу снимки удара, хронометраж, позволивший ему выяснить суть ошибки. Позже он записал фильмы своей игры и внимательно их изучал. С таким же усердием он записывал все свои очки в гольфе в пухлые маленькие книжечки, включая имена, даты и места.

Страсть Рокфеллера к гольфу была связана с его состоянием здоровья в 1890-х годах, что превратило его в сторонника физической культуры. «Если играть в меру, гольф – это не только захватывающая игра, но и ценная помощь здоровью», – советовал он друзьям^11. Его врач и частый партнер по гольфу, доктор Гамильтон Биггар, утверждал, что гольф омолаживал Рокфеллера, почти дошедшего до срыва. «С тех пор как он с таким вкусом занимается, его лицо заметно изменилось, – заявил он репортеру. – Кожа больше не бледная и морщинистая, а упругая и с румянцем»12. В более поздние годы Рокфеллер отказался от ходьбы и ездил от лунки к лунке на велосипеде, чтобы сохранить энергию для игры. Будучи уже старым человеком, чтобы еще больше поберечь силы, он садился на велосипед, и его толкал кедди. Ничто не могло удержать его от утренней игры. Если шел дождь или слишком ярко светило солнце, кедди прикрывал его большим черным зонтом в течение всей игры. Его свита держала галоши для слякоти, свитеры для прохладной погоды и полотенца, чтобы вытирать клюшки в моросящий дождь.

Гольф сделал Рокфеллера более общительным, он проявлял жизнелюбие, которое заглушалась в годы «Стандард Ойл». Для человека, уходящего от личных обсуждений, гольф давал идеальный способ социализации в очень структурированной лишенной рисков среде с десяти пятнадцати до полудня каждое утро. Приходя на поле, он паясничал, задавая общий шутливый тон, и люди отвечали тем же. Он напевал гимны или популярные песни, рассказывал смешные истории и даже читал короткие стихи собственного сочинения. Одна из его любимых шуток описывала известного священника, который жульничал в гольфе; искусный подражатель, Рокфеллер изображал духовное лицо, тайком подталкивающего мяч за стволом дерева. Гольф проявил его природный шутовской талант, которому он никогда не позволял проявляться раньше. «Нам не подобает радоваться неудачам других, – написал он дочери Бесси, – но в прошлую субботу я побил в гольф четверых мужчин… Это было очень неправильно, и, конечно, я никогда больше не буду так поступать»13.

Рокфеллер установил несколько табу для поведения на поле, в том числе нельзя было обсуждать никакие пожертвования, ни деловые, ни благотворительные. Нарушители этих правил повторного приглашения не получали, и в данном вопросе Рокфеллер не шел на компромисс. Он хотел оставить все общение на гольф-площадке на легком, немного нереальном уровне и отклонял любой серьезный разговор. Он находился среди людей, но был окружен собственной завесой молчания, был изолированной фигурой среди толпы, устанавливающей условия социальных отношений.

* * *

Несмотря на свое уникальное значение для роста американских городов и промышленности, Рокфеллер оставался в душе сельским мальчиком и теперь уехал подальше от города. Возможно, наследием его детства на севере штата проявилась его любовь к домам на холмах с просторными видами на воду. Он искал способ сбежать из Манхэттена, и его особенно привлекала река Гудзон, на которой Уильям устроил свою усадьбу на тысяче акров (ок. 400 га). Джона Д. трогала красота реки и царственное побережье с холмистыми фермерскими землями вокруг и живописными деревнями. Когда во время паники 1893 года цены на землю упали, он купил четыреста акров (ок. 160 га) в Покантико-Хиллс в Норт-Тарритаун чуть к югу от Роквуд-Холл. Хотя он размышлял о доме на выходные или укромном местечке летом, у него не было точного плана. «Как я говорил вам перед приездом, – написал он Сетти в начале сентября 1893 года, – у меня нет никакой схемы касательно новой собственности на Гудзоне, только владеть ей и позволить будущему определить, как [мы] захотим использовать ее»14.

Эти места привлекали Рокфеллера природной красотой, а не элегантными соседями. «Он выбрал дом в Покантико-Хиллс за великолепные виды на Гудзон и горы Катскилл, это один из самых великолепных пейзажей в Америке», – рассказывал Гейтс, сопровождавший его в первую поездку^15. Собственность включала неровные холмы Кайкат-Хилл, название пошло от голландского слова, означающего место обзора – откуда открывались превосходные виды на реку и отдаленные Палисады. Как и в Форест-Хилл Рокфеллер просто взял обставленный дом, скромное строение с широкими верандами, известное как Парсонс-Вентворт-Хаус. По своему обычаю он продолжал все годы перестраивать дом, увеличивая комнату там, сделав другую поудобнее здесь. Это был его собственный Уолден, место, где «красивые виды наполняют душу и где мы можем жить просто и тихо»16.

К 1900 году Рокфеллер приобрел еще тысячу шестьсот акров, и в итоге поместье Покантико-Хиллс расширилось до трех тысяч акров (ок. 1215 га), сквозь которые вились десятки миль дорожек и огражденных тропинок. Рокфеллер выносил расточительность до тех пор, пока стиль был строгим и не кричал о его богатстве слишком громко. Он избегал кричащих резиденций и не имел желания производить впечатление на других людей. Если чего он страстно и желал, так это уединения. В какой-то момент Рокфеллер решил, что ему нужно приобрести небольшой участок в углу, которым владел Томас Бердсалл. Он предложил прекрасную цену и сказал, что купил бы и близлежащую полоску земли, на которую Бердсалл мог бы перенести свой дом. Бердсалл отказался, и Рокфеллер приказал управляющему окружить проблемную собственность высочайшими кедровыми деревьями, какие тот сможет найти, погрузив дом в вечный полумрак. Бердсалл уступил.

Почти сразу, только подхватив лихорадку гольфа в 1899 году, Рокфеллер сделал четыре лунки в Покантико. «Мама и отец без ума от гольфа, – писал Младший близкому другу по колледжу в 1900 году. – Отец играет от четырех до шести часов в день, и мама несколько часов»17. Уильям Такер, тренер по гольфу из близлежащего Ардсли, регулярно занимался с Рокфеллером. К 1901 году титан нанял архитектора гольф-полей, Уильяма Данна, создать поле на двенадцать лунок, и ему спроектировали поле из девяти лунок для Форест-Хилл. Храбро стараясь угодить отцу, Младший брал уроки в течение года, но он не был создан для состязаний и предпочитал более уединенное удовольствие верховой езды.

В какой-то момент Рокфеллер решил, что должен играть в гольф в Покантико ежедневно. В начале декабря 1904 года в округе Вестчестер выпало четыре дюйма (ок. 10 см) снега, и Элайе Джонсону позвонил Рокфеллер, приглашая поиграть двумя парами. Ошеломленный Джонсон возразил, что они не могут играть в снегу, Рокфеллер ответил: «Просто приезжайте и посмотрите». Пока они разговаривали, бригада рабочих с лошадьми и снеговыми плугами усердно разгребали снег с пяти фервеев и гринов; наутро Джонсон обнаружил переливающееся зеленое поле, выхваченное из зимнего пейзажа. «У нас не было игры лучше», – сказал Джонсон^18. Рокфеллер играл при любой погоде. «Вчера утром я играл, когда термометр в тени показывал 20 по фаренгейту (6 °C), – хвалился он племяннице в 1904 году. – Было и правда холодно на этих холмах Покантико, но полезно для моего здоровья»19. Чтобы партнерам было теплее, он раздавал бумажные жилеты, они стали фирменным подарком.

Гольф стал его величайшей слабостью. Постоянной бригаде в Покантико было поручено держать лужайки очищенными, и рабочие часто выходили рано утром, вытирая росу с травы специальными косилками, валиками и бамбуковыми шестами. Бухгалтерская книга начала 1906 годов показывает, что Рокфеллер потратил пятьсот двадцать пять двести одиннадцать долларов и сорок семь центов личных средств за предыдущий год, выделив головокружительную сумму двадцать семь тысяч пятьсот тридцать семь долларов и восемьдесят центов – или четыреста пятьдесят тысяч в долларах 1996 года – на гольф^20.

* * *

Другой богатый человек мог бы перебраться к себе в поместье и отдыхать, но для Рокфеллера значительная часть очарования лежала в строительстве и тяжелом труде. Сначала он заказал фирме Фредерика Лоу Олмстеда, которая проектировала Центральный парк и многие другие парки, сделать ландшафт в Покантико. Затем сам взялся за работу, оставив внешним фирмам роль советников и построив наблюдательную башню, чтобы с ее помощью заложить сады. Рокфеллер имел талант к ландшафтному дизайну и с удовольствием пересаживал деревья высотой до девяноста футов (ок. 27 м). К 1920-м годам в Покантико располагались одни из крупнейших в мире питомников, где он высаживал до десяти тысяч молодых деревьев и иногда продавал с прибылью.

Рокфеллер опроверг обобщение Торстейна Веблена, что богатые люди обладают «инстинктивным отвращением к вульгарным формам труда», так как всегда верил в достоинства ручного труда^21. Вместе с сыном он заложил сложные маршруты и оформил потрясающие виды, самостоятельно руководя рабочими. «Сколько миль дорог провел я в то время собственноручно, – размышлял он, – не умею сказать даже приблизительно, но работал довольно основательно и за отметкою дорог задерживался иной раз так поздно, что уже темнота мешала дальнейшей работе, порою не видны были даже отметочные столбики и флажки»22. Он приобрел такой навык, что строил дороги без инженера. «Я думаю передвинуть этот холмик, – говорил он, быстро оценивая объем материала. – На скорую руку я бы сказал, что здесь около шестисот пятидесяти тысяч кубических футов (198 120 м^3) почвы»23.

Дома Рокфеллер, как и в «Стандард Ойл», по-отечески относился к подчиненным. Среди его трехсот рабочих, в основном негров и итальянцев, он запретил сквернословие и даже пытался купить и закрыть единственную таверну в Тарритауне. Хотя он был требовательным и не платил высокие зарплаты, он никогда не кричал на подчиненных и разговаривал с ними терпеливо и внимательно, иногда приглашая посидеть у костра и поговорить.

Увлеченность Рокфеллера поместьями, возможно, произошла из его страха перед широкой публикой и предпочтением защищенной домашней атмосферы. Как отметил один из первых биографов: «Повсеместно проклинаемый, истощенный физически и нервно, он был вынужден почти три десятилетия назад скрыться за каменными стенами, оградами с колючей проволокой, железными воротами»24. Он предпочитал общаться на домашней территории, где гостям приходилось подчиняться его правилам и его графику. Его также беспокоили террористические акты. В начале 1892 года Джордж Роджерс сказал Сетти, что только что получил письмо, подписанное «Правосудие или Уничтожение», с предупреждением об отправке запакованной бомбы^25. Такие угрозы представляли дилемму для Рокфеллера, так как он хотел держать земли открытыми для посещений. Наконец, он решил защитить себя, имея надежное частное ядро из четырехсот – пятисот акров (ок. 160–200 га), с домами семьи и полем для гольфа, окруженное заборами и под охраной. Людям разрешалось гулять по оставшейся части поместья при условии, что они без машин. Десятилетиями Покантико являлся раем для пеших туристов и всадников, делая земли Рокфеллера и эксклюзивными, и демократичными.

* * *

Отойдя от дел, Рокфеллер подчинил многие вещи преобладающей цели долголетия. «Я надеюсь, ты хорошо заботишься о своем здоровье, – сказал он однажды Младшему. – Это религиозный долг, и ты совершишь столь много для мира, если будешь здоровым и сильным»26. Его баптистский отказ от табака и алкоголя сделал его естественным сторонником умеренного образа жизни, он был уверен, что добродетельные привычки целебны. «У меня прекрасное здоровье, – говорил он в поздние годы. – Какая компенсация за отсутствие театров, клубов, ужинов, разгулов, которые разрушили здоровье многих моих знакомых долгие-долгие годы назад… Я довольствовался холодной водой и горячим молоком и с удовольствием спал. Какая жалость, что такие простые радости недоступны многим людям!»27

Добрым приятелем Рокфеллера был доктор Гамильтон Ф. Биггар. Они встретились в 1870-х годах в ранние дни на Юклид-авеню, когда Рокфеллер, играя в жмурки с детьми, носился как сумасшедший по гостиной и задел дверной косяк; доктор Биггар пришел зашить рану и остался в семье. Биггар родился в Канаде, после Гражданской войны переехал в Кливленд и стал ведущей фигурой в приобретающей популярность гомеопатической медицине. Он поднялся до профессора анатомии и клинической хирургии в местном колледже гомеопатического госпиталя и в числе его пациентов были Уильям Мак-Кинли и Марк Ханна. Гомеопатия, основанная немецким врачом Самуэлем Ганеманом (1755–1843) и преобладающая в Америке XIX века, лечила заболевания с помощью ничтожного количества веществ, которые в крупных дозах вызывали болезнь. По просьбе Биггара Рокфеллер служил вице-президентом и попечителем колледжа гомеопатического госпиталя, предоставляя деньги на землю, здание и обучение. Это был поразительный парадокс – филантроп, который создаст Рокфеллеровский институт медицинских исследований и сделает больше, чем кто-либо, для развития научной медицины в ХХ веке, испытывал эмоциональную привязанность к традиционным лекарствам. Рокфеллер иногда курил листья коровяка в глиняной трубке, для излечения проблем с дыханием и навсегда сохранил некоторое подозрение к врачам медицины. «Доктор пришел ко мне сегодня, – однажды рассказывал он сыну. – Он не давал мне лекарство, какое я хотел, а я не брал лекарство, какое он прописал, но мы мило побеседовали»28.

Грузный, высокий, с круглым лицом, питавший слабость к котелкам и цепочкам для часов, доктор Биггар разделял любовь Рокфеллера к байкам и язвительным остротам, и они получали удовольствие от добродушных подкалываний друг друга. Так как Биггар одевался более франтовато, чем его богатый друг, в их совместных поездках многие люди думали, что «титан» именно он. Больше, чем кто-либо, доктор Биггар вызывал дружелюбие Рокфеллера, что видно по его описанию Рокфеллера: «У него тонкое чувство юмора, он любит пошутить, моментально дает остроумные ответы, интересный собеседник и благодарный слушатель»29.

Доктора Биггара любили не все. На некоторых, как официальный врач Рокфеллера, выдающий медицинские сводки прессе, он производил впечатление напыщенного и корыстного. Были врачи, считавшие его шарлатаном с умелым подходом к больному. Одним таким сомневающимся был президент Гарварда Чарльз Элиот, который как-то сказал Фредерику Гейтсу, что большинство докторов Гарварда считают Биггара ни на что не годным. По словам Элиота, в 1901 году у Биггара был срыв, и Рокфеллер оплатил ему путешествие в Европу, чтобы восстановиться. Пока того не было, у Рокфеллера возобновился приступ гидроцеле, скопление серозной жидкости, которое Биггар объявил неизлечимым. Рокфеллер вызвал доктора из Гарвардской медицинской школы, «который не только быстро избавил его от болей, но за месяц вылечил, что, как сказали господину Рокфеллеру, невозможно», – рассказывал Элиот Гейтсу девять лет спустя^30. После этого Рокфеллер консультировался и с другими врачами, особенно с пожилым немцем по имени доктор Генри Н. Мюллер, но Биггар был часто рядом с ним и имел продолжительное влияние на его взгляды.

К началу 1900-х годов доктор Биггар часто пророчествовал в прессе, что Рокфеллер доживет до ста лет (чем, без сомнения, завоевал симпатии патрона), и он стал таким ревностным ходатаем за принципы здоровья Рокфеллера, что было сложно сказать, где заканчивается Биггар и где начинается Рокфеллер. В 1907 году Биггар назвал свои простые и понятные правила долголетия: «В пятьдесят американскому коммерсанту следует меньше беспокоиться, воздерживаться от спиртных напитков и табака и сделать игру «Бог – на свежем воздухе» главной целью в жизни»31. Со временем Биггар добавил совет вставать из-за стола немного голодным, а Рокфеллер подчеркнул девять часов сна ежедневно, включая долгую сиесту после обеда.

Есть основания полагать, что Рокфеллер испытывал ужас перед смертью более обычного. Годы спустя, он играл в гольф двумя парами в Ормонд-Бич, штат Флорида, и один партнер, некий господин Харви, решил, что у него приступ несварения. Рокфеллер взял его за руку и сказал несколько успокаивающих слов, затем Харви упал на землю с сердечным приступом. Вызвали врачей, Харви занесли в дом, и полчаса спустя он умер. Рокфеллер, поначалу столь участливый, без церемоний покинул место действия. Как вспоминал другой партнер по гольфу: «Господин Рокфеллер отвернулся, быстро пошел к машине и уехал. Мне всегда казалось, что он не хочет становиться свидетелем смерти»32. Нигде в своих обширных записях он даже намеком темы смерти не касается.

Казалось, Рокфеллер верит, если следовать определенным правилам, смерть будет обходить человека стороной. Крайне разборчивый в диете, отдыхе и упражнениях, он сократил все до рутины и ежедневно следовал одному расписанию, вынуждая окружающих подчиняться его графику. В письме сыну Рокфеллер приписывал свое долгожительство готовности отказаться от требований общества. «Я объясняю мое хорошее состояние почти безрассудной свободой при выборе своих действий и жестким следованием правилам, так я получаю значительное количество отдыха, и тишины, и досуга, и это окупается сторицей каждый день»33.

Часть его несгибаемого плана по достижению ста лет заключалась в том, чтобы идти по жизни спокойно и неторопливо. Он рассчитывал и берег свои силы и гордился ненормально слабым пульсом: «Это указывает на способность удерживать и сохранять равновесие»34. В ранние годы он боролся с укрощением характера и очищением ума от мелких раздражений; теперь у него было медицинское объяснение очистки системы от бурных эмоций, особенно гнева. «Это производит в крови много токсинов, они отравляют систему гневающегося человека. Он утомляется и становится менее эффективным, не говоря уже о том, что стареет и изнашивается раньше времени»35. Беспокойства также следовало избегать. «Я уверен, что беспокойство вызывает больше нагрузки на нервы, чем тяжелый труд»36. Этот взгляд еще больше поощрял его избегать спонтанных, потенциально конфликтных встреч с людьми.

Рокфеллер был неравнодушен к массажу и другим видам манипуляций с телом. В начале 1900-х годов он стал страстным поклонником остеопатии, которая пытается восстановить структурную целостность тела через манипуляции со скелетом и мышцами, и уговорил Сетти и Лют пройти процедуры. В восторженном всплеске эмоций в 1905 году он рассказывал сыну, что, пока находился в Форест-Хилл, остеопатия принесла ему большую пользу, и он «более благодарен, чем я могу сказать тебе за мое хорошее здоровье, которое позволяет мне выполнить в два или три раза больше работы, как утверждает миссис Таттл [его телеграфистка], чем я выполнял, когда она приезжала сюда раньше. Остеопатия! Остеопатия! Остеопатия!»37 Когда сторонники более продвинутой медицины – которую развивала, по иронии судьбы, филантропия Рокфеллера – попытались провести законодательство против остеопатов, Рокфеллер поспешил на защиту. «Я верю в остеопатию, – диктовал он секретарю, – и если кто-то из наших людей на Бродвей, 26, может сказать или сделать что-то в помощь остеопатам в это время, я буду благодарен»38. При посещении остеопата родилась одна из самых известных шуток Рокфеллера. Остеопат хрустнул его позвонками, и Рокфеллер сказал усмехнувшись: «Слышите это, доктор. Они говорят, что я владею всей нефтью в стране, а у меня недостаточно даже для смазки собственных суставов»39.

В начале 1900-х годов пресса все еще распространяла нелепые истории о том, что Рокфеллер переваривал только молоко и печенье и держал открытым предложение в миллион долларов любому, кто вылечит его желудок. Самый мерзкий миф утверждал, что для выживания ему требуется материнское молоко, которое ежедневно его кедди тайком привозит ему в термосе на поле для гольфа. Тысячи писем сыпались на Бродвей, 26, предлагая лекарства для желудка. Рокфеллера эти странные слухи приводили в недоумение. Приближаясь к восьмидесяти годам, он сказал устало: «Сегодня множество людей в стране верят, из-за этих ложных слухов, что я в таком печальном состоянии, что отдам все, чем владею на земле, лишь бы излечиться. Я не знаю никого, кто был бы здоровее меня – и вот»40. Биггар, действительно, прописал хлеб и молоко, когда в 1890-х годах у Рокфеллера были проблемы с пищеварением, и в начале 1900-х годов он продолжал регулярно пить молоко и сливки, веря, что «свежее молоко это прекрасная пища для нервов»41. Но, когда в конце 1890-х годов его здоровье восстановилось, он вернулся к разнообразной пище, которую ел медленно и крошечными порциями. У него была простая, но здоровая диета: зеленый горошек и стручковая фасоль из сада, рис, ячменный отвар, салат-латук, рыба, черный хлеб и запеченный картофель дважды в день.

В начале 1900-х годов грузные заправилы, подобно Моргану, воплощали собой процветание эпохи, тогда как Рокфеллер весил всего сто шестьдесят пять фунтов (ок. 75 кг). Оставаясь аскетичным протестантом, он осуждал переедание, предупреждая, что оно вызвало больше болезней, чем любая другая причина. Он никогда не ел горячую пищу, ждал, чтобы блюда остыли и предлагал гостям начинать без него. Еда для Рокфеллера была топливом, а не источником чувственных удовольствий. «Он не понимал, зачем кто-то будет есть конфету, если эта конфета человеку не полезна, просто потому что любит конфеты», – объяснял Младший^42. Однажды, у Рокфеллера появилось нехарактерное для него пристрастие к мороженому, и он робко просил доктора Мюллера снять запрет. «Если бы у меня было разрешение от вас есть очень мало мороженого время от времени, это было бы особое отступление от правил, которое я бы весьма ценил, но вы доктор», – сказал он кротко^43.

Самый специфический медицинский совет Рокфеллера – и вечный бич его гостей за ужином, – чтобы люди пережевывали каждый кусочек по десять раз, прежде чем проглотить. Он так добросовестно придерживался этой практики, что даже советовал людям жевать жидкости и сам катал напитки во рту. Он продолжал есть еще полчаса после того, как гости заканчивали. По его мнению, было важным для пищеварения задержаться за столом на час или около того после ужина. Чтобы провести время, он играл с гостями в салонную игру под названием «Нумерика», разновидность состязательного пасьянса. Как баптист, он не мог играть в карты, поэтому у него были специальные квадратные карточки вместо обычных покерных колод. Играть могло любое количество гостей, и Рокфеллер раздавал десять центов победителю и пять – проигравшему. Игра требовала определенной быстроты реакции на цифры, и Рокфеллер от постоянной практики приобрел такой опыт, что часто присуждал десять центов себе.

* * *

Американцам Джон Д. Рокфеллер более поздних дней врезался в память как лысый худощавый человек, высохшее ископаемое. Но до того как в начале 1890-х годов у него начались проблемы со здоровьем, те немногие репортеры, которые проникали в его святая святых, поражались его молодому виду. Из его переписки видно, что проблемы с выпадением волос начались раньше, чем представлялось; в 1886 году, сорока семи лет, он уже заказывал бутылочки с восстановителем волос. В 1893 году потеря волос, или алопеция, у Рокфеллера неожиданно усилилась, он пытался справиться с проблемами пищеварения и волновался по поводу финансирования Чикагского университета.

Общую алопецию, или полную потерю волос на теле, приписывают многим причинам, от генетических факторов до сильного стресса, но наверняка известно примечательно мало. Для Рокфеллера начало заболевания совпало с его срывом в начале 1890-х годов. В 1901 году симптомы заметно ухудшились, Сетти пометила в записной книжке, что в марте этого года «у Джона начали выпадать усы, и выпали все волосы на теле к августу»44.

Изменения в его внешнем виде поражали: он неожиданно стал выглядеть старым, одутловатым, сгорбившимся – почти неузнаваемым. Казалось, он постарел на поколение. Без волос изъяны его лица стали более выраженными: кожа казалась сухой, как пергамент, губы слишком тонкими, голова крупной и бугорковатой. Вскоре после потери волос Рокфеллер отправился на ужин, который задавал Дж. П. Морган (один из немногих публичных ужинов, которые он посетил) и сел рядом с удивленным Чарльзом Швабом, новым президентом «Юнайтед стейтс стил». «Я вижу, вы меня не узнаете, Чарли, – сказал Рокфеллер. – Я господин Рокфеллер»45.

Алопеция пришла перед началом эпохи «разгребателей грязи» и разрушительным образом сказалась на образе Рокфеллера: он стал похож на безволосого людоеда, лишенного всей молодости, теплоты и привлекательности, и на людей это производило мощное впечатление. Некоторое время он носил черную шапочку и становился впечатляюще похожим на худощавого прелата эпохи Ренессанса. Один французский писатель заметил, что «в своей шелковой шапочке он напоминает старого монаха инквизитора, как на картинах в испанских галереях»46.

Алопеция сломила дух Рокфеллера – для большинства людей оказывается сокрушительным психологический эффект, – и он без устали пустился в лечение. Биггар начал с ним режим по восстановлению волос, при котором шесть дней в неделю он принимал фосфор, а на седьмой – серу. Когда эти средства не помогли, Рокфеллер решил купить парик. Поначалу он смущался и не хотел надевать его, потом попробовал однажды в воскресенье в Баптистской церкви на Юклид-авеню. Перед службой он стоял в кабинете пастора, нервно поправляя парик и говоря о том, каким это будет тяжелым испытанием для него в церкви. Когда парик был хорошо принят, Рокфеллер почти по-мальчишески ликовал. Вскоре он привязался к парику, говоря дочери Эдит: «Я в нем сплю и играю в гольф, и я удивлен, что так долго обходился без него, полагаю, это была значительная ошибка»47. Он так полюбил парики, что начал носить сменные, разной длины, чтобы создать впечатление, что волосы растут, а затем подстригаются. У него даже были парики для разных случаев: гольф, церковь, короткие прогулки и так далее. Но при всем своем богатстве, Рокфеллер никак не мог найти идеальный парик. Он начал с модного мастера на улице Кастильон в Париже, но разочаровался, когда через какое-то время пружинки проткнули каркас и вышли наружу. Затем он перешел к кливлендскому изготовителю, но его продукция имела другой неприятный дефект: ткань основы садилась, и парик неожиданно начинал скользить по лысине. То, что Бог взял, как представляется, не может быть идеально восстановлено.

До того как волосы Рокфеллера выпали, люди отмечали контраст между ним и его часто болеющей женой. Затем, внезапно, алопеция, казалось, сравняла их в возрасте. Джон и Сетти жили в счастливом браке, пусть даже и скованном формальностями. Играя с детьми или во время гольфа с приближенными, Джон был способен на шумное веселье – он мог резвиться и развлекаться. Сетти – мягкая, приветливая, очаровательная – пряталась за стенами своего мира религии и верила в Джона, как в супермена. Один наблюдатель описал ее, как «полную достоинства, простодушную пожилую даму, с приятным лицом, мягкой речью, совершенно без тщеславия», для которой Джон «после всех долгих совместных лет оставался героем»48. Когда реформаторы окрестили ее героя злодеем, она нашла убежище в христианстве, ее разум вознесся к чистым религиозным высотам, оставаясь над гвалтом политических споров.

Сложно точно определить дату, когда из полной жизни способной женщины Сетти превратилась в инвалида. Она никогда не отличалась крепким здоровьем: уже в 1880-х годах Младший выполнял многие домашние обязанности, например, покупал ковры и следил за ремонтом, потому что у его матери не хватало сил. К началу 1890-х годов она жаловалась на «общую прострацию»49. Джон всегда рассказывал ей о делах, и в 1893 году все еще отправлял ей подробные рассказы о руде Месаби. Затем неожиданно в середине 1890-х годов его письма стали пустыми и бесцветными, полными банальных описаний погоды, прогулок в саду и гольфа, и оставались такими двадцать лет. Сложно избавиться от впечатления, что он специально на цыпочках обходил неприятные темы из уважения к ее хрупкому состоянию.

Сетти страдала от такого количества странных симптомов и непонятных недугов, что сложно поставить точный медицинский диагноз. В 1890-х годах она жаловалась на астму и колит, а также на эпизодические проблемы с глазами и спиной. Учитывая проблемы с кишечником, врачи распорядились отказаться от фруктов и овощей и перейти на диету, богатую молоком, сливками, маслом и яйцами. Поначалу Сетти не была привязана к постели. Они с Джоном выбирались на долгие поездки перед обедом, а около 1900 года она часто пробиралась на поле для гольфа после обеда и проходила несколько лунок. В апреле 1904 года в разгар публикаций Иды Тарбелл в «Мак-Клюрз мэгэзин» у нее был приступ, возможно, легкий удар, почти парализовавший ее. В дневнике она написала: «Доктор Аллен считает, понадобится два года самого спокойного образа жизни, чтобы вновь прийти в себя. Это я принимаю и буду благодарна каждый день, что все не становится хуже»50. Джон отвез ее в Форест-Хилл, она грелась на солнышке на крыльце и слушала, как он читает вслух из книги епископа Брента «С Богом в мире». Полностью она так и не восстановилась.

Образ Сетти, идущий от семьи, это неизменно образ стоической матери. «Все, что ей посылалось, она принимала, – однажды написала ее дочь Эдит, – и с безропотным терпением переносила телесную хрупкость»51. Но люди посторонние видели меньше терпеливого благородства. Она всегда была тактична со слугами, а теперь стала капризной и требовательной. «Горячее молоко следовало приносить в одиннадцать часов каждое утро, – вспоминал один из секретарей Рокфеллера Г. В. Симс. – Салфеточку, которую приносили вместе с молоком, горничной следовало положить между безымянным пальцем и мизинцем – иначе все неправильно»52. Она просила сиделок достать шали из середины большой стопки, не потревожив другие. Все вокруг нее ходили на цыпочках.

Джон научился подлаживаться и уговаривать ее, чтобы в результате сделать по-своему. Сиделки часто чахли в удушающей жаре, какой требовала Сетти, боясь открывать окно. Джон входил вальсируя и говорил: «Мама, не думаешь, что стоит приоткрыть окно вот на столько?» – Он показывал пальцами щелочку. Она отвечала: «Очень хорошо, Джон, если ты так считаешь». Он давал знак сиделкам, пока она не видит, отрыть его гораздо больше^53. Джон обращался с женой очень нежно, но его поведение теперь стало зачастую церемонным. Если она долго засиживалась с гостями, он брал ее под руку и объявлял: «Теперь спокойной ночи, маме пора спать»54.

На портрете 1905 года работы Артура фон Феррариса Сетти изображена в очаровательном черном платье, волосы зачесаны наверх, в руках она держит молитвенник и кажется печальной, но чуткой и мудрой. Она все решительнее цеплялась за религию и писала детям на возвышенном языке проповедей, говоря Младшему, когда он собирался в путешествие, что ее «Бог благословил больше, чем столь многих матерей, моими детьми, моими драгоценными сокровищами – одолженными мне на время, их следует вернуть, когда придет зов»55. В двадцать первый день рождения она поздравила сына: «Будешь ты дома или нет, ты не сможешь отметить день рождения лучше, чем той серьезной работой, какую, я знаю, ты даешь Богу и спасением душ твоих друзей студентов»56. Казалось, ей никогда не приходило в голову подсказать своим детям хорошо провести время.

Инвалидность Сетти, должно быть, мучила Рокфеллера. С детства он испытывал особую симпатию к женщинам и очень любил их компанию. Он не помышлял о внебрачных связях, как, возможно, делали другие магнаты. Он оставался верным Сетти и своему баптистскому воспитанию, и у него всегда стоял перед глазами Большой Билл, напоминая об опасностях бродяжничества. Джон долго жил, осознавая греховность человека. Пока была жива Сетти, насколько мы можем судить, он держал под контролем свои любовные порывы и оставался примерным главой семьи.

* * *

Рокфеллерам оказалось сложно справляться с несовершенством и ума, и плоти. Целый мир запретных пагубных чувств для них просто не существовал. Похоже, они верили, что, если отвести взгляд от неприятных вещей, они утратят остроту. По этой причине история старшей дочери Рокфеллера Бесси долго оставалась непостижимой тайной.

После того как Чарльз Стронг женился на Бесси в 1889 году, он некоторое время преподавал в Университете Кларка, а затем стал адъюнкт-профессором философии в новом Чикагском университете в 1892 году. Чувства по отношению к тестю у Чарльза были амбивалентные, но он не колеблясь пользовался его связями и щедростью. В 1895 году Стронгам пришлось уехать из Чикаго из-за плохого самочувствия Бесси. Как Чарльз сообщил своему наставнику в Гарварде Уильяму Джеймсу, здоровье его жены оставалось «таким хрупким, что кажется неразумным подвергать ее суровому климату Чикаго, и в результате я постоянно осел в Нью-Йорке»57. Чтобы Чарльз мог писать свои трактаты и жить с Бесси в Нью-Йорке, Рокфеллер выделил ему субсидию в тысячу долларов за год работы. Когда Бесси родила дочь, Маргарет, в Покантико в 1897 году, Рокфеллер объявил праздник для рабочих в поместье.

Так как Чарльз стал вольнодумцем, возможно, Рокфеллер опасался за бессмертную душу своей внучки. «Чарльз говорил Маргарет: «Бога нет», – вспоминала дочь Маргарет. – И мать, и отец сошлись во мнениях и договорились не портить ее непонятной верой»58. Возможно, зная об этих идеях, Рокфеллер очень хотел оставить Стронгов в Нью-Йорке. Он поручил Младшему поговорить с Сетом Лоу, президентом колледжа Колумбия, об учреждении должности профессора психологии для Чарльза, который все больше изучал психологию и философию. Младший предположил, что будет вежливее сначала создать кафедру, а затем бы колледж по своему выбору назначил его, а не унижать Чарльза открытым учреждением должности для него. Старший последовал совету и, убедившись, что Колумбия отдаст пост профессора Чарльзу, дал школе сто тысяч долларов в дар, по сути купив своему зятю работу при значительных расходах.

Некоторое время в начале 1900-х годов Рокфеллер часто виделся с Чарльзом и Бесси, отчасти благодаря своей новообретенной страсти к гольфу. Он отчаянно нуждался в месте, где мог бы продлить сезон гольфа, ограниченный в Покантико, и нашел его в модном курорте в Лейквуде, штат Нью-Джерси, где Джордж Гулд и другие богачи играли в поло, ходили друг к другу на чай, охотились с гончими и устраивали балы. Рокфеллер начал покупать собственность там в мае 1901 года, а год спустя появилась сказочная возможность. Охотничий и сельский клуб округа Оушен решил слиться с другим клубом и выехать из дома с полем для гольфа посреди семидесяти пяти акров (ок. 30 га) елей, пихт, сосен и тсуги. Эта ровная местность располагалась всего в восьми-девяти милях (ок. 13–14 км) от моря, здесь был «сладкий сухой воздух», – поделился Рокфеллер с другом, и он смог бы играть в гольф почти десять месяцев в году^59. Большой просторный трехэтажный деревянный дом – Рокфеллер всегда называл его Голф-Хаус – был снабжен полосатыми навесами, а с застекленной террасы открывался вид на овец, пасущихся на лужайке. Сюда попасть можно было только по дорожке из крошки голубоватого песчаника, которая вилась через густой лес – идеально в целях безопасности. Расширив дом и добавив земли, Рокфеллер пересадил в новое владение тысячи деревьев из Покантико. Ему нравилось это спокойное место. «Я убежден, что восстановил здоровье, – писал он другу из Лейквуда в 1903 году. – Я чувствую себя лучше, чем многие годы ранее… Я верю, что улучшением состояния я обязан моей новой привычке играть в гольф»60.

Рокфеллер купил небольшой Клаффин-коттедж в Лейквуде, чтобы обеспечить себе компанию: Чарльз и Бесси останавливались там три сезона. По словам частого гостя, Уильяма Джеймса, это было унылое место. Когда в 1903 году вышла первая книга Стронга «Почему у ума есть тело», Джеймс превозносил ее: «…безупречная работа, достойная восхищения за четкость утверждений и тщательный анализ, блестящая и, вероятно, будет часто использоваться студентами философии»61. Приезжая в Лейквуд, Джеймс сопровождал Чарльза в прогулках вокруг озера, и они часто размышляли, устраиваясь на опавшей хвое. Во время одной из таких прогулок Джеймс высоко оценил себя и его, повернувшись к Стронгу: «Я Иоанн Креститель, а ты Мессия»62. И все же Джеймс был многограннее Стронга и начал опасаться этих поездок в Лейквуд, где чувствовал себя в ловушке вечных научных разговоров. Чарльз мог превратить приятные выходные в бесконечный семинар, и Джеймс озвучивал жене Элис свое расстройство, примешивая к нему огромное восхищение Чарльзом. «Я ни разу не видел такой упорной, неутомимой, монотонной склонности ума к истине, как у него. Он идет по пунктам, каждый оттачивает, и у него, я думаю, самый ясный ум… Подозреваю, он вырастет из этого, он набирает скорость, он не стоит на месте»63.

Уильям Джеймс особенно радовался встречам в Лейквуде с Рокфеллером, который иногда появлялся за обедом сразу после игры в гольф и становился противоядием от Чарльза. Рокфеллер лишь изредка встречался с интеллигенцией, и тем ценнее описание, данное Джеймсом. Философ имел невероятный талант сжимать описание титанических личностей до миниатюрных набросков. Особенно его поражала сила воли Рокфеллера, и он написал Элис о первобытной мощи, исходящей от него, отметив, что Рокфеллер «очень глубокий человек», который произвел «большее впечатление об Urkraft [первобытной или изначальной силе], чем кто-либо, с кем я встречался». Джеймс был неожиданно очарован его радушным стилем: «Славный добрый Джон Д.… самый обаятельный человек». Завершая портрет, он поражался, как Рокфеллер мог быть «таким сложным, тонким, вкрадчивым, жестким, решительно плохим и решительно хорошим человеком»64.

«Уильям набросал еще более живое описание своему брату Генри:

Рокфеллер, как ты знаешь, считается самым богатым человеком в мире, и он определенно самая сильная и значительная личность из всех, кого я видел. Человек невероятной глубины и для меня достаточно непостижимый. Лицо Пьеро (ни волоса на голове и лице), подвижный, лукавый, квакерский, на первый взгляд не производит иного впечатления, кроме великодушия и совестливости, хотя говорят, что он величайший негодяй в коммерции, какого порождала наша страна, ненавистник городов и любитель открытого воздуха (в Лейквуде все время играет в гольф и катается на коньках) и т. д.»65..

Джеймс писал это, когда Ида Тарбелл воспламеняла общественное мнение против «Стандард Ойл». Он убеждал Рокфеллера отказаться от политики молчания и отражать атаки, позволить людям лучше познакомиться с ним. Когда в 1909 году Рокфеллер опубликовал свои мемуары в виде книги, Джеймс выразил одобрение: «Это то, что я предлагал вам много лет назад! Экспансивность прокладывает путь там, где это не удается сдержанности!»66

В 1902 году и без того сумрачный мир Чарльза и Бесси Стронгов неожиданно потемнел, когда Бесси, в возрасте тридцати шести лет столкнулась с новыми проблемами со здоровьем. Нельзя с уверенностью утверждать, что это был за недуг, но в одном письме к брату она ссылается на «очень слабое и ненадежное сердце»67. Мы знаем, что весной 1903 года ее состояние резко ухудшилось, так как осенью Чарльз написал Уильяму Джеймсу: «Миссис Стронг неплохо себя чувствует для своего состояния, спасибо; но у нее весной был приступ, который доставил некоторое беспокойство»68. Ее внучка позже утверждала, что Бесси «пережила удар и последующее ухудшение»69.

В прессе проскользнуло несколько кратких таинственных упоминаний о болезни Бесси, сообщали, что она ушла от общества в Лейквуде и ведет тихую жизнь, – общие фразы, даже мельком не передают трагедии. За ночь удар или состояние сердца превратил очаровательную молодую женщину в хрупкую и состарившуюся. Рокфеллеры всегда скрывали, что у нее помутился разум. Как написал друг Стронга, Джордж Сантаяна: «у нее, как они всегда говорили, хрупкое здоровье, что было эвфемизмом, означавшим не в своем уме»70. Бесси превратилась в полуинвалида, проводила почти весь день в кровати или медленно шаркала по коттеджу в серой шали, изможденная и сгорбленная. Иногда она впадала в нездоровые страхи о бедности, урезала расходы по дому, перешивала одежду, чтобы сэкономить, и сообщала друзьям, что больше не может позволить себе развлечений. В эти периоды Чарльз дополнял покупками ее спартанские заказы продуктов. В начале 1904 года, когда она мрачно удивлялась, как же они с Чарльзом выживут, у Бесси было четыреста четыре тысячи четыреста восемьдесят девять долларов двадцать пять центов с приблизительным годовым доходом двадцать тысяч тридцать долларов. Временами она сбрасывала свои надуманные заботы и весело объявляла, что они богаты.

Через некоторое время, перенесясь в мир мечты, Бесси начала бормотать на детском французском. Уильям Джеймс приехал однажды в Лейквуд и был поражен состоянием Бесси. Своей жене он передал слова Бесси следующим образом:

«M. James, cela me fait de joie de voir votre bonne figure, vous avez un coeur généreux comme mon papa. Nous sommes tres riches maintenant. Mais Papa me donne tout ce que je lui demande pour le donner a ceux qui ont besoin. Mois aussi j’ai un bon coeur». (Перевод: «Господин Джеймс, мне очень приятно видеть ваше милое лицо, у вас щедрое сердце, как у папы. Мы теперь очень богаты. Но папа дает мне все, что я попрошу, чтобы дать нуждающимся. У меня тоже доброе сердце».)

Пораженный, он позже сказал: «Это было, как в сказке»71. Для дочери Рокфеллера, посещавшей колледж, судьба была неописуемо печальна.

Чарльзу Стронгу, с его мощным интеллектом, ставшему сиделкой больной, вышедшей из ума Бесси, судьба подкинула горькую насмешку. Одинокий, эмоционально отрезанный, он скоро начинал скучать при любой беседе, не затрагивавшей философский диспут. Его письма Уильяму Джеймсу содержат немного личных отступлений и повседневных деталей, и читаются, как философские выжимки. Для такого человека остаться опекуном жены, сыпавшей невнятными речами, вероятно, стало невыносимым. Весной 1904 года нервный и уставший, Чарльз взял отпуск в колледже и уехал с Бесси в Европу. Он планировал проконсультироваться с французскими специалистами по нервным заболеваниям и надеялся, что жене поможет теплый климат южной Франции. Возможно, для Чарльза это был и шанс сбежать и от властного отца, и от тестя.

* * *

Эдит, младшую дочь Рокфеллера, как и Бесси, всю жизнь беспокоили проблемы с нервами. В отличие от Бесси болезни привели ее к одиссее непрерывного самоанализа, уникальной в анналах Рокфеллера. Она экспериментировала с психологией и другими сферами, чуждыми семье, подвергла догмы Рокфеллеров холодной проверке современным скептицизмом и угрожала испортить отношениям с отцом.

Казалось, что Эдит подкинута эльфами, настолько она была особенной из четверых детей. Там, где ее брат и сестры вели себя послушно, Эдит была несговорчивой, упрямой и прямолинейной. Однажды, подростком, она так сильно обняла, приветствуя, бабушку Спелман, что у той треснуло ребро. Она жадно читала, и в раннем возрасте испытала религиозные сомнения. В умной, но не склонной к размышлениям семье, у Эдит имелись интеллектуальные устремления. «Чтение всегда для меня важнее еды, – призналась она позже репортеру. – Кроме случаев страшного голодания, если на стол поставить бутылку молока и положить книгу, я потянусь к книге, потому что ум следует кормить больше, чем тело»72. Такой человек вполне мог найти жизнь Рокфеллера несколько холодной.

В 1893 году двадцатисемилетняя Бесси и двадцатиоднолетняя Эдит отправились в Филадельфию на лечебный отдых в Госпиталь ортопедических и нервных болезней, которым управлял знатный невропатолог и романист, С. Уир Митчелл. Специалист по женским нервным расстройствам, Митчелл ограждал пациенток от повседневного мира, запрещал внеплановые посещения и даже почту от родственников. Рокфеллер приехал к дочерям только раз в феврале 1894 года и поддержал их программу отдыха, массажа, хорошей еды и электрической стимуляции мышц. Бесси восприняла лечение лучше, чем Эдит, которой потребовался долгий дополнительный отдых в коттедже в Саранак-Лейк на севере Нью-Йорка.

В ноябре 1895 года сразу после восстановления Эдит вышла замуж за Гарольда Маккормика из Чикаго, только что окончившего Принстон. Он был сыном Сируса Маккормика, создателя механической жатки и основателя компании, впоследствии ставшей «Интернэшнл харвестер». Младший подружился с Гарольдом в школе Браунинг и стал непреднамеренным сводней. Во время Всемирной Колумбовой выставки в 1893 году он, Сетти и три его сестры отправились в Чикаго в частном железнодорожном вагоне и остановились у Нетти Фоулер Маккормик, безутешной вдовы Сируса, в ее особняке на Раш-стрит. Убежденные пресвитерианцы, щедро жертвующие на миссионерскую работу, Маккормики во многих отношениях напоминали семью Рокфеллеров. Они растили детей строго, давали им маленькие пособия и поощряли помогать бедным. Детям Маккормика тоже свойственна была умственная нестабильность, гораздо более губительная, чем употомков Рокфеллера.

Рокфеллеры осуждали моду богатых американцев выдавать дочерей замуж за титулованных европейцев и одобряли Маккормиков как строгую богобоязненную семью промышленников. Как наследнику состояния, Гарольду Маккормику не приходилось смягчать подозрения, которые, возможно, бросили бы тень на другого претендента на руку Эдит, и Джон, и Сетти нашли признаки его склонности к роскоши. Он был спортивным человеком, с яркими голубыми глазами и мечтательным взглядом, носил ювелирные запонки и расшитые жилеты. На фоне сдержанных родителей жены он выделялся свободной открытой манерой. Но при этом он хорошо ладил со Старшим и был единственным зятем, которому позволялось курить в присутствии Сетти.

Единственные опасения, которые имелись у Джона и Сетти по поводу свадьбы, были связаны с тем, что Гарольд пил. Несколько раз до свадьбы Рокфеллер пытался выжать из него обещание воздержаться от спиртного, но Гарольд каждый раз твердо отказывался. «Я не сомневаюсь, мы разделяем одни взгляды на разрушение, которое крепкие напитки несут миру, и на личную ответственность касательно этого, но я убежден, что для меня обещание на всю жизнь не будет к лучшему», – ответил Гарольд Рокфеллеру за два месяца до свадьбы. В качестве уступки он ненадолго победил свое пристрастие, прекратил пить. Старший опять получал угрозы, и Гарольд завершил записку, добавив: «Я огорчен, что тема эта возобновлена как раз в то время, когда вы, а значит и мы, имеем столько волнений и беспокойства по причине угроз»73.

В ноябре 1895 года Эдит и Гарольд должны были пожениться в Баптистской церкви на Пятой авеню на Манхэттене, но Гарольд простудился, и церемонию перенесли в отель «Бакингхэм». Перед церемонией Старший послал за дочерью, сказав, что им нужно в последней раз конфиденциально поговорить. Они остались наедине, вспоминала Эдит в более позднем интервью, и он сказал в своей исключительной манере: «Я привел тебя сюда, чтобы изложить просьбу, близкую моему сердцу, и просьбу, тщательно обдуманную». «Да, отец, – ответила Эдит, – но почему так серьезно… что за просьба так тебя волнует?» «Вот какая, дочь. Я хочу, чтобы ты обещала никогда не подавать алкогольных напитков в твоем доме… Обещай мне это и ни разу не пожалеешь». Как вспоминала Эдит: «Не подумав, я ответила «Ну конечно, отец», – и сразу же засмеялась над торжественностью, казалось бы, столь тривиальной просьбы»74. Заключив соглашение, отец и дочь начали церемонию, Эдит вошла в церковь, держась за руку отца, в тиаре из бриллиантов и изумрудов, подаренной ей Гарольдом. В прессе Эдит назвали «Принцессой «Стандард Ойл», а Гарольда «Принцем «Интернэшнл харвестер». Впоследствии Эдит была известна как Эдит Рокфеллер – Маккормик, что означало, что она планирует сохранить свои права и личность.

Детям Рокфеллер старался привить ускользающую в эти времена вещь – вечное пуританство. Но ему было суждено произвести на свет, по меньшей мере, одного бунтаря транжиру, и эта честь досталась Эдит. Проведя медовый месяц в Италии и наконец освободившись от сурового прошлого, они с Гарольдом переехали в величественный каменный особняк на Лейк-Шор-драйв, 1000, в Чикаго. В крепости Золотой Берег, забаррикадировавшись за высокой железной оградой, Эдит сражалась за первенство в обществе. Она храбро высвободила качества, которые Рокфеллер старался искоренить в детях – тщеславие, хвастовство, нарциссизм и гедонизм, – но они отчасти возмещались ее длительным самоанализом и просвещенной смелостью. В Чикаго, вдалеке от отца, Эдит выработала собственные взгляды и интересы.

Особняк Эдит был обставлен со всей претенциозностью королевских домов Европы, и чикагское общество болтало о ее «имперских комплексах»75. Гостей приветствовали лакеи, провожали в пышные залы, украшенные красивыми картинами и светильниками. Эдит решила, что Рокфеллеры произошли от благородных Ларошфуко, и этим объяснялись французские мотивы убранства всего дома. За ужином гости, иногда до двухсот человек, получали меню и карточки с именами, напечатанные по-французски и гравированные рельефными золочеными буквами. Серебряный сервиз с позолотой принадлежал Бонапарту, за каждым вторым стулом стоял навытяжку лакей. У Эдит был величественный императорский зал, в котором стояли королевские кресла Наполеона Бонапарта – два украшенных на спинке буквой N и два буквой B. Эдит спала в кровати Людовика XVI, а на тумбочке держала золотую шкатулку, подарок императрице Марии Луизе от Наполеона.

Эдит не стеснялась показывать себя. Она меняла одежды, как королева, ежегодно обновляя гардероб и всегда сверкая драгоценностями. На картине 1908 года изображена серьезная сероглазая Эдит – в тиаре, дорогом декольтированном платье, на плечи накинуто боа, – проницательно смотрящая на зрителя. Невысокая и стройная, она смело показывала щиколотки и носила на щиколотке золотую цепочку. На одном приеме она появилась в серебряном платье такого внушительного веса, что, как говорили, еле могла дышать. У нее была пелерина из двухсот семидесяти пяти шкурок животных, кропотливо сшитых вместе, едва не душащая ее. Без сомнений к ужасу отца, Эдит собрала коллекцию ювелирных украшений, которая вогнала бы в краску восточного владыку. У нее было ожерелье от Картье из десяти изумрудов и тысячи шестисот пятидесяти семи крошечных бриллиантов. На свадьбу родители подарили ей скромную нитку жемчугов за пятнадцать тысяч долларов, вскоре ее затмила нитка за два миллиона. В 1908 году, обнаружив, что Эдит и Гарольд занимают, чтобы поддержать эту роскошь, Рокфеллер высказал Гарольду: «Так как мое внимание было привлечено к этому предмету, я навел справки у Алты и Джона об их расходах и нахожу, что они составили меньше трети от ваших»76.

Зарок умеренности, данный Эдит, ограничивал ее как хозяйку. Заметив, что ее вечерам недостает некоторой искорки, она обратилась к Гарольду за объяснениями. «Моя дорогая, – сказал он, – разве ты не понимаешь, что горячие молодые чикагцы привыкли пить алкоголь? Им просто нужны их коктейли, их вино, их виски с содовой и ликеры»77. Ни один ребенок Джона Д. Рокфеллера не уклонялся от принесенной ему клятвы трезвости, поэтому Эдит пришлось изыскивать способы компенсации. «Я пригласила самых блестящих мужчин и женщин, – сказала одна одному репортеру. – Я давала музыкальные представления с величайшими артистами»78. Она подружилась с художниками, учеными и общественными деятелями и превратилась в главную покровительницу искусств, собирая антикварную мебель, кружево, восточное искусство и прекрасные книги.

Эдит никогда не любила гимны и разделяла любовь Гарольда к опере – она оплатила перевод нескольких либретто на английский, – и они часто закатывали ужин перед спектаклем. По привычке, любопытным образом пародирующей ее отца, Эдит держала небольшие ювелирные часики за столом во время ужина и следила, чтобы гости придерживались графика и прибыли в оперу вовремя. Когда она звонила о подаче следующего блюда, команда официантов быстро забирала тарелки у изумленных гостей, независимо от того, закончили они есть или нет. Эдит следовала иерархии и никогда не обращалась к большинству слуг напрямую, имела дело исключительно с двумя главными из них.

Можно смеяться над причудами Эдит и называть ее дилетанткой, но она была жарко предана делу, за которое бралась. Родив пятерых детей – Джона, Фоулера, Мюриэль, Эдиту и Матильду, – Эдит создала детский сад для девочек, с уроками на французском. Старший безумно любил ее старшего сына, Джона Рокфеллера – Маккормика, которого называли Джек. Зимой 1900–1901 года Джек и Фоулер приехали в Покантико, и оба мальчика подхватили скарлатину. Какие бы скрытые трения ни проходили между ними, Эдит с благодарностью вспоминала поведение отца во время болезни Джека. «Пока я живу, не забуду большую любовь и неутомимые усилия, которые ты приложил, чтобы спасти жизнь дорогого Джека, – написала она ему несколько лет спустя. – Совершенно забывая о себе и показывая любовь, напоминающую любовь Христа»79. Чтобы болезнь не распространялась, Рокфеллер соорудил специальную лестницу, которая позволяла детям и сиделкам спускаться из комнат больных на верхнем этаже на застекленную веранду, не заражая остальных членов семьи. Рокфеллер предложил одному врачу из Нью-Йорка полмиллиона долларов за спасение мальчиков. Тогда мало было известно о причинах и лечении скарлатины, и, хотя Фоулер поправился, Джон Рокфеллер – Маккормик умер в Покантико 2 января 1901 году, не дожив до четырех лет. Шок для Рокфеллера был не менее глубок, чем для Эдит и Гарольда. Позже ходила грубая сплетня, что Эдит узнала о смерти Джека от дворецкого во время званого ужина в особняке в Чикаго, но рассказ был фальшивкой. В то время Эдит была в Покантико.

Смерть Джека Маккормика укрепила Рокфеллера в решимости выделить деньги на медицинский исследовательский институт. Годом позже, в качестве памятника сыну, Эдит и Гарольд создали Институт инфекционных заболеваний Джона Маккормика в Чикаго. Среди выданных им грантов был грант исследователям в Университете Джона Хопкинса, которые выделили бактерию, вызывающую скарлатину, и подготовили платформу для лечения.

После смерти Джека Гарольд впал в депрессию. За его обаянием и веселостью постоянно крылась меланхолия, и теперь он обратился за психиатрической помощью в Швейцарию. В 1908 году он вернулся в качестве пациента в Психиатрическую клинику Бургхёльцли под Цюрихом под наблюдение доктора Карла Юнга. Эдит давно демонстрировала маниакально-депрессивные перепады настроения, которые только усилились после рождения Матильды в апреле 1905 года. Во время беременности Эдит болела, и они с Гарольдом летом уехали в автомобильный тур по Европе, оставив малышку с Джоном и Сетти. После кратковременного улучшения здоровья, весной Эдит вновь заболела, и ей с запозданием диагностировали туберкулез почек. Рокфеллер знал, что неприятности дочери не только физические по природе, но и психологические, и заметил брату Гарольда Сирусу, что Эдит «потребуется тишина и покой некоторое время после всей суровой нагрузки, через которую она прошла за последние несколько лет»80. И для Гарольда, и для Эдит притягательность Европы с годами стала сильнее. Провинциальным Рокфеллерам это магнетическое притяжение оказалось сложно постичь.

* * *

После свадьбы Эдит и Гарольда Маккормика Рокфеллер вновь привлек к себе пристальное внимание публики, так как оказался связан с трестом жатвенных машин, так же как ранее с нефтяным и стальным трестами. В августе 1902 года Джордж Перкинс, партнер Дж. П. Моргана, объединил «Маккормик харвестинг машин», «Диринг харвестер» и трех мелких конкурентов в «Интернешнл харвестер», исполина, державшего восемьдесят пять процентов рынка фермерского оборудования. Гарольд Маккормик стал вице-президентом, а его брат Сирус – президентом компании. Это был непростое слияние, и Мак-Кормики опасались, что Перкинсы и Диринги тайно сговариваются, чтобы получить контроль над компанией. В противовес они уговорили Рокфеллера взять пакет привилегированных акций на пять миллионов долларов. Рокфеллер никогда и ничего не делал наполовину и вскоре расширил свой пакет до двадцати-тридцати миллионов долларов. Его ссуды «Интернешнл харвестер» позже поднялись до целых шестидесяти миллионов долларов, и он взял акции тресте в качестве залога.

Это сдержанное сотрудничество не помогало растопить лед в отношениях между семьей Рокфеллера и домом Моргана. Напротив, Рокфеллеры везде видели заговоры. Когда Младший узнал, что контроль над «Интернешнл харвестер» будет облачен в голосующий трест из трех мужчин – Перкинса, Сируса Маккормика и одного из Дирингов, – он почувствовал, что подтвердились их худшие опасения. «Цель связывания этих акций в том, чтобы «Дж. П. Морган энд Ко» были уверены в контроле над делом на данное количество лет, и они приложили все усилия, чтобы передача акций из рук в руки стала сложна, почти невозможна», – написал он Старшему^81. Рокфеллер потребовал место в правлении, но Джордж Перкинс возразил, что это нарушит баланс сил в сторону Маккормиков и «породит чувства такие сильные, что он не надеется их гармонизировать», – Младший передал отцу его слова^82. Рокфеллеры думали, что «Дж. П. Морган энд компани» тайно используют акции Диринга, они и не были удивлены, когда их активное возражение ни к чему не привело.

Гарольд, вооруженный прекрасным природным чутьем к лести, выражал величайшее восхищение деловыми навыками Старшего. «Я всегда считал вас и «Стандард Ойл компани» моим идеалом в успехе крупной компании», – сказал он ему через год после того создания жатвенного треста^83. Рокфеллер взаимностью не отвечал и критиковал руководство Гарольда в «Интернэшнл харвестер». У него накопился длинный список претензий, в том числе неспособность Гарольда уведомить его о предстоящих отчетах о прибылях. Повторяя старый рефрен, он жестко критиковал Гарольда за чрезмерные дивиденды. Со временем Джордж Перкинс начал непреклонно настаивать, что дивиденды следует увеличивать, даже при больших долгах компании. Когда Гейтс пришел к Моргану с протестом, он ушел убежденный, что дом Моргана доит акции ради краткосрочной прибыли. «Весьма вероятно, – сказал он Рокфеллеру, – что причина, по которой «Морган энд Ко» так настаивают на увеличении дивидендов с четырех до шести процентов в том, что это позволит им продать акции по большой цене на основании увеличившегося дивиденда. Цены на акции в последнее время искусственно завышались, очевидно, человеком внутри компании, а именно господином Перкинсом, который знал, они не в свободном обращении и дадут мало»84. Гарольд и Сирус Маккормик выражали лишь самые слабые протесты, к разочарованию Старшего. Когда в 1912 году срок голосующего треста истек, Маккормики с большинством акций твердо сохранили контроль, но Рокфеллер постепенно продал свои позиции. Он не позволял семейным чувствам влиять на свои деловые суждения.

* * *

В отличие от бунтарки Эдит, средняя дочь, Алта, была доброй и послушной, всегда была готова угодить родителям. Стройная и грациозная, подростком она была неспокойным и писала брату ободряюще из Женской семинарии в городке Рай: «Классы не очень большие, и я не буду бояться»85. Вероятно, из трех дочерей она чувствовала наибольшую привязанность к отцу и никогда не отходила слишком далеко от семьи. «Нет, я не меняюсь, – призналась она однажды подруге. – Я все еще ношу хлопковые чулки»86. Она могла выглядеть трогательно невинно, и, даже уже будучи замужем и с детьми, излучала очарование девочки. «Она напоминала прямо шестнадцатилетнюю дочку», – Сетти записала в дневнике после посещения сорокаоднолетней Алты^87.

Как и впоследствии ее брат, Алта страдала от ужасных головных болей. В возрасте восьми или девяти лет она перенесла скарлатину и после болезни частично оглохла на одно ухо, этот недуг сблизил ее с родителями. Позже ей значительно помог венский врач, доктор Исидор Мюллер, и десятилетиями она совершала ежегодные паломничества в Карлсбад и повторяла курс лечения. Алта была такой прекрасной певицей и пианисткой, что многие не замечали недостатка, но внимательные наблюдатели видели, как она быстро и почти незаметно наклоняет здоровое ухо к говорящему, чтобы четче уловить его слова.

Джон Д., всегда проявлявший бдительность относительно планов охотников за состоянием его дочерей, больше всего беспокоился за Алту, страстную и впечатлительную. Она легко очаровывала и постоянно влюблялась не в тех мужчин, провоцируя семейные операции по спасению. К ее влюбленностям часто примешивался миссионерский порыв спасти возлюбленного от некоторой предполагаемой неудачи.

Если Рокфеллер предполагал, что Алта будет в безопасности в святилище баптистской церкви, в начале 1891 году ему пришлось очнуться. Хотя Рокфеллеры переехали на Манхэттен, каждое лето, возвращаясь в Форест-Хилл, они возвращались в Баптистскую церковь на Юклид-авеню. Рокфеллер, как помощник священника и директор воскресной школы, все еще оплачивал половину расходов церкви из своего кармана. Преподавая в воскресной школе, Алта, девятнадцати лет, потеряла голову от сорокасемилетнего пастора, преподобного доктора Л. А. Крэндалла. Несмотря на значительную разницу в возрасте, она пыталась отучить его от пагубной привычки курить. Преподобный Крэндалл, хотя был всего на пять лет моложе самого Рокфеллера, не смог устоять перед восхищением Алты. Его жена умерла полтора года назад, и он, эмоционально опустошенный, остался с сыном, учащимся в колледже, и с дочерью, посещавшей частную школу.

Крэндалл, убежденный, что Алта искренне любит его, заговорил с ней о замужестве. Рокфеллер, услышав об этом, поначалу отказался верить, затем собрал людей у себя дома, расспросил их и с изумлением узнал правду. Он предъявил суровый ультиматум доктору Крэндаллу: либо тот сложит с себя обязанности, либо Рокфеллеры уйдут из Баптистской церкви на Юклид-авеню. Церкви грозило разорение без денег Рокфеллера и скандал. Подчинившись силе, доктор Крэндалл стал пастором в Чикаго, сообщив, что переезжает туда, чтобы дать детям лучшее образование.

Через три года Алта влюбилась в молодого священника Роберта А. Эшворта, слабого здоровьем. Когда Рокфеллер узнал о привязанности дочери, он попытался понять, как излечить ее, не показывая своего участия. В конце декабря 1894 году он неожиданно организовал увеселительную поездку для молодых людей, в их числе Младший, Алта и Эшворт, в горы Адирондак с катанием на санях. Рокфеллер выбрал активные виды спорта, которые показали бы Алте тщедушность Эшворта. «Большинство молодых людей, приглашенных в поездку, были очень крепкими, и священник со своей физической слабостью выглядел жалко по сравнению с ними», – рассказывал друг Младшего Эверетт Колби.88 Отцовский замысел, судя по всему, сработал, и проблемные отношения закончились неделю спустя.

Из всех детей Рокфеллера Алту больше всех беспокоило положение бедного иммигрантского населения, наполнившего американские города в конце XIX века. Там, где ее отец выражал доброжелательность на расстоянии, Алта закатывала рукава, отправлялась в трущобы и управляла программами помощи бедным. На пересечении 10-й авеню и 55-й улицы на Манхэттене она устроила школу шитья для нуждающихся девочек, призвала учителей волонтеров и набрала сто двадцать пять учениц. Она организовала и небольшую частную клинику для женщин-инвалидов.

Несмотря на талант управленца, Алта отошла от обыкновения отца строить крупные заведения и предпочитала маленькие благотворительные организации, лучшим примером которых стал Алта-Хаус в Кливленде. В 1890-х годах местный священник заинтересовал Рокфеллера и его дочь благотворительным проектом, Ассоциация дневных яслей и бесплатных детских садов, обслуживающих бедных итальянских иммигрантов в районе Мюррей-Хилл, Маленькой Италии в Кливленде. Многие работающие пары оставляли там детей на день. Рокфеллер согласился построить здание для нового поселения – Алта-Хаус, – оборудованное прачечной и медицинским пунктом и переданное обществу в феврале 1900 года. Отец выделил деньги и покрыл бюджет на первые двадцать лет, а Алта выполнила рутинную работу. Ей нравилось общаться с семьями иммигрантов, и она с особым удовольствием одевала кукол для их детей.

Завершив работу в благотворительном учреждении, Алта отчаянно желала выйти замуж. После свадьбы Эдит и Гарольда Маккормика в 1895 году она открыто завидовала сестре и сказала брату: «Я должна попробовать и искренне ощутить все ее счастье»89. Через Гарольда Маккормика Алта познакомилась с Эзрой Пармали Прентисом, тогда работавшим в Чикаго юрисконсультом «Иллиной стил компани». Холодный и умный, строгий перфекционист, Пармали был и ученым-любителем, и держал крупную коллекцию метеорологических инструментов. Наследник старой семьи из Олбани и выпускник колледжа Амхерста и Гарвардской юридической школы подвергся пристальному изучению под микроскопом, которое ждало любого претендента на руку Алты. В начале 1900-х годов она рассказала Младшему: «[Пармали] дал отцу имена четырех своих друзей, которые ответят на любые вопросы о нем, какие отец захочет задать, и сказал, что готов расширить этот список, если желательно»90. Пармали прошел осмотр, и они с Алтой поженились в следующем году, но у Пармали и Старшего отношения были не близкие, и виделись они редко. Пармали писал тестю официальные письма, начинавшиеся с обращения «Уважаемый господин Рокфеллер» и подписанные «Э. Пармали Прентис».

В отличие от Эдит Алта хотела жить поближе к родителям. Возможно, Пармали совершил ошибку, но он оставил работу в Чикаго, стал адвокатом в Нью-Йорке и вошел в фирму, которая позже превратится в «Милбэнк, Твид, Хадли энд Мак-Клой». Отказавшись мало-помалу от свободы, он позволил Младшему купить и обставить для них новый дом на 53-й Западной улице, 5. Дом, подарок от Старшего, стоял за его собственным домом на 54-й Западной улице. «Дом обставил дядя Джон, – вспоминал один из детей Алты и Пармали. – Отцу было совершенно все равно, а мама не знала как. Она выросла в тех же привычках, что и дядя Джон, и ее некому было вытащить. Она была робкая, духовная, как ее мать, и кроме того была уверена, что брат всегда знает, как лучше»91. Пармали был прекрасным юристом, он написал две книги и защищал дела перед Верховным судом. Поначалу Рокфеллер передавал юридическую работу ему и советовал другим магнатам следовать его примеру, но никогда не получал ожидаемой благодарности от гордого зятя. В 1905 году, когда Рокфеллер попросил его реорганизовать «Колорадо фьюел энд айрон», он не только был возмущен гонорарами, выставленными Пармали, но и его высокомерным обращением с представителями держателей облигаций. На этом этапе Рокфеллер посоветовал Гейтсу передавать меньше дел фирме Пармали. Неспособный идти на компромисс в деловых принципах, Рокфеллер предпочел вместо этого поставить под удар семейные отношения.

Рокфеллер не стал распределять деньги между детьми по достижении ими совершеннолетия, а оставил их после браков на пособиях и сохранил за собой право проверять их финансы. Младшего назначили семейным аудитором, и в силу обстоятельств троих зятьев стало раздражать его присутствие в их жизни. Пармали негодовал на вмешательство в частную жизнь, когда в 1904 году Младший решил, что они с Алтой тратят вдвое больше того, что гарантирует их доход. Чрезмерная щедрость, которую Старший продемонстрировал после свадьбы Алты, теперь обернулась ее противоположностью, и Алта оказалась в унизительном положении, вынужденная просить денег. После очередной претензии она уже не скрывала гнева. «Десять лет назад, когда мы пришли в дом, ты был столь добр, что заплатил за все кружевные занавески, – написала она отцу. – Эти занавески теперь износились, и я купила новые… Ты не мог бы мне помочь оплатить занавески? Я буду очень признательна. Если нет, конечно, все в порядке»92. Как только они понимали, что наказаны за предыдущую расточительность, Старший уступал и выдавал деньги. До тех пор пока соблюдались правила, контролирующий отец был счастлив проявлять щедрость. В 1910 годуон предложил Алте и Пармали двести пятьдесят тысяч долларов, чтобы купить дом и землю, и они приобрели ферму на тысячу акров (ок. 400 га), которую назвали Маунт-Хоуп, в Беркширах, недалеко от Уильямстауна, штат Массачусетс.

Интересно, что и Алта, и Бесси вышли замуж за холодных, отстраненных, погруженных в себя мужчин. Можно поразмышлять о том, что они выбрали таких мужчин за их сходство с отцом, но ни Чарльз Стронг, ни Пармали Прентис не имели ни компенсирующей сердечности Рокфеллера, ни спонтанного интереса к другим людям. Окружающие считали, что Алта совершает большую ошибку, вступая в брак с деспотичным Пармали. Педантичный и строгий, он требовал, чтобы трое их детей каждый вечер официально одевались к ужину, и никогда не позволял им приводить за стол друзей. Пармали, очень образованный человек, перевел «Остров сокровищ» на латынь и настаивал, чтобы дети каждый вечер говорили с ним на латыни. Каждое воскресенье он готовил тематическое эссе и проводил семейную дискуссию. Пармали был таким грозным отцом, что даже дети Младшего считали свой дом в сравнении с ним сумасбродным и роскошным.

Каковы бы ни были ее расстройства, Алта представляла свой брак в благоприятном свете. «Пармали красив в своих мыслях обо мне и в заботе обо мне и, если бы он сделал по-своему, ничто не волновало бы меня и не беспокоило бы меня ни минуты, – писала она отцу. – Благодаря ему моя жизнь – это долгая радостная песня». Тогда как у Пармали были достаточно холодные отношения с детьми, Алта уверяла отца, что они «любят его так нежно и уважают его так сильно, что им тяжело видеть даже мельчайшую тень, омрачающую его лицо»93. Комплимент можно прочитать и как свидетельство страха, который дети испытывали перед ним.

Купив ферму, Алта и ее муж все больше перебирались в сельский мир, ходили по слякоти полей и выращивали кукурузу, овес, картофель, гречиху и яблоки. Письма Алты полны разговоров о вспахивании, молотьбе и навозе. Заинтересовавшись генетическими теориями Грегора Менделя, Пармали начал экспериментировать с научным сельским хозяйством и изучал способы увеличить урожай картофеля, молочного скота и кур. Посетители Маунт-Хоуп с большей вероятностью сталкивались с генетиками из Уильямс-колледж, чем с представителями света. Когда Пармали организовал эксперимент по скрещиванию черных и белых мышей, Алте пришлось отфотографировать тысячи мышей. Там, где Эдит осмелилась выйти в свет, Алта – она почти не общалась с сестрой – придерживалась простой жизни, которая вращалась вокруг ее мужа, детей, фермы и лошадей.

Старший хотел, чтобы все три зятя, вместе с Младшим, участвовали в его филантропии; по причинам, которые мы обсудим позже, он игнорировал трех дочерей. Старший и Младший периодически пытались заинтересовать Пармали, но он, как правило, отказывался от их предложений. В какой-то момент Гарольд Маккормик постарался снять напряжение между Младшим и Пармали. Признав, что у Пармали «гордый и, возможно, даже надменный дух», Гарольд характризовал его Старшему как добросердечного человека, страдающего от «ощущения суровости мира… что его семья дискредитировала его или даже смотрит на него с безразличием». Коснувшись чувства враждебности между Младшим и Пармали, Гарольд добавил: «Алта разрывается почти надвое от любви»94. Судя по всему, Старшего это не убедило. Вскоре после письма Гарольда он жаловался Эдит, что Младший перегружен благотворительной работой и открыто винил своих зятьев: «Я хотел бы, чтобы Гарольд и Пармали стали сердцем и душой этой работы, взяли на свои широкие плечи часть ее вместе с нами»95. И все же не ясно, как они могли бы сделать это, не подчинив свою личность Рокфеллеру, который никогда не понимал их стремление к свободе от его доминирующего присутствия.

Пармали желал держаться на расстоянии от Старшего, но не отказывался от финансовых благ, которые сопровождали их родственные отношения. В 1912 году Рокфеллер гарантировал ему ежегодный доход в тридцать тысяч долларов от его юридической практики; если он не достигал этого уровня, Рокфеллер восполнял разницу. Неясно, стал ли Пармали неожиданно ленивым или в его деле произошел резкий спад, но два года спустя Рокфеллеру пришлось выплатить двадцать шесть тысяч долларов его зарплаты. Через два года после этого он удвоил ежегодную гарантированную выплату Пармали до шестидесяти тысяч долларов. Тем временем ежегодное пособие Алты выросло до пятидесяти тысяч в 1914 году. Передавая больше денег Алте и Пармали и давая им средства на оплату счетов, Рокфеллер надеялся разрешить постоянные споры между ними и Младшим из-за денег – то, что следовало сделать прежде всего.

Глава 22

Ангел мщения

Облегчение, прокатившееся по «Стандард Ойл» после избрания Уильяма Мак-Кинли в 1896 году, оказалось недолгим. Несмотря на неожиданное растущее процветание, электорат устал от новых монополий и решительных карьеристов, которые их создали. Крестовый поход за контроль над трестами не исчез, хотя и временно сместился на уровень штатов. Опять же, первый залп против «Стандард Ойл» был сделан из Огайо. Генеральный прокурор штата, Фрэнк Моннетт – сменивший воинственного Дэвида К. Уотсона – был сыном методистского проповедника, бывшим юристом железнодорожных компаний, и деятельным государственным служащим. В 1897 году его посетил нефтепереработчик Джордж Райс, убедивший его, что «Стандард Ойл» так и не выполнила решение 1892 года вывести «Стандард» в Огайо из треста. Чтобы проверить своих противников, Райс купил шесть паев сертификатов доверительного управления «Стандард Ойл». Когда он попытался обменять их на дробные акции в двадцати составляющих компаниях согласно решению 1892 года, лица, ответственные за ликвидацию – в их числе Рокфеллер, – прокрастинировали четыре года. Теперь, через пять лет после вердикта, двадцать семь миллионов долларов в сертификатах доверительного управления оставались неохваченными. 9 ноября 1897 года Моннетт выдвинул обвинение, что «Стандард» в Огайо и не планировала выходить из треста и пренебрегла мнением суда. Все это только ширма, чтобы умиротворить законодателей.

Отставка Рокфеллера начала принимать вид неумолимой греческой трагедии: только он постарался высвободиться из треста, как юридические трудности усугубились. Учитывая долгую историю лицемерия «Стандард Ойл», и пресса, и публика высмеивали его так называемую отставку, как дешевую уловку, чтобы избежать показаний. В общие представления о злодействе не укладывалось, что такой человек мог просто уйти от своего создания.

Чтобы ускорить дело, Моннетт поручил уполномоченному допросить свидетелей в Нью-Йорке. 11 октября 1898 года Рокфеллера вызвали дать показания в отеле «Нью Амстердам», сторона обвинения надеялась подтолкнуть его к признанию, что он тянул с ликвидацией треста. После пяти часов допроса Рокфеллер оставался невозмутимым, как никогда, говорил таким тихим голосом, что люди силились услышать его, и раскрыл так мало, что на следующий день «Уорлд» вышла с заголовком: «Рокфеллер изображает устрицу»1. Адвокаты «Стандард» провели гораздо больше времени, опротестовывая вопросы, чем Рокфеллер, отвечая на них. Опять же, он представлял прошлое, как густой туман, через который еле пробирался. «Уорлд» сухо заметила: «Добродетелью забвения, самой ценной, какую только может иметь монополист при перекрестном допросе, господин Рокфеллер владеет в совершенстве»2.

Рокфеллер, как всегда, отказывался верить, что у кого-то могут возникнуть законные возражения против «Стандард Ойл». Он прибегал к своему универсальному объяснению, что иски против него – это просто вымогательство и рэкет, выдающие себя за служение обществу. Позже он заявил, что мотивом Моннетта было «шантаж» «Стандард Ойл Компани» и что он «товарищ по выстраиванию схем с Джорджем Райсом»3. На слушаниях Рокфеллер подавил признаки раздражения, но казался более раздраженным, чем ранее. Репортеры отметили характерные нервные жесты, которые заставляли усомниться в его внешнем самообладании – как он переносил вес, скрещивал ноги, потирал затылок, надувал щеки и покусывал усы.

После показаний Рокфеллер, с заметным облегчением, поступил довольно необычно: он подскочил прямо к Джорджу Райсу, протянул руку и попытался вовлечь в разговор. И неожиданно стал очень разговорчив, как сообщали две газеты:

– Как у вас дела, господин Райс? Мы стареем, а? Не жалеете, что тогда не последовали моему совету?

– Наверное, стоило последовать, – сказал Райс, глядя на него с вызовом. – Вы разрушили мое дело, как и говорили.

– Пф! Пф!» – фыркнул Рокфеллер уходя.

– Да, вы разорили меня! – настаивал Райс, догоняя его. (Райс, успешный предприниматель, вероятно, преувеличивал.)

– Пф! Пф! – повторил Рокфеллер, надевая шелковую шляпу. – Я бы дал десять…

– Нечего говорить «Пф!», – прервал Райс. – Вы чертовски хорошо знаете, что сделали^4.

Рокфеллер сверкнул мрачной улыбкой и вышел из зала. Это один из редких случаев в его загадочной карьере, когда он встретился лицом к лицу со своим заклятым врагом. Если Рокфеллер предпочитал ускользать от нападений, расследование Моннетта выявило ковбойский стиль его преемника – Джона Д. Арчболда. Перед заседанием Арчболд обвинил Райса в том, что тот пытается получить пятьсот тысяч долларов от «Стандард Ойл» за свой нефтеперегонный завод, а в перерыве на обед, согласно заметке одной из газет, он резко подошел к Райсу, наставил на него палец и сказал: «Вы ничто, только ветер и вес». «А вы, – парировал Райс, – ничто, только деньги, украденные у людей».5 Импульсивный Арчболд вел себя так, будто общественное мнение не имело значения. Он не замечал, что день расплаты для «Стандард Ойл» быстро приближается, и ему вскоре понадобятся все друзья, какие только есть. Уже сейчас демонстрируя свое будущее скандальное, заносчивое поведение с властями, Арчболд ввязался в разгоряченную перепалку с Флаггом, ассистентом Моннетта:

– Помолчите или я прямо здесь выведу вас на чистую воду», – кричал на него Арчболд.

– У вас ничего не выйдет, – ответил Флагг. – Я не боюсь ваших миллионов.

– Заткнитесь или получите, – кричал Арчболд.

– Кто-то плохо живет в сравнении с магнатом «Стандард Ойл»?

– Вы знаете, кто вы?

– Вы трус и обманщик, – кричал Флагг.

– Вы мерзкий лжец, – огрызнулся Арчболд^6.

Пылкий обмен спровоцировало сожжение архивов компании на одном из предприятий «Стандард Ойл» в Кливленде. Моннетт обвинил «Стандард Ойл» в тайной выплате дивидендов держателям сертификатов о доверительном управлении после 1892 года, что Рокфеллер и другие представители компании отрицали. Чтобы разрешить вопрос Верховный суд штата запросил бухгалтерские книги «Стандард» в Огайо за декабрь 1898 года. Две недели спустя начали поговаривать, что сотрудники «Стандард» сожгли шестнадцать коробок с бухгалтерией. Под гул негодования адвокаты «Стандард» отрицали, что коробки содержали запрошенные документы. «Время от времени, – сообщил адвокат «Стандард Ойл» Верджил Клайн, – компания уничтожает «бесполезный материал, который скапливается при ведении дел», – но отказался предъявить соответствующие книги^7. Моннетт считал, что бухгалтерию уничтожили, чтобы защитить Рокфеллера. Он сказал Генри Демаресту Ллойду: «Я придерживаюсь мнения, что книги сожжены, по крайней мере, частично… Они были обязаны либо предъявить записи, противоречащие господину Рокфеллеру… либо занять несговорчивую позицию и скрыть их от суда»8.

Среди прочей критики утверждалось, что «Стандард Ойл» нанял Рекламное агентство Малколма Дженнингса для продвижения своих продуктов в газетах Огайо и Индианы в обмен на благоприятные новостные сообщения. Самое сенсационное обвинение выдвинул Моннетт, протрубив о предполагаемой попытке «Стандард Ойл» подкупить его и заставить отказаться от дела, во многом как это якобы произошло с Дэвидом К. Уотсоном. Моннетт сказал, что безымянный эмиссар пришел к нему в кабинет в Колумбусе и предложил четыреста тысяч долларов. Деньги должны были положить в банковскую ячейку в Нью-Йорке и дать Моннетту ключ. Адвокаты «Стандард» жарко спорили, требуя назвать имя их предполагаемого агента. Когда Моннетт отказался, ссылаясь на то, что опасается ответных мер, историю сочли сомнительной. Впоследствии он называл виновными Фергуса Чарльза Хаскелла и Фрэнка Рокфеллера. Бумаги Рокфеллера, к сожалению, не проливают свет на эту ситуацию.

Моннетт не успел нанести «Стандард Ойл» большой урон, он стал персоной нон грата во многих отделениях собственной Республиканской партии. Он особенно подвергся гневу сенатора США Джозефа Б. Форакера от Огайо, получавшего деньги от «Стандард Ойл». (Только в 1899 году Арчболд выплатил сорок четыре тысячи пятьсот долларов комиссии сенатору за лоббирование.) На встрече в Вашингтоне Форакер прочитал Моннетту краткую, но незабываемую лекцию по политическим реалиям Огайо. Вот как Моннетт воспроизвел обсуждение:

«Вначале я говорил о неуместности и опасности того, что [Форакер] представляет эти тресты, уголовных и административных нарушителей в собственном штате, если он, равно как и я, заинтересован в благополучии народа Огайо. Он сказал, что никогда не позволял своей юридической практике смешиваться с политикой или политике с юридической практикой, и добавил, что является судьей по вопросам этики нашей профессии. Затем он перешел к основаниям для исков против этих компаний и напомнил мне о большой власти публики «Стандард Ойл», финансовой и политической. Поговорив некоторое время, он попросил меня отложить процесс, чтобы посодействовать ему. Я твердо отказался уступать время и сказал ему об этом. Он напомнил о большой власти Нефтяного треста тем, кто противостоит ему»9.

Как и предупреждал Форакер, Моннетт не получил повторной номинации республиканцев на должность прокурора в 1899 году; разочарованный, два года спустя он вступил в Демократическую партию.

* * *

Хотя иск в Огайо зашипел и потух, не разгоревшись, он привлек внимание треста к необходимости создания постоянной структуры, которая выдерживала бы юридические нападки. Все время с 1892 года «Стандард Ойл» поддерживала ненадежную схему, в которой семнадцать ведущих акционеров – многие из них доверенные лица по ликвидации – держали большинство акций двадцати составляющих компаний. Эти ветераны нефтяной отрасли теперь седели – Арчболд, которому уже исполнилось пятьдесят лет, был одним из самых молодых – а так как только они скрепляли части «Стандард Ойл», они опасались, что, если умрут, наследники могут повздорить, продать акции или другим образом угрожать целостности треста. Пришло время для менее шаткой организационной структуры.

Трест давно боролся с легальными оковами, не позволяющими компаниям держать акции в фирмах за пределами штата. В 1898 году, обратив внимание на шумиху с трестами, Конгресс создал Промышленную комиссию США для изучения американской экономики. Давая показания перед этим органом год спустя, Рокфеллер сетовал на этот легальный анахронизм. «Наша федеративная форма правления, делая общество одного штата чуждым всем другим штатам, вынуждает многие фирмы, ведущие дело при помощи обществ, создавать их в тех или других штатах, где им приходится вести дела»10. Чтобы выправить проблему, Рокфеллер поддерживал федеральный закон, даже если с ним пришла бы доля правительственного регулирования.

Тем временем «Стандард Ойл» пользовалась недавними поправками к закону об акционерных обществах Нью-Джерси. В июне 1899 года, в очередной раз изменив форму, «Стандард Ойл» стала настоящим холдингом по закону Нью-Джерси, в котором главная компания «Стандард Ойл» в Нью-Джерси контролировала акции девятнадцати крупных и двадцати двух мелких компаний. Хотя Рокфеллер владел более чем четвертью акций, он предпочитал остаться на покое и избежать ответственности за текущую работу. Его коллеги, не желая, чтобы он отказывался от номинального руководства в разгар юридических неприятностей, настаивали, чтобы он оставался почетным президентом. «Я отказался иметь какую-либо официальную позицию в «Стандард Ойл компани, Нью-Джерси» в 1899 году, – сказал позже Рокфеллер Гарольду Маккормику, – и убеждал моего брата [Уильяма] принять эту должность, но, так как он отказался, а все остальные очень спешили, меня назвали Президентом, и я им с тех пор остаюсь, хотя должность является и всегда являлась полностью номинальной»11. Широкая публика об этом не знала, но Рокфеллер ни разу не посещал собраний и не получал зарплаты, а руководил организацией Арчболд, новый вице-президент.

«Стандард Ойл» достигла своего пика во многих отношениях в 1890-х годах. Теперь она продавала восемьдесят четыре процента всех нефтепродуктов в Америке и выкачивала треть собственной сырой нефти – самый высокий процент за всю историю. После многих лет пугающих пророчеств об исчезновении промышленности перспективы предприятия выглядели ярко, как никогда, несмотря на распространение электричества. Продажи росли во всем, от керосиновых плиток и ламп в гостиных до лаков, впитывая нефть и поднимая цены. В 1903 году военно-морской флот Великобритании перевел несколько боевых кораблей на нефтяное топливо вместо угля, и это привлекло внимание Военно-морских сил США. Парафин стал жизненно-важным изолятором в быстро растущих телефонной и электрической отраслях. А автомобиль – самое знаменательное из всего – обещал потреблять этот противный, бесполезный побочный продукт – бензин, и «Стандард Ойл» обрабатывала новых производителей машин. Когда Генри Форд выкатил свой первый автомобиль, рядом стоял Чарли Росс, продавец «Стандард Ойл» с канистрой «Атлантик ред ойл» от треста. В 1898 году в Америке было зарегистрировано восемьсот автомобилей, в 1900 году эта цифра подскочила до 8000. Когда братья Райт поднялись в воздух из Китти-Хок в 1903 году, их самолет работал на бензине, который подвезли на пляж продавцы «Стандард Ойл». Это новое использование нефти более чем снивелировало спад в применении керосина.

Монополия «Стандард Ойл» в 1890-х годах казалось надежной, хотя дома у нее имелась некая бессвязная конкуренция от «Пьюр ойл». Но события в стране и за границей вскоре поставили под угрозу ее власть, еще до того, как на сцене появились борцы с трестами Тедди Рузвельта. В конце 1890-х годов Россия временно обошла Соединенные Штаты и стала крупнейшим в мире нефтедобытчиком, захватив тридцать пять процентов мирового рынка. Глобальную монополию треста разъедали и на других фронтах: новая «Бирма ойл» активно продавала нефть на индийских рынках, «Ройал Датч» расширила бурение на Суматре, а «Шелл транспорт энд трейдинг» усилила работу в Восточной Азии. В октябре 1901 года сэр Маркус Сэмюэл из «Шелла» пришел на тайные переговоры на Бродвей, 26. Арчболд рассказал Рокфеллеру: «Эта компания [ «Шелл»] представляет, вне всякого сомнения, самое важное агентство, распространяющее переработанную нефть по всему миру, кроме наших собственных интересов. Он здесь несомненно, чтобы достичь с нами некоторого соглашения, предпочтительно продажи нам значительной доли в их компании»12. Два месяца спустя, опасаясь передать слишком много власти Арчболду, Сэмюэл подписал соглашение не с ним, а с Генри Детердингом из «Ройал Датч» и создал большой новый союз с французами Ротшильдами. Арчболд ответил на эту угрозу безжалостными ценовыми войнами.

Дома ситуация также становилась шаткой. В 1900 году «Уотерс-Пирс компани», торговая фирма «Стандард Ойл», была изгнана из Техаса за нарушение антимонопольного законодательства штата. Она захватила девяносто процентов нефтяного рынка, заработав дурную славу беспощадными методами. Юридическая неудача имела огромное значение, так как вытеснила трест из штата на заре революции. В 1901 году бурильщики в Бомонте, штат Техас, совершили крупную находку у мрачного холма Спиндлтоп, фонтан извергал нефть с такой взрывной силой, что в воздух несколько дней выплескивалось десятки тысяч баррелей, пока его не запечатали. Техасский нефтяной бум только за первый год создал пятьсот новых компаний и перерисовал карту промышленности. К 1905 году в Техасе добывалось более четверти сырой нефти Америки. Общий антагонизм к «Стандард Ойл» в Техасе не позволил ей действовать агрессивно, уничтожая новых конкурентов, хотя трест держал там несколько перерабатывающих дочерних структур. Когда Меллоны, финансировавшие Спиндлтоп, предложили продать его «Стандард Ойл», им без обиняков сообщил один из директоров: «Мы не участвуем. Штат Техас так обошелся с господином Рокфеллером, что он не вложит в Техас ни цента»13. «Стандард» пришлось молча страдать, глядя на появление множества добытчиков конкурентов, включая «Галф ойл» и «Тексас компани», позже названную «Тексако».

Поэтому, пока реформаторы шумно поносили всемогущество «Стандард Ойл», ее монополия рушилась и дома, и за морями. При новых нефтяных месторождениях, открытых в Калифорнии, на индейских территориях (позже штат Оклахома), в Канзасе и Иллинойсе в начале 1900-х годов промышленность стала слишком обширной и разветвленной даже для «Стандард Ойл». Вероятно, можно сказать без преувеличений, что антимонопольные иски, поданные против треста в начале 1900-х годов не просто запоздали, а даже быстро становились бесполезными.

* * *

В сентябре 1901 года в Буффало молодой анархист убил Уильяма Мак-Кинли, и всю страну охватила тревога, что эти выстрелы – лишь часть большого заговора. В Чикаго странствующий торговец захватил репортеров историями, которые подслушал в местном депо, где как возможные мишени для убийц были названы Дж. П. Морган и Джон Д. Рокфеллер. Вооруженные охранники окружил резиденцию Рокфеллера, и он оказался отрезан от мира.

Как выяснилось, наиболее серьезная угроза благополучию титана происходила не от непонятных вооруженных провокаторов, а от нового обитателя Белого дома, сорокатрехлетнего Теодора Рузвельта. До тех пор пока в Белом доме находился Мак-Кинли, Рокфеллер безоговорочно верил, что его деловые интересы соблюдены. «Америку следует искренне поздравить с избранием господина Маккинли, – написал он в ноябре 1900 года. – При здоровом соблюдении финансовых интересов за следующие четыре года удастся многого достигнуть для общего блага американского народа»14. Но Рокфеллер знал, что в Рузвельте, которому он отдавал должное, как «самому хитрому из политиков», он нашел опасного противника^15.

В политическом мире, испорченном коррумпированными боссами и прихлебателями, Тедди Рузвельт был редкой птицей: образованный, обеспеченный человек. Рузвельт происходил из рода голландских поселенцев, иммигрировавших в Новый Амстердам до 1648 года. Позже он сделал состояние на недвижимости Манхэттена, и, как многие люди его круга, был крайне возмущен омерзительной этикой нового класса промышленников. Став членом законодательного собрания штата Нью-Йорк в 1883 году, этот аристократический отступник поносил Джея Гулда и ему, как членов «богатого криминального класса» – первый из многих подобных риторических выпадов^16. В 1886 году Рокфеллер внес тысячу долларов на неуспешную кампанию Рузвельта по выбору в мэры только потому, что еще больше опасался политики единого налога, предложенной одним из соперников, Генри Джорджем. Выдвинувшись на пост губернатора Нью-Йорка в 1898 году, Рузвельт принял пожертвования от Генри Флаглера и ряда руководителей с Уолл-стрит, против которых он тут же начал двойную игру, введя налог на юридических лиц и поддержав регулирование предприятий. Он активно выступал против классовых разделений и предупреждал, что политики сильно рискуют, игнорируя недовольство трестами. Если они продолжат придерживаться метода невмешательства, предсказывал он, «тогда толпы пойдут за сумасбродом, который отстаивает абсурдную политику, но отстаивает хоть что-то»17. Расстроенный Генри Флаглер шипел: «Я не владею английским языком в достаточной мере, чтобы выразить свои чувства относительно господина Рузвельта»18. Предприниматели Нью-Йорка так мечтали избавиться от Рузвельта, что вытолкали из губернаторства на пост вице-президента по республиканскому билету Мак-Кинли в 1900 году. Рузвельт был всегда убежден, что «Стандард Ойл» отчасти приложила руку, чтобы вывести его из политики штата.

К 1901 году практически все американские промышленники обратились к доктрине совместной работы, проповедуемой Рокфеллером, и опасались репутации Тедди Рузвельта, как борца с трестами, даже если их беспокойство было несколько преувеличенным. Как Рокфеллер, новый президент благоволил промышленной консолидации для применения эффекта масштаба. Посмеиваясь над призывами Уильяма Дженнингса Брайана и Роберта Лафоллетта убрать тресты, он утверждал, что любой подобный курс помешает естественному течению экономики. «Значительная часть законодательства, и предложенного, и введенного против трестов, ничем не умнее применения средневекового быка против кометы и не эффективнее ни на йоту»19. Рузвельт разделял плохие тресты, обдирающие потребителей, и хорошие тресты, которые предлагают справедливые цены и хорошие услуги. Вместо уничтожения без разбора трестов он нацелился на злостных нарушителей и выделил «Стандард Ойл» как символ злоупотребляющих трестов.

Когда Рузвельт стал президентом, Марк Ханна уговаривал его обнадежить насторожившихся предпринимателей и избегать провокационных заключений. С озорным наслаждением молодой президент закатил ужин для Дж. П. Моргана, сказав одному члену кабинета: «Видите, это попытка с моей стороны стать консервативным человеком, быть на связи с влиятельным классом, и я думаю, я заслуживаю поощрения»20. Он советовался с сенатором Олдричем и продолжал себя вести наилучшим образом с коммерсантами. В ноябре 1901 года после дружеской встречи с Рузвельтом помощник Генри Флаглера предложил, чтобы тот встретился с президентом и залатал взаимные обиды. «Не думаю, что в Америке найдется человек, который опасался бы подобного рода вещей больше моего, – ответил Флаглер. – Я рад, что ты видел его, так как я не хочу этого делать»21. Заявление отразило высокомерие, вскоре ставшее причиной падения «Стандард Ойл», которая обращалась с федеральным правительством, как с назойливой низшей силой.

Рузвельт ходил по канату между радикальными реформаторами и королями трестов. Он нашел умный способ наносить резкие неожиданные удары бизнесу, а затем произносить утешительные речи. По природе он был политическим гибридом: крикливые реформаторы видели его консерватизм, а противящиеся переменам предприниматели видели его рвение. Во многом, как и Франклин Рузвельт в 1930-х годах, он ввел регулирование, чтобы спасти страну от социальных волнений, и пресек более экстремальные меры. Его обвиняли в присваивании методов Уильяма Дженнингса Брайана, точно так же как позже говорили, что Франклин Рузвельт ослабил критику левого крыла, взяв многие из их методов.

В феврале 1902 года, когда предприниматели спорили о его истинной расцветке, Рузвельт показал, что не смягчился. Не посоветовавшись с Уолл-стрит, он начал антимонопольный иск против «Норзерн секьюритиз компани», холдинговой компании, созданной Дж. П. Морганом для объединения железных дорог на тихоокеанском Северо-Западе. Потрясенные коммерсанты после таких новостей продали акции. Даже если он и был расстроен, Дж. П. Морган не стал объявлять Рузвельту открытую войну и позже в тот год помог ему, выступив арбитром в забастовке угольщиков. Когда Рузвельт превратил обязанности президента в честное посредничество между капиталом и рабочими, Морган, в отличие от более близорукого Рокфеллера, увидел, что Рузвельт готов пойти на компромисс с уступчивыми бизнесменами.

В начале 1903 года Рузвельт подержал закон Элкинса, повысивший штрафы за железнодорожные скидки, и энергично продвигал планы по созданию нового Министерства торговли и труда, куда вошло бы Бюро корпораций, наделенное широкими полномочиями в ведении следствия по трестам. Для его антимонопольной программы новое бюро было крайне необходимо, так как федеральное правительство было слишком мелким и плохо укомплектованным, чтобы взяться за тресты хотя бы на равных. В 1890-х годах во всем министерстве юстиции в Вашингтоне было всего восемнадцать юристов. Чтобы сразиться с промышленными гигантами Рузвельту нужно было больше сотрудников и прежде всего больше информации.

Пока деловые круги сражались с бюро, Рузвельт искусно манипулировал прессой, демонизируя своих противников. В феврале 1903 года он проинформировал репортеров, что шесть сенаторов получили телеграммы от Джона Д. Рокфеллера, убеждающего расстроить предлагаемый проект бюро: «Мы против антитрестовского законодательства. Наш советник встретится с вами. Это следует прекратить. Джон Д. Рокфеллер»22. Великое разоблачение, как и рассчитывал Рузвельт, вызвало огромные волнения. Теперь имя Рокфеллера являлось синонимом злодеяний корпораций, поэтому его возражения решительно доказывали необходимость создать бюро. Как победно воскликнул Тедди Рузвельт: «Я пропустил билль, опубликовав эти телеграммы и сконцентрировав на нем все внимание общественности»23.

В действительности телеграммы отправил Младший, которого подталкивал Арчболд. Шокированный и смущенный шумом, Младший негодовал, что Арчболд втянул его в безрассудное лоббирование. Все верили, что автор телеграмм его почитаемый отец, и это расстраивало его еще больше. «Я вышел из колледжа немного идеалистом, – позже размышлял он, – и меня сразу бросили в суровые пикировки делового мира. Я оказался совершенно не готов к этому»24. Рокфеллер, привычный к спорным сложным ситуациям, посоветовал сыну игнорировать критиков: «Пусть мир болтает», но Младший продолжал размышлять^25. Он отчаянно хотел реабилитировать семейное имя и жить безупречной жизнью, и вот он уже по пояс в грязи «Стандард Ойл». Это стало одним из событий, которые окончательно убедили его, что он слишком разборчив для деловой карьеры.

Самодовольный Тедди Рузвельт так и не забыл попытку «Стандард Ойл» саботировать новое министерство, но он был практичным политиком и признавал ценность поддержки «Стандард Ойл» в предвыборной компании 1904 года. Конгрессмен Джозеф К. Сибли, пытаясь договориться о перемирии между «Стандард Ойл» и Белым домом, сказал Арчболду, что по мнению президента нефтяной трест враждебен по отношению к нему, на что Арчболд весело ответил: «Я всегда восхищался президентом Рузвельтом и прочитал все его книги, они есть в моей библиотеке, в лучших переплетах». Сибли воспроизвел этот лестный отзыв Рузвельту – опустив, конечно, сарказм. «Так сказать «книжное дело» попало в цель с первого выстрела, – сообщил Сибли в ответ Арчболду. – Стоит перед вашим приездом прочитать хотя бы заглавия этих томов, чтобы освежить их в памяти»26. Сближение продержалось до выборов 1904 года, и как только голосование завершилось, президент преподнес «Стандард Ойл» неприятный сюрприз.

* * *

В преследовании «Стандард Ойл» у Тедди Рузвельта не было союзника влиятельнее прессы. Весной 1900 года Рокфеллер все еще мог заверить корреспондента, что благоприятное освещение о нем затмевает враждебное. «Ни один человек не сумеет преуспеть в любом призвании, не вызвав ревности и зависти некоторых людей, – заметил он. – Сильный уравновешенный человек пойдет прямо вперед и продолжит делать свою работу, а история должным образом это зафиксирует»27.

Несколько веяний привели к появлению новой уверенной прессы. Гигантские тресты пополнили ряды общенациональных рекламодателей, и тем самым увеличили количество страниц во многих периодических изданиях. Благодаря новым технологиям, линотипу и фотоцинкографии среди прочих, глянцевые иллюстрированные журналы посыпались в таких количествах, что эту эпоху запомнят, как золотой век американского журнала. Параллельно начался подъем газет, выходящих массовыми тиражами, обслуживающих все большее число читателей. В яростных войнах за тиражи Джозеф Пулитцер, Уильям Рэндолф Херст и другие газетные магнаты держали внимание читателей скандалами и крестовыми походами. Но конец века увидел не только расцвет крикливых таблоидов и желтой прессы, так как более сложные публикации начали браться за запутанные истории, хорошо их иллюстрируя и агрессивно продвигая. Впервые в газеты и журналы пришли работать выпускники колледжей, привнеся литературный талант в мир, который когда-то образованная элита считала ниже своего достоинства.

Самым впечатляющим периодическим изданием, собравшим звездных писателей и редакторов, был журнал «Мак-Клюрз мэгэзин», созданный Сэмюэлом С. Мак-Клюром в 1893 году. В сентябре 1901 года, в месяц, когда Рузвельт вступил на пост президента, ведущий редактор журнала Ида Минерва Тарбелл отправилась в Европу, чтобы посовещаться с Мак-Клюром, тогда отдыхавшим от напряженной жизни в Веве в Швейцарии. В чемодане она везла набросок серии из трех частей о «Стандард Ойл компани», хотя и задавалась вопросом, найдется ли человек, который будет продираться сквозь долгий рассказ с фактами о деловой империи – никто из журналистов ранее такого не предпринимал.

История «Стандард Ойл» переплелась с детскими годами Тарбелл. Ида родилась в 1857 году в бревенчатой хижине в тридцати милях (ок. 50 км)от места, где два года спустя Дрейк нашел нефть, и Ида стала настоящей дочерью Нефтяного региона. «Я выросла с буровыми вышками, цистернами, трубопроводами, перерабатывающими заводами, нефтяными биржами», – писала она в воспоминаниях^28. Ее отец, Фрэнклин Тарбелл, делал кадки из коры тсуги, и после открытия Дрейка легко перестроился на изготовление бочек. Тарбеллы жили рядом с его мастерской в Русевилле, и Ида любила валяться на грудах сосновых опилок. Ниже по холму от ее дома, за оврагом, жил симпатичный молодой переработчик Генри Х. Роджерс, позже вспомнивший, как девочка собирала на склоне цветы.

Ида смотрела, как мужчины, с невиданным блеском в глазах, проходят толпами через Русевилл на пути к чуду в Питхол-Крик, оказавшемуся миражом. Фрэнклин Тарбелл открыл там мастерскую по изготовлению бочек и, пока нефть в Питхоле не иссякла, зарабатывал на нефтяном буме. Но процветание Фрэнклина было хрупким, строилось на устаревшей технологии. Деревянные бочки вскоре сменили железные канистры – это был первый из нескольких случаев, когда отец Иды пострадал от прогресса. Затем он искал удачи как независимый нефтедобытчик и переработчик, как раз когда Рокфеллер консолидировал отрасль и убирал мелкие фирмы.

В 1872 году рай впечатлительной пятнадцатилетней девочки уничтожила «Саут импрувмент компани». Когда ее отец присоединился к мстителям, саботировавшим цистерны заговорщиков, Ида была взволнована разговорами о революции. «В тот же миг слово стало для меня священным», – позже написала она^29. СИТ затмила ее солнечный мир. Отец когда-то пел, играл на варгане и рассказывал смешные истории, а теперь превратился в «молчаливого и ожесточенного» человека, на всю жизнь привив своей чувствительной дочери ненависть к «Стандард Ойл»30. Для нее «Стандард Ойл» символизировала собой триумф жадной публики над честными людьми, такими, как ее отец, которые играли по правилам.

Она запомнила Титусвилл ее подростковых лет разделенным на большинство доблестных людей, которые сопротивлялись осьминогу, и маленькую группку оппортунистов, переметнувшихся к нему. На улице Фрэнклин показал предателей дочери. «В те дни я с бóльшим презрением смотрела на мужчину, который перешел в «Стандард», чем на того, кто побывал в тюрьме», – рассказывала она^31. Через некоторое время семья Фрэнклина не разговаривала с мерзавцами, продавшимися Рокфеллеру. Иду возмущало, что трест сумел превратить гордых независимых предпринимателей в сломленных мужчин, которые выполняли приказы боссов, присылаемые издалека.

Хотя Тарбелл получила более приличное воспитание, чем Рокфеллер, с большим количеством книг, журналов и мелких радостей, поражает схожесть баптистского уклада жизни у Рокфеллеров и методистского у Тарбеллов. Строгий Фрэнклин Тарбелл запрещал карты и танцы и поддерживал многие идеи, в том числе движение за трезвость. Ида посещала молитвенные собрания вечером в четверг и вела класс для малышей в воскресной школе. Стеснительная и погруженная в книги, она была склонна, как и Рокфеллер, приходить к блестящим решениям с медленной настойчивостью.

Что отделяло Тарбелл от Рокфеллера, так это ее смелость мысли и бесстрашное любопытство. Подростком, несмотря на фундаментализм семьи, она отстаивала правдивость эволюции. К тому времени в 1876 году она поступила в Аллегейни-колледж в Мидвилле, штат Пенсильвания, – она была единственной девочкой на первом курсе этого методистского заведения, ей нравилось смотреть в микроскопы и планировать стать в будущем настощим биологом. Как журналист, она выделялась тем, что объединяла научное внимание к деталям с доморощенным моральным воодушевлением. Окончив колледж, Тарбелл два года преподавала в Объединенной семинарии в Поланде, штат Огайо, затем получила работу в редакции «Шатокуа» – издании движения за летнее образование для взрослых, которое выросло из методистской проповеди на открытом воздухе. Пылкий воинствующий христианский дух движения сделал ожидания Иды еще более возвышенными.

Тарбелл, высокая и привлекательная женщина, с темными волосами, большими серыми глазами и высокими скулами, держалась прямо, с врожденным достоинством и никогда не испытывала недостатка в женихах. Но она решила не выходить замуж и остаться самодостаточной. Она отстранилась от всех чувств, которые могли бы поколебать ее амбиции или принципиальность, и шла по жизни, возможно, немного смущаясь, в блестящих моральных доспехах.

В 1891 году тридцатичетырехлетняя Тарбелл перебралась в Париж с друзьями и завела богемное жилье на Левом берегу – необычно смелое решение для молодой американки в то время. Она собиралась писать биографию жирондистки мадам Ролан, подрабатывая статьями для газет в Пенсильвании и Огайо и посещая классы в Сорбонне. Трудолюбивая и уравновешенная, она только в первую неделю в Париже отправила две статьи. Хотя развратный флирт французов застиг врасплох чопорную Тарбелл, к этому она не была готова, она обожала время, проведенное в Париже. Она брала для американских газет интервью у выдающихся парижан, от Луи Пастера до Эмиля Золя и приобрела многих почитателей своего чистого точного репортажа; Ида утверждала, что ее стиль впитал часть красоты и ясности французского языка. Но она держалась на «потертом краю банкротства» и была склонна согласиться на заманчивое предложение Мак-Клюра стать редактором в его новом журнале.

Пока она жила в Париже, произошли два события, которые придали эмоциональную окраску ее серии по «Стандард Ойл». Однажды в воскресенье, в июне 1892 года, она бродила по улицам Парижа, не в силах освободиться от ощущения нависшего рока. Позже в тот день она прочитала в парижских газетах, что Титусвилл и Ойл-Сити уничтожены наводнением и огнем, сто пятьдесят человек погибли – утонули или сгорели. На следующий день ее брат Уилл прислал телеграмму из одного слова – «Живы», – и она испытала облегчение, но чувство вины от того, что она пренебрегала семьей, усилилось. В 1893 году один из партнеров ее отца по нефти застрелился в отчаянии из-за неудач в делах, вынудив Фрэнклина Тарбелла заложить дом, чтобы расплатиться с унаследованными долгами. Сестра Иды находилась в больнице, и «тут я, за океаном, пишу мелкие статейки по четверти цента за слово, пока они борются, – вспоминала она позже. – Я чувствовала себя виноватой и не бросила делать то, что начала, только из-за надежды, что мое возвращение в итоге будет значимым»32. В Париже Ида Тарбелл нашла экземпляр книги «Богатство против Содружества», в которой обнаружила имя творца несчастий ее отца: Джон Д. Рокфеллер.

Оказавшись в Нью-Йорке в 1894 году, Тарбелл опубликовала две биографии в виде серии статей с продолжением, благодаря которым, возможно, она решилась нацелиться на единственную личность в «Стандард Ойл». До Рокфеллера, она представила Наполеона, как одаренного человека, страдающего манией величия, великого, но небезупречного, лишенного «того тонкого чувства соразмерности, при котором к правам других относятся с не меньшим серьезным почтением, чем к своим»33. Благодаря этой серии тираж «Мак-Клюрз» подскочил с двадцати четырех тысяч пятисот экземпляров в конце 1894 года до более чем ста тысяч в начале 1895-го. Затем последовала знаменитая серия Тарбелл в двадцати частях о Линкольне, на которую она потратила четыре года (1895–1899) и которая резко увеличила тираж журнала до трехсот тысяч. Тарбелл оттачивала свои навыки исследователя, раскапывая пыльные документы и забытые судебные записи. В 1899 году ее назначили ведущим редактором «Мак-Клюрз», Тарбелл сняла квартиру в районе Гринвич-Виллидж и подружилась со многими видными писателями, в том числе с Марком Твеном, который вскоре обеспечил ей вход к Генри Х. «Церберу» Роджерсу. К этому времени, отточив мастерство, она нацелилась опубликовать самые влиятельные журналистские работы в деловой истории Америки. Идея написать о «Стандард Ойл» зрела в ее уме многие годы, задолго до ее сотрудничества с «Мак-Клюрз». «Много лет назад я мечтала когда-нибудь написать художественное произведение… Я планировала написать великий американский роман, построив его вокруг «Стандард Ойл компани»!»34

Получив благословение Мак-Клюра, Ида Тарбелл начала публикацию серии в ноябре 1902 года, ежемесячно подавая американскому обществу давние оплошности Рокфеллера щедрыми порциями. Она вернулась к его первым дням в Кливленде и внимательно изучила всю его карьеру. Все бесчинства долгой деловой жизни, все, что Рокфеллер считал надежно похороненным и забытым, восстало перед ним и обществом в неотступных памятных подробностях. Еще не завершив серию, Ида Тарбелл превратила самого закрытого человека Америки в самую публичную и ненавидимую фигуру.

* * *

Озарение опубликовать анатомию главного треста пришло от Самюэла Мак-Клюра, одного из самых одаренных пустозвонов в кресле главного редактора, который нанимал писателей, произнося затяжные речи о величии своего журнала. Легковозбудимого, непредсказуемого, ежечасно подскакивающего от внезапных идей Мак-Клюра Редьярд Киплинг назвал «циклоном во фраке»35. Он двигался по жизни со сногсшибательной скоростью и, казалось, всегда несся к нервному коллапсу. Когда в 1892 году Мак-Клюр впервые материализовался в парижской квартире Тарбелл, он казался рассеянным и запыхавшимся. «У меня всего десять минут, – сказал он ей, глядя на часы, – должен уехать в Швейцарию вечером к [английскому врачу Джону] Тиндалю»36. Очень желая уговорить опешившую молодую женщину, человек с взъерошенными песчаными волосами и яркими голубыми глазами задержался на три часа. «Способные и методичные люди растут на каждом кусте, но гении являются раз в поколение, и, если вы когда-либо окажетесь вблизи такого человека, благодарите господа и цепляйтесь за него», – сказала однажды Тарбелл коллеге про Мак-Клюра^37.

То, что Мак-Клюр нанял молодую, относительно неопытную женщину первым штатным писателем на полную ставку свидетельствует о его неординарном стиле. Он хватал за воротник каждого талантливого молодого писателя в Америке – Фрэнка Норриса, Стивена Крейна, Теодора Драйзера, Уиллу Кэсер, – а заодно и состоявшихся личностей, таких как Марк Твен и Редьярд Киплинг. На страницах журнала дебютировали О’Генри, Дэймон Раньон и Бут Таркингтон. Но, вероятно, самый яркий след Мак-Клюр оставил именно в документальной прозе, так как привлек в журнал лучших журналистов-расследователей – от Линкольна Стеффенса до Рея Стэннарда Бейкера. О своем первом посещении конторы Бейкер вспоминал: «Даже в отсутствии С. С. Мак-Клюра я оказался в самой стимулирующей и пьянящей редакторской атмосфере, существующей тогда в Америке – или где-либо еще»38. Мак-Клюр поддерживал творческий хаос, как неутомимый джинн. «Я не могу сидеть на месте, – сказал он однажды Линкольну Стеффенсу. – Это ваша работа. Я не понимаю, как вы можете это делать»39. Среди этого бурлящего безумия сидела Ида Тарбелл в своем платье с высоким воротничком, образец спокойного здравомыслия. По воспоминаниям Линкольна Стеффенса, она «приходила в редакцию, улыбаясь, как высокая красивая молодая мать, будто говоря: «Тише, дети»»40.

Мак-Клюр испытывал слабость к громким ошеломляющим фактам и заказывал статьи о новых приборах, научных исследованиях и футуристических технологиях. Именно склонность к фактам позволила ему разглядеть у Тарбелл талант оживлять сухой предмет в ее занятной статье о том, как в Париже мостят улицы. Вместо сплетен, которые предлагали Пулитцер и Херст, Мак-Клюр хотел анализировать сложные вопросы и исследовать их с научной точностью. К 1901 году, нацелясь на всеобъемлющую критику американского общества, Мак-Клюр заключил, что перед страной стоят два крупных вопроса: рост промышленных трестов и политическая коррупция. Вскоре Линкольн Стеффенс раскапывал муниципальную коррупцию в серии «Позор городов», ее публикация началась в октябре 1902 года (в выпуске 24 февраля 1905 года о коррупции в Род-Айленде он изучал сенатора Олдрича). Выбор подходящего треста оказался вопросом более хитрым. Поначалу Тарбелл думала о стальном и сахарном трестах, пока открытие нефти в Калифорнии не привлекло ее внимание к «Стандард Ойл», как к «наиболее полно развитому тресту»41. Различные правительственные структуры вели по нему расследования уже три десятилетия, и остался богатый документальный след. Серия о «Стандард Ойл» поначалу планировалась на три выпуска, но в итоге разрослась по требованию читателей до девятнадцати. Публикация началась в ноябре 1902 года на особенно удачном фоне: угольная забастовка зимой 1902–1903 годов лишила бедных угля, вынудив их отапливать дома нефтью. Последовавший резкий скачок цен на нефть сделал энергию взрывоопасным вопросом.

Хотя Тарбелл изображала, что вскрывает своим скальпелем «Стандард Ойл» с хирургической объективностью, она никогда не была нейтральной и не только из-за отца. Ее брат, Уильям Уолтер Тарбелл, – одна из ведущих фигур в «Пьюр ойл компани», самом серьезном противнике «Стандард Ойл» в стране, а его письма к Иде пропитаны ядом против «Стандард». Жалуясь на манипуляции треста с ценами в одном из писем, Уилл предупредил ее: «Некоторые из этих людей однажды будут убиты»42. Как казначей «Пьюр ойл», в 1902 году Уилл отправил легионы врагов Рокфеллера к сестре и даже проверял ее рукописи. Будучи далекой от того, чтобы лелеять свой нейтралитет, Тарбелл в итоге держалась совета, однажды полученного от Генри Джеймса: «Лелейте свою неприязнь»43. Что достаточно поразительно, никто не задался вопросом о подлинном партнерстве Тарбелл с братом в изобличении его главного конкурента.

Когда Фрэнклин Тарбелл услышал, что его дочь выступила против могущественной «Стандард», он предупредил ее, что она подвергает себя огромной опасности. «Не делай этого, Ида – они уничтожат журнал», – потребовал он и даже заговорил о том, что, возможно, они смогут искалечить или убить ее, – сценарий, притянутый за уши, но свидетельствующий об ужасе, который наводил трест^44. Начиная исследование, Тарбелл совершила сентиментальное путешествие в Титусвилл, где вновь разгорелась ее старая неприязнь к «Стандард Ойл». Ее отец медленно умирал от рака желудка, пока она писала свою серию, и, пусть и несправедливо, но это, вероятно, еще больше ожесточило ее отношение к Рокфеллеру. Фрэнклин Тарбелл умрет 1 марта 1905 года. Вопреки предсказаниям отца, Ида нанесла больше урона «Стандард Ойл», чем получила в ответ. Единственное событие, хотя бы отдаленно напоминающее угрозу, произошло на званом ужине в Вашингтоне, где Фрэнк Вандерлип, вице-президент Национального городского банка, позвал ее в соседний зал и высказал сильное неудовольствие проектом. Чувствуя смутную финансовую угрозу «Мак-Клюрз», она ответила: «Что же, прошу прощения, но это не имеет для меня значения»45. Вообще, самым примечательным в этой истории было надменное самоубийственное молчание «Стандард Ойл».

Тарбелл подошла к работе методично, как плотник, но вскоре пошатнулась под грузом документальных свидетельств. После недели прочесывания отчетов Промышленной комиссии в феврале 1902 года она написала в отчаянии: «Задача, стоящая передо мной, настолько чудовищна, что я несколько пошатнулась под ее грузом»46. К июню, завершив три выпуска, она призналась, что материал завладел ее умом и даже снится. Накануне необходимого отпуска в Европе она сказала своему помощнику по исследованию: «Это превратилось в настоящую напасть. Я вижу осьминога ночью и не думаю ни о чем другом днем, буду рада обменять это на Альпы»47.

Вернувшись, Тарбелл встретилась с Генри Демарестом Ллойдом в его поместье у берега моря в Саконнет, штат Род-Айленд. Он настаивал, что, несмотря на Комиссию по торговым отношениям между штатами, крупные отправители все еще получают прежние скидки на грузы, хотя и тщательно уничтожают свидетельства. Он сказал, еле сдерживая ярость, что Рокфеллер и его соратники воплощают «самые опасные тенденции современной жизни»48. В какой-то момент, узнав, что Ида Тарбелл встречалась с Генри Х. Роджерсом, Ллойд решил, что она, возможно, в сговоре с компанией и предупредил знакомых в Пенсильвании быть поосторожнее. Его сомнения мгновенно развеялись, когда серия набрала ход. «Когда вы покончите с «Джонни», – одобрительно написал он в апреле 1903 года, – думаю, от него ничего не останется, разве нечто похожее на одно из его масляных пятен»49. В итоге Ллойд передал ей свои обширные записи и убеждал Джорджа Райса, Льюиса Эмери и других перегонщиков поговорить с ней. Передав ей факел, Генри Демарест Ллойд умер в сентябре 1903 года, не дождавшись завершения серии.

Перед самом началом исследования Тарбелл, Сэм Мак-Клюр обхаживал Марка Твена, чтобы тот редактировал журнал, но Генри Х. Роджерс уговорил Твена отказаться. Еще в декабре 1901 года – почти за год до начала выпуска – Роджерс увидел объявление о предстоящей серии «Мак-Клюрз» и был поражен, что автор не связался ни с кем на Бродвей, 26. Обеспокоенный, он написал Твену: «Естественно было бы предположить, что любой человек, желающий написать правдивую историю, будет искать информацию как можно ближе к первоначальным источникам»50. Опасаясь объединения Тарбелл с врагом, Роджерс попросил Твена рекомендовать Мак-Клюру проверять все утверждения в тресте, прежде чем они будут опубликованы. Твен потребовал подробностей о серии, но Мак-Клюр отказался: «Вам придется спросить мисс Тарбелл». На что Твен ответил: «Мисс Тарбелл встретится с господином Роджерсом?»51 Тарбелл, конечно, надеялась поговорить с высшими чинами в «Стандард Ойл», и, когда Мак-Клюр ворвался к ней с приглашением, она с готовностью ухватилась за возможность.

Опытный обольститель, «Цербер» Роджерс пригласил Тарбелл на двухчасовую беседу к себе домой на 57-ю Восточную улицу. Она ни разу не встречалась с настоящим флагманом промышленности и казалась очарованной его сходством с Марком Твеном. «Большая голова с высоким лбом, тяжелая грива красивых седых волос; орлиный чувственный нос», – писала она, все еще восхищаясь спустя годы^52. Роджерс соблазнил ее ностальгическими воспоминаниями о днях, когда они были соседями по Росевиллу. «Это воспоминание Генри Х. Роджерса – лишь одна из нескольких причин, по которым я испытываю самую теплую симпатию к лучшему пирату, какой вывешивал свой флаг на «Уолл-стрит»53.

В результате встречи Тарбелл согласилась дать Роджерсу шанс отреагировать на любые открытия, которые она раскопает, и два года она периодически посещала его на Бродвей, 26. Встречи проходили наполовину подпольно, журналистка проскальзывала в одну дверь, а выходила в другую. В атмосфере настороженного сотрудничества Сэмюэл Додд собирал материал для Тарбелл, а Дэниел О’Дэй передавал информацию о трубах. Тарбелл встречалась с Роджерсом почти год до начала серии, и она затаила дыхание, когда в ноябре 1902 года появился первый выпуск. «Я ожидала, что он прервет общение, когда поймет, что я пытаюсь доказать, что «Стандард Ойл компани» – это только разросшаяся «Саут импрувмент компани»54. К ее изумлению, Роджерс продолжал принимать ее и, хотя время от времени его расстраивала та или иная статья, оставался с ней в дружеских отношениях.

Любезность Роджерса всегда оставалась огромной загадкой и породила две теории. Тарбелл упоминала корыстный интерес Роджерса. Его и Арчболда задели обвинения в сговоре взорвать перерабатывающий завод в Буффало, конкурировавший со «Стандард Ойл». «Это чувствительный вопрос для господина Арчболда и меня, – сразу же сказал он Тарбелл. – Я бы хотел, чтобы вы изучили его тщательно»55. В ответ на обеспокоенность Роджерса она согласилась позволить ему прочитать все, что она писала на эту тему. (Стратегия Роджерса окупилась в том, что касалось скандала в Буффало.) По мнению Тарбелл, Роджерс не возражал против запятнанной репутации «Стандард Ойл» до тех пор, пока не затронули его собственную.

Вторая теория строилась вокруг гипотезы, что Роджерс и отвлекал внимание от собственных преступлений, и мстил Рокфеллеру, не одобрявшему его спекуляции на бирже. Это утверждение предполагает, что Роджерсу нравилась серия Тарбелл, как укор святости его коллеги. Рокфеллер частным образом объявил Роджерса предателем, слившим Тарбелл ложную подтасованную информацию, чтобы оклеветать его^56. Годы спустя, после конфиденциального разговора с Джоном Д. Рокфеллером-младшим, Аллан Невинс записал: «Младший думает, что участие [Роджерса] в публикации книги Иды Тарбелл далеко от бескорыстного; что он был втайне рад нападкам на Рокфеллера и предоставил часть материала»57. Собственные заметки Тарбелл раскрывают, что, хотя Роджерс часто защищал Рокфеллера, он направлял луч прожектора строго на основателя и в сторону от себя. Роджерс продолжал встречи с Тарбелл до февраля 1904 года, когда она напечатала рассказ с шокирующими подробностями о железнодорожных агентах, шпионящих за конкурентами «Стандард Ойл», – практика, которую Роджерс усиленно отрицал. Когда она после этого пришла на Бродвей, 26, он спросил: «Где вы это взяли?» Этой напряженной короткой встречей закончились их отношения^58.

Хотя Рокфеллер заводился по поводу Роджерса, его не меньше крайне удивили бы и ранили едкие замечания, сделанные Иде Тарбелл его старым приятелем Генри М. Флаглером, который назвал титана мелочным и жалким. После конфиденциальной беседы Тарбелл пометила: «Господин Флаглер говорил со мной о Дж. Д. Р. Говорит, он величайший маленький человек и самый мелкий большой человек, какого он знал. Что он мог за минуту отдать сто тысяч долларов на благотворительность, а затем поворачивался и торговался о цене за тонну угля. Говорит выразительно: «Я был с ним в деле сорок пять лет, и он оставил бы меня без доллара сегодня – в том случае, если смог бы сделать это честно»»59. Хотя Флаглер произнес несколько громких набожных слов о том, «как господь облагодетельствовал его», Тарбелл не сумела втянуть его в серьезное продолжительное обсуждение истории «Стандард Ойл»60.

Арчболд с самого начала чувствовал, что Тарбелл полна злобы по отношению к «Стандард Ойл», и отказался сотрудничать. Рокфеллер медленно постигал масштаб надвигающейся угрозы и не имел представления, что великолепная журналистка может набросить лассо с такой смертельной точностью. Перенося в течение тридцати лет нападки в судах и законодательных собраниях, он, должно быть, чувствовал себя неуязвимым. Когда соратники потребовали ответить Тарбелл, Рокфеллер произнес: «Джентльмены, нам не следует втягиваться в разногласия. Если она права, мы ничего не выиграем от ответа, а если не права, время нас рассудит»61. Высидеть продолжительный допрос у Тарбелл – это нарушило бы его выработанный годами подход к бизнесу. Это была тактическая грубая ошибка, так как, уклоняясь от Тарбелл, казалось, он ненамеренно подтверждал созданный ею портрет.

* * *

Если оценивать серию Иды Тарбелл с позиций сегодняшнего дня, почти век спустя, статьи ее остаются самым выразительным материалом, написанным о «Стандард Ойл», – высший пилотаж репортажа, вскрывающий махинации треста с опустошающей ясностью. Она заложила четкую хронологию, предоставила ясный рассказ о развитии концерн и сделала извилистую историю нефтяной промышленности понятной. В бесстрастной манере, ассоциировавшейся с «Мак-Клюрз», она вскрыла самое таинственное предприятие Америки и показала все его скрытые шестеренки и колесики внутри. Но сколь бы сдержанным и обоснованным ни был ее стиль, он всегда строился на негодовании, бурлящем прямо на поверхности. Серия остается одним из великих тематических исследований, на какое способен журналист, вооруженный фактами, против, казалось бы, непобедимых сил.

Тарбелл, возможно, лучше оценивать в сравнении с ее предшественником, Генри Демарестом Ллойдом, который небрежно обращался с фактами, писал в напыщенном стиле и слишком увлекался разглагольствованиями. Тарбелл, дотошный исследователь, писала аккуратно и четко, создавая ощущение точности и сдержанности, – хотя и у нее более чем достаточно резких моментов. Используя такой довольно прохладный стиль, она заставляла читателей бурлить от гнева. Не требуя политических средств и идеологических предписаний, она взывала к здравому смыслу читателя и чувству честной игры и наиболее эффективно показывала все мелкое и низкое в деле «Стандард Ойл».

Подобно Тедди Рузвельту, Тарбелл осуждала «Стандард Ойл» не за размер, а только за ее нарушения и не призывала к автоматическому уничтожению всех трестов; она умоляла лишь сохранить свободную конкуренцию на рынке. Она ни в коем случае не была беспристрастной, но легко признавала истинные достижения Рокфеллера и его войск и даже посвятила одну главу «Законному величию «Стандард Ойл компани». «В организации не было ни спущенного рукава, ни некомпетентной руки, ни глупой головы», – писала она^62. Больше всего ее раздражал то, что компания могла преуспеть, не прибегая к неэтичным действиям. По словам Тарбелл: «Они никогда не играли честно, и в моих глазах это разрушило их величие»63.

Тарбелл дала слишком упрощенный рассказ о подъеме «Стандард Ойл», и, вероятно, потому ее вердикт звучал более убедительно. Свои неопровержимые улики, доказательства того, что империя Рокфеллера построена незаконными средствами, она нашла в сговоре треста с железными дорогами, в сложной системе скидок и возвратов. Тарбелл всеми силами старалась опровергнуть аргумент Рокфеллера, что все так делали. «Все так не делали, – протестовала она, негодуя. – Сама суть нарушения в том, что все не могли так делать. Сильные вырвали у железных дорог привилегию, наживаясь за счет слабых, и железные дороги осмеливались дать привилегии только при обещании секретности»64. На утверждение, что скидки все еще законны, Тарбелл выдвигала сомнительную теорию нарушения ими общего права. Она утверждала, что Рокфеллер добился успеха, внушая подчиненным яростное желание победить любой ценой, даже если это означало пренебрежение к другим. «Господин Рокфеллер систематично играл краплеными картами, и сомнительно, чтобы хотя раз с 1872 года он, участвуя в скачках с конкурентом, стартовал честно»65. Тарбелл верно догадывалась, что «Стандард Ойл» получала секретные откаты от железных дорог по более сложным схемам, чем ее конкуренты. Это в полной мере подтверждается частными бумагами Рокфеллера, они показывают, что практика была даже более распространенной, чем представляла себе Тарбелл.

Тарбелл показала, что начиная с «кливлендской бойни» 1872 года, Рокфеллер захватывал перегонные заводы соперников в спланированной атмосфере устрашения. Она показала обман организации, действовавшей с помощью лабиринта секретных подконтрольных фирм, в которых связь со «Стандард Ойл» держалась в секрете ото всех, кроме сотрудников высшего ранга. Она набросала злоупотребления властью со стороны трубопроводов «Стандард Ойл», которая пользовалась своим положением монополии и держала упрямых добытчиков в очереди, отдавая предпочтение собственным заводам. И она описала тактику устрашения, с помощью которой торговые подконтрольные фирмы треста добивались, чтобы розничные продавцы брали только их продукт. Как и Ллойд, она открыто осудила угрозу демократии со стороны треста и подкуп законодателей штата, хотя даже не догадывалась о глубинах коррупции, которые раскрывают бумаги Рокфеллера.

Тем не менее, как указывали Аллан Невинс и другие защитники Рокфеллера, Тарбелл допустила много ошибок, и ее работу следует цитировать с осторожностью. Прежде всего, СИК инициировали железные дороги, а не Рокфеллер, который сомневался в эффективности плана. И при всей ее известности, СИК не являлась причиной нефтяного кризиса начала 1870-х годов, а сама появилась в ответ на перенасыщение, вынудившее почти всех работать в убыток. Правда и то, что под влиянием детских воспоминаний, Тарбелл возвысила бурильщиков Ойл-Крик, изобразив их образцом высшей морали. Как она написала: «Они верили в независимую работу – каждый человек за себя и честная игра для всех. Они жаждали конкуренции, любили открытую драку»66. Чтобы поддержать это утверждение, ей пришлось опустить очевидно антиконкурентные соглашения, выдвинутые самими добытчиками. Они совершенно не являлись сторонниками свободного рынка, а неоднократно пытались создать собственный картель, чтобы ограничить выпуск и поднять цены. И, как указал Рокфеллер, они с радостью брали скидки при любой возможности. Мир зарождения нефтяной промышленности не был, как подразумевала Тарбелл, игрой злой «Стандард Ойл» против храбрых благородных независимых добытчиков западной Пенсильвании, это был суровый беспощадный мир.

Тарбелл представила главным героем, центром внимания Рокфеллера, хотя серия была заявлена как история «Стандард Ойл». Она сделала «Стандард Ойл» и Рокфеллера взаимозаменяемыми, даже захватила период, когда Рокфеллер ушел на покой. Иногда сложно понять, настоящий ли человек Рокфеллер или воплощение Треста. Показательно, что Тарбелл выбрала в качестве эпиграфа знаменитую строчку из работы Эмерсона о самодостаточности «Организация – это удлиненная тень одного-единственного человека». Когда Генри Роджерс поставил этот подход под сомнение, Тарбелл отметила драматизм наведения внимания на одного человека, написав в своих заметках о встрече: «Иллюстрировано работой о Наполеоне и попыткой держать внимание на Наполеоне, никогда никого не упоминая, если могла»67. Подход к истории через великого человека давал человеческое лицо гигантской аморфной сущности, известной, как «Стандард Ойл», но одновременно этот публицистический прием направил всю ярость общества на Рокфеллера. Подход не признавал бюрократические реалии «Стандард Ойл» с ее сложной системой комитетов и клеймил одного Рокфеллера вплоть до исключения его соратников. Поэтому Флаглер вышел относительно невредимым, несмотря на то что именно он вел переговоры о тайных контрактах на грузы, так обширно описанные в обвинительных материалах «Мак-Клюрз».

Серия статей Тарбелл в итоге не выдержала проверку временем, сколь бы новаторской для своего времени и заслуживающей всех похвал она ни была. Чем внимательнее изучаешь ее, тем все больше серия высвечивается, как многословные статьи, притворяющиеся рассудительным описанием. В итоге Тарбелл не сумела обуздать ностальгию по Титусвиллу своего детства, утерянному раю героических друзей и соседей, которые отважно шли на бой со все пожирающим драконом «Стандард Ойл».

* * *

Самое громкое и широко цитируемое обвинение, выдвинутое Тарбелл против Рокфеллера, было менее всего заслуженным: титан обобрал слепую жену Фреда М. Бакуса – навсегда вошедшую в историю как «Вдова Бакус», – при покупке ее завода смазочных веществ в Кливленде в 1878 году. Любой мелодраме требуется бедная несчастная вдова, которую обманул коварный подлец, и миссис Бакус идеально подходила для роли такого обрамления портрета Рокфеллера работы Тарбелл. «Будь она правдива, – позже допустил Рокфеллер, – она была бы действительно образцом самой ужасной жестокости по отношению к беззащитной вдове. Я имею основание думать, что широкое распространение этой сказки и вера в нее людей, не знакомых с истинным положением дел, возбудило против «Стандард Ойл компани» и против меня лично больше ненависти, чем что-либо другое»68.

Предыстория простая. Рокфеллер начиная в Кливленде, подружился с Фредом М. Бакусом, работавшим бухгалтером в его конторе и преподававшим в воскресной школе их церкви. Со временем Бакус женился, у него родилось трое детей, и он открыл маленькую фирму, производящую смазочные вещества. В 1874 году сорокалетний Бакус умер, вероятно от чахотки, и его вдова унаследовала обветшалый завод, состоявший немногим более чем из кучки сараев, дистилляционных аппаратов и цистерн. Стоял он на холме, поэтому сырые материалы нужно было с большими расходами тащить вверх по склону, а потом везти масло на телеге вниз по той же крутой тропе – не самое удачное расположение. Прежде чем «Стандард Ойл» начала работать со смазочными материалами, она не трогала фирму. Когда в конце 1870-х годов компания открыла направление масел и смазки, она поглотила трех мелких производителей, из которых «Бакус ойл», вероятно, был самым отсталым. На самом деле предприятие «Бакус» настолько устарело, что «Стандард Ойл» в итоге закрыла его. Но это не помешало Вдове Бакус закатить дикий скандал на всю страну о том, как Рокфеллер якобы отобрал ее бесценный завод.

Когда «Стандард Ойл» вышла на вдову по поводу приобретения, та настаивала, что будет говорить с Рокфеллером лично, который, ради старых времен, согласился прийти к ней домой. Ссылаясь на свой статус вдовы и доверяя его чести джентльмена, она просила справедливую цену за свою собственность. По ее воспоминаниям, «он обещал со слезами на глазах, что будет со мной в этой сделке и что меня не обманут… Я думала, что его чувства такие, что я могу верить ему и что он обойдется со мной благородно»69. Бакус сказала подруге, что Рокфеллер предложил вместе помолиться на коленях. До этого момента ее рассказ близко совпадал со словами Рокфеллера, рассказывавшего, что его «тронули добрые воспоминания о старом сотруднике»70.

Бакус хотела, чтобы Рокфеллер сам провел переговоры по ее заводу, но он не разбирался в смазочных веществах и отправил туда сотрудников. Согласно Бакус, наемники Рокфеллера ее безжалостно обманули. Она оценивала свое предприятие в сто пятьдеся – двести тысяч долларов, тогда как люди из «Стандард Ойл» отказались платить больше семидесяти девяти тысяч: девятнадцать тысяч за нефть в наличии, плюс шестьдесят тысяч долларов за завод и доброе имя фирмы. (Из уважения к Бакусу Рокфеллер поручил оценщикам поднять последнюю цифру на десять тысяч долларов.) Доверенный Бакус, Чарльз Г. Марр, позже клялся, что его клиент, после приблизительной инвентаризации активов, указала семьдесят одну тысячу долларов за завод и доброе имя – немногим больше, чем в итоге заплатил Рокфеллер. Но она пришла в ярость от цены и набросала свирепое письмо Рокфеллеру, обвиняя его в двуличности, на что он дал следующий ответ:

…Что же касается Вашего замечания, что у Вас все равно отняли бы дело «Бакус ойл компани» мы, не продай Вы нам свое дело, могу сказать, что и тут Вы меня, как и вообще всем письмом… незаслуженно сильно обижаете. Для интересов предприятия, представителем коего я являюсь, чрезвычайно маловажно, куплено или нет нами дело «Бакус ойл компани». Я верю, что для Ваших интересов важнее продать, и попрошу Вас припомнить время, года два тому назад, когда Вы спрашивали совета у меня и господина Флаглера, не продать ли Вам свое дело господину Роузу. Тогда Вы были согласны продать его за более низкую цену, чем Вы получили теперь, и не за наличные, а в рассрочку, причем Вы были бы очень довольны, если бы кто поручился Вам за регулярный платеж взносов.

Затем он указал, что шестьдесят тысяч долларов, выплаченные за собственность, это в два или три раза больше стоимости таких же или лучших предприятий – утверждение подтвердил господин Мейлони, управляющий завода Бакус. «Считаю, что, обдумав все высказанное Вами в письме, Вы будете принуждены сознаться в нанесении мне незаслуженного оскорбления, и надеюсь, что врожденное Ваше чувство справедливости придет мне в этом на помощь»71. В завершении Рокфеллер предложил вернуть ей дело в обмен на деньги или дать ей акции в компании по той же цене, какую платит «Стандард Ойл». Это было исключительно честное предложение, и все же театральным жестом Бакус бросила письмо в огонь.

Ида Тарбелл настаивала на возрождении этой избитой истории – Генри Демарест Ллойд уже выжал с ее помощью слезы читателей, – в 1905 году юристы Рокфеллера позволили просочиться в прессу письму, написанному Г. М. Бакусом, деверем вдовы. В указанный период он жил вместе с невесткой и присутствовал в день приезда Рокфеллера. Он написал Рокфеллеру: «Мне известно о десяти тысячах долларов, которые по Вашему настоянию добавили к стоимости собственности, и мне известно, что Вы заплатили в три раза больше, чем собственность стоит, и я знаю, что нашу компанию спасла от краха только продажа собственности Вам. Я просто хочу облегчить душу и воздать Вам должное, сказав об этом»72. Бакус невероятно повезло, что она вышла из дела, так как «Стандард Ойл» построила современные заводы, выпустила на рынок сто пятьдесят видов смазочных веществ и опустила цены гораздо ниже тех цен, при которых вдова смогла бы получать доход. Оставшись в деле, она обанкротилась бы за пару лет.

Инвестировав поступления в недвижимость Кливленда, Бакус, ничуть не опустившись до грязи и нищеты, стала очень богатой женщиной. Согласно Аллану Невинсу, на момент смерти у нее было около трехсот тысяч долларов^73. Но предположительный грабеж «Бакус ойл» стал навязчивой идеей, и она ворошила это дело перед любым, кто готов был слушать. Образ Рокфеллера, радостно разоряющего бедную вдову, представлял собой такую хорошую историю, с такими чудесными отголосками Диккенса, что доверчивые репортеры многие годы заново вытаскивали ее на свет.

Если Тарбелл увековечила один миф о Рокфеллере, у нее хватило честности развеять другой: о том, что Рокфеллер взорвал конкурирующий перерабатывающий завод в Буффало. Именно это утверждение так расстроило Генри Роджерса, что он сотрудничал с Тарбелл, чтобы очистить свое имя. Ллойд проглотил историю целиком, она вновь и вновь потрясала «Уорлд» и постоянно присутствовала в литературе против «Стандард Ойл».

Как и в случае с Бакус, инцидент относился к периоду, когда «Стандард Ойл» вошла в бизнес смазочных веществ в конце 1870-х годов. Трест хотел получить «Вакьюум ойл воркс» в Рочестере, штат Нью-Йорк, которым владели отец и сын, Хайрам и Чарльз Эвересты. Однажды Джон Арчболд привел Хайрама Эвереста в кабинет Рокфеллера и попросил прямо назвать цену за свою фирму. Эверест подчинился, а Арчболд откинул голову назад и разразился смехом, отмахнувшись от цифры, как от абсурдной. Рокфеллер занял более мягкую позицию, подался вперед, дотронулся до колена Эвереста и сказал: «Господин Эверест, не думаете ли вы, что совершаете ошибку, вступая в битву с молодыми деятельными людьми, которые собираются развивать всю нефтяную промышленность?» Эверест в ответ огрызнулся, что он борец, Рокфеллер только улыбнулся.

Эверест в конце концов понял, что имеет дело с непоколебимой силой, и продал три четверти доли в своей фирме Генри Роджерсу, Джону Арчболду и Эмброузу Мак-Грегору, выступившим агентами «Стандард Ойл». Эвересты оставались управляющими, а руководители «Стандард» участвовали лишь мимоходом. В 1881 году трое сотрудников «Вакьюум» – Дж. Скотт Уилсон, Чарльз Б. Мэттьюз и Алберт Миллер – решили открыть конкурирующий перерабатывающий завод, «Баффало лубрикейтин ойл компани». Они нагло планировали воссоздать их старую фирму, перенеся технологию, переманив клиентов и скопировав процесс, запатентованный «Вакьюум». Эвересты узнали об этом и пригрозили иском. Алберт Миллер раскаялся и обратился за помощью к Хайраму Эвересту. Вместе они проконсультировались с юристом из Рочестера, и на этой встрече Эверест якобы озвучил идею Миллера саботировать новый завод: «Предположим, он подготовит машины так, что они испортятся или разобьются, какие будут последствия?»74 На этом его вопросе была выстроена целая куча домыслов.

Согласно более позднему обвинению в заговоре 15 июня 1881 года Миллер приказал кочегарам на заводе «Баффало» нагреть сталь до таких взрывоопасных температур, что тяжелая сырая нефть начала ворочаться и кипеть. Вскоре кирпичная кладка треснула, предохранительный клапан вылетел и вышел большой объем газа – но возгорания не произошло. Неделю спустя Миллер встретился в Нью-Йорке с Хайрамом Эверестом и Генри Роджерсом, которые отправили его в Калифорнию на консервный завод. Эвересты подали иск о нарушении патента против завода «Баффало», Чарльз Мэттьюз, предводитель отступников, в ответ подал свой гражданский иск, обвиняя в заговоре взорвать завод «Баффало» и требуя двести пятьдесят тысяч долларов за ущерб. Вместе с Эверестами в иске фигурировали три представителя «Стандард Ойл» в правлении «Вакьюум» – Роджерс, Арчболд и Мак-Грегор, – несмотря на весьма поверхностное участие в Рочестере. Рокфеллера, лишь приблизительно знавшего об ажиотаже и никогда не встречавшегося с Миллером, привязали к делу для публичности и вызвали в суд как свидетеля обвинения. Дело он всегда считал мелким раздражителем, отвлекающим его от более срочных дел. Ничто в бумагах Рокфеллера не показывает, чтобы он рассматривал его иначе, как прямое вымогательство^75.

В мае 1887 года Рокфеллер восемь дней просидел в забитом людьми зале суда Буффало. Он был возмущен, что суд превратили в публичный спектакль, чувствовал, что его самого подают, как уродца в цирке, «этому любопытствующему классу почитателей чудес, которым П. Т. Барнум воспользовался и сделал на этом свое состояние»76. Давая показания, Рокфеллер, как всегда, был забывчив, но в данном случае он действительно мало знал об этом деле. Через восемь дней судья снял обвинения с Роджерса, Арчболда и Мак-Грегора. Роджерс держал в руках охапку фиалок, подаренных доброжелателем, и Рокфеллер, в редкой демонстрации гнева на публике, встал со своего места, стиснув зубы, и сказал: «Мне не с чем поздравить вас, Роджерс. Как следует поступать с людьми, которые возбуждают дело таким образом – как?» Развернувшись, он погрозил кулаком Чарльзу Мэттьюзу. Затем, пробормотав «Это неслыханно!», широким шагом направился из зала суда, его свита за ним. В более поздние годы он метал громы и молнии против Мэттьюза, «коварного доставляющего неприятности шантажиста», который предлагал продать свой завод «Стандард Ойл» за сто тысяч долларов и подал свой досадный иск после того, как ему в этом отказали^77.

Иск в Буффало, по правде, не имеет особых заслуг. Обвинение не смогло установить, что взрыв имел место или хотя бы, что высокое пламя было бы обязательно опасным. Хотя Эвересты были признаны виновными и оштрафованы на двести пятьдесят долларов каждый, маленькая цифра отражала, что, по мнению присяжных, Эвересты не сговаривались взорвать завод и были виновны лишь в том, что сманили Алберта Миллера. Если Генри Роджерс сотрудничал с Идой Тарбелл ради опровержения дела Буффало, он был щедро вознагражден. Она категорично заявила: «Кстати, никакой завод в Буффало не был сожжен, более того – не было доказано, что господин Роджерс знал что-либо о попытках, предпринятых Эверестами, уничтожить дело Мэттьюзов»78. И все же рассуждения о том, что Рокфеллеру нравилось взрывать заводы соперников, так щекотали нервы публики, что они сохранили в качестве истории слишком хорошей, чтобы с ней расставаться. Мэттью Джозефсон в 1934 году в книге «Бароны-разбойники» вновь должным образом возродил ее вместе с заплесневелой уткой о Вдове Бакус.

* * *

К третьему выпуску в январе 1903 года сам президент Рузвельт жадно читал статьи Тарбелл и даже отправил ей лестную записку. Ее известность росла с каждым выпуском, и ее ровный взгляд смотрел со страниц бесчисленных газет. «То, как вас в целом ценят и почитают, доставляет мне необычайное удовольствие, – сказал ей Мак-Клюр. – Вы сегодня самая широкоизвестная женщина в Америке»79. То, что она преуспела в традиционно мужской сфере, только добавляло ей авторитета и загадочности.

Сэмюэл Мак-Клюр позволил бы серии издаваться до тех пор, пока публика продолжала раскупать экземпляры. Тарбелл обобщила эту политику так: «Нет отклика – нет больше глав. Здоровый отклик – столько глав, сколько оправдывает материал»80. Поэтому ее статьи не были ограничены временем и выигрывали от невероятного роста внимания, вытаскивающего все больше и больше критиков Рокфеллера из шкатулки. К моменту завершения публикаций Тарбелл тираж «Мак-Клюрз» вырос до трехсот семидесяти пяти тысяч экземпляров. В ноябре 1904 года статьи были собраны в двухтомник, и затем Тарбелл дополнила их едким портретом Рокфеллера в двух частях в «Мак-Клюрз» в июле и августе 1905 года.

Тарбелл пользовалась услугами первоклассного исследователя-ассистента, Джона М. Сиддалла, но это не умаляет ее достижений. Низенький и пухлый, в очках, молодой Сиддалл был опытным сотрудником, он начинал репортером в кливлендском «Плейн дилер» и секретарем кливлендского Совета по образованию во время реформы управления Тома Джонсона. Находясь в Кливленде, он не только поставлял Тарбелл бесчисленные факты, но и подпитывал воображение. «Говорю вам, этот Джон Д. Рокфеллер – самая странная, самая молчаливая, самая загадочная, самая интересная личность в Америке, – писал он ей. – Люди этой страны ничего о нем не знают. Блестящий его портрет стал бы невероятным козырем для «Мак-Клюрз»»81. Поначалу Сиддалл думал, что Рокфеллер холоден и лишен чувства юмора, но был вынужден отказаться от этого карикатурного образа. «Мой информатор утверждает, что у Джона по-настоящему приятный способ поддерживать знакомство со всеми породами людей – богатыми и бедными, неграми и белыми. Уже только это иллюстрирует чудесную сложность характера Рокфеллера»82.

Одним из первых и самых волнующих открытий, нарытых Тарбелл и Сиддаллом, стал рассказ подростка, которому поручили каждый месяц сжигать бумаги на заводе «Стандард Ойл». Однажды вечером он собирался сжечь некоторые формуляры и заметил имя бывшего учителя воскресной школы, независимого переработчика и соперника «Стандард Ойл». Пролистав документы, подготовленные для сжигания, он понял, что это секретные записи, полученные от железнодорожных компаний и документирующие отправки конкурирующих перегонщиков. Тарбелл знала, что «Стандард Ойл» жестока, но ее потрясла неприкрытая криминальная деятельность. «В этом была мелочность, совершенно ничтожная в сравнении с невероятным гением и способностью, которые вошли в эту организацию», – сказала она^83. В тот момент она поняла, что Генри Роджерс водит ее за нос.

Тарбелл и Сиддалл были и сами готовы договориться с совестью, чтобы изобличить Рокфеллера. Сиддалл подговорил друга из «Плейн дилер» изобразить учителя воскресной школы, проникнуть на ежегодный церковный пикник в Форест-Хилл и пошпионить за Рокфеллером. По настоянию Сиддалла старый друг Рокфеллера Хайрам Браун задал магнату несколько вопросов, в том числе спросил о его реакции на серии «Мак-Клюрз». При упоминании имени Тарбелл, Рокфеллер успокоил себя долгим вздохом. «Говорю вам, Хайрам, многое изменилось с тех пор, как мы с вами были детьми. Мир полон социалистов и анархистов. Когда человек добивается примечательного успеха в любом деле, они прыгают на него и умаляют обвинениями»84. Чтобы получить фотографии, Сиддалл отправил друга по фотостудиям Кливленда, и тот представился агентом каких-то дальних родственников Рокфеллера, чтобы получить снимки магната. «Конечно, эти фотографии получены обманным путем, – напомнил Тарбелл Сиддалл, – и нам следует защитить нашего чрезмерно усердного друга»85.

Рокфеллер оградил себя от присутствия Тарбелл, и Сиддалл искал способ показать ей его хотя бы мельком. Рокфеллер проводил лето в Форест-Хилл и появлялся на публике только по воскресеньям на службе в Баптистской церкви на Юклид-авеню. К началу 1900-х это событие стало своего рода цирковым представлением, сотни людей толпились у церкви, чтобы посмотреть на него. Когда серия Тарбелл раздула скопления зевак, Рокфеллер осторожно подходил к своему церковному телохранителю перед службой и спрашивал: «Здесь есть кто-нибудь из наших друзей-репортеров?»86 Даже при том что с толпой смешивались детективы Пинкертона, Рокфеллер теперь испытывал тревогу при выходе в свет. Иногда, по его признанию, он предпочел бы уклониться от службы, но не хотел, чтобы его считали трусом^87. На одной из пятничных служб напротив него весь вечер сидел радикальный агитатор, угрожающе засунувший руку в карман. Рокфеллер был так взволнован, что отложил запланированную речь о социализме.

Вероятно, его образу вредило, что на публике он появлялся только в церкви, так как подкрепляло стереотипный образ лицемера, кутающегося в святость. А его мотивация была достаточно проста: кроме духовного удовольствия от молитвы, он не желал отказываться от общения с простыми людьми, многие из них старые друзья. Среди прихожан церкви оставалось много рабочих, что позволяло Рокфеллеру дружески болтать с кузнецом или механиком. Такой повседневный опыт все больше ускользал от него, когда он скрывался за воротами поместий.

В воскресенье 14 июня 1903 года на Джона Сиддалла обрушилась невероятная удача, затмившая все его самые горячие мечты – Рокфеллер не только появился в воскресной школе, но и произнес небольшую речь «День детей». «Если бы я мог предвидеть вчерашнее событие, я бы посоветовал вам приехать из Титусвилла и провести воскресенье в Кливленде», – сетовал Сиддалл Тарбелл^88. Он описал, как Рокфеллер в пасторском сюртуке и цилиндре сидел у кафедры и оценивающе разглядывал толпу, как будто опасаясь за свою безопасность. «Он склоняет голову, и бормочет молитву, и поет гимны, и кивает головой, и хлопает в ладоши довольно механически. Для него это все работа – часть его дела. Он думает, что, если делает так час или два, то отпугнет дьявола еще на неделю»89. Лишь через месяц Сиддалл узнал об анонимной благотворительности Рокфеллера каждое воскресенье утром, когда он раздавал деньги в маленьких конвертах нуждающимся прихожанам. «Разве это не заставляет усомниться в теории чистого лицемерия? – спросил тогда Сиддалл у Тарбелл, отмечая, что ум Рокфеллера любопытным образом разделен на отсеки. – В одной части законная коммерция, в другой – коррумпированная, еще в одной политическая греховность, в следующей – как часть его существования – религиозный опыт и жизнь»90. Эта оценка Рокфеллера была ярче и точнее, чем в более ранних уничижительных колкостях Сиддалла.

В начале осени Сиддалл узнал, что Рокфеллер перед возвращением в Нью-Йорк произнесет короткую прощальную речь в воскресной школе и умолял Иду Тарбелл приехать. «Я позабочусь, чтобы у нас были места, откуда мы хорошо будем видеть его, – обещал он ей. – Вы увидите его в действии»91. Они планировали втиснуть между собой иллюстратора, Джорджа Вариана, который бы выполнил быстрые наброски Рокфеллера. Тарбелл чувствовала себя «слегка неловко» в предчувствии засады в церкви и опасалась, что их поймают. Чтобы спрятаться, она попросила Сиддалл посадить впереди трех или четырех высоких сообщников, которые скроют Вариана и его блокнот.

Когда Тарбелл и Сиддалл прибыли в зал воскресной школы тем утром, она сморщила нос, глядя на обшарпанную обстановку, «печальная комната с варварскими темно-зелеными обоями с крупным золотым рисунком, дешевые витражи, громоздкие газовые рожки»92. Неожиданно Сиддалл сильно ткнул ее под ребра: «Вот он!» Безволосая фигура в дверях не разочаровала Тарбелл. Она написала: «Лицо отражало жуткий возраст – самый старый человек, какого я когда-либо видела, подумала я, но какая сила!»93 Он медленно снял сюртук и шляпу, натянул черную шапочку на лысую голову и сел вплотную к стене, чтобы свободно видеть зал – Тарбелл сочла это мерой безопасности. Во время короткой речи детям, ее впечатлила ясная сила его голоса. После воскресной школы сотрудники «Мак-Клюрз» заполнили церковную скамью в помещении для службы. Тарбелл держалась напряженно, уверенная в том, что Рокфеллер заметит ее в толпе, но, судя по всему, он не заметил.

В написанном ею портрете 1905 года, Тарбелл подчеркнула непоседливость Рокфеллера, как он потирал шею и осматривал комнату, будто выискивая убийц. «Два часа, что я наблюдала за господином Рокфеллером, вызвали чувство, которого я не ожидала, но которое со временем усилилось. Мне стало жаль его. Я не знаю спутника ужаснее, чем страх. Господин Рокфеллер, при всей силе, исходящей от его лица и голоса, и фигуры, боялся, сказала я себе, боялся себе подобных»94. Ей не приходило в голову, что она сама способствует возникновению этого страха. Нервное поведение было жизненно важно для Тарбелл, оно предполагало, что у Рокфеллера имелись угрызения совести, его терзала вина, бог мучил его, и он не мог радоваться богатству, полученному плохим путем; ничто не удовлетворило бы простого читателя больше. «Для чего эта несомненная сила достижения, для чего это громадное богатство, если человеку вечно приходится озираться, чтобы видеть, что за спиной!»95 И разумеется, Тарбелл никогда не приходило в голову, что Рокфеллер мог выискивать в пастве получателей благотворительности.

Несмотря на все страхи, Тарбелл и ее соратников не обнаружили в Баптистской церкви на Юклид-авеню в то воскресное утро. Это единственный раз, когда Тарбелл действительно находилась в присутствии Рокфеллера. По иронии судьбы, он ни разу осознанно не бросил взгляд на женщину, сделавшую больше, чем кто-либо другой, для искажения его образа.

К завершению серии из девятнадцати выпусков Тарбелл начала рассматривать Рокфеллера, как воплощение зла. Во многом она сохранила беспристрастный тон, несмотря на многие крикливые отступления, но в ядовитом портрете из двух частей, опубликованном в июле и августе 1905 года, она позволила своей мстительности расцвести. Отбросив всякую объективность, она нашла в Рокфеллере «сосредоточенность, коварство, жестокость и нечто непостижимо отталкивающее». Она описала его, как «живую мумию», уродливую и болезненную, прокаженную и похожую на змею, лицо отмечено моральным вырождением. Образ набожного прихожанина, который проецировал Рокфеллер, был лишь «лицемерным фасадом, блестяще созданным жадным бизнесменом».

Болезнь, которая за последние три или четыре года лишила голову господина Рокфеллера волос, забрала даже ресницы и брови, раскрыла всю силу его великой головы… Большие одутловатые щеки неприятно набухли под глазами, кожа, покрывающая их, имеет необычно нездоровую бледность. Эта одутловатость, эта нечистая плоть отталкивает из-за ужасающей тонкой щели рта… Господин Рокфеллер, возможно, и стал самым богатым человеком в мире, но он заплатил. Ничто другое, кроме расплаты, не прорезает такие линии на лице человека, не располагает его губы под таким печальным углом^96.

Рокфеллер мог отмахнуться от критики своих деловых методов со стороны Тарбелл, как от предвзятости, но портрет причинил ему глубокую боль. Он был в ярости, что Тарбелл превратила его алопецию, доставившую столько страданий, в признак морального падения. Не меньше расстроили его заявления о том, что он неловко чувствовал себя в своей церкви, это било в сердце его веры. Позже он сказал, что не испытывал страха, «потому что нет другого места, где на публичном собрании я чувствовал бы себя, как дома, кроме как в этой старой церкви, куда приходил еще мальчиком четырнадцати лет и где меня окружали друзья»97. Откровенная жестокость портрета не позволила Рокфеллеру увидеть обоснованную критику Тарбелл его деловых методов. Для Рокфеллера эта злоба стала последним необходимым ему доказательством предвзятости Тарбелл по отношению к нему.

* * *

Пока легионы врагов Рокфеллера желали поговорить с Тарбелл, ей пришлось встретиться с самым злобным противником, его братом Фрэнком. Отказываясь прощать Джона после дела Корригана, Фрэнк время от времени появлялся в прессе с пламенными проклятиями. Во время выхода серий в «Мак-Клюрз» одна из вашингтонских газет цитировала его слова: «страх похищения стал манией» у брата, и «его везде сопровождают вооруженные люди, готовые отразить любую попытку захватить его»98. На самом деле Фрэнк годами не видел Джона и только повторял слухи.

Тарбелл всегда уклончиво рассказывала о своем знакомстве с Фрэнком Рокфеллером, но ее бумаги вскрывают невероятную историю. Хотя брат Сиддалла был одним из адвокатов Фрэнка, договориться об интервью это не помогло. Затем в январе 1904 года произошел прорыв. Сиддалл узнал, что серия Тарбелл приобрела двух неожиданных поклонников: дочь Фрэнка и его зятя, Хелен и Уолтер Боулер. Используя господина Боулера как посредника, Фрэнк указал условия для тет-а-тет с Тарбелл: «Я не хочу, чтобы кто-то из членов моей семьи узнал об этом интервью. Никто и никогда не должен узнать о нем. Я встречусь с мисс Тарбелл в моей конторе в Гарфилд-билдинг. Никого не должно быть. Ни один клерк не должен знать, кто такая мисс Т.»99.

Следуя инструкциям, Тарбелл даже переоделась для маскировки. Это интервью станет одним из самых неспокойных в ее долгой карьере. Фрэнк казался откровенным, он философствовал и говорил несдержанно, исходя желчью против брата. Временами его разглагольствования, полные жалости к себе, выдавали неуравновешенного человека. Позже Тарбелл записала свои впечатления, в том числе заявления не для публикаций:

«Он, казалось, смутно догадывался, что говорить со мной неестественно и чудовищно, и все же был так обижен, что не мог сдержаться. Он начал говорить о своем брате, называя его «этот человек». «У меня нет ничего общего с этим человеком, – сказал он. – Я не хочу его видеть. Я видел его всего раз за восемь лет, и то случайно. Он разрушил мою жизнь. Почти довел мою жену до безумия. Два года назад мне пришлось поместить ее в санаторий, где она провела почти год, и все из-за мстительных чувств этого человека ко мне». Он говорит: «Я читал все ваши статьи. Некоторые из них я прочитал два или три раза. Ни один литературный предмет не интересовал так сильно меня и людей, с которыми я общаюсь»100.

Не зная о бурной истории между братьями, Тарбелл призналась, что Фрэнк был последним человеком, от которого она бы ожидала добровольной выдачи информации. Проницательную деловую журналистку, сколь бы сильно она ни желала получить сведения, оттолкнули уродливые эмоции, которые он показал. Предсказуемо, что Фрэнк вытащил удобную для него версию дела Корригана. Он описал Джона, как садиста, получавшего удовольствие от того, что он дает людям деньги, а если они не выплачивают, забирает их залог и уничтожает их: «Кливленд можно вымостить закладными, которые он взыскал с людей в стесненных обстоятельствах»101. Хотя у Тарбелл сложилось впечатление, что Джон Д. действовал этично по отношению к Корригану, она так вольно цитировала иск против Рокфеллера, что скрыла, что была на его стороне.

Фрэнк дал мало фактов и просто исторгал злобу. Он сказал Тарбелл, что у Джона только два стремления, стать очень богатым и очень старым, и даже подверг жесткой критике Сетти, назвав ее «недалекой, прижимистой и набожной» женщиной, чья величайшая цель – «слыть хорошей христианкой и впечатлить мир набожностью и домашней гармонией»102. Согласно Фрэнку, Сетти была хитрой, алчной ханжой, следившей, чтобы благотворительность Джона широко освещалась и соответствующим образом религиозно окрашивалась. Нанося последние штрихи на этот жуткий портрет, Фрэнк позже сказал одному из помощников Тарбелл: «[У Джона] имеется заблуждение, что бог поставил его управлять всем богатством в мире, и, пытаясь делать это, он уничтожает людей направо и налево. Говорю вам, когда вы опубликуете эту историю, люди поднимутся и забросают его камнями… Он монстр»103.

Фрэнк припас еще две сенсационные новости для Тарбелл. Сначала он сказал ей, что «настоящая причина, по которой я послал за вами, в том, что я хочу однажды написать о жизни моего брата. Я не могу писать. А вы можете сделать подобную вещь, и я хочу знать, сделаете ли вы это, используя мой материал»104. Тарбелл не вполне представляла себя «литературным призраком» Фрэнка Рокфеллера. С другой стороны, она не хотела спугнуть его и пробормотала, что поможет, если работа в редакции позволит. Затем Фрэнк выступил с примечательным финалом своего бреда о брате: «Я знаю, вы думаете, что я обижен и это неестественно, но этот человек разрушил мою жизнь. Не понимаю, почему я не убил его. Должно быть, есть бог, не позволивший мне совершить такое, так как сотни раз я встречал его на улице и я знаю, мне следовало застрелить его»105.

Тарбелл не цитировала его фоновые замечания и сохранила анонимность Фрэнка. Но такая одержимость должна была подсказать ей необходимость крайне осторожно обращаться с делом Корригана. Вместо этого, проявив оплошность, она использовала материал Фрэнка в такой небрежной, вводящей в заблуждение манере, что Рокфеллер справедливо обвинил ее в искажении истории.

Возможно, главная причина, по которой Фрэнк не вынес брату мозги, заключалась в том, что он не хотел убивать одного из своих главных банкиров. Не в состоянии обуздать азарт, Фрэнк взял еще один чрезвычайный кредит в сто восемьдесят четыре тысячи долларов у Уильяма во время паники 1907 года. Фрэнк не знал – но наверняка подозревал, – что Джон гарантировал половину займа, обеспечив долг восемьюстами головами скота и сотней мулов на ранчо Фрэнка в Канзасе. На самом деле Джон Д. нес этот долг до смерти Фрэнка, хотя в начале 1912 года Фрэнк опять начал ораторствовать перед репортерами, и Джон отправил адвоката сообщить неблагодарному брату о настоящем источнике денег, которые так долго его поддерживали.

* * *

Почти три года, с ноября 1902 по август 1905 года Ида Тарбелл выпускала снаряды в Рокфеллера и «Стандард Ойл», не получая в ответ ни единого выстрела. Как удивлялась одна газета: «Могущественнее ли Перо Денежного мешка… Ида Тарбелл, слабая женщина, сильнее, чем миллионер Джон Д. Рокфеллер?»106 Как показала серия Иды Тарбелл, новые средства информации обладали силой, сравнимой с силой деловых организаций, которые они описывали. Парадоксально, но, чем больше Тарбелл ссылалась на злобную мощь «Стандард Ойл», тем больше она доказывала обратное. Временами сама Тарбелл была ошеломлена столь нежным с ней обращением. Она писала Сиддаллу в феврале 1903 года: «Интересно отметить теперь, когда все идет полным ходом, а я не была похищена и на меня не подали в суд за клевету, как предсказывали некоторые мои друзья, люди готовы свободно говорить со мной»107.

Исходя из сегодняшних реалий, когда у корпораций целые команды публицистов, бросающиеся в бой при первых признаках неприятностей, молчание «Стандард Ойл» кажется трудным для понимания просчетом. Тарбелл допустила достаточно много ошибок, чтобы современный эксперт по связям с общественностью серьезно не покачнул доверие к ней и не встряхнул Сэмюэла Мак-Клюра угрозой иска о клевете. Рокфеллер мог, например, раскрыть обман в истории со Вдовой Бакус. Весной 1905 года он размышлял об иске против Тарбелл за утверждение, что он дал ложные показания, отрицая знание о «Саутерн импрувмент компани», когда ведущий допрос исказил название «Саут импрувмент компани». После публикации Тарбелл портрета Рокфеллера он поручил Верджилу Клайну оспорить ее цитирование дела Корригана. Клайн указал, что ошибочные сведения Тарбелл взяты в основном из первого заявления, поданного против Рокфеллера, не из оправдывающих показаний, которые следовали в деле. «Господин Клайн говорит, я использовала обвинения, сделанные в заявлении, вместо показаний, – написала Тарбелл совершенно невозмутимо во внутренних заметках. – Я так и сделала и не вижу причин, почему бы мне не следовало этого делать?»108. Серьезные возражения от Рокфеллера могли бы притупить уверенность Тарбелл и заставить читателей усомниться в ее источниках.

Серии «Мак-Клюрз» показали, что подход: «Люди, проваливайте» – прекрасно служивший промышленным магнатам в XIX веке, превратил их в легкую добычу расследующих журналистов, подкармливающих людей, которые жаждали знать о нарушениях. Нездоровое поклонение американцев миллионерам было пропитано завистью и желанием видеть полубогов наказанными и рассекреченными. Так почему Рокфеллер придерживался самоубийственного молчания? Отчасти, он просто не хотел, чтобы его беспокоили иски о клевете. «Жизнь коротка, – написал он Пармали Прентису, – и у нас нет времени внимать рассказам глупых и беспринципных людей»109. Он опасался и того, что, если подаст в суд за клевету, это возвысит обвинения против него и лишь продлит громкие споры. Однажды он прогуливался в Форест-Хилл с другом, и тот предложил ответить Тарбелл. В этот момент по тропинке полз червяк. «Если я наступлю на червяка, я привлеку к нему внимание, – сказал Рокфеллер. – Если я не буду обращать внимания, он исчезнет»110. В некоторых случаях он был вынужден молчать и из-за текущих судебных исков.

Но основная причина молчания Рокфеллера заключалась в том, что не получилось бы спорить лишь с несколькими утверждениями Тарбелл, не признавая правдивость других: за отдельными ошибками действительно лежало зерно правды. Когда Гейтс уговаривал его дать отпор Тарбелл по делу Бакус и обвинениям в лжесвидетельстве по СИК, Рокфеллер соглашался, что мог бы так поступить, но, если «идти дальше дел Бакус и «Саут импрувмент компани», это может повлечь за собой необходимость тщательно пройтись по всей книге», – а он не хотел этого делать^111. Два месяца спустя сама Тарбелл пришла к похожему выводу в «Мак-Клюрз»: «Он непревзойденно контролирует себя – он знает как никто другой, что ответить – означает начать дискуссию, привлечь внимание к фактам дела»112.

Рокфеллер заявлял, что он даже не удостоил взглядом «Мак-Клюр». Заявление непреднамеренно опровергла Аделла Прентисс Хьюгс, сиделка и компаньонка Сетти, которая весной 1903 года путешествовала с Рокфеллерами на поезде на запад. «Ему нравилось, когда ему читали вслух, и в эти месяцы я читала диатрибы Иды Тарбелл, – вспоминала она. – Он слушал задумчиво, с живым интересом и без неприязни»113. Он отвешивал язвительные замечания о «его подруге» или «мисс Тарбаррел» («мисс Бочке с дегтем»), но не желал втягиваться в серьезное обсуждение. «Ни слова, – сказал он. – Ни слова об этой заблудшей женщине»114. Но его контора подробно информировала его о ее заявлениях, когда они появлялись.

Правда, что Рокфеллер не садился читать ее ожесточенный вердикт официально. «Не думаю, что я читал книгу Иды Тарбелл: возможно, пролистал ее, – сказал он десятилетие спустя. – Интересно, все же, к чему это сводится в умах людей, у которых нет неприязни?»115 Когда Уильям О. Инглис начал интервьюировать Рокфеллера в 1917 году и зачитывал вслух куски работы Тарбелл, стало понятно, что Рокфеллер лишь поверхностно знаком с ее серией. И стало понятно, что несмотря на стоическое спокойствие, он все еще сердит. Часто его комментарии о ней сопровождаются посмеиванием и сухой насмешкой, которые он никогда не показывал на публике. «Как она умна по сравнению с бедным Ллойдом, тот всегда был смешон! Ее картина ясна и привлекательна, не важно, насколько она несправедлива. Она действительно умела писать»116. В то же время он был убежден, что дочь Ойл-Крик «вдохновлена скорее ревностью, порожденной неспособностью ее отца и брата и некоторых соседей преуспеть как «Стандард Ойл компани»»117. Серия Тарбелл совершенно не заставила его раскаяться и пересмотреть свои взгляды, а лишь укрепила веру в его путь. Как вероятно была бы разочарована Тарбелл, если бы узнала, что в июле 1905 года Рокфеллер написал Арчболду: «Теперь я, как никогда высоко, ставлю важность заботы о нашем деле – заниматься им и увеличивать его в каждой части света»118.

Перед лицом нападок Тарбелл Рокфеллер был слишком горд, чтобы позволить миру с удовлетворением узнать, что его это ранит. Пресса изобиловала рассуждениями о его реакции. «Друзья господина Рокфеллера говорят, что для него это жестокое наказание, и он остро переживает эти атаки», – сообщала одна из детройтских газет^119. Газета из Филадельфии вторила, что «самый богатый человек в мире сидит часами в Форест-Хилл, подбородок опущен на грудь… Он потерял интерес к гольфу; он замкнут; он никогда не разговаривал с сотрудниками свободно, а теперь говорит, только если это совершенно необходимо и дает указания кратко и с отсутствующим видом»120. Эти описания скорее говорят о народной жажде мщения, чем о действительной реакции Рокфеллера. Его никогда не мучило чувство вины, и он продолжал играть в гольф.

Но все же он был уязвимее к критике, чем признавал. В этот период он сблизился с сыном, тот стал его доверенным лицом, как раз когда из-за болезни Сетти стало сложнее выполнять эту функцию. Младший вспоминал: «Он обычно говорил со мной о критике, которой подвергался, и, я думаю, так облегчал душу, потому что за своим внешним равнодушием он был чувствительным человеком, но он всегда завершал словами: «Что ж, Джон, надо быть терпеливыми. Мы были успешны, а эти люди нет»»121. Даже Джону Д. Рокфеллеру-старшему требовались очистительные беседы в неспокойные времена.

Дети Рокфеллера, до краев наполненные моралью и религией, должно быть, оказались сбиты с толку, видя, как его изобличают, как преступника. Как им удалось примирить ненасытного Рокфеллера, с набросков на страницах «Мак-Клюрз» с отцом, которого они знали и уважали? Как правило, они держались за безоговорочную веру в отца, которая была скорее основана на религиозной вере, а не на фактах.

Старший мог говорить о критике Тарбелл в общих словах, но воздерживался от конкретных аргументов, что особенно мучило его сына, который очень серьезно воспринимал моральные качества родителей. Младший всегда был подвержен симптомам, связанным с напряжением, и они усиливались с каждым новым выпуском «Мак-Клюрз». К концу 1904 года, охваченный мигренью и бессонницей, он оказался на грани срыва. По распоряжению врача он, Эбби и их маленькая дочка Бабс отплыли в Канны в декабре 1904 года, и его отсутствие на Бродвей, 26, растянулось на год. Они колесили по очаровательным сельским городкам Лангедока, ездили по Приморским Альпам и гуляли вдоль Английской набережной. Но беспокойства Младшего держались так крепко, что предполагаемая поездка на месяц продлилась шесть. Срыв Младшего приписывали переутомлению, истощению и личностному кризису, но сам он частным образом подчеркивал груз серии Тарбелл и двух последовавших спорных ситуаций: дела с запятнанными деньгами и руководства Библейским классом.

Пока публиковались статьи Тарбелл, Рокфеллер, его жена, сын и две из трех дочерей перенесли серьезные болезни или нервное напряжение. В 1903 году Рокфеллер столкнулся с проблемами с бронхами и вынужден был отправиться на лечебный отдых под Сан-Диего. Весной Бесси перенесла удар или болезнь сердца, печальным образом потеряла разум, и в следующем апреле Чарльз Стронг отвез жену в Канны, где она и Младший, вероятно, консультировались с одними и теми же специалистами по болезням нервов. В апреле 1904 года Сетти перенесла приступ, наполовину парализовавший ее, и ей потребовалось два года, чтобы восстановиться. Наконец, Эдит, впав в депрессию после рождения дочери Матильды, в апреле 1905 года бежала в Европу. Рокфеллеры, понятным образом, не хотели сообщать о своих неприятностях всему миру. Цена, которую они заплатили за серию, как многое другое, тщательно скрывалась от общественности и от потомков.

* * *

Самым болезненным личным ударом для Рокфеллера стало не сообщение Тарбелл о его махинациях, а дискредитирующее описание его отца, опубликованное в портрете из двух частей. Рокфеллер никогда не отказывался от видимости, что его отец, как и мать, был человеком безупречной добродетели. Даже в более поздние годы он говорил одному из внуков: «Я обладал богатым наследством, данным обоими, отцом и матерью, и я чту их и часто хочу повидаться с ними, хотя они ушли много лет назад»122. Теперь читатели по всей стране познакомились с многоликим Доком Рокфеллером, проходимцем, бездельником, двоеженцем и отсутствующим отцом. И самое неприятное, Тарбелл раскопала самый старый и глубокий позор: обвинение Большого Билла в изнасиловании в Моравии в конце 1840-х годов.

К этому моменту Рокфеллер почти не имел дела со своим немощным, престарелым отцом, который все больше чудил и направлял срочные запросы через брата Фрэнка – с которым он тоже не разговаривал. Тарбелл наткнулась на существование Дока Рокфеллера совершенно случайно. Однажды в апреле 1903 года Дж. М. Сиддалл разговаривал по телефону с зятем Рокфеллера, добродушным Уильямом Раддом, и Радд проговорился, что Уильям Эйвери Рокфеллер еще жив. Возможно, Радд поначалу сам не осознал все значение признания. «О да, старый джентльмен жив. Переезжает на западе с места на место. Последний раз слышал, что он в Дакоте. Мы не знаем, где он теперь»123.

Сиддалл не мог поверить своим ушам: новостей сенсационнее не бывает. Положив трубку, он в ту же секунду настучал на машинке отчет Тарбелл.

Я всегда полагал, что отец господина Рокфеллера умер годы назад, и невозможно передать, как я был поражен, когда узнал по телефону пять минут назад, что старик жив… Я в жизни так не удивлялся… Я убежден, что мне вновь и вновь говорили, что старик умер несколько лет назад, и я уверен, из сказанного У. К. Раддом мне сегодня, что здесь есть что-то тайное и загадочное^124.

Теперь Сиддалл держал в руках ниточку, которая приведет его и других репортеров в огромный лабиринт поисков. Через брата Сиддалл поспрашивал секретаря Фрэнка Рокфеллера и получил полезную подсказку: Док Рокфеллер живет либо в Северной, либо в Южной Дакоте. «Он не знает, где, и говорит прямо – хотя и конфиденциально, – что не осмелится спросить Фрэнка или членов семьи», – сообщил Сиддалл Тарбелл^125. Это только добавило таинственности: почему Рокфеллер так тщательно стер отца из жизни? Затем Сиддалл подтолкнул репортера из кливлендского «Плейн дилер» поинтересоваться у доктора Биггара, между прочим, не делали ли они крюк во время их последней поездки на запад с Рокфеллером, чтобы заехать к Доку Рокфеллеру. Биггар попался прямо в ловушку. «Нет, мы не проезжали через Дакоту», – проговорился он, потом, заметив ошибку, замкнулся^126. Самой большой удачи Сиддалл и Тарбелл добились со старым другом Рокфеллера Хайрамом Брауном, с которым Тарбелл познакомилась, когда собирала материал для книги по Линкольну. В Форест-Хилл, в разговоре Браун расспросил Рокфеллера об отце, и последовал следующий обмен репликами, как записано в документах Тарбелл:

«Что ж, сэр, старый джентльмен, полагаю, еле дышит. Он совсем старик. Живет на ферме недалеко от Сидар-Вэлли, округ Сидар, штат Айова. Потерял всю силу. Ему, знаете ли, девяносто три года. Говорят, старый джентльмен настолько глух, что не слышит ни слова. Его племянницы хорошо о нем заботятся. Он живет на ферме, потому что владеет ей… потому что это место ему нравится больше всего».

«Джон, какой он чудной забавный старик», – сказал Браун.

«Да, – ответил Джон. – Говорят, старый джентльмен лежит в кровати и сквернословит весь день. Я не видел его с тех пор, как он приезжал сюда три года назад»127. Последняя фраза касалась вечеринки, которую Джон устроил в Форест-Хилл для Билла и его старых дружков.

Когда Ида Тарбелл брала интервью у Фрэнка Рокфеллера в 1904 году, он рассказал удобную ему версию окончательного разрыва Джона и Билла. В девяносто лет Билл решил оставить в наследство свои восемьдесят семь тысяч долларов в недвижимости и разделить поровну между четырьмя живущими детьми. Согласно Фрэнку, Джон хотел свою четверть плюс невыплаченный заем в тридцать пять тысяч долларов; Билл, разозлился, веря, что подарок должен отменить долг. Тарбелл перефразировала рассказ Фрэнка в пометку: «Старик был в такой ярости, что теперь не приезжает домой. Говорит, не будет жить в одном штате с сыном»128. Тарбелл, разбирая обрывки подпольной жизни Билла, не знала, ни насколько гнусно Билл и Фрэнк вели себя все годы, ни сколько они заняли у Джона, ни насколько ложны были их тирады против него. Тарбелл так и не смогла выследить Дока Рокфеллера и разгадать загадку его двойной жизни, но открытие, что он все еще где-то жив, стало национальной сенсацией.

В числе заинтересовавшихся оказался Джозеф Пулитцер, издатель «Уорлд», яростно поносивший «Стандард Ойл», как самый безжалостный трест. Пулитцер подавал своим читателям несочетаемую смесь из скабрезных историй и возвышенных кампаний против нарушений со стороны корпораций. «Деньги сегодня великая сила, – заявил он. – Мужчины продадут за них души. Женщины продадут за них тела»129. Он хотел очистить капитализм от грубых крайностей, тогда сможет процветать просвещенный капитализм, и особую враждебность Пулитцер проявлял к Рокфеллеру, которого окрестил «отцом трестов, королем монополистов, царем нефтяного бизнеса» – человеком, который «неустанно крушит всех конкурентов»130. Поэтому история Дока Рокфеллера – объединяющая остроту семейного скандала и известность «Стандард Ойл» – была послана небом. Пулитцер подлил масла в огонь, предложив восемь тысяч долларов любому, кто даст информацию об отце Рокфеллера, и по всей стране началась охота.

Непревзойденной двойной игре Билла следует отдать должное, в этом поиске команды репортеров немедленно оказались в тупике. Присутствовала и некоторая доля невезения. Когда «Мак-Клюрз» напечатал фотографию отца Рокфеллера, в качестве иллюстрации к тексту, жители Фрипорта, штат Иллинойс, опешили, увидев, что на них смотрит доктор Левингстон. Многие черты, которые Тарбелл приписывала Доку Рокфеллеру, звучали необычно похоже на их чудаковатого местного жителя. Редактор «Фрипорт дейли баллетен» связался с «Мак-Клюрз», чтобы сообщить, что, вероятно, произошла ошибка, и они напечатали фотографию доктора Уильяма Левингстона. «Мак-Клюрз», возмущенный инсинуациями – и совершенно проглядев открытие, которое подразумевал запрос из Фрипорта, – заверил в своем ответе редактора, что фотография отца Рокфеллера подлинная. Невероятно, но пресса страны так и не прислушалась к сплетням, гудящим вокруг Фрипорта, штат Иллинойс.

Нетерпеливый Пулитцер отправил одного из своих лучших репортеров, Дж. У. Слата в Кливленд в надежде быстро найти решение, но через две недели Слат с трудом волочил ноги обратно в Нью-Йорк уставший и удрученный. В служебном письме Пулитцеру он с отчаянием подчеркнул неординарные усилия, необходимые, чтобы выследить отца Рокфеллера, и намекнул, что это будет неблагодарный каторжный труд. Он надеялся, что вопрос на этом будет закрыт. «Едва прошло время, достаточное, чтобы отчет попал к господину Пулитцеру, мне было приказано продолжить поиски и не прекращать, пока я не найду господина Рокфеллера, независимо от времени и расходов», – говорил Слат Уильяму О. Инглису десятилетие спустя. «Кажется, эта история заворожила господина Пулитцера – исчезновение отца самого богатого человека в мире, волнующая загадка, которая будет интересовать людей везде и всюду»131.

Док Рокфеллер так тщательно уничтожил следы, что у Слата была только одна призрачная подсказка. Несколькими годами ранее, на встрече в Форест-Хилл, Большой Билл с хитрецой сказал приятелям, что живет где-то на Западе и стреляет «широкохвостых лебедей» на ближайшем озере. Слат проконсультировался с натуралистом и выяснил, что дикие гуси, прозванные «широкохвостыми лебедями» в изобилии водятся в некоторых частях Аляски. Несчастный Слат, вооруженный этим обрывком информации и фотографией Дока Рокфеллера, обошел Аляску, тащась от озера к озеру. Исчерпав возможности этой территории, он услышал, что Билла видели в Индиане, и отправился в новую погоню за призраками. Некоторое время он ходил от двери к двери и продавал бритвы, пытаясь вытащить информацию у подозрительных немецких фермеров. «Готов поспорить, продавая эти проклятые бритвы, я брился десять – пятнадцать раз за день, пока лицо не начинало болеть»132. Слат вернулся гладко выбритый, но вновь с пустыми руками.

Отчаявшись, он обратился к Фрэнку Рокфеллеру, единственному человеку, напрямую общающемуся с призраком. Слат принес секретарю Фрэнка конфеты и билеты в театр и попал к Фрэнку, который относился к отцу не менее бережно, чем Джон. Он был довольно расстроен действиями Слата и предложил прямую сделку: если Слат откажется от поисков, Фрэнк отплатит ему сенсационными находками о брате. Чтобы подчеркнуть привлекательность сделки, Фрэнк выудил из ящика внушительную рукопись, толстую, как телефонный справочник.

После шквала звонков в Нью-Йорк редакторы «Уорлд» согласились прекратить поиск Дока Рокфеллера на шестьдесят дней, если смогут, в обмен на публикацию филиппики Фрэнка против Джона. Слат, не имевший дела с Фрэнком, наивно верил ему. Но время вышло, Фрэнк не отвечал на звонки, и у Стала не было выхода, кроме как подкараулить его на улице Кливленда и напрямую напомнить, что «Уорлд» свою часть сделки выполнила; в обмен он требовал рукопись. «Нет, сэр, – отрезал Фрэнк, – ни слова из нее»133. В ужасе Слат сказал, что «Уорлд» опубликует провокационные замечания, сделанные Фрэнком о Джоне в его конторе. «Если вы опубликуете это, – резко возразил Фрэнк, – я вас убью»134. Сколь бы сильно он ни презирал Джона, Фрэнк, вероятно, все же опасался, что любые опубликованные комментарии перекроют займы от братьев.

В августе 1907 года «Уорлд», все еще бьющаяся в поисках Дока Рокфеллера, опубликовала интервью с Фрэнком, записанное полтора года назад. «Мой отец жив и здоров, – процитировали непримиримого Фрэнка. – Он ни от кого не зависит. Он презирает предложения о финансовой помощи от Джона Д. и не берет ее у меня. У него достаточно собственных средств на все его нужды». Затем он открыто упрекнул брата за отчужденность: «Идите, спросите Джона Д., где наш отец: скажите ему, что это я вас послал, и пусть ответит»135. К этому моменту репортеры Пулитцера под безумным давлением пытались найти свежие зацепки. И Уильям Рэндолф Херст бросил репортеров на поиски, и Пулитцер (называвший Рокфеллера «Алчным» во внутренних кодированных сообщениях) не в силах вынести мысль, что его обойдут, предложил щедрый денежный бонус любому, кто опубликует историю первым. В подкрепление сдувшемуся Слату, он отрядил на охоту еще одного репортера, А. Б. Макдоналда из «Сент-Луис пост-диспетч».

Прежде чем обратиться к финалу национального квеста, заполним несколько пробелов в жизни Билла за прошедшие несколько лет. Став слишком старым для поездок, Билл отказался от бродячей жизни и в основном оставался во Фрипорте, штат Иллинойс. Говорливый как никогда, он проводил дни, занимаясь со своими ружьями, рассказывая охотничьи истории всем желающим или хвалясь своим большим ранчо и прекрасными лошадьми в Северной Дакоте. Посещая ранчо Фрэнка, он садился на крыльце и стрелял по мишеням, которые Фрэнк устраивал для его развлечения. Однажды вечером в 1904 года грузный занедуживший Билл, тогда ему было девяносто четыре года, садился на стул, но промахнулся. Он попытался ухватиться за что-то, чтобы удержаться, и сломал руку у плеча, травма была такой сильной, что, казалось, он не выживет, и пришла необходимость связаться с его ближайшими родственниками. До того момента Маргарет Аллен Левингстон не знала, что ее муж двоеженец с пятью детьми, и один из них в числе богатейших людей мира. Пристойную леди, прихожанку Первой пресвитерианской церкви и Женского христианского союза трезвости, вероятно, потрясло это открытие.

Есть основания подозревать, что в это время Джон Д. встретился с Маргарет Левингстон. Сиделка, которая ухаживала за Биллом, миссис Дж. Б. Джингрич, рассказала о появлении таинственного посетителя с Востока, который приехал в частном железнодорожном вагоне, незаметно проскользнул в дом через боковую дверь и вошел в комнату Билла только после того, как ушел врач. Она вспоминала звук шагов посетителя, меряющего шагами соседнюю комнату, где лежал Билл. Возникает предположение, что призрачной фигурой был Джон Д., так как Уильям не попросил бы об особых предосторожностях. Если это действительно был Джон Д., он в первый раз увидел жену отца, законность которой никогда не признавал.

Выздоравливая, Билл часто бредил, но оставался разговорчивым. «Даже в болезни он был жизнерадостным и в моменты просветлений, и в бреду, – сказала миссис Джингрич. – Он говорил о своих обширных деловых интересах на Востоке. Он часто пел припевку о лягушке в колодце и часто пел колыбельную, которую, он говорил, его мать пела ему, когда он был маленьким почти сто лет назад»136. Разум Билла, как будто сбрасывая всю искусственность двойной жизни, часто возвращался к тем дням, когда он был Доком Рокфеллером на севере штата Нью-Йорк. В лихорадочном состоянии своих последних дней в начале 1906 года, он постоянно бормотал имена пятерых детей от первого брака – Джон, Уильям, Фрэнк, Люси и Мэри Энн. И смотрел на верную Маргарет и неожиданно выкрикивал: «Ты не моя жена. Где Элиза?»137.

Для Маргарет наступила пора горьких сюрпризов, по бахвальству Билла она привыкла думать, что они невероятно богаты. Во время болезни у Билла возникли сложности с оплатой медицинских счетов, и он даже размышлял, не заложить ли большой яркий бриллиант, который всегда прицеплял на манишку. В ночь, когда Билл умер, Маргарет не была уверена в реакции Рокфеллеров и не знала, что делать. Судя по всему, она хранила тело несколько месяцев на Городском кладбище, в ожидании требования отправить его в Кливленд. Когда известий от семьи не пришло, она перевезла тело на Оклендское кладбище на участок Ок-Нолл. Хотя говорили, что Билл умер 11 мая 1906 года, упоминания его состояния неожиданно появляются в бумагах Джона в январе 1906 года, и, вероятно, в более позднюю дату имели место похороны, а не сама смерть. На запоздавших похоронах присутствовали только Фрэнк и Пирсон Бриггс, Билла опустили в простом гробу в безымянную могилу. То, что Маргарет беспокоилась о своем финансовом положении, подтверждается тем фактом, что она заплатила могильщикам три доллара, но не могла позволить заплатить еще доллар за кирпичный свод – стандартная процедура в то время. Пройдет еще пять лет, после смерти самой Маргарет, прежде чем на этом месте воздвигнут гранитный памятник с именем Левингстон. Судя по всему немногие – если вообще кто-то – из потомков Рокфеллеров знает, что под ним, под вымышленным именем похоронен Уильям Эйвери Рокфеллер.

Запутанная жизнь Билла наконец раскрылась в начале 1908 года, через два года после его смерти. Аптекарь в Мэдисоне, штат Висконсин, сказал А. Б. Макдоналду, что несколько лет его друг, Джордж Шварц, аптекарь во Фрипорте, продавал лекарственные варева доктору Уильяму Левингстону. Шварц всегда задавался вопросом, не вымышленное ли это имя, и подозрение подтвердилось, когда он увидел портрет доктора Левингстона в статье Тарбелл. Действуя по этой подсказке, Макдоналд поехал во Фрипорт. Когда он показал фотографию Билла Рокфеллера соседям, все согласились, что это доктор Левингстон. Затем он подошел к дому на Уэст Кларк-стрит и позвонил в звонок. Открыла утонченная пожилая леди, около семидесяти лет, ее белые волосы покрывал кружевной чепчик. Когда репортер сообщил о цели своего визита, Маргарет Аллен Левингстон всплеснула руками. «Я все думала, когда вы придете, – сказала она, всхлипывая. – И очень боялась, потому что знаю, секрет не может храниться вечно, теперь, когда мой муж умер». Когда Макдоналд спросил, был ли Уильям Эйвери Рокфеллер и доктор Левингстон одним и тем же человеком, она ответила: «Идите на другую сторону, если хотите знать факты». Какую другую сторону? «К Джону Д. Рокфеллеру. Пусть он расскажет, если захочет. Не мое дело говорить. Я счастливо жила с мужем пятьдесят лет. Он был добрым и верным. Это все, что я могу сказать и скажу. Я должна остаться верной женщиной до конца»138. Она принесла портреты, свой и мужа – над камином Макдоналд уже видел карандашную версию фотографии Билла, которую держал в руке, – при расставании она сказала посетителю: «Я бы хотела, если возможно, чтобы вы оставили меня в покое с моими мертвецами»139.

Чтобы отмести все витающие сомнения, Макдоналд отправился в местную библиотеку и нашел объявление, от 11 мая 1906 года о смерти доктора Уильяма Левингстона, скончавшегося в возрасте девяноста шести лет и считавшегося старейшим человеком во Фрипорте. В объявлении была указана дата рождения: 13 ноября 1810 года – как и у Дока Рокфеллера, – и великая загадка на этом разрешилась. С огромным облегчением Макдоналд наконец избавился от одержимости Пулитцера.

2 февраля 1908 года кошмар, всю жизнь преследовавший Рокфеллера, неожиданно ворвался огромными буквами. На первой полосе «Уорлд» заголовок трубил: «Тайная двойная жизнь отца Рокфеллера раскрыта «Уорлд»». История получила охват, какой обычно достается крупным выборам или великим природным катастрофам, одна колонка на передней странице и затем целая страница внутри. Самым неоспоримым доказательством стали два идентичных фото, размещенных рядом, Уильяма Эйвери Рокфеллера и доктора Уильяма Левингстона. Статья вкратце описывала его двойную жизнь, пятдесят один год в качестве двоеженца, непоседливую жизнь лекаря-шарлатана в Дакоте и похороны в безымянной могиле. История звучала гораздо более дико и неправдоподобно, чем все, что когда-либо придумали таблоиды. Таким причудливым образом посмертно сбылась мечта Большого Билла стать известным человеком.

Архивы Рокфеллера не раскрывают ни единой общественной или частной реакции на статью «Уорлд». Друзья не осмеливались выведывать ответ, а семья притворялась, что статьи не существует. Последовали две примечательные общественные реакции. Сначала Фрэнк решил доставить неприятности, публично отрицая, что отец был двоеженцем и что он вообще мертв. «Как и все, что было раньше, эта история очевидная ложь. Местонахождение моего отца никого не касается, кроме его ближайших родственников, и делает он это как раз для того, чтобы его не искали чудаки и остальные и не врывались в его мирную тихую жизнь, которую он проводит в том уединении, какое сочтет удобным»140.

Во-вторых, статья принесла эмоциональный отклик от доктора Чарльза Джонстона, красивого смуглого молодого ученика и спутника Билла в поездках по Дакотам. Прочитав обличительную статью «Уорлд», Джонстон ужаснулся, что может потерять медицинскую лицензию, если докажут, что они с Биллом продавали патентованные лекарства нелегально. Смерть Билла освободила его от обещания молчать, и он сказал «Уорлд»: «Годами я задавался вопросом, почему секрет хранится так тщательно. Двадцать пять лет хранил я его в груди, но он был хорошо известен другим, и я ждал, когда он раскроется»141. Чтобы защитить свой профессиональный статус, он описал Билла благожелательно, как «природного целителя», а не как хитрого шарлатана. Годы спустя, когда Джонстон уже не боялся юридического преследования, он дал менее гладкую историю их афер. Возможно, Чарльз Джонстон, в большей степени, чем настоящие дети Билла, сохранил теплые чувства к нему, сказав «Уорлд», что он все еще нежно любит скрипку, которую подарил ему Билл, когда стал слишком стар, страдал подагрой и не мог играть. И он высказал просьбу, чтобы семья посмертно простила человека, способного ошибаться. «Я думаю, пора Джону Д. Рокфеллеру и его брату признать его как отца, потому что весь мир теперь это знает»142.

Глухой к просьбам Джонстона, Рокфеллер, вероятно, так и не простил отца, чьи странные привычки, судя по всему, отправили его в усиленную погоню за деньгами, властью и респектабельностью. Тело Билла не перевезли в Кливленд, а деньги на гранитный камень были взяты из скромного состояния Маргарет Левингстон.

Глава 23

Вера безумцев

Если бы Джон Д. Рокфеллер умер в 1902 году, когда серия Тарбелл только начала публиковаться, сегодня его бы знали как человека ограниченного, безрассудного, блестящего предпринимателя, воплощение духа алчности американской промышленности конца XIX века. Но, пока «разгребатели грязи» внушали читателям, что Рокфеллер – это сам дьявол во плоти, он все больше обращался к благотворительности. Его хорошие стороны были абсолютно столь же хороши, как и его плохие стороны плохи, – он сложная личность – и потому продолжает вызывать амбивалентные реакции. История редко рождала столь противоречивого человека. Мы почти вынуждены описывать, беспомощно запутавшись, по меньшей мере, двух Рокфеллеров: доброго, набожного человека и изгоя, дельца, движимого низкими мотивами. Усложняет головоломку тот факт, что Рокфеллер не чувствовал непоследовательности, переходя от роли мозга крупнейшей корпорации «Стандард Ойл» к роли монарха благотворительной империи. Он не считал, что, отойдя от дел, искупает грехи и несомненно согласился бы с более поздним суждением Уинстона Черчилля: «Основатель «Стандард Ойл компани» не считал бы необходимым платить небесам взятку за молчание»1. Он настаивал и на том, что его внушительная филантропия бледнела по сравнению с добром, которое он принес, создавая рабочие места и производя дешевый керосин в «Стандард Ойл».

Состояние Рокфеллера росло и выходило за рамки воображения, а Джон Д. сохранил свою мистическую веру, что бог дал ему деньги на пользу человечеству. Очевидно, бог не был согласен с мисс Тарбелл, иначе почему он одарил именно этого предпринимателя таким изобилием? Рокфеллер считал свое состояние не личной индульгенцией, а общественным трестом, и необходимость распорядиться им в начале 1900-х годов, когда его акции «Стандард Ойл» и другие инвестиции фантастически выросли в цене, превратилось в настоятельную потребность. В эпоху до Гейтса Рокфеллеру было сложно расширять свои пожертвования пропорционально богатству – эта нагрузка верным образом толкала его к душевной пропасти. Тарбелл подчеркивала, что Рокфеллер отдал лишь малую долю своего общего богатства: от тридцати пяти до сорока миллионов долларов или эквивалент дивидендов «Стандард Ойл» за три года. (На самом деле он уже отдал сумму, превышающую указанную в несколько раз.) Чтобы парировать политические нападки и смягчить общественное мнение, теперь ему нужно было раздавать деньги в гораздо большем масштабе. Из исключительно эгоистичных соображений ему нужно было показать, что, как филантроп, он может действовать незаинтересованно и на пользу обществу. Комментаторы, считающие, что его благотворительность грубо продвигает его экономические интересы, упускают гораздо более важную цель: необходимость доказать, что богатые предприниматели способны благородно распорядиться грузом богатства. Благоразумное вложение его состояния могло снять и дальнейшие вопросы о его происхождении.

Рокфеллер из политической необходимости дистанцировался от своей филантропии, которая будет отмечена сдержанным стилем. «Разгребатели грязи» питали такое недоверие к Рокфеллеру, что ему приходилось противостоять подозрениям, что филантропия это просто очередная уловка, способ отполировать свой публичный образ в преддверии расследований. Благотворительные проекты Рокфеллера ограничивал фундаментальный парадокс: при их невероятной мощи, они были сдержаны в ее проявлении. Объясняя, почему члены правлений Рокфеллера никогда не дают интервью, Гейтс однажды сказал, что, если они будут превозносить их пожертвования, это «неизбежно возбудит подозрения, что дары [Рокфеллера] не лишены отметины корысти»2.

Гейтс помогал Рокфеллеру определить приоритеты в том, что касается предвосхищения критики. Рокфеллер начал уделять меньше внимания партийным и приходским заботам, таким как Антисалунная лига Энтони Комстока и Нью-Йоркское общество подавления порока, в пользу программ со всеобщим признанием и поддержкой – проекты, без сомнения, хорошие, помогающие всем классам людей и не имеющие и капли примеси корыстного интереса. Цели, не соответствующие этим критериям, либо низводились до небольших личных подарков от Рокфеллера, либо исключались совсем. В своих мемуарах Рокфеллер написал, что искал успеха в шести сферах жизни, и выбор примечателен их общей непротиворечивостью: «1) Поддержка существования, 2) правление и законодательство, 3) литература и языкознание, 4) естественные науки и философия, 5) искусство и эстетическое воспитание, 6) мораль и религия»3. Кто мог бы возразить против таких ключевых положений?

Труднее всего оказалось разрешить вопрос, как совместить филантропию и самостоятельность. Постоянным кошмаром Рокфеллера был страх, что он начнет плодить зависимость, иссушать протестантское отношение к труду. «Это весьма сложно, – признавал он, – научиться давать, не ослабляя моральный дух получающего дар»4. Он содрогался при мысли об армиях попрошаек, пристрастившихся к подачкам. Еще в 1880-х годах, рассматривая поддержку ветеранской организации в Кливленде, он предупредил брата Фрэнка, что «не хочет приучать толпу безответственных авантюрных ребят обращаться при виде меня за деньгами всякий раз, как им заблагорассудится»5. Он постоянно напоминал сыну, что легче начать благотворительную работу, чем ее закончить.

Он был осторожен, не желая нарушать существующую общественную иерархию. Совершенно убежденный, что общество воздает по заслугам, он верил, что богатые вознаграждены за незаурядный ум и предприимчивость. Точно так же неудачи, испытываемые человеком в жизни, имеют своим основанием какой-либо дефект в его организме, какую-либо слабость, духовную или телесную, слабость воли или темперамента… Я твердо уверен, что причину экономического неравенства людей надо искать в их личном между собой несходстве, что можно достигнуть широкого распространения богатства и благосостояния единиц лишь при посредстве сильной личности, в которой удастся выработать весь комплекс вышепоименованных свойств^6.

Он вкладывал средства в образование и медицинские исследования, так как они укрепляли получателей и готовили их к эволюционной борьбе – то есть вооружал их для соревнования, но не вмешивался в результат. По этой же причине он никогда не направлял свое богатство на непосредственное снижение бедности и презирал любую благотворительность, к которой примешивалось социальное обеспечение. «Вместо того чтобы подавать милостыню нищим, – говорил Рокфеллер, – надо что-то предпринять, если возможно, для устранения причины существования нищих, тогда удастся достичь чего-то глубокого и более широкого и стоящего»7. В отличие от Карнеги, он не строил библиотеки, спортивные сооружения или мюзик-холлы для отдыха простых людей, а поддерживал исследование в чистом виде, дающее более общие преимущества.

На Рокфеллера, сосредоточившегося скорее на профилактике, чем на улучшении состояния, повлияли два реформаторских движения. К 1900 году многие прогрессивные деятели устали заниматься симптомами социальных болезней и начали искать фундаментальные причины. Они не задерживались на отдельных добрых делах, а нацелились на системное исправление подоплек бедности. Основываясь на новой вере в научный метод, они привлекали быстро растущий новый средний класс, получивший образование в развивающейся системе университетов, и задействовали опыт экспертов в предпринимательстве, труде, сельском хозяйстве и других сферах. Этот новый технический класс подготовил население, давшее сотрудников филантропии Рокфеллера. «Научная реформа» привлекала Рокфеллера, которому нравилось анализировать системы и выискивать скрытые причины. Да и в «Стандард Ойл» он сам выигрывал от научных прорывов, подобных процессу Фраша.

Работа Рокфеллера подкреплялась движением социального евангелия, объединившим реформу общества с моральным подъемом и религиозным обновлением и достигшим пика в 1900–1920 годы. Для обоих Рокфеллеров, старшего и младшего, это стало идеальным синтезом, способом быть политически либеральными и современными, не отступая от старомодной неприязни к азартным играм, проституции, алкоголю и другим грехам, которых традиционно сторонились баптисты. Движение также гарантировало, что реформа происходит под эгидой надежного авторитета религии. Движение социального евангелия позволило Рокфеллеру сделать мягкий переход от узкого конфессионального жертвования к более светским всеобщим дарам.

* * *

Фредерик Т. Гейтс был душой и покровителем благотворительных проектов Рокфеллера. В то время он был почти невидим публике, но в его посмертно опубликованных воспоминаниях очевиден его серьезный вклад в эти благотворительные проекты… И все же Гейтса подготовил Рокфеллер, и если он получил значительную степень свободы, то только потому, что Рокфеллер выучил его как свое доверенное лицо. Рокфеллер держался в стороне от своей благотворительной империи, и его роль неизбежно принижалась, но Гейтс сделал так, чтобы именно Рокфеллер высказал идею основания медицинского исследовательского института. Около 1894 года, когда Уильям Рейни Харпер предложил создать в Чикагском университете медицинскую школу, Рокфеллер выдвинул в ответ новое предложение о создании медицинского факультета, посвященного главным образом или исключительно исследованиям. Гейтс имел врожденную способность придворного воплощать в жизнь желания своего суверена с несравнимой энергией и интеллигентностью, поэтому, когда три года спустя он предложил создать медицинский исследовательский институт, он знал, что его слова найдут благосклонный отклик у Рокфеллера.

Отдыхая летом с семьей в горах Катскилл в 1897 году, Гейтс взялся за внушительную книгу: том на тысячу страниц «Принципы и практика медицины» Уильяма Ослера, самого известного современного врача из Школы медицины Университета Джона Хопкинса. (Рокфеллер едва ли осилил хоть одну книгу, кроме тонких томиков проповедей, а Гейтс читал тщательно и утверждал, что изучил более тысячи томов, пока управлял благотворительностью Рокфеллера.) Той весной Гейтс перенес серьезное заболевание, пробудившее его любопытство к американской медицине. Фундаментальный труд Ослера не был легким летним чтивом, но, вооружившись медицинским словарем, Гейтс продирался через его страницы с растущим изумлением. Он поделился с Уильямом Рейни Харпером, что «едва ли читал что-либо столь чрезвычайно интересное»8. Гейтса потрясло отсталое состояние медицины, непреднамеренно вскрытое книгой Ослера: тогда как автор описывал симптомы многих заболеваний, он редко называл возбудителей болезней и предлагал лечение только четырех или пяти из них. Как можно уважать медицину, столь сильную по рассказам и описаниям, но столь слабую в диагностике и лечении? Гейтс неожиданно очень живо представил, что мог бы сделать медицинский исследовательский институт, занимающийся инфекционными заболеваниями. Время было безупречным, в бактериологии достигнуты серьезные результаты. Впервые причиной заболеваний были названы конкретные микроорганизмы, и медицина навсегда ушла из мира продавцов патентованных лекарств, таких как Док Рокфеллер.

Гейтс, обуреваемый эмоциями, набросал Рокфеллеру памятную записку в категоричных выражениях, с обоснованием создания такого института и привел в пример европейские прецеденты, включая Институт Пастера в Париже (основанный в 1888 году) и Институт инфекционных заболеваний Коха (1891), оба заведения значительно подняли престиж европейской медицины. В то время понятие медицинского исследовательского института в Америке оставалось чуждым. Медицинские школы страны были в основном коммерческими, там преподавали практикующие врачи, которые подрабатывали, попутно читая лекции. Стандартов практически не существовало, многие школы для поступления даже не требовали диплома колледжа. Так как эти фабрики врачей не имели намерения проводить серьезные исследования, медицина блуждала во мраке между наукой и гаданием. Гейтс убедил Рокфеллера нанять Старра Мерфи и изучить мнения медиков о создании института. Выяснилось, что многие врачи настроены откровенно скептически, считают, что в стране недостаточно научных талантов, чтобы укомплектовать такое учреждение и рекомендуют вместо этого раздать небольшие гранты индивидуальным лабораториям.

Рокфеллер ответил на записку Гейтса продолжительным молчанием и оставил ее мариноваться пару лет. Но в конце концов Рокфеллер осознал, что медицинское исследование идеально подходит его нуждам. Это было бы безопасно, широко распространено и не вызывало бы споров. Гарантий, что ученые Рокфеллера найдут что-то новое, не было, но и шансов, что они заставят основателя краснеть, было немного. Они отберут ученых, связанных с лучшими университетами, и дадут им в работе полную свободу действий. Такой институт заполнил бы пустоту вселенной филантропии. Гейтс сказал Ослеру: «Это направление филантропии сегодня в стране почти совершенно запущено, но из всех областей филантропических устремлений самое необходимое и самое многообещающее»9. Действительно, поддержка медицинской науки так идеально соответствовала нуждам Рокфеллера, что в итоге именно это направление сформирует общий знаменатель его фондов.

Медицинское сообщество встретило предложение скептически. Казалось опрометчивым, даже по-донкихотски платить взрослым людям, чтобы те мечтали и совершали полезные открытия. В то время учреждение, созданное для инноваций, было понятием для медицины не менее новаторским, чем для промышленности. В случае с другими предприятиями Рокфеллера Гейтс в основном действовал в ответ на просьбу, а теперь ему предстояло продать идею вопреки широкому сопротивлению.

Гейтс надеялся, что институт будет связан с Чикагским университетом, но возможность оказалась утрачена, когда доктор Харпер оформил слияние с Медицинским колледжем Раша. Раш был той самой разновидностью коммерческой медицинской школы, которые Гейтс хотел бы упразднить. В американской медицине тогда шла открытая война двух школ: аллопатии, применявшей препараты, вызывающие симптомы, отличные от симптомов болезни, и гомеопатии, которая вызывала у здоровых людей профилактические симптомы, аналогичные симптомам болезни. Раш был сильно расположен к аллопатии, тогда как Рокфеллер предпочитал гомеопатию. Гейтс отвергал оба вида медицины – и аллопатию, и гомеопатию – как скандальные псевдонауки. В 1898 году он предупредил Чикагский университет: «У меня нет сомнений, что господин Рокфеллер отдал бы предпочтение институту, не связанному ни с аллопатией, ни с гомеопатией, а просто научному в исследовании медицины»10. Но Харпер продолжал настаивать на слиянии с Раш и лишился всех шансов получить Рокфеллеровский медицинско-исследовательский институт в Чикаго. После встречи со сторонниками аллопатии в Гарварде и Колумбии, советники Рокфеллера решили, что будет проще создать автономный институт в Нью-Йорке.

Рокфеллер был доволен решением поддержать скромный самостоятельный исследовательский центр. После всех едких пререканий с Харпером, он без сомнения пресытился научными сообществами и руководящими мечтателями. Независимый медицинский институт будет строго контролироваться и минимизирует вероятность неприятных финансовых сюрпризов. Выделяя деньги на Рокфеллеровский институт медицинских исследований (РИМИ), он тщательно избегал ошибок, совершенных с Чикагским университетом, который стал предостерегающим примером того, как не следует строить заведение. После грандиозной схватки с Огастусом Стронгом за место для баптистского университета, Рокфеллер, вероятно, был рад выбрать приютивший его город местом исследовательского центра.

* * *

Если Чикагский университет, казалось, возник уже готовым в плодотворном уме доктора Харпера, РИМИ, основанный в июне 1901 году, намеренно начинался более скромно. Он не имел целевого капитала, и он расположился во временных помещениях в здании на Лексингтон-авеню. Такой сдержанный подход должен был охладить любые ожидания внезапных чудес от первого американского заведения, посвященного исключительно биомедицинским исследованиям. Отходя от обычая, Рокфеллер согласился использовать свое имя. Сумму, обещанную им на этот проект – двести тысяч долларов за десять лет – сочли в то время ошеломляющей. Стараясь не повторять проблем в Чикаго, Рокфеллер не обещал дополнительных пожертвований и специально держал в неведении руководителей, чтобы они не чувствовали себя чрезмерно уверенными в его поддержке.

Рокфеллер придавал особое значение привлечению на ведущие позиции лучших людей. «Джон, у нас есть деньги, – сказал он своему сыну, – но они будут иметь ценность для человечества, только если мы найдем способных людей с идеями, воображением и смелостью продуктивно их использовать»11. То, что Рокфеллер поставил распоряжаться расходами ученых, а не попечителей, сочли революционным. Вот секретная формула института: собрать великие умы, освободить их от мелких забот и позволить им гоняться за интеллектуальными химерами без давления и без вмешательства. Если основателям удалось создать атмосферу, располагающую к творчеству, предположительно, все произойдет.

Звездную команду вскоре собрали. Главным советником в поиске выступил докто-р Уильям Г. Уэлч, профессор-патолог и первый декан Медицинской школы Университета Джона Хопкинса. Лысого грузного холостяка с козлиной бородкой, студенты нежно прозвали «Попси», этот общительный похожий на медвежонка человек любил все – от еды до театра и сонетов Шекспира. Выучившись в Германии, он перенес высокие немецкие медицинские стандарты в Америку и отрыл первую лабораторию патологической анатомии в Медицинском колледже госпиталя Белвю в 1878 году. Когда через пятнадцать лет Университет Хопкинса создал Медицинскую школу, Уэлч собрал команду людей, обученных в основном в Германии, для работы преподавателями и исследователями на полную ставку – веха в американской медицине. Эта модель, подкрепленная деньгами Рокфеллера, впоследствии будет распространена по всей Америке. Если у полководцев Рокфеллера возникали сомнения, они брали Медицинскую школу Университета Джона Хопкинса как мерило, по которому судили о прогрессе в медицинском образовании.

Уэлч, как президент правления РИМИ, уговорил стать первым директором своего протеже Саймона Флекснера, которого считал самым одаренным учеником и лучшим молодым патологом Америки. Флекснер, немецко-еврейского происхождения, вырос в Луисвилле, штат Кентукки, и точно вписывался в образ похожих на Рокфеллера дисциплинированных самостоятельно добившихся успеха людей.

Хотя Флекснера очень уважали в медицинском мире, в начале 1902 года, когда Уэлч вышел на него с предложением, он не был знаменитостью. В тридцать девять лет он оказался перед мучительным выбором: отказаться от пожизненного места профессора патологии в Пенсильванском университете и погрузиться в пучину «института, посвященного исключительно открытию чего-то нового», – как он выразился^12. Когда Флекснер спросил Гейтса, почему тот уверен, что они найдут что-то новое, Гейтс усмехнулся и ответил, что у него вера безумцев. Все казалось таким туманным и зыбким, что Флекснер несколько месяцев колебался. Он жестко торговался за возможность предлагать высокие зарплаты будущим исследователям, а также за обещание, что институт получит маленький прилегающий госпиталь, в котором изучаемые болезни могли бы отслеживаться в клинических условиях.

Черты Флекснера – худощавого, стройного, аскетичного, в очках – были резки и точны, как и его ум. Он относился к тому сорту честных, но упрямых администраторов, которые нравились Рокфеллеру. Многие видели теплоту за его деловой внешностью, но простодушным и светским он не был. «Флекснер был компетентен, – считал Г. Л. Менкен, – но точен и несколько помпезен»13. Не один ученый содрогался от его требовательных ожиданий и резкой критики. Очевидно, ободренный директором-перфекционистом, в июне Рокфеллер обещал РИМИ еще миллион долларов. Вспоминая, как быстро Харпер прожигал деньги, он уточнил, что выплаты Флекснеру следует разделить на период в десять лет, замедляя шаг развития.

Саймон Флекснер стал символом института, его возвышенный научно строгий тон лег в основу жизнестойкости заведения. (Синклер Льюис написал с него характер А. де-Уитт Табза, общительного директора Мак-Герковского биологического института в «Эроусмите».) Флекснер обладал прирожденным талантом будоражить людей работой РИМИ. Вскоре после назначения репортер выследил его в лаборатории в Филадельфии среди «жутких банок и склянок, в трудах, как пчела». И он рассказал о смелой природе рождающегося института, который назвал «широкомасштабной схемой, охватывающей все поле исследований причин и профилактики заболевания»14. Флекснер относился к чистому исследованию с миссионерским рвением, тогда редкость в научных кругах. «В медицинском исследовании бывает бесполезного знания, – сказал он. – Идеи могут приходить нам неупорядоченно по времени. Возможно, мы откроем деталь фасада, пока еще не знаем ничего о фундаменте. Но в итоге все знание находит свое место»15.

Когда Флекснер согласился, комитет по подбору изучил Манхэттен в поисках места постоянного расположения, и в 1903 году купил тринадцать акров (ок. 5 га) земли на каменистом высоком берегу, смотрящем на Ист-Ривер между 64-й и 68-й улицами. Когда Младший впервые сюда приехал, это был безрадостный голый холм, на котором паслись коровы. Район был таким бедным, что сюда еще не провели трубы парового отопления, и здесь располагались винодельни, живодерни и другие неблаговидные отрасли промышленности. За этот так называемый Шермерхорн-тракт Рокфеллер заплатил шестьсот шестьлесят тысяч долларов. После промежуточных восемнадцати месяцев, проведенных в двух особняках на Лексингтон-авеню и 50-й улице, в мае 1906 года РИМИ переехал в новый дом на Йорк-авеню. На фотографиях изображено солидное шестиэтажное кирпичное здание на голом обвеваемом ветром холме, с горсткой деревьев по бокам и несколькими сараями, а на заднем плане строится мост Куинсборо. Сложно сопоставить эту картину с сегодняшним Рокфеллеровским университетом, роскошным домом для лауреатов Нобелевской премии с его пышными благоустроенными землями, отгороженным от города великолепными воротами и высокими деревьями.

* * *

Как и в «Стандард Ойл», Рокфеллер играл великого чревовещателя, действуя на расстоянии вытянутой руки. Он передавал свои пожелания подчиненным в сжатых записках, оставляя за собой право утверждать все крупные вложения денег. Научившись в деле полагаться на специалистов, он казался далеким от своей филантропии. В 1910 году Чарльз У. Элиот, бывший президент Гарварда, говорил Гейтсу: «Метод господина Рокфеллера давать деньги безлично, на основании исследования, проведенного другими, осторожный и добросовестный; но он, должно быть, почти полностью отрезан от настоящего счастья, которые добрые дела приносят делающему их»16.

Рокфеллер воздерживался от вмешательства в дела медицинского института и долгое время даже не посещал его. Саймон Флекснер, ценя эту сдержанность, неоднократно приглашал его осмотреть территорию. «Он очень любезно ответил, что не может занимать ценное время сотрудников, – сказал Флекснер, – а когда я возразил, что у нас много посетителей, он заметил, что тем более важно, не отнимать у меня время»17. Через несколько лет после открытия главного здания Рокфеллеры pѐre и fils, отец и сын, находились поблизости, и Младший предложил: «Отец, ты никогда не был в Институте. Давай возьмем такси и поедем, посмотрим»18. Рокфеллер нехотя согласился. Они подъехали к институту, и он просто сидел в машине и смотрел. «Отец, – мягко подтолкнул Младший, – ты не хочешь зайти?» «Нет, – ответил Рокфеллер, – мне видно отсюда»19. После уговоров он наконец вошел. Сотрудница устроила ему небольшую экскурсию. Рокфеллер поблагодарил, уехал и больше не возвращался. Его стремление к анонимности, такая спорная черта его делового пути, в благотворительности казалась благородной, а уважительная робость перед научным знанием заслужила ему славу примерного дарителя.

Отрешенность Рокфеллера, при всей просвещенности, являлась и защитой, так как он опасался, что встречи лицом к лицу повлекут за собой новые просьбы о деньгах. Одна из причин, по которой он не посетил РИМИ раньше, почти наверняка заключалась в его желании, чтобы Флекснер продолжал гадать о его намерениях. В 1911 году он советовал сыну: «Я думаю, лучше, если никакие известия не достигнут представителей Института о намерениях увеличить размер пожертвования в ближайшем будущем. Пусть Институт останется под строжайшим руководством, и посмотрим еще какое-то время, как они уживаются, и не будем ничего обещать как можно дольше, чтобы подтвердить мудрость дополнительного вложения»20. Медленное развитие РИМИ было классическим ходом Рокфеллера.

Отойдя от дел, он посвящал филантропии около часа в день. И ему удавалось возглавлять благотворительную вселенную не только именем, но и делами, требуя, чтобы его управляющие действовали с точностью ученых, экономической стойкостью дельцов и страстью проповедников. Опасения Чарльза Элиота, что Рокфеллер не испытывал удовлетворения от своих добрых дел, не оправдались, он был поглощен РИМИ. «Если бы все наши пожертвования дали только то, чего достигли отличные, способные честные люди из Медицинского института, – заметил он однажды, – это бы оправдало все потраченные нами деньги и все усилия»21. Сын Дока Рокфеллера больше гордился РИМИ, чем всеми своими творениями, не считая «Стандард Ойл». В ответ на письмо Элиота Гейтс объяснил, что Рокфеллер в курсе происходящего:

«В мои задачи входит лично информировать господина Рокфеллера обо всем важном, что происходит в Институте и о каждой обещающей линии исследований. Он знает, какие направления экспериментов стоят на грани успеха и каковы захватывающие надежды для человечества. Я видел, как из его глаз струились слезы радости, когда он размышлял о прошлых достижениях и будущих возможностях Института. Он человек чуткий и отзывчивый, равно как и человек с тонким и живым чувством юмора»22.

Этот портрет, даже если допустить некоторое преувеличение, по сути, справедлив.

Хотя Флекснер наносил Рокфеллеру визиты вежливости и его всегда принимали радушно, по вопросам политики они с Уэлчем имели дело в основном с доверенными лицами, не связанными с медициной, – Гейтсом, Младшим и Старром Мерфи. Ученые делали презентации, пробуждавшие высокую драму их исследований, удерживая восхищение своих аудиторов. Президент Гейтс сидел во главе стола, со съехавшим галстуком и взлохмаченными волосами, спадающими на лоб, загораясь энтузиазмом при каждом новом открытии, а сдержанный Младший задавал хорошо подобранные вопросы. И Гейтс, и Младший, привносили почти мистическую глубину в эти встречи, как будто обретали новую духовность в науке. Гейтс сравнивал РИМИ с «теологической семинарией» и описывал работу Флекснера, как своего рода молитву. Он говорил Флекснеру: «Вам Он шепчет Свои секреты. Вам Он открывает таинственные глубины Своего Бытия. Были времена, когда, глядя в ваши микроскопы, я ни слова не мог промолвить от благоговения. Я чувствовал, что заглядываю грешными глазами в сокровенные тайны Всевышнего»23. Для многих людей, связанных с началом филантропии Рокфеллера, наука, казалось, выступает, как новая светская религия по мере того, как отмирают старые духовные истины.

* * *

Циники думали, что РИМИ будет низведен до бесполезной башни из слоновой кости, поэтому Гейтс старался оградить Флекснера от всех беспокойств по поводу немедленных результатов. Затем, зимой 1904–1905 годов, неожиданно возникла возможность проявить героизм: в эпидемии цереброспинального менингита умерло три тысячи ньюйоркцев. В ответ Флекснер разработал на лошадях сыворотку для лечения заболевания. Проводя опыты на обезьянах в 1907 году, он выяснил, что, если вводить ее в определенное место в позвоночнике, сыворотка эффективно лечит болезнь. Рокфеллер с нетерпением следил за событиями и сказал другу 17 января 1908 года: «Всего два дня назад меня позвали к телефону поговорить с немецким доктором, который дал ее пациенту, и он рассказал, что через четыре часа после первого применения температура нормализовалась, и он очень надеялся в тот момент на выздоровление пациента»24. До начала 1911 года, когда эстафету перехватил Отдел здравоохранения города Нью-Йорк, РИМИ раздавал сыворотку Флекснера бесплатно, в качестве общественной работы. Позже заболевание стали лечить сульфамидами, а затем антибиотиками, но пока сыворотка Флекснера милосердно спасала сотни, а возможно, и тысячи жизней. Пресса восхваляла его как творца чуда, преумножая славу лаборатории.

В бурный период антимонопольных исков триумф Флекснера создавал в обществе доброжелательное отношение к Рокфеллеру, и это сказалось на щедрости хозяина. В начале 1907 года директоры института просили Рокфеллера пожертвовать шесть миллионов долларов; желая сдержать романтичные мечты, он согласился на два миллиона шестьсот тысяч или менее чем на половину желаемой суммы. В тот же год Младший сообщил ему, что как раз подходящее время построить рядом небольшой госпиталь, обещанный Флекснеру; общая стоимость дара и госпиталя составила бы восемь миллионов долларов. Пока Рокфеллер размышлял над этим, триумф сыворотки Флекснера перевесил чашу весов, и в мае 1908 года Младший уведомил правление, что отец, отдавая дань достижению, создаст госпиталь на шестьдесят мест и изолятор – на девять. Пока на столе раскладывали чертежи, Рокфеллер умерял свою щедрость обычными прижимистыми просьбами об экономии. «Этим институтам легко просить денег, – сказал он сыну. – Мы же ни фартинга не можем тратить неблагоразумно»25. Когда в 1910 году госпиталь открылся, он бесплатно лечил пациентов с любым из пяти приоритетных исследуемых заболеваний: полиомиелит, долевая пневмония, сифилис, болезни сердца и кишечный инфантилизм. Четыре палаты на верхнем этаже были зарезервированы для семьи Рокфеллера, но Старший ни разу не воспользовался привилегией, несмотря на постоянные уговоры Гейтса: «Врачи крайне вежливые, мягкие и внимательные, а медсестры просто эталон своего племени», – убеждал он^26. Но Рокфеллер упрямо предпочитал остеопатов и гомеопатов, которых ему тоже было проще контролировать.

Теперь, став независимой и надолго обосновавшейся организацией, РИМИ утвердил внутреннюю документацию и создал правление директоров по науке с неограниченным контролем над исследованиями – беспрецедентная декларация о вере в науку в анналах американской филантропии. (Отдельный совет попечителей занимался вопросами финансов.) По оценке одного периодического издания, РИМИ теперь был, «вероятно, лучше всего оборудованным учреждением в мире по изучению причин и способов лечения болезни» – большая заслуга оборудования возрастом менее десяти лет^27. Он становился самым богато финансируемым учреждением такого рода на земле и начал выпускать бесконечный перечень медицинских чудес.

Флекснер был не только лабораторным волшебником, он мастерски выискивал таланты. Он собрал блестящих блуждающих, нелюдимов и чудаков, на чьем творчестве благоприятно сказывалась спокойная атмосфера института. На своем утесе на Ист-Ривер он собрал великолепных ученых – он гордо называл их своими примадоннами, – в их числе Пауль Эрлих и Жак Лёб. Еще одним гениальным приобретением стал японец, сотрудник лаборатории, Хидэё Ногути, который выполнит новаторскую работу по исследованию сифилиса. Флекснер превратил институт в несколько автономных департаментов, каждый ставший вотчиной местного гения, тогда как он сам строго следил за основным бюджетом.

Самым дальновидным решением Флекснера стало нанять хирурга доктора Алексиса Карреля из Чикаго, рожденного во Франции. Невысокий, плотного сложения, с прямой военной выправкой, Каррель был католиком, мистиком и убежденным роялистом. Его направление в медицине определилось в 1894 году, когда убийца напал с ножом на президента Франции Сади Карно, и тот истек кровью из-за повреждения кровеносных сосудов. Каррель, которому тогда был всего двадцать один год, занялся загадкой соединения поврежденных сосудов и придумал решения, которые упростят переливание крови, трансплантацию органов и другие передовые хирургические процедуры. Рокфеллер часто рассказывал гостям за ужином драматическую историю, как доктор Каррель в 1909 году спас жизнь недоношенному младенцу, у которого обнаружилось melena neonatorum (мелена новорожденных при геморрагической болезни новорожденных), при котором кровь выделяется в пищеварительном тракте. Проведя чудесную операцию, Каррель воскресил побелевшего младенца, подсоединив вену на его ноге к артерии отца, врача из Нью-Йорка; через несколько минут лицо ребенка приобрело розовый румянец. В 1912 году Каррель стал первым ученым из Америки, получившим Нобелевскую премию по медицине.

Рокфеллеру повезло, он вложил деньги в тот самый момент, когда медицинские исследования вызревали как дисциплина и предлагали безграничные возможности. Вероятно, ни один другой благотворительный проект титана не имел такого безоговорочного успеха. Подчиняясь практике разделения труда, Эндрю Карнеги уступил медицину Рокфеллеру. Когда к нему однажды подошли по поводу строительства медицинских учреждений, он хитро улыбнулся и сказал: «Это специальность господина Рокфеллера. Идите к нему»28.

Десятилетиями выдерживая многочисленные оскорбления, Рокфеллер и его окружение были рады, возможно, даже слегка удивлены, чистейшей похвале, которая досталась РИМИ. Гейтс буквально светился от удовольствия: «Тончайший слух едва ли различит хотя бы одну неблагозвучную ноту»29. Прося денег для РИМИ, Младший заметил отцу, что «ни один из Фондов, которые ты основал, не пользуется у публики в целом такой известностью и не свободен от критики так, как Институт. Поэтому я считаю, что крупные суммы денег, в каком-то смысле безопаснее вложить туда, чем в другие сферы»30. Гейтс развил эту тему, говоря, что через медицинские исследования деньги Рокфеллера помогают всем на земле и что «ценности медицинского исследования самые всеобъемлющие, это самые глубокие и важные ценности для всех, живущих в мире»31. Как мог Рокфеллер, долго являясь мишенью почти всеобщих оскорблений, не принять эту новую роль благодетеля человечества? Его пожертвования отражали и его собственную одержимость долголетием. Швейцарский психоаналитик Карл Юнг встретился с Рокфеллером в 1912 году и записал свои впечатления: «Он почти исключительно обеспокоен здоровьем своего тела, думает о различных лекарствах, новых диетах и, возможно, новых докторах!»32

В своем окружении Рокфеллер столкнулся с одним громогласным критиком РИМИ: приятелем по гольфу и другом доктором Гамильтоном Ф. Биггаром, сторонником гомеопатии. Биггар, доктор старой школы из маленького городка, имел привычку на разные разглагольствовать: «У нас слишком много лабораторий и недостаточно практики у кровати больных»33. Отчасти из-за Биггара Рокфеллер воспротивился слиянию Чикагского университета с аллопатическим Медицинским колледжем Раша. Под влиянием Биггара Рокфеллер чуть не отказался выдать чек на пятьсот тысяч долларов на восстановление Медицинской школы Университета Хопкинса, когда ее частично уничтожил пожар в 1904 году – просто потому, что школа не признавала гомеопатию. Гейтс отмахнулся от работы Самуэля Ганемана, немецкого основателя гомеопатии, назвав ее «дикими фантазиями дурака, ставшего лунатиком», – и обнаружил, как сложно переносить пережитки веры Рокфеллера в то, что сам Гейтс считал устаревшей медициной^34. Хотя он отчасти умалчивал о собственном твердом мнении по предмету, настоящей целью Гейтса было нанести смертельный удар по гомеопатам – закрыть их медицинские школы, изгнать их из медицинских обществ и лишить их практики в лечебных учреждениях – и расчистить путь научной медицине. Гейтс считал Биггара если не шарлатаном, то, по крайней мере, ископаемым и опасался его попыток подорвать РИМИ с тыла.

В какой-то момент противники вивисекции подняли шум об экспериментах в РИМИ, и Биггар бросился в драку, жалуясь Рокфеллеру на жестокость по отношению к лабораторным животным. Тогда Гейтс решил навсегда лишить Биггара влияния. Он обрушился на гомеопатов в нескольких язвительных памятных записках Рокфеллеру: «Ни доктор Биггар и ни один из его друзей гомеопатов не говорили вам, и поэтому, я думаю, следует вам сообщить, что гомеопатия быстро вымирает в этой стране». И то же касается аллопатии: «Обе медицинские школы уходят на заре научных исследований. Обе неправы. Теории обоих полностью разбиты за последние двадцать пять лет»35. В первой версии письма, так и не отправленного, Гейтс высказывался еще более прямолинейно. «Доктор Биггар не следит за прогрессом медицины и продолжает блуждать в сумерках двух или трех поколений назад»36. Из уважения к партнеру по гольфу Рокфеллер не признавал эти записки.

По иронии судьбы, Рокфеллер сохранил такую веру в гомеопатию даже тогда, когда финансировал самое передовое учреждение по медицинским исследованиям в мире. Периодически у него начинались приступы раздражения, и он слал письма о необходимости спасти гомеопатию, но эти вспышки быстро проходили. Своей филантропией Рокфеллер сделал больше чем кто-либо для уничтожения гомеопатии в Америке, и в итоге он оказался не в силах остановить научную революцию, которую он сам в значительной степени привел в движение.

В целом Рокфеллер выделил исследовательскому институту шестьдесят один миллион долларов. К 1950-м годам он породил такое количество подражателей, что ему было необходимо сменить направление. Институт преобразовался из исследовательского центра в специализированный университет, предлагающий только докторскую степень и стипендии на исследования. Его название было официально изменено на Рокфеллеровский университет в 1965 году Список преподавателей стал плотно насыщен лауреатами Нобелевской премии, и к 1970-м годам их было шестнадцать. Для сына бродячего торговца сомнительными препаратами это был самый невообразимый подвиг. Самая величественная похвала влиянию Рокфеллера в этой сфере пришла от Уинстона Черчилля, который написал незадолго до смерти Рокфеллера:

«Когда история вынесет свой окончательный приговор Джону Д. Рокфеллеру, вполне возможно, что его вклад в научные исследования будет признан вехой в прогрессе человечества. Впервые наука получила направление; стали возможны длительные эксперименты большого масштаба, а над теми, кто ведет их, не нависает тень финансовой катастрофы. Сегодня наука не меньше обязана щедрости и прозорливости богатых людей, чем искусство Ренессанса обязано покровительству пап и государей. Из этих людей Джон Д. Рокфеллер первый»37.

Глава 24

Специальный миллионерский

В апреле 1901 года специально организованный поезд, набитый миллионерами, отправился от Манхэттена и двинулся вдоль восточного побережья в десятидневное путешествие по негритянским колледжам на Юге, многие из них финансировались деньгами Севера, завершившееся конференцией по образованию в Уинстон-Сейлеме, штат Северная Каролина. Поезд вез так много заметных членов высшего общества Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии, что пресса уничижительно обозвала его «Специальным миллионерским». Показная экскурсия была детищем магната универсамов Роберта К. Огдена, соратника Джона Уонамейкера. Уверенный, что «Божественная воля требует» «улучшения человечества», Огден сочетал евангелическую веру со страстью к публичности продавца^1. Он надеялся привлечь внимание к печальному состоянию школ на Юге и заключить альянс между филантропами янки и южными реформаторами, залечив конфликты, оставшиеся после Гражданской войны и приведя экономическое развитие Юга в соответствие с Севером.

В одном пассажире, двадцатисемилетнем Джоне Д. Рокфеллере-младшем, путешествие зажгло огонь, ярко горевший до конца жизни. Сражаясь с этическими противоречиями в «Стандард Ойл», он, должно быть, изголодался по чистоте общественной деятельности. Младший вел жизнь, строго ограниченную частными школами, поместьями и Бродвей,26, и приветствовал непосредственное столкновение со срочными социальными проблемами. Поезд катился по Югу пропитанному законами Джима Кроу и взрывающемуся постоянными вспышками расового насилия. Статистика грамотности сообщала печальную историю заброшенности школ. Неграмотными были четыре и шесть десятых процента всего американского населения, а на Юге процент неграмотности взмывал до двенадцати процентов для белых и до пятидесяти – для негров. Образовательная реформа едва проникла в сельские внутренние районы негритянских общин, и бедные школы шокировали образователей с Севера. Единственным южным штатом, принявшим закон об обязательном посещении школы, был Кентукки, притом что такие законы почти универсально действовали на Севере. И пока богатые филантропы выходили на остановках у показательных заведений для негров – Институт Хамптона в Виргинии, Нормальный и промышленный институт Таскиги в Алабаме, рокфеллеровская Семинария «Спелман» в Атланте – путешествие имело свои вдохновляющие интерлюдии. «Поездка стала для меня чередой открытий, – сказал Джон репортерам по возвращении. – Таскиги был особенно интересен. Господин [Букер Т.] Вашингтон – поистине примечательный человек. Его школа ведет прекрасную работу для расы. Я рад, что поехал»2. Младший описал путешествие Огдену, как «самый поучительный опыт в моей жизни»3. В восторженном настроении он сел и написал отчет о ней отцу.

Интерес Старшего к образованию негров на юге предвосхитил этот пикник на два десятилетия, начавшись в 1882 году, когда Семинария «Спелман» все еще располагалась в сыром подвале церкви. Во время поездок по Югу, он часто заходил в баптистские церкви утром по воскресеньям. На каждого из его детей семья выделила стипендию на образование учащемуся негру, и несколько лет Младший переписывался со своим «приемным» студентом-негром в Институте Гэмптона. В 1900 году семья Рокфеллеров практически перестроила территорию «Спелман», оплатив новую больницу, два жилых корпуса, столовую и кухню, электростанцию и жилье для президента школы. В эту поездку 1901 года Младший выступил перед учащимся в часовне «Спелман», и его чествовали негритянской музыкой. Годовой отчет школы указал новые здания, переданные Рокфеллерами, и звенел постоянным восхвалением семьи: «Господь дает нам все эти чудесные благословения щедрой рукой преподобного Джона Д. Рокфеллера»4.

До поездки 1901 года Старший уже раздумывал над созданием фонда для образования негров вместо того, чтобы направлять все деньги через Американское баптистское образовательное общество – совершая уход от конфессиональных даров. То, что путешествие 1901 года станет прелюдией к крупному благотворительному проекту, можно было предположить, когда Младший сказал Огдену: «Несколько лет вопрос образования цветных занимал наши мысли. Мы пробовали найти некий план, который помог бы нам проработать этот большой вопрос»5. При всех благородных чувствах, стоящих за «Специальным миллионерским», вопрос образования для негров продолжал вызывать бурную реакцию белых южан, которые опасались, что это ослабит сегрегацию. Пока поезд разворачивался обратно в сторону Нью-Йорка, возвышенный настрой пассажиров пережил неприятное столкновение с политическими реалиями: Генри Сент Джордж Такер, президент Университета Вашингтона и Ли, сел на поезд в Виргинии и охладил преобладающую эйфорию:

«Если ваша идея в том, чтобы дать образование неграм, вам следует захватить с собой и белых Юга. Если бедный белый увидит, что сын соседа негра пользуется благодаря вашей щедрости благами, которых лишен его мальчик, чувства, возникшие у него, сделают бесплодной всю вашу работу. Если вы хотите когда-нибудь добиться успеха, следует поднимать «бедного белого» и негра вместе»6.

Возможно, из-за того, что слушатели не в полной мере осознали потенциальные последствия этого предостережения, ему бурно аплодировали. Оно придержало наивные разговоры острыми штрихами политического реализма, но также открыло путь для некоторых очевидных уступок более консервативным белым южанам.

Люди с добрыми патерналистскими намерениями, желающие облегчить страдания негров, не нарушая установившийся порядок, богатые северные реформаторы были типичны для своего времени и, возможно, выделялись только тем, что вообще сколько-нибудь беспокоились о благополучии цветных. Тем не менее из-за их политических компромиссов их вполне можно обвинить в расизме, особенно пуристов, нетерпеливо жаждущих постепенной реформы. Поразительно, насколько взгляды некоторых из этих мужчин, настроенных на улучшение образования для черных, часто сложно отличить от взглядов тех же самых белых южан, которых они критиковали. Когда Огден сформировал группу, названную Южный образовательный совет, ее ответственный секретарь Эдгар Г. Мерфи заявил, что две расы «должны жить порознь», «должны существовать порознь» и «должны учиться порознь»7. Даже Фредерик Т. Гейтс забрал своих детей из публичных школ в Монклере, штат Нью-Джерси, потому что «некоторые из цветных и рожденных за границей детей были грязными и запущенными, с плохими манерами»8. Он поддерживал профессиональное обучение для негров, интеллектуально не равному образованию белых. «Латынь, греческий и метафизика формируют такой тип знания, который с нашей цветной братией, даже больше, чем с нами, я боюсь, будет надувать, а не укреплять, – написал он десятью годами ранее. – Цветная раса не готова, как мне кажется, к высокой культуре»9. Такое отношение дает представление о том, какую услугу филантропия Рокфеллера окажет сегрегационистам Юга.

По итогам «Специального миллионерского» Младший и Старший проконсультировались со многими специалистами по южному образованию, включая Букера Т. Вашингтона, который пришел к ним одним воскресным вечером на чай на 54-ю Западную улицу. Вашингтон поддерживал практичное профессиональное обучение черных без приобщения к абстрактным темам. 27 февраля 1902 года с сидящей рядом Эбби, у себя дома, в кабинете с дубовыми панелями, Младший председательствовал на собрании из десяти человек, обсуждающем образование Юга. С бокалами в руках и согретые жарким огнем, они проговорили далеко за полночь, набрасывая планы нового филантропического проекта, который будет запущен пожертвованием в миллион долларов от Старшего. Младший надеялся назвать его Советом по негритянскому образованию, но вместо этого выбрали характерно нейтральное имя – Совет по всеобщему образованию (СВО). Приняв тот же колоссальный масштаб, как и все, связанное с Рокфеллером, он превратится в ведущий образовательный фонд мира. Он стал продолжением АБЕС, но без баптистских атрибутов.

Сенатор Олдрич с блестящей эффективностью сопроводил билль об учреждении через Конгресс в январе 1903 года, и этот проект стал единственным из филантропических проектов Рокфеллера, получившим государственную поддержку в виде постоянной федеральной лицензии^10. Отказываясь от предварительного акцента на образовании для негров, эластичный устав указал цель группы, как «продвижение образования в Соединенных Штатах без ограничений по расе, полу или вере». Притом что полным ходом публиковались серии Тарбелл, Рокфеллер держал здоровую дистанцию от своего нового фонда. Если он присутствовал в РИМИ чуть в стороне, в СОВ он делегировал больше полномочий сыну и ни разу не встречался с правлением. Как позже написал об отстраненности Старшего Абрахам Флекснер: «Я помню, как в 1914 году я написал историю Совета по всеобщему образованию с 1902 по 1914 год, и мы тщетно искали документы Совета, чтобы найти факсимиле его подписи и поставить под литографией перед текстом. Не было ни одного письма в документах Совета с его подписью»11.Но Младший и Гейтс регулярно докладывали Рокфеллеру, который оставил за собой и сыном право утверждать использование двух третей выделенных денег. Рокфеллер верил, что некоторые универсальные принципы деловой эффективности следует применять к некоммерческим предприятиям в не меньшей степени, чем к проектам, извлекающим прибыль. Сделав свой первый вклад в миллион долларов в СОВ, он указал, что деньги следует распределить на десять лет. Он пытался повлиять не на содержание своих проектов, а на их шаг и масштаб и обеспечить взвешенный, финансово ответственный рост.

Ответственным секретарем Гейтс прозорливо выбрал доктора Уоллеса Баттрика, знакомого по выпуску Теологической семинарии Рочестера и бывшего баптистского проповедника. Как и Гейтс, Баттрик отказался от кафедры в пользу благотворительных проектов и мирских удовольствий. Неслучайно так много бывших священников, продвигавших светские идеи с духом евангелизма, слетелись на филантропию Рокфеллера. Добродушный толстячок, благословенный легким смешливым нравом, Баттрик привнес в свою работу всепоглощающую самоотдачу. Как-то его спросил один священник: «Какова ваша идея Рая?» – а он ответил: «Мой кабинет»12.

Будучи членом совета Американского баптистского миссионерского общества, Баттрик тщательно изучал школы миссий для негров на Юге. На стене своего кабинета он повесил большую карту, усыпанную цветными булавками, отмечающими крупные американские образовательные учреждения. Там, где Гейтс был бескомпромиссным горячим оратором, Баттрик привносил в работу такт государственного деятеля, с юмором разряжая напряженные ситуации. Не обижая заявителей, он умел мастерски показать слабости в их проектах. Он обладал настолько точной интуиция, что, как сказал Гейтс, у Баттрика «кошачьи усы; он чувствует предметы до того, как до них добирается»13. Его величайшим недостатком – и притом настоящим – было то, что он считал целесообразным заискивать перед сторонниками господства белых, чтобы поддерживать работу СОВ на Юге. Он сказал на одном собрании директоров школ Теннеси: «Негры низшая раса – англосаксы высшая. Здесь не может быть вопросов»14.

Чтобы создать совет с безопасно консервативным отливом, Гейтс предпочитал «успешных деловых людей, которые поведут корабль традиционным курсом, и их не будет сбивать с пути ни временный ветерок, ни даже буря чувств»15. Первым председателем стал Уильям Г. Болдуин, президент железной дороги «Лонг-Айленд», активный сторонник образования для негров – до тех пор, пока белые люди остаются на высоких позициях. О черном южанине Болдуин заметил: «Он с готовностью заполнит менее квалифицированные места и выполнит тяжелую работу за меньшие деньги, чем белый американец или любая другая зарубежная раса, которой еще только предстоит приехать к нашим берегам. Это позволит белым рабочим с Юга заниматься более специализированным трудом и оставить поля, шахты и более простые занятия негру»16. С такими людьми у руля, СОВ, при всех своих добрых делах, заметно не дотягивала до рая. Ни Младший, ни Старший не испытывали таких откровенно расистских чувств, но они соглашались, что совет, чтобы функционировать, должен приспособиться к реакционным взглядам Юга. В этом контексте интересно отметить, что «Стандард Ойл, Огайо» наняла своего первого постоянного черного сотрудника только в 1906 году.

Вначале хорошо финансируемый СОВ распространил свою работу на Южный образовательный совет, предприятие с небольшим бюджетом, начатое Робертом Огденом. Приняв его дело, СОВ начала компанию на Юге по улучшению стандартов образования, взяв в качестве первой крупной задачи создание старших классов средних школ. До Реконструкции, ни в одном южном штате, кроме Теннеси, не существовало поддержанных налогами образовательных систем. В результате, старшие классы с четырехлетним обучением практически не создавались в регионе и не было ни одной такой школы для негров; во многих местах старшие классы выглядели просто как дополнительные комнаты, грубо присоединенные к начальным школам. СОВ определило главным приоритетом создание старших классов, так как их выпускники стали бы учителями младших классов, а заодно обильно заполнили бы колледжи, и тем самым реформаторская работа распространялась бы и вверх, и вниз по системе образования.

Не имея ресурсов для создания полноценной системы старших классов, СОВ установила модель, впоследствии скопированную будущими проектами Рокфеллера. Вместо того чтобы пытаться сделать все через собственный бюджет, совет пробуждал общественное мнение и стимулировал действия правительства. Потребовался дух общественных компаний, позаимствованный у баптистов, которые отправляли в миссионерские разъезды священников обращать в свою веру. По иронии судьбы, в то время как «Стандард Ойл» заняла враждебную позицию по отношению к антимонопольным искам, штатов и федеральным, Рокфеллер выковывал обширное партнерство, государственное и частное, для социальных перемен. СОВ платил зарплаты специальным профессорам в государственных университетах, которые объезжали штат, намечали места для школ старших классов, затем заручались поддержкой местных налогоплательщиков. Эти профессора были подотчетны отделам по образованию штатов, создавая необходимый политический камуфляж в период, когда имя Рокфеллера все еще звучало в Америке, как проклятие. Столь революционным было влияние денег СОВ, что к 1910 году оно помогло воплотить в жизнь восемьсот школ старших классов на Юге.

СОВ неоднократно останавливали в его изначальном стремлении содействовать образованию негров. Подчиняясь расизму, фонд ограничивал поддержку «очень немногими» округами, которые могли дать «наиболее значимые постоянные результаты» по словам Баттрика^17. «Только в 1914 году организация наняла на Юге агентов по сельским школам для двух рас, и даже тогда Совет был склонен нанимать белых агентов для негритянских школ и продолжал поощрять школы учить черных полезным навыкам и не трогать их умы. В будущем он столкнулся с жесткой критикой негров, таких как У. Э. Б. Дюбуа, который не был согласен с школьной системой, державшей негров на низкооплачиваемых работах. Позже в своей автобиографии Дюбуа критиковал СОВ за поддержание идеи о социальной разделенности рас в школах; цветные школы, по мнению Совета, должны быть главным образом производственными, и все усилия стоит направить на то, чтобы умиротворить мнение белых южан»18. СОВ добился примечательных результатов в улучшении образования на Юге, но он не дал серьезных результатов там, где изначально хотел их больше всего: в образовании для черных. В итоге, девять десятых денег СОВ пошли на школы для белых или на развитие медицинского образования – печальное следствие для фонда, который должен был быть назван Советом по негритянскому образованию.

В 1905 году СОВ расширил свою сферу деятельности на высшее образование, получив от Рокфеллера пожертвование в десять миллионов долларов, за которым последовали еще тридцать два миллиона долларов в 1907 году – Совет приветствовал ее, как «крупнейшую сумму в истории, когда-либо данную человеком на любые социальные или филантропические цели»19. (Сегодня сумма была бы равна пятистам миллионам долларов.) Значительная часть последнего пожертвования была направлена Чикагскому университету. Пока СОВ укреплялся целевыми дарами на колледжи и университеты, он ввел правила, на которых настаивал Рокфеллер, зачастую тщетно, с Уильямом Рейни Харпером: пожертвования должны стимулировать пропорциональные гранты; местные сообщества должны разделять финансовый груз своих школ; университеты должны создаваться в населенных пунктах с процветающей экономической базой; и доход от целевого капитала не должен покрывать более половины текущих расходов.

* * *

Прошло немного времени после начала проекта СОВ, и стало удручающе очевидно, что дефекты образования на Юге не получится выправить без более сильной экономики на местах. Гейтса поразило это открытие, когда они с Баттриком предприняли экскурсию на поезде по Югу. Он смотрел из окна и размышлял, затем неожиданно воскликнул: «Это благодатный уголок мира. Здесь великолепный климат, много плодородной земли и немерено работы. Он должен стать богатым, чтобы должным образом собирать налоги, если он собирается поддерживать образование и здравоохранение. Ваша задача, Баттрик, выяснить как»20.

Никто не смог бы обвинить Гейтса в том, что его идеи недостаточно масштабны. Если образование зависит от платежеспособных налогоплательщиков, значит, они поднимут всю налоговую базу Юга. А если это означает повысить производительность сельского хозяйства Юга, пусть будет так. Величественные перспективы, если не человеческое высокомерие, стали возможны благодаря большому богатству. Там, где другие благотворители могли лишь подремонтировать, наместникам Рокфеллера были позволены более пространные фантазии.

Весной 1906 года Гейтс и Баттрик поехали в Вашингтон, в министерство сельского хозяйства, на встречу с ученым-новатором доктором Симаном А. Кнаппом, бывшим учителем, редактором и проповедником. В своей экспериментальной работе на ферме Кнапп стремился к чему-то аналогичному работе Рокфеллера в медицине: он пытался привнести науку в дело, увязшее в древнем фольклоре. Тремя годами ранее Кнапп стал легендой, когда спас Техас от вредителя долгоносика, угрожавшего уничтожить хлопковую промышленность штата; люди отчаялись когда-либо получить прибыль от урожая и в панике покинули фермы, округа обезлюдели. Для Юга, держащегося на хлопке, повторение подобной ситуации означало бы катастрофу. Кнапп создал демонстрационную ферму в Террелле, штат Техас, и показал, как сдержать заражение с помощью тщательного отбора семян и усиленного земледелия. С того момента Кнапп искал частные деньги, чтобы расширить проект. Теперь семидесятитрехлетний Кнапп и министр сельского хозяйства Джеймс Уилсон встретились с Гейтсом и Баттриком, которые исполнили мечты Кнаппа, призвав к некоторому государственно-частному партнерству, быстро становившемуся торговой маркой СОВ. Если министерство сельского хозяйства подготовит планы и возглавит демонстрационные фермерские проекты, проект поддержат ежемесячные чеки от СОВ.

В последующие годы деньги Рокфеллера помогли изгнать долгоносика и повысить урожаи и поголовье скота на юге, увеличив налоговую базу для поддержки государственных школ. К 1912 году более ста тысяч ферм изменили способ выращивания хлопка и других культур непосредственно в результате демонстрационной работы, выполненной СОВ и министерством сельского хозяйства США.

* * *

Ободренная достижениями благотворительная программа Рокфеллера стабильно расширяла проекты на Юге, среди которых самым успешным стала компания по уничтожению анкилостомы. Как и с доктором Кнаппом, одиссея началась с удручающего поиска, предпринятого доктором Чарльзом Уорделлом Сталсом, отчаявшимся мечтателем на государственной службе.

После испано-американской войны Соединенные Штаты получили Пуэрто-Рико, и военный хирург доктор Эшфорд сделал поразительное открытие: многие бедные островитяне, которые, как считалось, страдают от малярии, на самом деле заражены паразитическим червем – анкилостомой. Стайлс, сын методистского священника, за годы изъездил Юг вдоль и поперек для Службы общественного здравоохранения США. На основании работы Эшфорда у него возникло дикое предположение, что бедные белые южане – печально известные по народным мифам своей ленью и медлительностью, – возможно, заражены анкилостомой. В сентябре 1902 года, вооружившись всего лишь микроскопом, доктор Стайлс проехал по Югу, изучая человеческие фекалии и, конечно же, везде нашел яички червей. Это было головокружительное открытие, так как анкилостому можно было вывести солями и тимолом за пятьдесят центов.

В декабре на медицинском съезде в Вашингтоне, округ Колумбия, доктор Стайлс сообщил о результатах и заявил, что южан долгое время считали ленивыми, хотя они просто обессилены анкилостомой. Его замечания встретили глубоким негодованием и насмешливым изумлением. На следующий день «Нью-Йорк сан» опубликовала доклад под причудливым заголовком «Найден микроб лени?». Стайлс был ошеломлен: он стал предметом насмешек, а великое открытие превратили в банальность бесконечными шутками о червях. Не лучше приняли его и врачи, так как он был зоологом и, как предполагалось, ничего не знал о теле человека. Доктор Уильям Ослер пошел дальше и отрицал существование анкилостомы в Америке. Немногие врачи были готовы признать, что хроническая анемия или продолжительная малярия, которую обычно приписывали бедным белым, на самом деле вызвана паразитом, подхваченным босыми людьми через подошвы.

Несколько лет доктор Стайлс упорно искал частные деньги на местах, чтобы применить свою теорию, и неожиданно нашел сторонника в 1908 году, когда президент Рузвельт назначил его в комиссию по сельской жизни. Путешествуя по Югу в ноябре, он сказал другому члену комиссии, Уолтеру Хайнсу Пейджу, уроженцу Северной Каролины, что мужчина на перроне, шаркающий и с деформациями, страдает от анкилостомы, а не от лени и не от врожденного идиотизма. «Лекарства стоимостью пятьдесят центов сделали бы человека полезным гражданином за пару недель», – сухо пояснил он^21. Он объяснил Пейджу, что тимол отделяет червя от стенок кишечника – некоторые больные скапливали до пяти тысяч в организме, а горькая соль вымывает его из тела. Пейдж, член совета Рокфеллеровского института, был идеальным посланником, способным привлечь внимание Рокфеллера к Стайлсу.

В конце поездки Стайлс и Пейдж посетили прием в Корнелльском университете, где Стайлс познакомился с круглым жизнерадостным человеком, уже предупрежденным Пейджем: Уоллесом Баттриком. Мужчины отправились в номер Баттрика в отеле и «обсуждали анкилостому почти всю ночь»22. Стайлс, несколько лет произносивший бесполезные речи, теперь был потрясен ошеломительной скоростью развития событий. По возвращении в Вашингтон он получил телеграмму, вызывающую его в Нью-Йорк на встречу с Гейтсом и Сайманом Флекснером из РИМИ. Он сорок минут рассказывал и показывал слайды, Гейтс прервал его и позвал на встречу Старра Мерфи. «Это крупнейшее предложение, когда-либо сделанное программам Рокфеллера, – сказал Гейтс Мерфи. – Послушайте, о чем говорит доктор Стайлс. Итак, доктор, начните сначала и расскажите господину Мерфи то, что вы рассказывали мне»23. Встречи длились два дня, и к концу Гейтс и его коллеги согласились на программу массовой мобилизации по изгнанию червя с Юга. Это была идеальная возможность для широкомасштабной филантропии: состояние легко диагностировать и дешево исцелить, пострадавших на юге около двух миллионов. Программа даст быстрые и заметные результаты, что делало ее более общественно привлекательной, чем изысканная работа медицинского исследовательского института. Другими словами, она мгновенно решала задачи науки, филантропии и связей с общественностью Рокфеллера.

Младшего отрядили, как то часто происходило, уговорить отца на создание комиссии по борьбе с анкилостомой. Стайлс скромно назвал цену проекта в полмиллиона долларов, но Гейтс нацелился на миллион, как на хорошую круглую сумму, которая привлечет внимание Юга. Регион по-прежнему очень чувствительно реагировал на любое предположение, что он населен бесчисленными идиотами, и Младший заверил отца, что совет наймет контингент на Юге. 20 октября 1909 года Младший умолял его действовать быстро и принять руководящую роль в борьбе. Через два дня Рокфеллер ответил: «Отвечаю на ваше письмо от 20-го относительно анкилостомы. Мне представляется, что миллион долларов – это значительная сумма, но я соглашусь на нее с пониманием, что со мной будут совещаться на всех этапах и время от времени согласовывать любые расходы. Это тем не менее следует знать тем, кому вы решите, что это следует знать»24. Рокфеллер начал проводить зимы, играя в гольф в отеле «Бон Эр» в Огасте, штат Джорджия, и он испытывал особое удовольствие от пожертвования. Как он сказал: «Последнее время мне доставляет удовольствие проводить часть года на Юге, и я познакомился с этой частью страны, и глубоко уважаю ее, и пользуюсь обществом и дружбой многих ее добросердечных людей»25.

Как ожидалось, многие издатели Юга отреагировали на кампанию по анкилостоме, как на преднамеренное унижение их чести и достоинства. Изначально работу назвали Рокфеллеровская оздоровительная комиссия по уничтожению анкилостомы на Юге. Чтобы не клеймить позором Юг, название сократили до Рокфеллеровская оздоровительная комиссия и даже до «Оздоровительная комиссия США». В 1910 году проект дипломатично открылся не в Нью-Йорке, как другие программы Рокфеллера, а в Вашингтоне, округ Колумбия, южнее Линии Мейсона – Диксона.

Ответственным секретарем стал еще один сын священника, уроженец Теннеси доктор Уиклифф Роуз. Роуз, сорока семи лет, был застенчивым безукоризненным человеком, часто носил галстуки-бабочки и смотрел преимущественно сквозь очки или пенсне в тонкой металлической оправе. Увлеченный работами Канта и Гегеля, знающий основы латинской и древнегреческой классики и пишущий стихи на французском, Роуз был деканом колледжа Пибоди и Нэшвиллского университета, затем стал главным представителем Образовательного фонда Пибоди, где и привлек внимание СОВ. Учтивый Роуз, скромный и методично скрупулезный, привнес в работу и такт, и целеустремленность и сделал кампанию по анкилостоме сокрушительно успешной.

Разрабатывая стратегию, Роуз воспользовался моделью СОВ, когда деньги Рокфеллера становятся катализатором сотрудничества с правительством. В первую очередь следовало провести детальное исследование и выявить центры заражения анкилостомой. Правительство штатов поощряли нанять директоров по оздоровлению для оповещения населения об опасности. Государственные медицинские советы отправляли молодых врачей в сельские районы, их заработная плата выплачивалась из денег Рокфеллера. Кампании часто проводили под эгидой советов по здравоохранению штатов, дававших государственное прикрытие. Гейтс в частном письме объяснил это решение: «Поместить имя Рокфеллера на видное место… повредит работе»26. Поддержка была вдвойне необходима, так как южные общины видели в Комиссии по оздоровлению унизительную новую разновидность саквояжников с Севера. И при всех стараниях скрыть участие Рокфеллера, многие южане все же знали о реальном спонсорстве программы и строили самые абсурдные теории. По одной из них, Рокфеллер начал обувное дело и финансирует кампанию, чтобы приучить южан носить обувь круглый год, а не только зимой.

Кампания полагалась на широкую рекламу и броские трюки, отправляла «поезда здоровья» с переносными выставками по современной санитарии. Возможно, самым важным фактором в успехе стало создание пунктов государственного здравоохранения. В 1910 году такие пункты имели только два южных округа. За три года благодаря деньгам Рокфеллера их число выросло до двухсот восьми округов. Завлекая толпы в эти пункты, выездные работники (забавным образом напоминая Дока Рокфеллера) раздавали листовки, где говорилось: «Посмотрите на глистов и других кишечных паразитов, какие бывают у человека»27. Воодушевленные, как на религиозных собраниях, сельские жители выстраивались в длинные очереди и глазели на яички анкилостомы в микроскопы или рассматривали извивающихся червей в бутылках. Так как зараженные люди излечивались быстро, многим лечение казалось не менее чудесным, чем лечение верой, и толпы начинали петь «Воины Христовы». За один день в 1911 году от заболевания вылечили четырехсот пятидесяти четырех человек. Один региональный директор в Кентукки написал: «Я ни разу не видел, чтобы люди были так взволнованны, полны интереса и энтузиазма»28. К программе присоединились все южные штаты, кроме Флориды.

Довольно скоро мягкий чинный Уиклифф Роуз руководил операцией почти военного масштаба. За первый год работы в девяти южных штатах было обследовано сто две тысячи человек, и у сорока трех тысяч обнаружили анкилостому. Через пять лет Гейтс доложил Рокфеллеру, что вылечено полмиллиона человек. Заражение не искоренили полностью, но кардинальным образом снизили. «Заражение анкилостомой было не только признано, выявлено и ограничено, – заявлял Гейтс Рокфеллеру, – его уровень понижен до одной из незначительных инфекций Юга, вероятно, легче всего выявляемых и излечимых»29. Самым важным было создание штатами механизма, позволяющего закрепить работу и предотвратить скатывание назад. Рокфеллер похвалил «хорошо спланированную и проведенную» кампанию и особенно оценил мастерскую дипломатию при работе в политически сложной ситуации. Рокфеллеровская комиссия по оздоровлению стала вехой в эпидемиологии и профилактической медицине по признанию Чарльза У. Элиота, назвавшего ее «самой эффективной кампанией против широко распространенного инвалидизирующего заболевания, для проведения которой когда-либо объединялись медицина и филантропия»30. В 1913 году новый Фонд Рокфеллера просил Уиклиффа Роуза перенести кампанию против анкилостомы за границу, расширив борьбу на пятьдесят две страны на шести (В Америке такая система принята. – Прим. ред.) континентах и освободить миллионы людей от этого бича всего мира.

* * *

К 1910 году медицина и образование являлись главными приоритетами благотворительных проектов Рокфеллера, и в тот год эти два тренда плодотворно слились. Стимулом стал отчет с обманчиво обыденным заглавием «Медицинское образование в Соединенных Штатах и Канаде». Составил его Абрахам Флекснер, брат директора РИМИ, Саймона. Там, где Саймон был точен и выступал миротворцем, Эйб был задиристым бунтарем, любящим добрую интеллектуальную свару. Окончив Университет Джона Хопкинса, он открыл маленькую инновационную частную школу в Луизиане и заработал прекрасную репутацию среди колледжей Лиги плюща. Он обладал талантом инакомыслящего бросать свежий критический взгляд на традиции и спровоцировал споры по всей стране, предложив обучаться в колледже три года.

Когда Фонд Карнеги по улучшению образования пригласил его исследовать американские и канадские медицинские школы, Эйб отговорился незнанием, но с характерным усердием посетил все сто пятьдесят пять школ и вышел, потрясенный опытом. Как и его брат, он взял Медицинскую школу Университета Джона Хопкинса в качестве модели компетентной школы. «Без этой модели в голове, – признавал он позже, – я бы немногого добился»31. По сравнению с ней, большинство посещенных им школ оказались унылыми бессистемными заведениями, которые небрежно вели местные врачи в качестве приработка к частной практике.

Пока Флекснер упорно объезжал школы, никто не осознавал, что он истребляющий ангел и прикрыл бы многие ненадежные заведения. Картина, которую он описал, была бы весьма сатирической, если бы не являлась строгим и точным отчетом. Большинство медицинских школ полагались исключительно на плату за обучение, не могли позволить себе современного оборудования и все еще прозябали в темном веке медицины. В штате Вашингтон Флекснер спросил декана одной школы, есть ли у них лаборатория физиологии. «Конечно, – ответил декан. – Она у меня наверху. Я вас провожу». И он гордо продемонстрировал маленький прибор для измерения пульса. В одной школе остеопатии в Айове имелись столы, доски и стулья, но не удавалось купить схемы или научные аппараты. Из ста пятидесяти пяти школ только двадцать три при поступлении требовали уровень образования выше старших классов школы. Так как некоторые школы не требовали даже этого, нельзя сказать, чтобы они были переполнены интеллектуальной элитой.

В 1910 году Флекснер опубликовал свою полемику, известную, как «Отчет Флекснера» – наиболее безжалостный и влиятельный из всех приговор медицинскому образованию. Отчет назвал самые известные лжеуниверситеты и разжег яростные споры, в итоге более сотни школ либо канули в противостояниях, либо их поглотили университеты. Одной из главных потерь стали старомодные гомеопатические школы, столь дорогие Джону Д. Рокфеллеру-старшему. Они уже находились в упадке, когда «Отчет Флекснера» нанес им смертельный удар.

Гейтс жадно проглотил отчет. Он был крайне недоволен медицинской практикой и верил, что молодые врачи заканчивают либо «убежденными пессимистами, разочарованными и опечаленными, либо простыми безрассудными раздатчиками пилюль за деньги»32. Имея в своем распоряжении кучу денег, Гейтс не позволил «Отчету Флекснера» пылиться. Когда он пригласил автора на обед, Флекснер показал на две карты в его книге – одна изображала медицинские школы, которые он посетил, вторая показывала, что нужно стране. «Сколько будет стоить превратить первую карту во вторую?» – спросил Гейтс, и Флекснер ответил: «Это может стоить миллиард долларов». «Хорошо, – объявил Гейтс, – у нас есть деньги. Приходите сюда, мы их вам дадим»33. Когда Гейтс спросил Флекснера, как он потратит первый миллион на совершенствование медицинских исследований, тот сказал: «Я отдам его доктору Уэлчу»34. Так Медицинская школа Уэлча в Университете Джона Хопкинса была освящена как эталон, на который следовало равняться получателям денег Рокфеллера. Лаборатории Университета работали на постоянных основах, многие ученые занимались исключительно преподаванием и исследованиями – схема, которую Гейтс хотел видеть везде. Ни один богатый благотворитель не тратил деньги в этой области. По словам доктора Уэлча, «это отметило… впервые серьезное общественное признание медицинского образования и медицинского исследования как стоящих предметов филантропии»35.

В 1913 году Флекснер формализовал свои связи с Рокфеллером и присоединился к штату СОВ. Он и его сотрудники выделили в качестве региональных моделей авторитетные заведения – Университет Вандербильта на Юге, Чикагский университет на Среднем Западе. Медицинские школы, желавшие получить гранты Рокфеллера, должны были обновить стандарты приема, принять четырехлетние программы обучения и ввести преподавание на полную ставку. Движение по унификации модели Джона Хопкинса продолжалось, хотя у него был один в высшей степени недовольный критик: Джон Д. Рокфеллер-старший, который все еще вел одинокую битву за альтернативную форму медицины. «Я сторонник гомеопатии, – жаловался он Старру Мерфи в 1916 году. – Я хочу, чтобы все медицинские заведения, в которые мы вкладываем, обращались с гомеопатами честно, учтиво и без предрассудков». К чести Рокфеллера, он не третировал своих советников и часто уступал их суждениям, даже если они шли вразрез с его личными желаниями. «Я рад иметь помощь опытных людей, способных выбрать заявки и дать достойным, – сказал он однажды. – Я не очень хорошо сужу о таких вещах: я слишком мягкосердечен»36.

Весной 1919 года СОВ попросил у своего основателя пятьдесят миллионов долларов на распространение научного медицинского образования на всю страну, так как мировая война вскрыла плохое здоровье многих солдат и несоответствие базовых госпиталей требованиям. На несколько месяцев Рокфеллер ушел в один из своих загадочных периодов тишины. Когда его полководцы уже отчаялись услышать ответ, он отправил письмо, обещая выделить на проект около двадцати миллионов долларов – невероятный золотой дождь вскоре расширился до пятидесяти миллионов. К моменту, когда Флекснер ушел из СОВ в 1928 году, организация потратила более семидесяти восьми миллионов долларов на распространение научного подхода в медицинском образовании. Общий итог этих событий произвел целую революцию в медицине. Сын Дока Рокфеллера изгнал бездельников из профессии и открыл новую эпоху просвещения в американской медицине. За тридцать лет существования СОВ распределила сто тридцать миллионов долларов, что сегодня соответствует более чем одному миллиарду долларов.

* * *

Рокфеллер держался в стороне от управления РИМИ и СОВ, но активнее был вовлечен в проект Чикагского университета. Парадоксальным образом этот проект больше других раздражал его и чаще других нарушал его принципы благотворительности. Предполагалось, что университет привлечет деньги чикагских предпринимателей, но его начальный целевой капитал превратным образом оттолкнул людей от пожертвований. Куча публикаций в прессе представила университет любимым коньком Рокфеллера. В 1903 году журнал «Лайф» выпустил карикатуру «Богатый Рокфеллеровский университет», на которой женщина держит над головой светильник с надписью «Стандард Ойл», а ее одежды пестрят знаками долларов. Хотя Рокфеллер старательно избегал территории университета и приезжал всего три раза (в 1897, 1901 и 1903 годах), самопожертвование его оценено не было. На каждый его шаг общественность сразу же накидывалась, как на очередную уловку. Как устало вспоминал Гейтс:

«Люди Чикаго перестали вкладывать, лишь по чуть-чуть. Враждебная пресса часто говорила об Университете, как будто это пропаганда «Стандард Ойл», якобы его методы всегда диктуются основателем, его профессоров увольняют, если они не становятся его рупором, а великолепное архитектурное творение Мидуэй-Плейсанс – это памятник славы Джона Д. Рокфеллера, воздвигнутый и поддерживаемый в его личных интересах»37.

Этот миф извратил правду, как доложил Хайрам Браун, шпион Иды Тарбелл, Д. М. Сиддаллу. «Хайрам говорит, что Джон Д. часто упоминает Чикагский университет, но он никогда не кичится деньгами, которые дал ему, и не указывает, что это его частная собственность, – писал Сиддалл. – Он говорит, что Джон Д. часто упоминает людей, которые преподают в Университете, и постоянно хвалит их способности и великие вещи, которые они делают»38. В единственной сфере, где Рокфеллер действительно открыто вмешивался – финансы университета, – он был бессилен против транжиры доктора Уильяма Рейни Харпера. Каждый год Рокфеллер нехотя выделял еще один очередной миллион долларов на увеличение целевого капитала, едва поспевая за своим свободно тратящим президентом. Рокфеллер продолжал жаловаться на хронические дефициты, Харпер игнорировал предупреждения основателя, и между ним и Гейтсом отношения становились все более натянутыми. Рокфеллер ненавидел, когда на него давят, и Гейтс всегда считал, что, если бы Харпер просил меньше, Рокфеллер с готовностью дал бы гораздо больше. Затем в декабре 1903 года Харпера и попечителей вызвали в Нью-Йорк на специальную встречу в частном ведомстве Рокфеллера. Ужасно просчитавшись, Харпер попросил больше денег, несмотря на недостачу в прошлом году. В присутствии Харпера прошло голосование, и ни один из попечителей не поддержал его позицию – унизительный удар. В тот вечер Старший и Младший посовещались, а на следующий день Младший проинформировал совет, что его отец не добавит ни пенни к пожертвованию, пока не будет заткнута дыра в бюджете. Харперу строго запретили расширять существующие факультеты или создавать новые. Эпизод, мучительный для Харпера, сильно расстраивал Рокфеллера, питавшего к нему отцовские чувства.

Постоянное напряжение тем временем подорвало здоровье Харпера. В 1903 году он продолжал жаловаться на усталость, но при этом от природы не был способен на умеренность. Как сказал его сын: «Он часто говорил семье, что знает, что, выполняя так свою работу, укорачивает себе жизнь, но объяснял, что считает, что только таким способом работу можно сделать лучше». Через три месяца после его открытого столкновения с Рокфеллером, Харперу удалили аппендицит. Врачи нашли признаки рака, но были не уверены в диагнозе и не говорили ему до февраля 1905 года. К тому времени болезнь была уже неизлечима, и Харпер не стал выбирать выражения, сообщая Гейтсу: «Это самый очевидный случай казни, объявленной заранее»39.

Услышав новости, Рокфеллер был сильно расстроен. «Он пока не может собраться и хотя бы попытаться выразить свои чувства», – сказал Гейтс Харперу^40. 16 февраля 1905 года Рокфеллер написал Харперу письмо, лаконичное красноречие которого много говорит о привязанности, которую он чувствовал к этому небезупречному, но невероятно воодушевляющему педагогу:

«Мои мысли постоянно с Вами. Чувства, которые я всегда питал к Вам, в это время стали сильнее. Я горжусь Вашей чудесной храбростью и силой и уверенно надеюсь на лучшее. Я испытываю большое удовлетворение и удовольствие от нашей совместной работы на благо университета, и я полон надежд о его будущем. Ни один человек не мог бы занять Ваше место.

С величайшим уважением и нежнейшей привязанностью»41.

Через несколько дней, собираясь на операцию, Харпер ответил: «Вы преданно поддерживали меня; о большем я не прошу. Предприятие оказалось крупнее и величественнее, чем мы могли предположить, но вот оно – великолепное учреждение, и я знаю, что Вы и Ваша семья будете с ним до конца»42.

Харпер продолжал писать и преподавать, хотя таял от рака. В августе 1905 года он нанес последний визит патрону в Форест-Хилл. Хотя Ида Тарбелл только что опубликовала свой едкий портрет Рокфеллера, он казался настроенным философски. По словам Харпера, он верит, что «это все провидение и что он будет совершенно оправдан. Тем не менее этот предмет все еще во многом занимает его мысли… Я ни разу не видел его таким радостным и общительным»43. Мужчины провели горько-сладкие часы, восстанавливая урон, нанесенный их дружбе за последние годы.

В январе 1906 года, умирая, Уильям Рейни Харпер, всегда одним глазом поглядывавший на небеса, а вторым на земные возможности, позвал двух близких друзей, Эрнста Д. Бертона и Албиона У. Смолла. Он искал внимания Рокфеллера и поддерживал его в период невероятного общественного возмущения против «Стандард Ойл», а теперь казался испуганным, беспокойным, его ум омрачен сомнениями. «Я не следовал за Иисусом Христом, как должен был, – признался он друзьям. – Я спустился из обители, в которой должен был жить. Временами я находил оправдание, что это необходимо, потому что я несу такой тяжкий груз. Но теперь я вижу, что все было неправильно»44. 10 января 1906 года он умер в возрасте пятидесяти лет.

В последующие дни Рокфеллер мыслями возвращался к восторженному периоду, когда они с Харпером начинали планировать университет. Смерть Харпера, вероятно, подействовала на него сильнее, чем уход любого другого коллеги или друга. Он написал новому президенту университета Гарри Пратту Джадсону: «Я лично осознаю, что с его смертью столкнулся с невосполнимой потерей. Кажется непостижимым промыслом, что ему предстояло уйти в расцвете жизни и на вершине возможностей. Я скорблю о нем, как будто лишился члена семьи, и чувство потери усиливается с течением дней»45. Рокфеллер редко говорил так проникновенно. При всей его критике расточительности, он признавал величайшие достижения Харпера, которому – меньше, чем за десятилетие, – удалось создать школу, равную колледжу Лиги плюща. Вскоре после смерти Харпера он объявил о планах построить в университетском городке библиотеку в память о Харпере и выделил сто тысяч долларов его вдове. Он согласился закрыть дефицит бюджета 1906–1907 годов, что стало уместным памятником Харперу. Джадсон не обладал видением и красноречием Харпера, но он был осторожным администратором и умел здраво планировать бюджет – именно в такой личности хранителя нуждалось учреждение.

В 1907 году Гейтс и Младший начали потихоньку уговаривать Старшего отказаться от требования, чтобы университет и большинство попечителей были баптистами. Конфессиональная принадлежность школы затрудняла сбор средств. Рокфеллер всегда придерживался двух мнений по этому вопросу, желая, с одной стороны, чтобы учреждение осталось под эгидой баптистов, но и настаивая на том, что его следует «вести в духе широчайшей свободы» и набирать студентов изо всех классов общества^46. Два года Рокфеллер размышлял, прежде чем согласился отказаться от связи с конфессией. Этот смелый шаг был сопоставим со следующим, о котором размышляли его советники. К 1908 году Рокфеллер потратил двадцать четыре миллиона долларов на университет, но жители Чикаго не облегчили его финансовой нагрузки своим участием в поддержке университета. Однажды вечером в конце 1908 года Гейтс проводил совещание у себя дома в Монклере с Гарри Праттом Джадсоном и Старром Мерфи. «Какая самая большая услуга, которую господин Рокфеллер мог бы теперь оказать Университету? – спросил Гейтс Джадсона, а затем сам быстро ответил на свой же вопрос: «Доктор Джадсон, величайшая услуга, которую господин Рокфеллер мог бы теперь оказать Университету, – это отделиться от него полностью, забрать своих представителей и передать его людям навсегда»47. Джадсон запротестовал, что университет еще не завершен и остро нуждается в средствах, и Гейтс ответил, что Рокфеллер может сделать последнее крупное пожертвование перед уходом.

Гейтсу, занятому этим планом, удалось убедить Младшего, и тот, в свою очередь, постарался уговорить отца, который был ошеломлен предложением и молча убрал письмо в стол. В начале 1909 года Младший возобновил тему, но отец категорически отказался. «Я признаюсь, мысль скорее поражает меня… Учреждение столь значительное и обширное, и мы были столь мощным фактором в его создании, что я содрогаюсь при мысли о возможности оборвать нашу связь и оставить великое судно посереди океана»48. Хотя начало кампании не обнадеживало, Гейтс и Младший знали, что Рокфеллер часто затягивает принятие серьезных решений. В ноябре 1909 года Младший предложил отцу сделать последний вклад в десять миллионов долларов, а затем навсегда отойти. «Немногие люди основывали великие учреждения и имели храбрость оставить их», – сказал он^49.

Через несколько недель Гейтс выступил с письмом, которое следует рассматривать как судьбоносный документ в американской филантропии. В письме утверждалось, что высочайший идеал благотворителя – это дать начало учреждению, которое затем будет вести жизнь, совершенно от него не зависимую. Гейтс отметил, что для завершения университета все еще необходимы многие факультеты – технологии, сельского хозяйства, лесов и другие, – но что деньги на них не придут из других источников, до тех пор пока Рокфеллер остается патроном Университета. За предыдущие семь лет он дал почти двенадцать миллионов долларов, тогда как жители Среднего Запада вложили лишь девятьсот тридцать одну тысячу – гроши. Уход Рокфеллера был важен и по политическим соображениям:

«Это окончательно покажет факт, который общество так и не смогло понять – факт Вашей полной незаинтересованности. Раскроет, не оставляя возможности для придирчивости, что Ваши мотивы в основании института это исключительно счастье и польза людям; что Вы не пытались с его помощью увеличить Ваше личное влияние, продвигать Ваши политические взгляды, помочь Вашему делу или прославить свое имя».

Отметив, что другие богачи требовали контроля, Гейтс продолжил:

«Господин Карнеги, насколько мне известно, является членом каждого создаваемого им Совета и, разумеется, имеет право управления. Господин Кларк, основавший Университет Кларка, открыто и откровенно руководил им до своей смерти. Господин Стэнфорд умер вскоре после того, как отписал свою собственность Университету Лиланда Стэнфорда-младшего. Но его жена взяла бразды правления и открыто правит Университетом многие годы, требуя увольнения неприятных ей профессоров и следя за каждой деталью управления».

В завершении Гейтс уговаривал Рокфеллера уйти из университета и отпустить свое творение на волю^50.

Поначалу Рокфеллер не ответил и даже не упоминал, что получил письмо, но оно нашло в нем серьезный отклик. Он, должно быть, принял во внимание практичные аргументы Гейтса, но и мысль о подчинении своего эго некоторой большой идее, вероятно, взывала к его религиозному чувству самоотречения. Он также верил, что «гарантированные фиксированные дары» не должны загнать будущие поколения в ловушку устаревших планов первых дарителей. Вероятно, по всем этим причинам в декабре 1910 года Рокфеллер сделал последнюю выплату в десять миллионов долларов Чикагскому университету, доведя общую сумму пожертвований до тридцати пяти миллионов долларов или пятисот сорока миллионов в долларах 1996 года, затем навсегда попрощался. В напутственном обращении к правлению он написал: «Гораздо лучше, если Университет будет иметь поддержку и расти благодаря пожертвованиям многих, а не единственного дарителя… Я действую в соответствии с моим первым и постоянным убеждением, что это великое заведение – собственность народа, и народ должен его контролировать, управлять им и поддерживать его»51. Уход не был столь полным, как предполагал Рокфеллер: в 1910–1932 годах СОВ и другие проекты Рокфеллера переправили тридцать пять миллионов долларов университету, и их дополнили еще шесть миллионов от Младшего. Но Рокфеллер, в манере государственного деятеля, создал понятие патрона как основателя, а не владельца и не надзирателя своего творения. На встрече в декабре 1910 года попечители университета воздали должное Рокфеллеру: «Господин Рокфеллер никогда не позволял Университету носить его имя и согласился называться его основателям только по настоятельному требованию Совета попечителей. Он ни разу не предложил назначить или убрать кого-то из профессоров. Каковы бы ни были взгляды, выраженные членами преподавательского состава, он никогда не выражал ни согласия, ни возражений»52.

* * *

В начале 1900-х годов практически повсеместно считалось, что Джон Д. щедро дает на филантропию, очищая свое состояние. Как сказал в 1905 году губернатор Роберт М. Лафоллетт: «Вчера я прочитал, что Рокфеллер опять был на молитвенной встрече; завтра он пожертвует какому-нибудь колледжу или университету. Он отдает двумя руками, но грабит многими. Он не смог бы искупить свое преступление, если бы прожил и тысячу лет… Он величайший преступник этого времени»53. Карикатуристы стереотипно изображали Рокфеллера лицемером, ходящим в церковь. На одной карикатуре показан ангел с крыльями, растущими из головы, с подписью: «Джон Креститель: высокие финансы теперь так высоки, что некоторые хотят допрыгнуть до рая с их вершины»54.

Были ли пожертвования Джона Д. такими безгрешными, как он утверждал? Мог ли он вообще не замечать политического влияния своих добрых дел? Внутренняя записка Джорджу Роджерсу 1906 года проливает некоторый свет на этот интересный вопрос. Арчболд, желая помочь «Стандард Ойл» в ее политических бедах, попросил Рокфеллера в октябре 1906 года опубликовать список из десятка колледжей или около того, которым он дал значительные пожертвования. Рокфеллер был крайне не расположен печатать список. «Мы такого ранее никогда не делали, – сообщил он Роджерсу, – и мне это очень неприятно, и я бы не рассматривал это ни минуты, только с пониманием, что это может помочь нам для "Стандард Ойл компани"». Список был составлен, но Рокфеллер хотел гарантий, что его вернут и уничтожат и будут стерты все следы его причастности^55. Письмо в целом подтверждает заявление Рокфеллера, что он не использовал филантропию в корыстных целях, но и показывает, что изредка он отходил от собственных правил. Г. Дж. Уэллс был по большей части прав, написав в книге в 1934 году, что «из всей критики, которую вызвала карьера [Рокфеллера], обвинение в том, что его великолепные умные дары были спланированы, чтобы купить критиков или спасти душу от медленной, но верной мстительности его баптистского Бога, конечно, самые абсурдные»56. Благотворительность с детства была вплетена в ткань его жизни.

С каждым пожертвованием Рокфеллера пресса обращалась, как с очередной попыткой выкупить репутацию. Особенно это верно относительно скандала с запятнанными деньгами, который разгорелся в марте 1905 года, когда выяснилось, что Рокфеллер дал сто тысяч долларов Американскому совету уполномоченных по иностранным миссиям, конгрегационалистской группе в Бостоне – вероятно, крупнейшее пожертвование, когда-либо полученное этой группой. Дар пришелся на завершение серии Тарбелл и не мог не разбудить осиное гнездо острых споров.

С созданием СОВ Рокфеллер начал отправлять деньги группам других конфессий и вообще вышел за пределы религиозных пожертвований. Гейтс, считавший межконфессиональную борьбу «проклятием религии дома и за границей, наносящим вред религии, независимо от того, рассматривать ли ее с экономической, интеллектуальной или духовной точки зрения», – с готовностью поддержал это стремление^57. Бывший священник отбросил баптистскую церковь, и его христианство все больше казалось возвышенной общественной работой. «Моя религия стала… просто службой человечеству во имя Духа Иисуса. Это в равной мере религия Иисуса, науки и эволюции»58. В своих бумагах Гейтс оставил удивительную записку – «Дух истинной религии», – которую, судя по всему, написал, чтобы прояснить свои мысли, и в ней ясно заявил: «Нет никакой существенной разницы между религией и моралью, кроме того, что одна более насыщена и страстна, чем вторая»59. В 1903 году он напрямую сказал одному заявителю, что, тогда как Рокфеллер баптист, он не будет больше основывать баптистские школы «с единственной целью отстаивать взгляды исключительно и характерно баптистские»60.

О пожертвовании в сто тысяч долларов, названном «запятнанными деньгами», просил доктор Джеймс Л. Бартон, который встретился в одно воскресенье со Старром Мерфи и Гейтсом в доме последнего в Монклер. Инициатором встречи Гейтс не был, но все же рекомендовал Рокфеллеру выделить запрошенные сто тысяч. В письме Рокфеллеру Гейтс подчеркнул светское применение миссионерских денег, показывая, что Рокфеллер способен ответить на откровенно мирские основания религиозных даров:

«Совершенно независимо от обращения людей в веру, чисто коммерческие результаты миссионерской работы для нашей земли приносят каждый год, я бы сказал, в тысячу раз больше того, что тратится на миссии. Наша экспортная торговля растет семимильными шагами. Такой рост был бы совершенно невозможен без коммерческого завоевания иностранных земель во главе с проповедническим стремлением. Какое благо для домашней промышленности и производства!»61

Рокфеллер не стал погружаться в свое обычное молчание, а щедро оценил письмо и через несколько дней согласился отправить чек на сто тысяч долларов в Бостон.

Рокфеллер и Гейтс, чтобы их не обвиняли в привлечении к себе внимания, позволяли получателям пожертвований самим объявлять о даре. Гейтс, в данном случае сильно желавший привлечь внимание – так как это был пример отступления Рокфеллера от конфессиональных даров, – жадно изучал газеты, тщетно ожидая упоминания рекордного дара конгрегационалистам. Получив ежемесячное издание бостонского совета, он надеялся увидеть крупные заголовки. Вместо этого новость заняла две-три строчки, в которых секретарь отмечал, что получил чек на сто тысяч долларов от Джона Д. Рокфеллера «с удивлением», подразумевая, что деньги никто не просил^62. Там не было и скупых слов благодарности. Поднялся огромный шум, конгрегационалистские священники хором требовали, чтобы деньги вернули. Все читали в «Мак-Клюрз» о гнусных методах, которыми они были получены.

Самым ярким критиком был преподобный Вашингтон Гладен из Колумбуса, штат Огайо, много лет выступавший против Рокфеллера. Он был лидером движения социального евангелия и прекрасно формулировал мысли, критикуя тресты. Теперь, вооружившись фактами, предоставленными самой Идой Тарбелл, Гладден поднялся в своей конгрегационалистской церкви в воскресенье и выступил с неприятной тирадой против пожертвования ста тысяч долларов. «Деньги, протянутые нашему совету по миссиям, происходят из колоссального состояния, чьи основы были заложены с самой неумолимой жестокостью, известной современной истории коммерции», – сказал он^63. В проповеди Гладден окрестил чек Рокфеллера «запятнанными деньгами», выражение подхватила пресса, и оно окончательно вошло в политический лексикон. Гладден подал протест в Конгрегационалистскую церковь, требуя вернуть деньги.

Перед лицом этого переполоха Гейтс ждал, что Бостонский совет чистосердечно признается, что обращался за деньгами. Но совет скрыл правду, и Бартон даже заверил репортеров, что денег не просил. Когда Гейтс прочитал это, он пригрозил раскрыть происхождение пожертвования, и только тогда совет конгрегационалистов признался. И Гейтс, и Рокфеллер были разочарованы, что Гладден так и не сделал публичного опровержения. Как сказал Рокфеллер, он «не смог поступить по-мужски и исправить ложные впечатления, которые повлекли за собой его слова»64. Разумеется, для успокоения Рокфеллеру требовался ответ на более крупный вопрос, следует ли людям принимать деньги, полученные, по их мнению, беспринципными средствами.

Шум с «запятнанными деньгами» вызвал прекрасную сатиру Марка Твена, который, подружившись с Рокфеллерами и Генри Роджерсом, знал, что алчные бизнесмены могут быть и добросердечными благотворителями. В «Харперс уикли» он опубликовал открытое письмо от Сатаны, в котором отчитывал читателей: «Давайте раз и навсегда прекратим этот пустой разговор. Американское Бюро ежегодно принимает пожертвования от меня; так чего же ради ему отказываться от пожертвований мистера Рокфеллера? Всегда, во все века, три четверти благотворительных даров составляли «совестные деньги», в чем легко убедиться, обратившись к моим счетным книгам. Чем же тогда не угодил дар мистера Рокфеллера?»65

Публике, как всегда, хотелось видеть Рокфеллера подавленным шумихой с «запятнанными деньгами». Одна газета написала, что он «часами сидит под деревьями, которые растут вокруг его дорогостоящего дома, и размышляет над настойчивым протестом общественного мнения. Он не говорит ни с кем, только отвечает на самые неотложные вопросы»66. Правда заключалась в том, что Рокфеллер не дрогнул и не согнулся от потока негативного освещения его дара, хотя оно его и отрезвило. В июле 1905 года он появился в Баптистской церкви на Юклид-авеню в прекрасном настроении, пусть и слегка уставший, и оживленно беседовал со старыми друзьями. Он даже позволил себе пошутить в завершение речи в воскресной школе. Достав часы, он сказал толпе с лукавым блеском в глазах: «Боюсь, я говорил слишком долго. Здесь есть еще люди, которые хотели бы высказаться. Не хочу, чтобы вы сочли меня корыстным монополистом!»67 Паства ответила сердечными аплодисментами.

Глава 25

Старый чудак

К завершению серии Тарбелл в 1905 году печальная слава Рокфеллера как предпринимателя все еще затмевала его зарождающуюся славу филантропа. Он продолжал нежно любить Форест-Хилл и Покантико-Хиллс, как мирные уголки, огражденные от внешнего мира. Но, если когда-то он позволял всем желающим гулять по землям этих поместий, теперь пришло время прекратить эту практику по соображениям безопасности. В 1906 году Форест-Хилл неожиданно окружила суровая железная ограда высотой восемь футов (ок. 2,5 м) и с проволочной сеткой наверху. Предосторожность была обязательной, так как Рокфеллера засыпали угрозами расправы, и он нанял для охраны детективов Пинкертона. После серии «Мак-Клюрз» он держал револьвер на тумбочке у кровати. Он почти не посещал публичных церемоний, а Сетти была так потрясена ощущением опасности, что просила его вообще прекратить выступления на публике.

Но сколько бы убийц ни пряталось в тени, Рокфеллер проводил дни с самообладанием. Он не был ледяным человеком из мифов, и его сердечность с возрастом стала более ярко выраженной. Если во время публикации статей Тарбелл он был сдержаннее, около 1906 года Рокфеллер повеселел и получал удовольствие от своей отставки. Здоровье было превосходным, он сбросил мучительный груз дел и собрал великолепную команду, управляющую его благотворительными и внешними вложениями. Теперь, разменяв шестой десяток, он посмотрел первую пьесу – «Учитель музыки» – и увидел Уильяма Джилетта в роли Шерлока Холмса. Рокфеллер подписался на абонемент в филармонию и даже опробовал позолоченную ложу брата Уильяма в опере. Для скромной баптистской четы такое поведение опасно приближалось к язычеству.

Жизнерадостный и беспечный Рокфеллер сыпал лукавыми шутками, мудрыми апофегмами и деревенскими остротами старого чудака. Будучи коммерсантом, он предпочитал темные одноцветные костюмы, теперь же гардероб стал щегольским и эксцентрично ярким, как у актера на покое. Один из его любимых комплектов состоял из длинного желтого шелкового пиджака поверх японского бумажного жилета и соломенной шляпы (одно периодическое издание сравнило ее с «головным убором рикши») или пробкового шлема и пары защитных очков^1. Перемены в одежде начались с его алопецией, которая заставила его экспериментировать с шапочками и париками, а затем с забавным ассортиментом шляп для гольфа и езды, многие из них с забавными «ушами». Особенно в сочетании с защитными очками они придавали ему вид пожилого гостя из космоса. «Когда он выезжал, он тоже надевал круглые черные очки, – писал садовник Том Пайл. – С его тонким лицом и щелью рта, этот любопытный костюм придавал ему жутковатый вид мертвеца»2. Во время своих проблем с пищеварением в 1890-х годах Рокфеллер сильно похудел. Теперь под присмотром своего врача-немца доктора Мюллера он набрал вес, его лицо округлилось, а высокая угловатая фигура опять казалась мускулистой, если и немного раздувшейся в талии. Репортеры, которые встречались с ним, находили его удивительно подвижным – взгляд проницательным, шаг энергичным, рукопожатие крепким.

Аккуратно планируя свои действия, чтобы дожить до сотни, Рокфеллер считал очень важным каждый день следовать одному и тому же расписанию, посекундно^3. И в молитве, и в благотворном отдыхе он все еще испытывал необходимость пуританина использовать каждый час с пользой. Он вставал в шесть утра, в течение часа читал газету, затем с семи до восьми прогуливался по дому и саду, давая десять центов каждому новому сотруднику и пять центов каждому ветерану. Затем в восемь он завтракал, в восемь сорок пять начинал игру «нумерику», которая давала ему время должным образом переварить еду. С девяти пятнадцати до десяти пятнадцати он работал над корреспонденцией, в основном посвященной его филантропии и вложениям. (Теперь в Покантико ежедневно прибывало по две тысячи писем, большинство с просьбами о деньгах.) С десяти пятнадцати до двенадцати он играл в гольф, с двенадцати пятнадцати до тринадцати он купался и отдыхал. Затем наступал обед и еще один раунд «нумерики» с тринадцати до четырнадцати тридцати. С четырнадцати тридцати до пятнадцати он ложился на софе и ему читали вслух почту; с пятнадцати с четвертью до семнадцати с четвертью он выезжал на автомобиле, с семнадцати тридцати до восемнадцати тридцати опять отдыхал, а время с девятнадцати до двадцати одного часа уделялось официальному ужину, за которым следовали очередные раунды «нумерики». С двадцати одного до двадцати двух он слушал музыку и беседовал с гостями, затем спал с половины одиннадцатого до шести утра – и карусель начиналась снова. Он не отклонялся от этой рутины ни на йоту, независимо от погоды. Уильям О. Инглис, наблюдавший его дневной ритм вблизи, нашел «что-то граничащее со сверхчеловеческим – возможно, нечеловеческим – в этом нерушимом математическом совершенстве расписания. Это было, с его точки зрения, сверхъестественно^4.

К весне 1905 года Сетти восстановилась от приступов, сразивших ее годом ранее, и возобновила свои ежедневные выезды с Джоном в двухместной коляске. К этому моменту она уже стала хронической больной, и передышка оказалась недолгой: в 1906 году она опять слегла на месяц с гриппом и пневмонией. Что довольно странно, при всей галантной привязанности к жене Рокфеллер отказался менять распорядок своих сезонных переездов из дома в дом, хотя Сетти уже не могла следовать за ним. Для поддержания здоровья и позволяя себе гольфоманию, он начал каждую зиму посещать отель «Бон Эр» в Огасте, штат Джорджия. В начале весны он направлялся на север в Лейквуд, затем к концу весны в Покантико, летом в Форест-Хилл, потом возвращался в Покантико в октябре и оставался там до поездки на юг зимой. Он жестко следовал этой рутине, хотя Сетти оставалась привязана к кровати почти весь 1907 год; был период в десять месяцев, когда она не посещала церковь и даже не выходила к завтраку с семьей. В следующем году она страдала от эмфиземы, и у нее круглосуточно дежурили медсестры. Затем в 1909 году произошла серьезная закупорка в легких, пряди волос выпадали с головы, и она даже не могла пройти по спальне. Она оставалась в Форест-Хилл, а Джон уезжал на несколько месяцев – примечательно для мужчины, когда-то неразлучного с женой. Должно быть, он чувствовал, что его собственное здоровье окажется под угрозой, если он изменит ритуалу. И он неудобно чувствовал себя рядом с больными, это служило неприятным напоминанием о конечности его собственной жизни.

Многие наблюдатели находили жизнь Рокфеллера странно ограниченной, учитывая его гигантское богатство: в 1902 году его годовой доход составлял пятьдесят восемь миллионов долларов, не облагаемых налогом – в несколько раз больше, чем предполагала пресса, – или около миллиарда в год свободного от налогов дохода в сегодняшних деньгах. В одной статье Рокфеллера описали так: «Когда этот джентльмен сидит у себя в кабинете, монетки сыпятся на него со скоростью доллар девяносто центов в секунду. Ему нужна паровая лопата, чтобы не задохнуться»5. Но в тот год на домашние расходы Рокфеллер потратил только четыреста тридцать девять тысяч долларов.

Рокфеллер превратил экономию в изматывающий ритуал и беспощадно пытался упростить свою жизнь и умерить свои желания. Он любил говорить, что «богатство человека должно определяться соотношением его желаний и расходов к его доходу. Если он чувствует себя богатым с десятью долларами и имеет все, чего желает, он действительно богат»6. Они с Сетти усиленно старались показать, что не сорят деньгами, и взяли за правило обмениваться скромными подарками. В 1905 году, например, Джон подарил Сетти пятьсот долларов на день рождения и пятьсот на Рождество, хотя ее личное портфолио облигаций железнодорожных и газовых компаний стоило более одного миллиона долларов. На праздники Рокфеллеры обменивались символичными подарками – ручками, галстуками, носовыми платками, перчатками – и даже писали, какие они красивые в подробных благодарственных записках. Весной 1913 года Рокфеллер отправил сыну овощи в его дом на 54-й Западной улице, 13, и в Эбитон-Лодж, в Покантико, вызвав следующее словоизлияние от восторженного получателя: «Глядя на еженедельный отчет по овощам из Покантико-Хиллс, я вижу, что на прошлой неделе спаржа стоимостью одиннадцать долларов десять центов отправлена в Эбитон-Лодж, а стоимостью в пять долларов сорок центов на № 13… Я не могу не выразить самую теплую благодарность от Эбби и от меня за твою доброту и за то, что ты позволяешь нам разделить с тобой плоды сада»7. Таким образом, Рокфеллеры жили в двух мирах: в настоящем, но негласном мире невообразимого богатства и воображаемом мире скромных подарков, намеренном показать, что они не избалованы. Так как деньги не имели никакого значения, приходилось подчеркивать сентиментальную ценность подарков. Главное было показать, что ты не принимаешь свою удачу как само собой разумеющееся. В январе 1905 года Сетти написала Младшему в Форест-Хилл: «Я жду снега, чтобы опробовать наши новые санки, они на пружинах и у них четыре полоза, чтобы поворачивать, как карета. Разве это не роскошь?»8 Когда вспоминаешь о разукрашенных «коттеджах» в Ньюпорте и гигантских паровых яхтах, которые тогда были в моде у богачей, сложно не счесть концепцию «роскоши» Сетти трогательной.

Рокфеллер никогда не терял врожденного чувства бережливости. Когда Младший, нарушив обычай, подарил ему меховое пальто и шапку на Рождество в 1908 году, это вызвало следующий веселый ответ: «Я благодарю тебя тысячу раз за меховое пальто, шапку и варежки. Я не считал, что могу позволить себе такую роскошь, и благодарен сыну, который может мне их купить»9. Сыну следовало бы знать, что Рокфеллер никогда не стал бы щеголять в этом костюме плутократа, он вернул вещи Младшему, и тот сам их носил.

Захватывающе щедрый в своей филантропии, Рокфеллер мог быть прижимистым – ужасающе прижимистым. Тогда как большинство других магнатов нанимали подчиненных, чтобы следить за личными расходами, Рокфеллер проверял каждую деталь и в мелких вопросах был склонен быть неисправимым скрягой. Все книги счетов его поместий отправлялись на Бродвей, 26, и подвергались аудиту до последнего доллара. Его поместья объединились в собственную внутреннюю рыночную систему. И когда Покантико «продавал» деревья в Лейквуд, Покантико заносил их в кредит, а Лейквуд в дебет. «Мы сами являемся лучшими покупателями у самих себя, – отметил Рокфеллер лукаво в своих мемуарах, – и зарабатываем маленькое состояние, продавая, например, в имение в Нью-Джерси деревья по полтора или по два доллара за штуку, при стоимости их в Покантико от пяти до десяти центов»10. Он провел исследование и посчитал стоимость потребления еды на человека в разных своих домах и выговаривал экономке на 54-й Западной улице, 4, за «пансион», который составлял целых тринадцать долларов тридцать пять центов на человека по сравнению с семью долларами восемьюдесятью центами в Покантико и шестью долларами шестьюдесятью двумя центами в Форест-Хилл.

Рокфеллер тратил до смешного много времени на оспаривание счетов, и крупных, и мелких, и тщательно изучал мельчайшие счета от продавцов продуктов и мясников. Он сразу подходил с некоторой паранойей, предполагая, что каждый продавец вымогатель или, по меньшей мере, раздувает счета богатого человека. Даже гуляя по поместью, он выглядывал лентяев. «Я заметил недавно несколько случаев простоя, – сказал он одному управляющему, – и в одном или двух случаях остановил автомобиль и подождал, не возобновят ли мужчины работу»11. Некоторое время он давал чаевые носильщикам, держа горсть мелочи и прося их взять столько, сколько, по их мнению, они заслужили; они принимали сказанное на веру, это шокировало его, и он вернулся к строгой политике десяти процентов.

Рокфеллер славился подозрительностью, когда дело доходило до врачей. В невероятном числе случаев он воображал, будто врачи берут слишком много и угрожал подать в суд. В 1909 году доктор Пол Аллен лечил Рокфеллера в Хот-Спрингс, штат Западная Виргиния, и привел для консультации врача, некоего доктора Смита. Получив от доктора Смита счет на три тысячи долларов, Рокфеллер пожаловался доктору Аллену, что мог бы найти других уважаемых врачей от пятисот долларов до тысячи. «Я предпочитаю решить вопрос с доктором Смитом без судебных разбирательств, но я не в том состоянии ума, чтобы соглашаться на то, что я считаю вымогательством», – предупредил он доктора Аллена^12. После того как Рокфеллер пригрозил иском, доктор Смит согласился на пятьсот долларов. Затем Рокфеллер получил счет от самого доктора Аллена за лечение в Хот-Спрингс: двадцать один день по триста пятьдесят долларов в день, и вновь впал в ярость, отказываясь платить более ста шестидесяти долларов в день. Затем он опросил знакомых докторов и выяснил местные уровни оплаты и снизил эту сумму до семидесяти пяти долларов в день. И в этот раз он намекнул на возможные разбирательства. Младший отметил, что доктор Аллен отказался от четырех семей пациентов из-за своего длительного пребывания в Западной Виргинии, но Старший возразил, что «престиж того, что он поехал в Хот-Спрингс на двадцать один день как наш семейный врач… принесет ему гораздо больше, чем дали бы эти пациенты». Назвав цены доктора «вымогательскими», Старший заключил: «Я верю, что пойти в суд – это мой долг по отношению ко многим людям, которых шантажируют доктора»13. Рокфеллер считал догмой, что цены должны отражать настоящие рыночные цены, а не способность покупателя заплатить, и ничто не расстраивало его больше, чем идея, что богатый человек должен платить надбавку за его трудом заработанное состояние.

* * *

Старший скрывался за воротами своих поместий, и внимание публики все чаще обращалось на его сына и наследника, который сжимался под этим пристальным взглядом. «Джон Д. Рокфеллер, великий гений организации во всем мире и крупнейший частный владелец Соединенных Штатов и их жителей, отец молодого человека по имени Джон Д. Рокфеллер-младший, – высказала свое мнение одна из газет Херста. – Джон Д. Рокфеллер-младший, сам по себе, будет богаче, чем некоторые страны. Он будет стоить дороже всей Греции, на тот момент, когда работа греков славилась в мире»14. Никого эта перспектива не удручала больше, чем самого Младшего, чувствовавшего, что его загнали в клетку династических ожиданий. Младший никогда не обладал уверенностью в себе и теперь упорно шел вперед, недоумевая, куда он направляется.

Перед отцом Младший испытывал трепет и воспринимал его, как мраморную статую на пьедестале. «Сын всегда рассматривал его как героя – гениального в создании огромной промышленной империи, требовательного в вопросах личной целостности, дисциплинированного в контроле эмоций, спокойного перед лицом общественного порицания и великодушного во вкладе в человечество», – написал Гейтс^15. Приученный смотреть на отца в этом золотом свете, Младший чувствовал свою незначительность в его присутствии. Однажды он сказал, выступая перед Торговой палатой Нью-Йорка, что его единственное желание помочь отцу и, если нужно, «начищать ему ботинки и упаковывать его сумку»16. «Я всегда имел достаточно низкое мнение о своих способностях, – сказал он отцу в 1902 году, – но мне не надо убеждать тебя, что, каковы они бы ни были, они полностью и абсолютно посвящены твоим интересам, и что теперь и всегда ты можешь верить мне, как верил всегда»17. Вместо того чтобы подбодрить сына, Старший часто позволял ему барахтаться в самобичевании.

Если Старший старался отстраниться от критиков, Младший был гиперчувствителен к инсинуациям об отце. Как заметил Гейтс, у Младшего «весь образ жизни подчинен цели, едва ли скрываемой, реабилитировать репутацию отца»18. Необходимость оправдать отца шла у Младшего отчасти из любви, но был и сокровенный интерес. Будучи этичным молодым человеком, как мог он быть о себе хорошего мнения, если он тратил кровавые деньги. Чтобы отдавать состояние Рокфеллера с чистой совестью, ему нужно было убедить самого себя, что оно заработано честно.

Если у Младшего кишка была тонка вести жизнь, осаживая враждебную публику, чувство неуверенности только усилилось, когда они с Эбби начали расширять семью. Их первый ребенок Эбби – прозванная Бабс – родилась на 54-й Западной улице, 13, в 1903 году, за ней последовал Джон Д. Рокфеллер III в 1906 году, его рождение газеты сопроводили заголовком: «Самый богатый младенец в истории». Нелсон родился в 1908 году в Сил-Харбор, штат Мэн, в день рождения Старшего, и всегда считал это знаком, а то и прямым доказательством того, что ему предназначено возглавить следующее поколение Рокфеллеров.

Отчаянно нуждаясь в наставлении и эмоциональной поддержке, с женой Младший воссоздал близкие отношения, которые у него были с матерью. Он держался за Эбби и зависел от ее суждения, и иногда казалось, он едва ли может жить без нее. Когда Эбби и Бабс отправились в поместье Олдрича в Уорвике, он мучился в ее отсутствие. Эбби позволила ему ощутить вкус всей романтики, которой он был лишен в детстве. Через два года после свадьбы Младший все еще писал ей, затаив дыхание: «Каким счастливым ты сделала меня в тот вечер, дорогая, в сиянии твоей женственности, такая красивая, такая очаровательная, такая любящая и так долго бывшая единственным предметом моей страсти… Какой красивый был вечер, дорогая. Мы забыли обо всех, кроме нас и нашей большой любви»19.

Хладнокровная и очень практичная в оценках Эбби видела что-то неподобающее в унизительных задачах, порученных Младшему, когда он начал работать на Бродвей, 26. Она уговаривала его потребовать справедливое место, как вероятного преемника. Младший все еще не понимал, как распределить время между коммерцией и филантропией. Осознавая ценность наследника Рокфеллера для связей с общественностью, вожди «Стандард Ойл, Нью-Джерси» с готовностью использовали его как фасад, и в 1904 году, в возрасте тридцати лет его назначили директором. Двое руководителей, А. К. Бедфорд и Генри Х. Роджерс, организовали для него молниеносный тур по нефтяным месторождениям Оклахомы и увидели, что этот милый неприметный молодой человек в своей стеснительности по-своему привлекателен. «Бедфорд и Роджерс обнаружили, что я неплохо лажу с публикой и что людям интересно посмотреть на живого Рокфеллера, – сказал Младший. – Другими словами, они начали видеть во мне своего рода актив»20. В 1909 году его повысили до вице-президента.

Младшего, новичка в делах, продукт защищенного воспитания, поневоле шокировала моральная запущенность «Стандард Ойл» при Джоне Д. Арчболде. Быстро мыслящий воинственный Арчболд знал, как с помощью своего бурного нрава заставить людей подчиняться. Арчболд жил в Тарритауне и по воскресеньям утром заезжал в Покантико, преподносил ярко-красное яблоко Рокфеллеру и консультировался со своим крупнейшим акционером. Каждое утро Арчболд доезжал на работу на катере и часто звал с собой Младшего, они завтракали, пока неслись по реке Гудзон. По дороге Младший часто расспрашивал Арчболда, задавая вопросы, которые очень сильно его расстраивали: секретные политические откаты – законные, но неприятные, – рутинно производимые «Стандард Ойл». По словам Младшего: «Лидеры партии приходили к задним дверям, и руководителям компании казалось мудрым оказать им любезность… Я начинал болезненно воспринимать обычаи и действия, за которые чувствовал ответственность, как член совета и руководитель, но которые, как отдельный человек, не мог изменить»21. Поток денег был очевиден: во время кампаний Марк Ханна, Корнелиус Н. Блисс и другие руководители партии бродили, по выражению Младшего, «у задних дверей со шляпой в руках». Но, когда Младший выразил протест, Арчболд легко отмахнулся, назвав это вопросом выживания и сказав, что так поступают все крупные корпорации^22. Задавался ли Младший когда-либо вопросом, почему отец, образец добродетели, вырастил Арчболда как своего протеже?

Несколько раз Младшего просили поговорить с сенатором Олдричем по «Стандард Ойл». В 1903 году, например, Младший подталкивал тестя назначить сенатора Буайе Пенроуза в Комитет Сената по финансам, потому что тот «несколько лет являлся другом некоторых джентльменов нашей компании, к которой обычно показывал расположение»23. В более поздние годы Младший, должно быть, жалел об этих действиях, во всяком случае, об одном из тех случаев, когда этический компас его подвел. Разглядев моральную атмосферу в «Стандард Ойл», Младший начал дистанцироваться от управления и посещал лишь около трети заседаний правления. Он изображал расположение к Арчболду – «Мы все любили его, он был таким остроумным и веселым», – но взял за правило меньше пересекаться с ним^24.

Разумеется, пока Младший постепенно осознавал коррупцию в «Стандард Ойл», Ида Тарбелл эксгумировала неблаговидное прошлое компании, и два события, наложившиеся друг на друга, скорее всего подтолкнули его к нервному срыву в конце 1904 года. Пресса не облегчала жизнь. В нескладном молодом наследнике репортеры заметили гораздо более уязвимую мишень, чем в его отце и высмеивали его, как слабого, неуклюжего, излишне щепетильного и неврастеничного. От публикаций Младший становился еще более застенчивым и, что бы он ни делал, оказывался у позорного столба. Если он не давал чаевых, над ним смеялись, но когда он дал парикмахеру пять центов, монета была выставлена у парикмахера на стене и воспроизведена в газетах. «Он редко тратит больше пятидесяти центов на обед, – сообщала нью-йоркская «Дейли ньюс». – Он не пьет спиртные напитки, умеренно использует табак, а его счет у портного за год меньше, чем у преуспевающего клерка на Уолл-стрит»25. Младший сжимался от этого внимания. «От меня скорее ожидали, что, унаследовав деньги, я их растрачу, – сказал он. – Я решил, что не сделаю этого»26.

Когда бы Младший ни выступал на публике, упрямые журналисты появлялись, записывали его слова и высмеивали. В феврале 1902 года он выступал в Христианской ассоциации молодых людей Университета Брауна и в выступлении пытался согласовать деловую этику и христианство. Чтобы оправдать превосходство совместной работы над конкуренцией, он привел выращивание розы «Американская красавица», которое требует постоянного болезненного обрезания ростков. Этот оборот речи, вкинутый экспромтом, преследовал Младшего годами, и его постоянно цитировали, как кредо жестокого капитализма.

О том периоде Младший сказал: «Передо мной стояла задача на практическом уровне увязать то, что правильно и по совести, с суровыми реалиями жизни», – и он нащупывал путь без помощи отца. Он горячо держался за свое руководство Библейским классом для мужчин в Баптистской церкви на Пятой авеню. После того как он принял класс у Чарльза Эванса Хьюгса в 1900 году, число молодых людей в нем сразу выросло в четыре раза, с пятидесяти до двухсот человек, и наконец достигло пятисот, в том числе приходили многие бухгалтеры, клерки, продавцы и студенты. В классе Младший старался с помощью писания разъяснить моральные дилеммы повседневной жизни. «Мы проводим беседы по финансовой, образовательной, социологической и религиозной линиям, а также полезные разговоры общего характера», – объяснял он Уильяму Рейни Харперу в 1902 году^27. Не ясно, сколько учащихся приходили за наставничеством, а сколько надеялись выудить у Рокфеллера работу или деньги. Репортеры проникали на встречи, только чтобы закинуть смущающие вопросы Младшему, который сидел за столом, плотно сжав руки, пока они высмеивали его ответы. Марк Твен, приглашенный выступить, первым заметил затруднительное положение Младшего. «Каждое воскресенье молодой Рокфеллер толкует Библию в своей школе, – написал он. – Назавтра газеты и Ассошиэйтед Пресс сообщают об этом по всему континенту, и все смеются»28. Твен признавал, что Младший повторяет банальности, звучащие с каждой кафедры, но считал, что ему несправедливо задают взбучку по политическим причинам.

В 1905 году, когда нападки на его отца усилились, а его собственные речи все больше подвергались диким глумлениям, Младший мучился сомнениями, не отказаться ли от класса. Все еще восстанавливаясь от срыва, три вечера в неделю он уделял подготовке к воскресному выступлению. Гейтс, в частности, считал, что в этом есть мучительная обреченность. Когда Младший сказал отцу в июне 1905 года о своем желании уйти, Старший недвусмысленно возразил: «Твой отказ от класса лишит меня удовольствия. Для твоей Матери и для меня это источник большой радости и покоя»29. Джон Д. сам сообщил одному из классов Младшего: «Мне доставляет больше радости видеть моего сына за этой работой, чем монархом на троне»30.

Младший предпочел бы остаться по просветительским причинам. Ему требовалось место, где он мог бы разрешить свои трения между деловым миром и религией, «Стандард Ойл» и баптистской церковью и сформировать некий синтез, который позволил бы ему функционировать в несовершенном мире. Он беспокоился, что, если откажется от класса, богатство и известность изолируют его от общества, как это очевидно произошло с отцом, ведущим искусственное существование. Своевременное предупреждение в связи с этим ему высказал и доктор У. Г. П. Фонс, президент Университета Брауна и бывший пастор Баптистской церкви на Пятой авеню:

«Если Вы откажетесь от класса, Вы сделаете шаг к уходу от Ваших собратьев. Ваш отец чувствовал себя обязанным – часто вопреки моим возражениям – забаррикадироваться и избегать самозванцев, недовольных и т. д., которых полно в мире. Это неизбежная плата за его положение. Но нет причин, по которым эта плата должна распространяться на вас»31.

Три года Младший продолжал вести Библейский класс, затем, при мягких уговорах Эбби, ушел в 1908 году в момент, когда не показалось бы, что он прячется от огня. Она убеждала его: «Ты вынес всю критику и насмешки, какие необходимо, чтобы мир увидел, что ты искренен»32. Не в последний раз она спасала его от излишнего мученичества.

* * *

Раз Младший посвятил себя служению отцу, естественно, возникает вопрос, почему Старший, желая избавиться от забот, не начал великую передачу состояния сыну раньше. Другие магнаты, подобно Коммодору Вандербильту и Дж. П. Моргану-старшему, ждали, что основная масса их богатства перейдет сыновьям после их смерти, но деньги были нужны им как рабочий капитал в предприятиях, у них не было продолжительного периода отставки, как у Рокфеллера. До 1912 года – Младшему исполнилось тридцать восемь лет – Старший держал его в затянувшемся юношестве, выплачивая зарплату, за которую на самом деле была пособием. «Девушки здесь в конторе имеют преимущество, которого никогда не было у меня, – пожаловался однажды Младший. – Они могут доказать себе свою коммерческую ценность. Я завидую всем, кто имеет такую возможность»33. Медленно, пошагово отец повысил его содержание с десяти тысяч в год в 1902 году до восемнадцати тысяч долларов через пять лет, но Младший никогда не чувствовал, что заработал их, что еще больше обостряло его чувство неадекватности. Он сказал отцу в 1907 году: «Я всегда хотел, просто в качестве удовлетворения, чтобы моя зарплата соответствовала действительной стоимости моих услуг в конторе, тогда как и сейчас, и в прошлом, она скорее говорит о твоей щедрости»34.

До 1911 года Рокфеллер передавал нефтяные акции сыну лишь символически, начав с первого ежегодного подарка ста акций «Стандард Ойл, Нью-Джерси» в 1903 году, он переписал на него и участки ценной собственности в Кливленде, Буффало и Нью-Йорке. Затем, в 1909 году, он передал ему контрольный пакет «Американ линсид компани», и с этим даром в шестнадцать миллионов долларов Младший увидел, как упали первые капли золотого дождя. С благодарностью, но и тревогой он написал отцу: «Глубокое чувство торжественности, ответственности, почти трепета охватывает меня, когда я размышляю над этими дарами, и сердце мое возносится и молчаливо молит Бога, чтобы он научил меня быть хорошим и верным хранителем, как мой Отец»35. Хотя Младший теперь владел компанией и значительной недвижимостью, он все еще оставался в неловкой зависимости, так как ему приходилось отчитываться перед отцом за личные расходы. В январе 1910 года Старший спросил, сколько он потратил за прошлый год, и Младший, как послушный школьник, посчитал ответ, в стиле Рокфеллера, до сотых единиц: шестьдесят пять тысяч девятьсот восемнадцать долларов и срок семь центов.

На пороге нового века Младший и три его сестры имели приблизительно одинаковые состояния – несколько сотен тысяч долларов каждый, и отец поддерживал это равенство несколько лет. (Значительная часть дохода Младшего в ранний период происходила от пятисоттысячного «кредита», который Джон Д. дал ему в дополнение к зарплате.) Затем постепенно становилось понятно, что основное состояние получит Младший. Отчасти это был простой случай мужского шовинизма. Но против Бесси и Эдит работали особые факторы, а шансы Алты снижали натянутые отношения Рокфеллера с ее мужем Пармали. Прохладные отношения были у Старшего с двумя из трех его зятьев, и он не хотел бы давать им чрезмерную власть над своими деньгами. По мнению Младшего, сестры также были дисквалифицированы, потому что не распоряжались финансами в той скрупулезной манере, какую требовал отец.

Постоянно консультируясь со специалистами и выясняя все, что возможно, Младший погрузился в проекты филантропии Рокфеллера, и никто не имел более легкого доступа к хозяину. Он мог поднять тему проекта в повседневные моменты в Покантико или попросить Сетти зачитать предложение вслух. «Гейтс был блестящим мечтателем и оратором, – согласился Младший. – Я выступал продавцом – связью с отцом в подходящий момент»36. Младший играл роль идеально, так как не стремился к славе, с готовностью складывал весь триумф к ногам отца и придерживался схожих с ним взглядов. Старшему, уставшему от деловых трудов, добросовестный сын был послан небом. Однажды, во время игры в гольф, Рокфеллер объявил: «Мое величайшее богатство в жизни – это мой сын»37.

Так почему Старший медлил с передачей денег? Так как он оставался немногословен, можно лишь попытаться домыслить. Одно правдоподобное объяснение в том, что он планировал дожить до ста лет и не хотел сдавать позиции раньше времени, когда ему было за только шестьдесят. Он, вероятно, беспокоился об изнуряющем срыве Младшего, который начался в 1904 году и тянулся почти три года, и это могло быть сдерживающим фактором. Старший, должно быть, опасался, что невероятный груз состояния сокрушит его хрупкого сына. Возможно, Рокфеллер ждал, когда Младший начнет проявлять больше уверенности в себе. Защищая своего уязвимого сына, Рокфеллер был раздражен, что пресса громит его. «У них нет права нападать на мистера Джона, – настаивал он. – Всю жизнь я был предметом оскорблений. Но у них нет оснований, чтобы наносить удары ему!»38

И все же главным страхом, вероятно, оставался политический. Так как состояние семьи во многом составляли акции «Стандард Ойл», отдать их Младшему означало превратить его в мишень неутихающих споров, гораздо более злобных, чем все, с чем он сталкивался ранее. Притом, что «Стандард Ойл» засыпали антитрестовские иски – и от штатов, и федеральные, – вместе с акциями Младший унаследовал бы и шумиху, и юридическую ответственность. Если бы Рокфеллер перевел нефтяной пакет на Младшего, газеты обвинили бы его в попытке уйти от наказания. И сомнения Младшего по поводу руководства «Стандард» при Арчболде могли только укрепить отца в нежелании передавать значительные пакеты акций.

* * *

Гейтс приобщил Младшего к ритуалам филантропии, но кронпринц продолжал выполнять и множество повседневных домашних обязанностей, перекинутых ему отцом, включая плату слугам и ремонт. Ночью 17 сентября 1902 года дом Парсонс-Вентворт в Покантико сгорел. Сотни людей беспомощно стояли в темноте, пока пламя пожирало деревянную постройку. К счастью, никто не пострадал. Джон и Сетти просто перенесли вещи в непримечательное строение на территории под названием Кент-Хаус. Старший давно собирался построить новый дом в Покантико и поэтому не особенно расстроился из-за пожара.

С 1902 года Младший и Эбби занимали в поместье очаровательный дом, известный как Эбитон-Лодж, удобный и просторный, в голландском стиле долины Гудзон, украшенный мансардными окнами и козырьками. Глядя с некоторым неодобрением на подремонтированные резиденции Старшего, они хотели, чтобы он занимал более крупное жилье. В результате они поддержали его желание воздвигнуть дом на самой высокой точке земель, Кайкате, пятисофутовом (ок. 150 м) возвышении с бесподобным видом на реку Гудзон, и взяли на себя планирование особняка, образца элегантности и безупречного вкуса. Выдвигались гипотезы, что Старший видел в проекте исцеление для Младшего после срыва, но в действительности неприятности сына затормозили проект. «Нью-Йорк таймс» рассказывала в мае 1905 года: «Неожиданный серьезный кризис в самочувствии Джона Д. Рокфеллера-младшего временно расстроил планы его отца на строительство красивого особняка этим летом в его огромном поместье в Покантико-Хиллс»39. Год спустя Старший сказал кузену, что старался оградить Младшего от переутомления и никогда не стал бы торопить его со строительством нового дома. Он, конечно, помнил, какая ответственность лежала на нем самом, когда он юношей руководил строительством семейного дома в Кливленде.

Весной 1904 года Старший разрешил сыну заказать у архитекторов первые наброски, и к следующему лету были заключены контракты с архитекторами Делано и Олдричем (Честер Х. Олдрич – дальний кузен Эбби), строителями «Томпсон-Старретт», дизайнером интерьеров Огденом Кодменом-младшим и ландшафтным архитектором Уильямом Уэллесом Босвортом. Когда Рокфеллеру представили чертежи, он поступил так же, как часто поступал в затруднительном положении – ничего не сделал. Он пользовался карманным вето, оставляя Младшего гадать, как и раньше, о своих намерениях. «Через какое-то время, – вспоминал Младший, – я пришел к убеждению, что причина, по которой он не отвечает, в том, что он сомневается, стоит ли строить такой большой дом, со всеми дополнительными заботами, связанными с этим, но, с другой стороны, он слишком щедр, чтобы предложить маленький дом для размещения его детей и внуков»40. Очевидно, Младший угадал правильно, так как он представил планы дома поменьше – не такого большого, чтобы удовлетворить стремление отца к простоте, но достаточно просторного, чтобы разместить гостей, – и Рокфеллер с облегчением согласился. Дом должен был стать красивым, но не претенциозным, анонсируя новую эстетику сдержанного изящества Рокфеллеров, во многом ставшую заслугой Эбби Олдрич Рокфеллер.

Перед началом строительства Рокфеллер, знаток инженерного искусства, выложил на стол ряд требований. Чтобы укрепить здоровье Сетти, он хотел, чтобы Кайкат получал зимой максимум солнечного света. Он хотел, чтобы солнечный свет следовал за ним в его повседневных делах, например, освещал столовую в обед, но чтобы спальня днем оставалась в тени во время сна. Требование могло бы смутить самого опытного архитектора, но для Рокфеллера, который интересовался строительством, это была детская игра. Он соорудил устройство наподобие ящика, установленного на вращающемся диске в центре строительной площадки. Расположившись в этой коробке на несколько дней и работая с рычагами, он наблюдал, как солнечный свет ложится на маленькую модель дома. Затем он представил свои почасовые графики архитекторам, и те развернули основание дома соответственно.

Младший и Эбби бросились на строительство Кайката со смесью страсти и волнения. (Младший, завороженный измерениями, всю жизнь носил в кармане складную четырехфутовую рулетку.) Они наблюдали за созданием трехэтажного георгианского особняка с элегантными габлями и мансардными окнами. Из уважения к баптистским ценностям, дом не имел бальной залы, но в нем был орган фирмы «Эолиан» и для религиозной, и для светской музыки. Младший и Эбби неравнодушно относились к своему творению. Посетив некоторые претенциозные «шато» на северном побережье Лонг-Айленда, Младший сказал, что Кайкат в сравнении «гораздо менее вычурный, чем многие дома, какие мы видели», но «более совершенен в своем роде, более гармоничен и очарователен»41.

Джон и Эбби обратились к Огдену Кодмену, дизайнеру интерьеров из Бостона, который помогал Эдит Уортон переделать ее дом в Ньюпорте и в 1897 году вместе с ней написал книгу «Убранство домов». В книге Уортон восставала против холодных загроможденных комнат ее детства. Кодмен хотел придать Кайкату легкое спокойствие английского сельского дома, обставив его предметами, которые казались бы старыми семейными реликвиями. Ни одна деталь не ускользнула от пристального внимания Джона и Эбби. Они носились с каждым предметом с тем легким трепетом беспокойства, которое Младший всегда испытывал, выполняя задания отца. «Мы купили всю мебель, фарфор, ткани, стекло, серебро и предметы искусства, привлекая, конечно же, лучших советников», – вспоминал он^42. Прежде чем торжественно показать дом родителям, Младший и Эбби и ели, и спали там шесть недель, проверяя каждую спальню.

Уверившись, что дом готов, в октябре 1908 года они с опаской пригласили Джона и Сетти опробовать его, и поначалу казалось, что это ни с чем не сравнимый успех. «Новый дом готов и полностью обставлен Джоном и Эбби для нас, – записала Сетти в своем дневнике. – Он красивый и удобный, внутри и снаружи»43. Сетти и сестра Лют с удовольствием играли на большом органе с механическим пианино, а Старший привозил органиста из Баптистской церкви на Пятой авеню для концертов после ужина воскресными вечерами. В тот День благодарения в новом доме собрались три поколения Рокфеллеров, Эбби и Младший привезли свой растущий выводок – Бабс, Джона III и пятимесячного Нелсона. Они установили традицию не курить и не пить ни в Кайкате, ни в Эбитон-Лодж.

К сожалению, испытания Младшего и Эбби только начались. Так как Сетти болела, они старались не беспокоить ее строительными подробностями, но она была крайне разборчивой леди. Из дипломатии Джон и Сетти делали вид, что они в восторге от нового дома, но высказывали все больше недовольства в разговорах между собой. На третьем этаже, предусмотренном для гостей, крошечные окошки делали комнаты душными и неудобными. Затем обнаружились более серьезные проблемы. Лифт ужасно грохотал; трубы в ванной комнате Сетти ревели и раскатисто отдавались в общественных местах, шум от служебного входа под спальней Джона Д. действовал ему на нервы; дождевая вода протекала в столовую, камины иногда извергали клубы дыма и так далее. Сетти даже нашла неподобающими очаровательные статуи херувимчиков на веранде позади спальни и отдала переделать их в благонравных девушек-ангелов. Когда родители нарушили молчание и сообщили о своем беспокойстве, сердце Младшего замерло: он опять их подвел. Через год было решено полностью переоборудовать дом.

Но все же суматоха с домом была несравнима с переполохом на землях. Уильям Уеллес Босворт планировал окружить Кайкат небольшим регулярным парком на двести пятьдесят акров (ок. 100 га), а остальное поместье оставить примерно в его диком первозданном виде. Так как Старший считал себя специалистом по ландшафту, он сразу же почувствовал неприязнь к Босворту, в котором видел соперника и вдобавок к тому же пугающе дорогостоящего. Когда Босворт представил свои планы, Рокфеллер фыркнул, что мог бы сделать лучше:

«Через несколько дней, – вспоминал Рокфеллер в своих мемуарах, – я разработал проект так, что дорожки при скрещивании открывали наилучшие виды с вершин холмов, расширявших горизонт, а на заднем плане виднелся речной пейзаж, с холмами, облаками и широко раскинувшейся долиной, венцом всего моего создания. Я отметил направление дорожек и наконец положение дома своими столбиками».

Затем он сказал Босворту: «Посмотрите, пожалуйста, и решите сами, какой план из двух лучше»44. Когда его план был принят, Рокфеллер приписал решение своему общеизвестному превосходству, хотя непонятно, как Босворт мог бы возразить. Рокфеллер внес собственные идеи и в регулярный парк – террасами рядом с домом. Он настаивал, что у дорожек южнее дома следует посадить липы, уже зная, что эти деревья быстро растут и быстрее всего отбросят тень на тропинки.

К счастью, Рокфеллер не все делал сам и позволил Босворту создать царственную фантазию прямо из итальянского Ренессанса, с гротами, фонтанчиками, перголами, утопленными садами, фигурными кустами, классическими статуями и бегущими ручьями. Недовольный стоимостью этих украшений, Рокфеллер, прогуливаясь по землям с гостями, говорил им лишь отчасти в шутку: «Знаете, эти ручейки звенят весьма звонко!»45 Сетти особенно понравился японский сад Босворта с причудливым чайным домиком, но Рокфеллер, каждый раз глядя на него, видел чистой воды вымогательство и жаловался сыну: «Я с трудом могу понять, как этот маленький японский дом, который, как я полагал, будет очень несущественным делом, достигнет цены в десять тысяч долларов… Босворт, возможно, хорош. Надеюсь, мы почувствуем позже, как и ты, что он не стал для нас слишком дорогой роскошью»46.

Когда бы они ни соглашались на одну из скромных идей Босворта, Рокфеллер ворчал, что в итоге это стоило дороже, чем они думали. Сначала Старшему назвали цифру в тридцать тысяч долларов за все ландшафтные работы, и в 1910 году он ужаснулся, увидев счет, раздувшийся до семисот пятидесяти тысяч долларов – больше стоимости дома и обстановки вместе взятых! (Сегодня это составило бы почти двенадцать миллионов.) До этого момента он сдерживался, но теперь устроил сыну хорошую выволочку. «Допустим, мы имеем удовлетворительный результат, но семьсот пятьдесят тысяч очень непохоже на тридцать тысяч долларов, по сути это в двадцать пять раз больше, и господин Босворт получил за свои услуги на пятьдесят процентов больше, чем по первому расчету стоимости, данному мне. Я не хочу, чтобы все узнали, каковы были наши расходы»47. В итоге дом бледнел по сравнению с величественными садами, и, должно быть, это на самом деле нравилось любящему воздух Рокфеллеру. При всех своих жалобах, он обожал земли и установил электрические фонари, театрально освещавшие их ночью. «Если бы вы посетили меня темнейшей ночью, – хвастался он, – я бы показал вам виды деревьев от одной части моего поместья до другой, всего лишь нажав на кнопку»48.

Начиная с 1911 года дом пережил еще два года обновлений и превратился в прекрасный образец американского ренессанса, модный стиль, говорящий об уверенности быстро растущего промышленного класса. Дом узкий, но вытянутый, возвышался на четыре этажа над землей, и два этажа уходили вниз в склон. Исчез полный спален третий этаж, его заменила мансардная крыша. Превратив деревянную веранду в каменную лоджию, дом на сорок комнат приобрел новое достоинство и величие. Хотя его нельзя назвать абсолютно скромным, Кайкат выглядел чинно и строго и свидетельствовал о простоте владельца. Он совершенно не соответствовал тому, что мог бы позволить себе Рокфеллер или что могли бы построить другие гордящиеся собой магнаты.

К радости Старшего, перепланировка повлекла за собой сложные инженерные проблемы. Чтобы удлинить подход к дому, сотни погонщиков завозили тысячи телег грунта, потребовалось соорудить огромную подпорную стену. Чтобы подвозить припасы, не беспокоя обитателей, для грузовиков был вырыт подземный туннель, и Старшему доставляло удовольствие смотреть, как экскаваторы прорезают дыру в склоне холма. Строительство воодушевляло его, как будто он был маленьким мальчиком, получившим новые игрушечные машинки. Переделка Кайката продолжалась до октября 1913 года, и через два года Джон и Сетти наконец вернулись в дом. К этому моменту Сетти была очень больна, и жить ей оставалось недолго.

Когда Кайкат был завершен, Рокфеллер уделил внимание освобождению земель от беспокоящих его элементов. Ряд домов, оказавшихся на территории Рокфеллера, подняли и переставили в ближайшую деревню. Когда Рокфеллер докупил земли, его все больше стала беспокоить Патнамская ветка Нью-Йоркской Центральной железной дороги, прорезавшая полосу посередине его поместья. Он ненавидел сезонных рабочих и охотников, пользующихся правом прохода, не говоря уже о пепле, который оседал на его поле для гольфа от сжигающих уголь локомотивов. В 1929 году Рокфеллер решил изменить маршрут поезда и заплатил около семисот тысяч долларов, чтобы выкупить целиком деревню Ист-Вью с ее сорока шестью домами; он снес все дома и подарил землю для новых путей в пяти милях (ок. 8 км) восточнее. Убирая еще одного незваного гостя, Младший выкупил триста акров (ок. 120 га) земли у Нормал-колледжа Св. Иосифа и обязался оплатить стоимость его перенесения на другое место и строительства новой территории.

В момент расцвета поместье Покантико было самостоятельным миром с семьдесятью пятью домами и семидесятью милями (ок. 113 км) дорог. Рокфеллер, всегда дорабатывающий свои владения, держал сотни мужчин, занятых передвижением деревьев и холмов, чтобы открывались новые виды. В поместье располагалась рабочая ферма значительных размеров, снабжавшая семью необходимыми продуктами. Рокфеллер так пристрастился к продуктам Покантико и минеральной воде, что их отправляли ему, куда бы он ни поехал.

Поместье Покантико-Хиллс было изумительным укрытием, но у царственных железных ворот группка газетчиков, требующих ответа, всегда напоминала его владельцу о враждебности народа. Хор обвинений со временем стал только громче. Ко второму сроку Тедди Рузвельта Рокфеллер и «Стандард Ойл» уже не могли безнаказанно отмахиваться от федерального правительства и правительства штатов, как раньше. Момент расплаты близился.

Глава 26

Самый богатый в мире беглец

Близились президентские выборы 1904 года, руководители «Стандард Ойл» знали, что Тедди Рузвельт все еще расстроен их попыткой не пропустить новое Бюро корпораций и что нефтяной трест стоит первым в списке злых трестов, которые следует регулировать на федеральном уровне. Так как идея поддержать оппонента Рузвельта демократа Алтона Б. Паркера для Арчболда и его соратников была немыслима, они решили засыпать президента деньгами, в частности, вложение Генри Х. Роджерса составляло сто тысяч долларов. Другие коммерсанты, опасавшиеся кнута федерального регулирования – в том числе Эдвард Г. Гарриман, Генри Клэй Фрик и Джеймс Стиллман – также платили дань Рузвельту, провоцируя обвинения демократов, что президенту дают взятки те самые компании, которые он клялся контролировать. Однажды в октябре 1904 года генеральный прокурор Филандер Нокс зашел в кабинет Рузвельта и услышал, как президент диктует письмо с распоряжением вернуть деньги «Стандард Ойл». «Но господин президент, деньги потрачены, – возразил Нокс. – Они не смогут их вернуть – у них их нет». «Что ж, – ответил Рузвельт, – письмо все равно будет красиво смотреться в качестве официальной версии»1.

Когда в ноябре Рузвельт победил с впечатляющим отрывом, Рокфеллер отправил ему телеграмму: «Поздравляю вас от всей души с великим результатом вчерашних выборов»2. В зале заседаний «Стандард» вложение в кампанию Рузвельта вскоре признали их худшей инвестицией. Арчболд простонал: «С темнейшей Абиссинией никогда не обращались так, как администрация с нами после выборов господина Рузвельта в 1904 году»3. Или, как сформулировал это Генри К. Фрик более кратко: «Мы купили сукина сына, но он не собирался быть купленным»4. Тем не менее иерархи «Стандард Ойл» сохраняли полную уверенность, что в любом состязании за превосходство с федеральным правительством, они неизбежно восторжествуют.

Перед выборами Бюро корпораций во главе с Джеймсом Р. Гарфилдом начало собирать данные о «Стандард Ойл». Гарфилд, сын бывшего президента и активный представитель республиканцев в Огайо, дружил с некоторыми юристами «Стандард Ойл», и поначалу расследование проходило достаточно мирно. Затем, в феврале 1905 года Палата представителей единогласно одобрила антимонопольное расследование по «Стандард Ойл» как следствие нефтяного бума в Канзасе. Повторяя драму, когда-то сыгранную в западной Пенсильвании, независимые добытчики и переработчики нефти протестовали, что «Стандард Ойл» владеет трубами штата, а также обвинили компанию в заговоре с железными дорогами. Страсти подогрели и статьи Иды Тарбелл, и ее эффектная поездка по нефтяным месторождениям. Неожиданно уполномоченный Гарфилд вызвал Арчболда и Роджерса на допрос о действиях «Стандард» в штате. Когда он затронул тонкий предмет скидок – горячая тема, с которой началось столько битв в истории нефти, – их отношения резко ухудшились. Новое поколение независимых добытчиков нефти в Канзасе, Иллинойсе, Оклахоме, Техасе и Калифорнии станет движущей силой антимонопольного напора против «Стандард».

При Тедди Рузвельте угасающий закон Шермана вдруг ожил, а серия Тарбелл практически гарантировала, что, если правительство сделает пробный шаг в борьбе с трестами, «Стандард Ойл» станет центральной мишенью. Тарбелл считала ее оптимальным выбором, потому что это был «материнский трест и наиболее близкий к монополии»5. Трест производил известный предмет потребления, затрагивал почти каждого и имел обширную историю слушаний и исков для ознакомления. В начале 1900-х годов нефть получила множество новых вариантов применения, и сохранение господства в этой сфере одной организации более не казалось приемлемым.

Годами Рокфеллер и его коллеги игнорировали общественное мнение, отказываясь давать интервью и дерзко держась на слушаниях. Тарбелл справедливо заметила в своей серии статей в «Мак-Клюрз»: «Если бы господин Рокфеллер был столь же великим психологом, как и предпринимателем, он бы понял, что пробуждает в обществе невероятный ужас»6. В своей гордыни нефтяные монополисты высмеивали мелкие попытки политиков препятствовать им. «Скорее «Стандард Ойл» будет гореть в аду, прежде чем мы позволим кому-то диктовать нам, как вести наше дело», – поклялся несмирившийся Генри Роджерс^7. Не желая идти на компромисс, руководители «Стандард» вели себя с правительственными чиновниками так же жестко, как и со своими конкурентами. В этот опасный момент тресту нужен был дипломат, а не горячий Арчболд.

В 1906 году Рузвельт подписал пакет законов против нарушений в промышленности. Пользуясь возмущениями, вызванными романом Эптона Синклера «Джунгли», он подписал закон о контроле за мясом и закон о качестве продуктов питания и лекарств. Дискриминацию на железных дорогах он сделал главной темой и поддержал билль Хепберна, который давал больше полномочий Комиссии по торговым отношениям между штатами на введение железнодорожных тарифов и в ее же ведение помещал междуштатные трубопроводы. Подчинив «Стандард Ойл», Рузвельт надеялся остановить два нарушения одним махом: железнодорожный сговор и монополии. Бюро корпораций направило ему отчет по нефтяному тресту, где уделялось внимание тайным соглашениям «Стандард» с железными дорогами и по тарифам, и по дискриминации. Ухватившись за этот отчет на пятистах страницах, как за мощный инструмент, который поможет протолкнуть билль Хепберна, Рузвельт опубликовал его 2 мая 1906 года. «Отчет показывает, что «Стандард Ойл компани» получала невероятную прибыль, почти до сегодняшнего момента, от секретных тарифов», – объявил президент^8.

Серьезно недооценив карательные общественные настроения, Рокфеллер продолжал молчать. Когда Чарльз М. Пратт набросал ответ, Рокфеллер возразил совершенно недвусмысленно: «Освещать эту информацию на данный момент неразумно, это привлечет более резкое отношение Федерального› Правительства»9. Не приняв возражения Рокфеллера, «Стандард Ойл» выпустила заявление, отрицающее, что сознательно совершала какие-либо незаконные действия.

В «Стандард Ойл» Тедди Рузвельт нашел трест, как будто специально созданный для его целей: большой, богатый, безжалостный, непопулярный и совершенно не раскаивающийся. Рузвельт обожал играть на публику и любил вызывать негодование масс со своей трибуны. Как бывший боксер, умело пользуясь выпадами и блефом, он держал концерн в полном неведении о своих настоящих намерениях. Временами Рузвельт делал громкие публичные заявления: «Эти люди выступали против введения любых мер по установлению честных правил, принятых за последние шесть лет»10. Будучи еще менее сдержанным с глазу на глаз, он сказал генеральному прокурору, что директоры «Стандард Ойл» – «крупнейшие преступники в стране»11. Затем, в дружественных личных беседах в Белом доме он обезоруживал тех же самых директоров «Стандард Ойл», которых недавно поносил, и казался самой любезностью. В начале марта 1906 года Арчболда и Роджерса тепло приняли в Белом доме. Младший конфиденциально рассказывал отцу:

«[Президент] показал значительную неосведомленность о делах компании, утверждая, что его знание «туманно». Что касается текущего расследования господина Гарфилда, он, казалось, знает мало… Он не проявил личной неприязни или недоброго чувства, равным образом они не могли судить по тому, что было сказано, стоит ли он сам за этим расследованием».

Арчболд выглядел удовлетворенным, но Младший, зная от тестя о переменчивости президента, был настроен более скептично. «Недавно вечером у меня дома сенатор Олдрич заметил, что, хотя президент соглашается с любым человеком, который беседовал с ним последним, и кажется, что его удалось полностью убедить в таком взгляде на вопрос, на следующий день к нему приходит другой человек с другой точкой зрения, и его равным образом тепло выслушивают и успокаивают»12.

Даже развлекая боссов «Стандард Ойл», Рузвельт собирался обрушить на них всю ярость правительства. Он был недоволен тем, что они препятствовали Гарфилду, отказывались подчиниться законному расследованию. Отправив Отчет Гарфилда в Конгресс, он предупредил, что за обнаруженные нарушения министерство юстиции может преследовать «Стандард Ойл». В основу будущих антимонопольных исков легла связь «Стандард Ойл» с железными дорогами. Подобно Ллойду и Тарбелл, генеральный прокурор Уильям Г. Муди решил, что монополия «Стандард» строится на системе тайных противозаконных скидок. В конце июня 1906 года Рузвельт собрал Муди и других членов кабинета на необычное вечернее совещание в Белом доме, чтобы обсудить возможное преследование. 22 июня Муди объявил о предварительном расследовании в антимонопольном иске против «Стандард Ойл», которое возглавил Фрэнк Б. Келлогг – одна из газет рассказала об этом шаге под резким заголовком «Руководители «Стандард Ойл» могут сесть в тюрьму»13.

К этому времени руководители «Стандард» знали, что радушная манера президента ввела их в серьезное заблуждение. «Не вызывает сомнений, что к началу процесса привела особая встреча Кабинета, которую созвал президент и где он имел полное влияние», – сказал Арчболд Рокфеллеру. В попытке храбриться он добавил: «Все хорошо, чувствую себя превосходно и готов к бою»14. «Стандард Ойл», как всегда, ответила бравадой, и «Цербер» Роджерс отправил Рокфеллеру боевые слова: «По моему мнению, мы в порядке и без сомнений уверенно победим, я не думаю, что нам стоит чего-то бояться»15.

В ретроспективе кажется очевидным, что двусмысленные сигналы из Белого дома не просто отражали двойную игру Рузвельта, так как он очень не хотел применять политику большой дубинки против «Стандард Ойл». Антимонопольные иски велись медленно, требовали много времени, и их было чертовски сложно выиграть, поэтому он предпочитал компромисс. Он хотел контролировать тресты, а не ломать их и не жертвовать их эффективностью, и ждал любого предложения о перемирии от своих противников, предложения, что они согласятся на надзор со стороны правительства и добровольно исправятся. Но компромисс был настолько чужд Арчболду, что он не увидел, что может при определенной гибкости избежать антимонопольного иска.

* * *

Ко времени, когда администрация Рузвельта сформулировала иск, Рокфеллер уже годами не пересекал порог Бродвей, 26. После 1905 года он даже перестал получать символическую зарплату. Но Рокфеллера все еще считали ответственным за грехи «Стандард Ойл» и больше всего поносили именно тогда, когда он был менее всего вовлечен в дело. Осознавая преимущества приданию тресту человеческого лица, Рузвельт представил Рокфеллера как активного гения шайки, и пресса разыгрывала антимонопольное дело, как петушиный бой между Рузвельтом и Рокфеллером, Белым домом и Бродвей, 26.

Еще до того как федеральное правительство выдвинуло официальные обвинения против «Стандард Ойл», посыпалось множество исков от штатов, и самым напористым стал иск в Миссури, где в 1905 году был избран генеральным прокурором Герберт С. Хэдли. Он приобрел репутацию борца с коррупцией, будучи государственным обвинителем в Канзас-Сити, нацеленным на реформы. Едва став генеральным прокурором, он пустился доказывать, что «Уотерс-Пирс» и «Репаблик ойл» – это тайные торговые дочерние фирмы «Стандард Ойл», которые устанавливали цены и поделили штат на торговые территории со «Стандард Ойл, Индиана». Доставляя повестки руководителям «Стандард» на Манхэттене, люди Хэдли показали себя проворными отчаянными парнями. «Джентльмены занимаются повседневными делами здесь в городе, но передвигаются осторожно», – сообщил Младший своему отцу с Бродвей, 26^16. Однажды утром Генри Роджерс быстрым шагом вышел из дома на Манхэттене и сел в свою машину с шофером. Когда машина отъезжала от обочины, посыльный суда М. И. Палемдо выскочил из укрытия и вскочил на подножку. «Господин Генри Х. Роджерс?» – спросил он. Пока Роджерс, потеряв дар речи, смотрел на этого дерзкого чужака, Палемдо бросил ему повестку, взмахнул судебным предписанием и соскочил с разгоняющейся машины.

Даже с такой акробатикой вассалам Хэдли не удавалось поймать Рокфеллера, и к охоте по всей стране присоединилась пресса. Следуя сумбурным сплетням, репортеры ошибочно помещали титана на борт яхты Генри Роджерса, стоящей на якоре у Пуэрто-Рико или в укрытие с Флаглером в Ки-Уэст. Переезжая из одного поместья в другое, Рокфеллер опустился до унизительной жизни беглеца. Затем место его пребывания предательски выдал сыр. Каждый день Рокфеллер получал в Покантико посылку со своим любимым сыром через Нью-Йоркскую Центральную. Однажды местный таксист, Генри Кудж, сообщил прессе, что подозрительные сыры опять поступили в Покантико. «Сыры эти, – сказал он, – я бы узнал где угодно, днем и ночью… Рокфеллер, по моему мнению, где-то в своем поместье»17.

Нос Куджа не обманул: Рокфеллер скрылся в Покантико, превратив его в крепость, охраняемую со всех сторон детективами. Волны судебных служащих бросались на укрепления без результата. «Вновь и вновь, – писала одна газета, – судебным исполнителям в различных обличиях удавалось пройти ворота, но они ни разу не проникли за внутреннюю гвардию детективов. Когда их обнаруживали, с ними сурово обращались и их быстро выкидывали приспешники нефтяного короля»18. Опасаясь, что телефон прослушивается, Рокфеллер посоветовал Сетти не звонить ему. Он поручил секретарю на Бродвей, 26, переправлять ему письма в простых конвертах без обратного адреса.

Улучив момент, Рокфеллер вышел через заднюю дверь и бежал на лодке из Тарритауна в Голф-Хаус в Лейквуде, где создал условия, достойные тюрьмы строжайшего режима. На людей, приближавшихся к поместью ночью, направлялся яркий свет, а фургоны, привозящие продукты, тщательно обыскивались на случай, если в них притаились служители закона. Когда Эбби родила Джона Д. Рокфеллера III в марте 1906 года, газеты торжествовали, что из-за набегов агентов Хэдли Рокфеллер не смог приехать к своему первому внуку мужского пола, носящему его имя. Нью-йоркская «Уорлд» подначивала заголовком «У Джона Д. Рокфеллера родился внук, а он заточен в своем форте Лейквуд и только поздравил по телефону»19. Хитрый лис убеждал родственников держать место его нахождения в тайне. Он наставлял зятя Уильяма Радда: «Конфиденциально, я предпочитаю, чтобы не знали, где я. Это спасает меня от многих беспокойств. С осени моя переписка урезана на пятьдесят или семьдесят пять процентов. Говорю это, потому что некоторые любопытные могут спросить тебя, не слышал ли ты от меня и не писал ли мне и т. д. Я не хочу, чтобы это стало известно сейчас или когда-либо»20. В первый раунд показаний в Нью-Йорке Хэдли не удалось привести Рокфеллера для дачи показаний, но унизительное преследование оставило свой след. После того как Хэдли вернулся в Миссури, Рокфеллер спросил у Арчболда: «Разве для нас не было бы хорошо уладить дела в Миссури без дальнейших разбирательств или беспокойства? Я не готов сказать, но предлагаю хорошо подумать об этом»21.

Только Рокфеллер перестал прятаться от людей Хэдли, как его свидетельские показания потребовались в иске Филадельфии против Пенсильванской железной дороги. Адвокаты проинструктировали его не подъезжать к городу ближе, чем на сотню миль, и он поручил Джорджу Роджерсу начертить на карте кольцо вокруг Филадельфии радиусом в сто миль и не пересекал эту границу. Медленно жизнь Рокфеллера опутывали судебные иски. В марте 1906 года Младший хотел, чтобы он посетил встречу его класса в Брауне или, по крайней мере, написал поздравительную записку, но Рокфеллер отказался, объясняя, что, «если место, из которого я пишу, не будет указано, это вызовет пересуды. Если письмо будет отправлено с Бродвей, 26, это вызовет пересуды, особенно в связи с заявлением, что я не появлялся там многие годы… Возможно, если я не буду упомянут в связи с этим поводом, будет лучше»22.

Пока продолжали множиться судебные иски, Рокфеллер реагировал с негодованием человека, чувствовавшего, что к нему несправедливы, и цинично игнорировал политиков за этими исками, как жадных до сенсаций. Но при этом он оставался заложником юридических перипетий «Стандард Ойл» и выражал раздражение своим номинальным титулом почетного президента, из-за которого он превращался в громоотвод при нападениях на трест. Озвучивая Гейтсу и Младшему желание оставить пост, он вспомнил, что когда формировался «Стандард Ойл, Нью-Джерси», он позволил взять свое имя «по просьбам моих соратников, хотя я горячо требовал, чтобы они назначили мне преемника»23. И Гейтс, и Младший уговаривали его отказаться от нежелательного титула, который, по их мнению, был помехой для проведения его филантропий.

В августе 1906 года в строжайшей секретности Рокфеллер надиктовал письмо Джорджу Роджерсу о своем уходе с поста президента «Стандард Ойл» и просил быстрого одобрения совета – он несколько раз возобновлял это требование за следующие несколько лет. Он сказал Арчболду: «Я нахожусь в ложном положении и подвергаюсь насмешкам за то, что не знаю о делах, как подобает человеку на официальной позиции; и я не удивлюсь, если услышу о строгом законе, который наказывает людей за пребывание в должности подобным образом»24. Каждый раз, когда Рокфеллер обращался с просьбой, Арчболд сопротивлялся, опасаясь, что его уход воспримут, как отречение от организации в уязвимый момент, и это подорвет уверенность акционеров. С точки зрения Арчболда Рокфеллер увяз слишком глубоко, чтобы отходить в сторону. «Мы ответили ему, что ему придется сохранить» титул президента, – сказал ранее Генри Роджерс Иде Тарбелл. – В судах рассматриваются дела против нас; и мы сказали ему, что, если один из нас должен отправиться в тюрьму, ему придется отправиться с нами!»25

* * *

Рокфеллер и его коллеги не сразу осознали влияние растущих газетных синдикатов и многотиражных журналов, которые теперь могли насытить страну историями. Неожиданно фотографии Рокфеллера оказались повсюду. Один карикатурист нарисовал, как Рокфеллер подходит к киоску, где его лицо смотрит со всех изданий, и скорбно спрашивает продавца: «У вас нет чего-нибудь не про меня?» На другой карикатуре Рокфеллер грузит лопатой монеты на одну чашу весов, а на второй чаше лежит клочок бумаги с надписью «Несколько добрых слов»; заголовок вопрошал «Что бы он отдал за них?». Самый скрытный из людей видел свои самые темные замыслы во всех изданиях. Он желал забыть прошлое, но теперь сталкивался с ним на каждом шагу.

Сегодня кажется ясным, что пресса, критикующая Рокфеллера, пользовалась ускользающим переходным моментом, когда корпорации еще не адаптировались к новым средствам информации и не имели аппарата для связей с общественностью. Почти три года на «Стандард Ойл» нападала Ида Тарбелл и в ответ получала лишь безразличие. Когда появились статьи, оспаривающие серии «Мак-Клюрз», Рокфеллер широко рассылал их. Годами «Стандард Ойл» подпольно выплачивала пятнадцать тысяч долларов в год английскому экономисту Джорджу Гантону, редактору журнала, который с заметной регулярность оспаривал Ллойда и Тарбелл. (Из опасений политических последствий Рокфеллер и его потомки всегда отказывались от непосредственного владения прессой.) Трест финансировал благосклонную историю «Подъем и превосходство «Стандард Ойл компани» Гилберта Х. Монтегю, которая началась как его дипломная работа бакалавра в Гарварде. Но это были отдельные попытки, а не скоординированное контрнаступление.

Настоящий водопад публикаций обрушился на «Стандард Ойл» после скандала с «запятнанными деньгами». Чувствуя свое бессилие перед лицом ложных сведений, Гейтс донимал Рокфеллера проектами литературного бюро, и Рокфеллер отправил его поговорить с Арчболдом. Согласно Гейтсу Арчболд был «невероятно счастлив», что Рокфеллер изменил мнение, и в результате трест нанял своего первого специалиста по связям, Джозефа И. К. Кларка, редактора «Нью-Йорк геральд»26. Такой специалист, Айви Ли, уже работал с Пенсильванской железной дорогой, но в целом такой шаг был новинкой для деловой Америки. Большинство предприятий не признавали легитимность журналистов, лезущих в их дела, а следовательно, не держали в штате специалистов по связям с общественностью, как сказали бы сейчас. Жизнерадостный, любящий погулять, поэт и драматург Кларк приветствовал репортеров шутками и сигарой, располагая к тресту. Вскоре он выстроил репортеров в очередь на свежее беззаботное интервью с Рокфеллером, представляя игру в гольф с магнатом, услужливо выдававшим краткие наблюдения по актуальным темам. Появились статьи, наподобие: «Человеческая сторона Джона Д. Рокфеллера», как будто ее существование не подразумевалось само собой.

Поначалу Младший сомневался в эффективности даже благоприятных историй. Но еще в 1903 году они с Пармали уговорили Старшего опубликовать авторизованную биографию, чтобы опровергнуть работу Тарбелл, прежде чем она ляжет в основу учебников истории. Уверенный, что история его оправдает, Рокфеллер сначала потянул время, затем пошел на компромисс, чтобы успокоить сына – как он делал и следующие три десятилетия. В 1904 году он начал диктовать ответы на биографические вопросы Старру Мерфи, но сердце его к этому не лежало, и проект вскоре закрыли. Работа над официальной историей «Стандард Ойл» пошла ненамного лучше. В 1906 году специальный комитет «Стандард Ойл, Нью-Джерси» нанял писать историю преподобного Леонарда Вулси Бекона, и Рокфеллер проверил свою главу по «Саут импрувмент компани». Затем Бекон заболел и появился лишь памфлет.

Рокфеллер полагал, что жар «разгребателей грязи» в прессе быстро охладится. Его утешало, что новые средства массовой информации сами являются примером крупных предприятий, которые они осуждали, поэтому не смогут долго выдерживать радикальную критику. Как будут крупные газетные магнаты, подобные Джозефу Пулитцеру, выступать против собственных интересов? Рокфеллер заверил Гейтса: «Владелец «Уорлд» – тоже крупный собственник, и я предполагаю, что у него, и у других владельцев газет, обладающих состоянием, начинают открываться глаза на то, что он, как Самсон, делает первый шаг, чтобы обрушить здание себе на голову»27. К 1905 году Рокфеллер и его окружение слышали намеки, что рвение к расследованию среди редакторов в «Мак-Клюрз» спадает, и, по словам Старра Мерфи, «дело зашло так далеко, что теперь они сами недовольны и искренне хотели бы выйти из всего этого»28. В марте 1906 года Тедди Рузвельт произнес знаменитую речь в вашингтонском клубе «Гридирон», в которой, позаимствовав слово из «Путешествия пилигрима в небесную страну», назвал новых расследующих репортеров «разгребателями грязи», которые держат взгляд на низменном вместо того, чтобы время от времени обращать его к небесам. «Разгребатели грязи» сходили на нет, но не борцы с трестами.

* * *

Рокфеллер, преследуемый правительством и прессой, находил мало утешения в семейных делах. В мае 1906 году он описал одному родственнику унылый перечень проблем, которые тревожили семью с начала серий Тарбелл. Эдит вернулась из своих лечебных поездок в Европу, которые должны были облегчить ее депрессию, но все еще была больна и восстанавливалась медленно; Младший делал успехи после срыва, но все еще был слаб; Алта болела несколько недель после операции; а Сетти слегла с пневмонией и гриппом. «Поэтому, думаю, мы согласимся, – подвел итог Рокфеллер, – что ни у кого в семье нет монополии на жизненные невзгоды»29. В шестьдесят шесть лет он оставался самым здоровым представителем семьи.

Из всех проблем со здоровьем у членов семьи больше всего беспокойства внушало заболевание Бесси. Они с мужем, Чарльзом Стронгом, переехали в Канны в мае 1904 года, чтобы посоветоваться со специалистами по неврологии, в частности с доктором Буркаром. Теперь, два года спустя, Бесси испытывала проблемы и с сердцем, была слишком слаба, чтобы вернуться домой. Рокфеллер хвалил ее за отдых в теплом солнечном климате, но был огорчен ее двухлетним отсутствием дома. Щадя ее хрупкое психическое состояние, он слал ей мягкие чудаческие письма. «Я вешу почти двести фунтов без моих пяти париков, – написал он в декабре 1905 года. – Ты бы их видела! Настоящие произведения искусства и весьма удовлетворительные. В одном я сплю и не знаю, как обходился без волос все эти годы»30.

Весной 1906 года, расстроенные отсутствием Бесси, Рокфеллер и Сетти решили провести семь недель со Стронгами во Франции – целая вечность за границей для двух провинциалов – в их летней резиденции в Копьене, к северо-востоку от Парижа. В мае Чарльз рассказал, что Бесси, «вы будете рады узнать, чувствует себя лучше в настоящий момент, чем все время с тех пор, как мы приехали за границу, хотя мы вряд ли сможем пересечь океан этим летом»31. Возможно, Рокфеллер увидел неожиданный шанс передать своевременную просьбу Бесси вернуться в Америку. Комментируя поездку, Джордж Сантаяна сказал о Рокфеллерах: «…они собираются путешествовать под вымышленными именами, чтобы оградить себя от писем с просьбами и бестактного любопытства»32. Но, возможно, Рокфеллер хотел путешествовать инкогнито, чтобы сбить со следа желающих вручить ему повестки.

В июне 1906 года Рокфеллеры – в том числе Сетти, Лют, Алта и доктор Биггар – отплыли во Францию на борту «Дойчленд», имя Рокфеллера тактично опущено из списка пассажиров. Пресса, узнав, что Рокфеллер на борту, начала строить предположения. Одни репортеры подчеркивали его желание избежать показаний, другие – его предположительно подорванное здоровье. Вероятно, самая дикая теория пришла от репортера «Нью-Йорк американ» Уильяма Хостера, который мрачно домыслил, что желудок Рокфеллера испорчен, он собирается проконсультироваться с известным европейским специалистом и может не вернуться живым. Надеясь наблюдать Рокфеллера вблизи, Хостер приобрел билет в поездку и решил подготовить серию, озаглавленную «Как играет богатейший человек мира».

Во время путешествия, преследуя свою добычу, Хостер был поражен, насколько отличается Рокфеллер от стереотипа, который он сам же навязывает читателям. У Рокфеллера был прекрасный аппетит, и он уплетал еду три раза в день. «Я был откровенно поражен, – написал Хостер позже, – когда господин Рокфеллер прогуливался по палубе и я увидел не потерявшего надежду человека со слабым пищеварением, а высокого, широкоплечего, крепкого мужчину, с румянцем на лице, ясными глазами, быстрым шагом и в целом энергичного»33. Рокфеллер совершенно не пытался прятаться, а развлекался по всему кораблю: пустился в танец, когда обыграл доктора Биггара в шаффлборд; пришел в костюме арлекина на ужин с капитаном; приводил малышей в восторг своими выходками. «Один крепкий малыш однажды днем принес два пенни, которыми хотел поделиться со своим товарищем по игре Рокфеллером, – писал позже Хостер. – Человек, владеющий миллионами, серьезно принял монетку и аккуратно положил ее в карман, затем, глядя на море, импульсивно поднял ребенка, обнимая его»34. Этот сердечный человек стал для Хостера открытием.

Частью задания Хостера было заполучить эксклюзивное интервью с Рокфеллером. Корабль причалил в Шербурге, и он знал, что очень скоро группа Рокфеллера умчится в туристическом автомобиле и что к магнату следует подойти теперь же. Рокфеллер прохаживался в ожидании, Хостер подошел к нему и представился. Хотя Рокфеллер утверждал, что не читает своих критиков, он, очевидно, представлял линию Хостера и выразил недовольство абсурдным обсуждением его здоровья. Хостер робко признал ошибку. Затем с репортерским нахальством он спросил: «Господин Рокфеллер, вы никогда не думали, что, возможно, сами отчасти ответственны за то, как вас преподносят в газетах?» Он вспомнил, как десятки раз приходил к домам Рокфеллера, чтобы взять интервью, но его ни разу не пустили и даже не позволили взглянуть, что, казалось, подтверждало версию о плохом здоровье. Обратившись к другой утке, которую Хостер проглотил, Рокфеллер заметил, что уже многие годы не участвует в управлении «Стандард Ойл». «Возможно ли, что об этом не было известно? – спросил он. – Я этого не скрывал. Всем моим друзья об этом известно»35. И все же, настаивал Хостер, ни он, ни другие репортеры действительно не знают, и умолял придать это гласности.

Некоторое время Рокфеллер пристально смотрел на Хостера, ввинчивая трость в гравийную дорожку. Затем его лицо расслабилось, а губы тронула легкая улыбка. «Значит, во всем виноват я», – подытожил Рокфеллер с ноткой сарказма. Затем, помолчав, добавил более серьезно: «Полагаю, в том, что вы говорите, возможно, что-то есть, хотя я никогда раньше об этом так не думал»36. Рокфеллер демонизировал репортеров не меньше, чем они его, он был удивлен, обнаружив, что Хостер искренен и придумывал истории из-за отсутствия точной информации.

Отношение Рокфеллера к прессе уже начало меняться, притом что «Стандард» нанял Джозефа И. К. Кларка, и, возможно, это расположило его к более свободной беседе с Хостером. Когда Хостер спросил, правда ли, что тот стоит миллиард долларов, Рокфеллер парировал: «Ничего подобного – даже не треть этой суммы. Я хочу, чтобы вы поняли, какой вред наносят мне настойчивые истории, что я стою миллиард долларов. Они порождают в умах тысяч мысли, ведущие к большой неудовлетворенности»37. Постепенно раскрываясь, пока они шли, Рокфеллер рассказал Хостеру, как он расстроен, что превратился в монстра. «Разве не очевидно, что меня превратили в некоего страшного людоеда, убивать которого стало любимым развлечением людей, ищущих одобрения общества?»38 Как всегда, Рокфеллер обвинял в своих неприятностях деловых соперников и политиков-демагогов. Но, даже если его ремарки служили его собственным интересам, он, по крайней мере, разговаривал с репортером. Затем, к крайнему изумлению Хостера, Рокфеллер предложил ему сопровождать группу в Компьень. Как он мог отказаться от такого?

Чарльз и Бесси летом снимали Шато-дез-Авеню на краю леса в Компьене. Когда-то здесь жила летом королева Испании Изабелла, теперь он принадлежал герцогу Леглю. Несмотря на болезнь жены, Чарльз заканчивал новую книгу «Происхождение сознания». Рокфеллеры были рады видеть, что здоровье сорокалетней Бесси улучшилось, хотя ее умственные способности по-прежнему оставались серьезно нарушены. Джордж Сантаяна приехал во время пребывания Рокфеллеров, и написал другу относительно Чарльза: «Ужасную жизнь он ведет, его жена безнадежно больна, как ребенок, но, судя по всему, в ближайшее время не собирается умирать»39. В отличие от Хостера Сантаяна был поражен, как плохо выглядит Рокфеллер, старый, в морщинах и в «парике с проседью, который ему определенно слишком мал».40

Рокфеллер, всю жизнь избегавший репортеров, теперь превратил Уильяма Хостера в своего закадычного спутника. Они вместе гуляли по лесу, играли в гольф и ужинали в местных отелях. Научив Хостера ездить на велосипеде, Рокфеллер взял его покататься по главной улице Компьеня вместе со своей обожаемой девятилетней внучкой Маргарет. Хостера поражало сильное стремление Рокфеллера к народу, его интерес к простым людям, безразличие к знати. Обсуждая Наполеона, Рокфеллер сказал: «Он был человеком мужественным, потому что происходил напрямую из народа. В его венах не застоялась кровь знати или королей»41. Рокфеллера завораживала Жанна д’Арк. «Где она нашла мудрость, если ее не вдохновили небеса?» – риторически вопрошал он^42. Осматривая с Хостером достопримечательности, Рокфеллер, возможно, впервые распробовал удовольствие исповеди. «Меня узнают лучше после смерти, господин Хостер, – сказал он однажды. – В моей жизни нет ничего, что не выдержало бы самого пристального внимания»43.

Во время европейской идиллии для Рокфеллера оказалось невозможным изгнать мысли о напастях дома. Примерно во время его отъезда из Нью-Йорка генеральный прокурор Муди объявил о предварительном антимонопольном расследовании. В начале июля Рокфеллер получил известие, что суд в округе Хэнкок, штат Огайо, начал антимонопольный иск против «Стандард Ойл» и выпустил ордер на арест Рокфеллера. Местный шериф хвалился репортерам, что будет встречать Рокфеллера на причале, когда тот приплывет обратно из Европы. Джордж Роджерс передал сообщение от Арчболда, который называл иск в Огайо пустым, но советовал Рокфеллеру продлить пребывание в Европе. Роджерс также рассказал о новом иске, готовящемся в Арканзасе. «Похоже, идеальная волна наступлений на всех фронтах», – предупредил он из Нью-Йорка^44. К концу июля адвокаты «Стандард» пересмотрели свое мнение и настаивали на возвращении Рокфеллера, заверяя, что дело в Огайо нацелено против компаний «Стандард Ойл» в штате, а не против отдельных людей. Вышло так, что Рокфеллера не арестовали на причале, так как его адвокаты договорились, что он добровольно даст показания по делу в Огайо.

Запланировав возвращение 26 июля 1906 года на «Америке», Джон и Сетти стремились взять Бесси с собой. Рокфеллер и Чарльз неоднократно сталкивались по этому вопросу. Чарльз позже написал Уильяму Джеймсу: «Я выдержал тяжелый бой, чтобы не позволить господину Рокфеллеру забрать дочь обратно с собой наперекор мнению специалистов»45. Рокфеллер отказывался верить, что Бесси слишком слаба, чтобы пересечь океан. В конце, нехотя, даже обиженно, он уступил решению Чарльза оставить ее во Франции. Но, возможно, Чарльз оказал ему одну важную услугу. Однажды утром в воскресенье он читал вслух эссе, которое набросал об обязанностях богатых людей, утверждая, что, когда люди накопили состояние колоссального масштаба, им следует обратить это богатство в публичные тресты, которые управляются доверенными лицами для общего блага. Возможно, эссе укрепило Рокфеллера в желании создать огромный филантропический фонд.

Вернувшись в Нью-Йорк в августе, Рокфеллер попытался начать новую эпоху в отношениях с прессой. Репортеров так поразило его неожиданное многословное дружелюбие, что один заголовок объявил: «Нефтяной король ведет себя, как политик-кандидат»46. Когда Хостер опубликовал длинное лестное интервью с Рокфеллером, последний одобрил «честное и справедливое отношение» с его стороны^47. Решив опровергнуть мерзкие слухи о здоровье своего пациента, доктор Биггар собрал репортеров и сказал: «Господин Рокфеллер в более крепкой физической форме, чем за последние пятнадцать лет. Он энергичен и весел, как школьник. Путешествие чудесным образом пошло ему на пользу»48.

Рокфеллерам было жаль возвращаться без Бесси, но их ободряло улучшение ее состояния, и Рокфеллер на день Благодарения раздал пакеты акций членам семьи. Надежды были жестоким образом разрушены, когда 13 ноября из Франции пришло известие, что Бесси разбил паралич. Рокфеллер отправил Чарльзу телеграмму: «Любовь, Сострадание, Надежда. Сделайте все возможное». Он тешил себя надеждой, что у Бесси хороший врач, внимательный муж и любящая дочь. Но на следующий день пришла ужасная телеграмма от Чарльза: «Бесси умерла сегодня утром в два часа без мучений»49. Глубоко потрясенный Рокфеллер ответил: «Посылаем нашу любовь. Все хорошо с дорогой Бесси. Мы в вашем распоряжении, что бы ни потребовалось. Отец»50. По страшному совпадению новости пришли как раз тогда, когда правительство начало преследования «Стандард Ойл» по антитрестовскому закону Шермана.

Когда Бесси Стронг умерла, так мало было известно о скрытой от света наследнице, что газеты с трудом расписывали сообщения о смерти, признавая, что ее знал лишь небольшой круг близких друзей семьи. В конце ноября Чарльз и Маргарет привезли тело, чтобы похоронить на кладбище Слипи-Холлоу в Тарритауне. Потеряв Бесси, Рокфеллеры хотели, чтобы Чарльз осел в Америке, но он теперь был постоянным экспатриантом. Как он сказал Уильяму Джеймсу: «Я никогда особенно не гордился тем, что я американец»51. Свободно говоря на немецком, иврите, латыни, греческом и французском, он хотел вернуться в Европу, считая ее источником культуры. Для Рокфеллеров, американцев до мозга костей, убежденных, что европейское общество декадентское, такое отношение казалось непонятным. Примерно в это время, когда репортеры спрашивали, не собирается ли он уехать в Европу, Рокфеллер отвечал: «Соединенные Штаты не сумеют создать достаточно изъянов, чтобы я утратил чувство, что нет места лучше дома»52.

К невероятному огорчению Рокфеллера, Чарльз забрал Маргарет в Англию, там она ходила в школу в Суссексе, а затем в Ньюнэм-колледж Кембриджского университета. Чарльз купил квартиру в Париже и виллу во Фьезоле, недалеко от виллы «И-Татти» Бернарда Беренсона и следующие тридцать лет вел уединенную жизнь меланхоличного вдовца. Рокфеллер возобновлял горячие просьбы, чтобы Маргарет получила образование в Нью-Йорке, и для него стало больным вопросом, что Чарльз отказывается пойти на такую уступку. Через год после смерти Бесси Рокфеллер прекратил делать подарки зятю, хотя это не относилось к Маргарет. Он опасался, что Маргарет окажется отрезана от остальной семьи, и его преследовали страхи, что на континенте ее соблазнит охотник за состоянием. Он жаловался Эдит: «[Маргарет] это милая девочка. Как бы мы хотели, чтобы она ходила в школу в этой стране, где мы могли бы чаще видеть ее; когда она окончит английскую школу, откуда возьмутся американские знакомства? Я говорю это ей и Чарльзу напрямую, но не получаю ободряющего ответа»53.

Рокфеллер беспокоился, что рядом с Чарльзом его внучка открыта слишком многим радикальным светским идеям. То, что Чарльз осуждал капитализм, выступал в поддержку профсоюзов и поддерживал налоги, выравнивающие неравенство доходов, – эти вещи Рокфеллер мог вынести. Но он не мог смириться с тем, что Чарльз увел дочь от церкви и лишил ее религиозного наставничества. В 1908 году Чарльз сообщил Младшему, что рассчитал любимую гувернантку Маргарет, некую ирландку мисс Лоуренсон, за введение религии в дом. «Я нахожу, что Маргарет, совершенно не желая того, впитывала католические идеи, и ничего другого, кроме перемен, не оставалось, как бы сильно я ни жалел отпускать мисс Л.»54. Каждый раз, когда Чарльз и Маргарет посещали Нью-Йорк, Рокфеллеры пытались заманить их в церковь – вероятно, эта стратегия отозвалась рикошетом в их решимости держаться подальше. Во время их приезда в 1909 году Младший написал матери: «Чарльз и Маргарет опять ужинали с нами в воскресенье вечером и проводили нас в церковь, до самого угла Пятой авеню и 46-й улицы. Подведем ли мы их когда-нибудь ближе, время покажет»55. И спустя более десяти лет после смерти Бесси Рокфеллер все еще был добивался возвращения Маргарет, прося своего зятя Гарольда Маккормика, чтобы они с Эдит воспользовались их «общим влиянием, чтобы Чарльз и Маргарет приехали сюда, когда будет возможно это сделать. Мы хотим, чтобы Маргарет жила с нами»56.

* * *

Прежде чем рассмотреть подробности антимонопольного иска против «Стандард Ойл», стоит на время уделить внимание метаморфозам Рокфеллера в освоении связей с общественностью. Вернувшись в Форест-Хилл осенью, Рокфеллер сделал нечто неожиданное: он принял – в соответствующем веселом настроении – делегацию юмористов американской прессы, которые были так очарованы его умом, что избрали его почетным членом своего сообщества, а затем жизнерадостно заявили, что теперь у них самый высокий доход на человека, чем в любом подобном обществе мира. Долгое время Старр Мерфи и другие помощники убеждали, что, если только репортеры встретятся с Рокфеллером и увидят его, как отца, друга и соседа, он не будет так гротескно и ложно представлен в прессе. Джо Кларк пригласил репортеров на гольф с титаном, и эти праздничные прогулки, полные шуток и словесных перепалок, неизбежно дали благоприятные статьи. «У меня в качестве постоянных компаньонов в гольф писатели из журналов и газет, – написал Рокфеллер Гарольду Маккормику в сентябре 1906 года. – Они говорят, что не знали меня раньше и кажутся весьма дружелюбными и доброжелательными»57.

Перестав опасливо относиться к прессе, Рокфеллер раскрепостился, как будто освобожденный переменами. Отчасти это было общее отхождение от суровых манер его деловой карьеры. На следующий год иллюстрированный журнал «Леслиз уикли» сообщил: «В возрасте шестидесяти семи он выходит из кокона. Впервые в жизни он начинает получать удовольствие. Два года назад он избегал газетчиков, теперь он с ними любезничает»58. Практически каждый репортер, пишущий о Рокфеллере с удивлением обнаруживал вежливого веселого пожилого джентльмена. «Я не знаю человека, который подошел бы к господину Рокфеллеру и тот не уделил бы ему внимания, – написал один впечатлившийся репортер. – Это подтверждают все его гости. Его злейший враг не устоит перед таким отношением»59. В результате такого дружелюбного обращения прессы Эдит начала дарить отцу гигантские альбомы с газетными вырезками, заполненные сотнями статей о нем, которые появлялись каждый год по всему миру.

Рокфеллер неоднократно отклонял возможности ответить Иде Тарбелл и отказывался от предложений описать его жизнь, а теперь решил опубликовать мемуары в похожих на Тарбелл ежемесячных выпусках в «Ворлд’з ворк». Журнал был тем более безопасной привлекательной площадкой, так как его издатель, Уолтер Х. Пейдж, был членом Совета по всеобщему образованию. В феврале 1908 года Рокфеллер начал ежедневно играть в гольф в Огасте, штат Джорджия, с издателем Фрэнком Н. Даблдеем. Их разговоры вылились в семь статей под заголовком «Случайные воспоминания о людях и событиях», публикация которых началась в октябре 1908 года. Эти замысловатые поверхностные статьи были написаны Даблдеем с помощью Старра Мерфи. После Даблдея Пейдж опубликовал их в книжной форме в 1909 году, том вышел одновременно в Англии, Германии, Франции и Италии. Рокфеллер считал, что это должное покаяние издателей, старавшихся исправить вред, нанесенный в прошлом, «когда они полагали, что служат правому делу», – сказал он Эдит^60.

Из юридических соображений редактирование серии требовало большого такта. Рокфеллер знал, что генеральный прокурор будет тщательно просматривать выпуск для своего антимонопольного иска, и адвокаты «Стандард» методично прочесали каждое слово. Поначалу Рокфеллер хотел урезать главу о Вдове Бакус, ссылаясь на незначительные суммы, но Гейтс возразил, что история захватила общественное воображение как раз из-за мелких сумм. «Я сомневаюсь, что любой другой навет против вас или компании нанес больше вреда, – сказал Гейтс напрямую. – Если человек или компания способны сделать такое с бедной беззащитной вдовой и за небольшую сумму денег, какими же безжалостными должны быть ее дух и методы!»61 Согласившись с аргументами Гейтса, титан посвятил больше страниц Бакус, чем любому другому из своих великих промышленных предприятий.

В большинстве своем Рокфеллер воздерживался в книге от спорных моментов. Даблдей хотел представить вместо грозного Рокфеллера добродушно-веселого человека, с которым он познакомился. Рокфеллер взял тон доброго дядюшки, представив себя заядлым садовником и спортсменом, сказав читателю в самом начале: «В такое дождливое утро, как сегодня, когда о гольфе не может быть и речи, мне неожиданно захотелось проявить кокетство старого болтуна»62. Он был просто Джоном, ближайшим соседом. О своей жизни он сказал: «Я живу поселянином вдали от делового шума, играю в гольф, сажаю деревья и все-таки так занят, что порою жалею, зачем день не содержит вдвое больше часов»63. Как всегда, он старался казаться образцом христианской терпимости, подставляя вторую щеку при нечестных нападках на него. «Я, по крайней мере, уже вынес приходящуюся на мою долю порцию критики, но могу сказать откровенно и искренне, после нее у меня не осталось ни злобы, ни другого какого горького чувства по отношению ни к одной человеческой душе» 64.

В «Случайных воспоминаниях» Рокфеллер описал справедливый мир, где сильные трудолюбивые люди вознаграждены, а ленивые наказаны; примесь трагедии не заслоняла его видение. Несмотря на растущую волну антимонопольных исков, Рокфеллер твердил о своей вере, о том, что совместная работа, а не конкуренция способствует общему благу. «Весьма вероятно, что задержка в прогрессе и обеспеченности американского народа, – провозгласил он, – находит сильнейшую поддержку в готовности американских коммерсантов вкладывать свой труд и средства в основание предприятий-конкурентов вместо того, чтобы повышать ценность отраслей промышленности, нуждающихся в этом и тем самым открывать новые рынки работы»65.

Мемуары Рокфеллера получили неоднозначные рецензии, но помогли очеловечить его образ. Все, конечно, с нетерпением ждали реакцию Иды Тарбелл, и она должным образом предоставила раскатистый залп критики в одной чикагской газете:

«Послушайте: вот господин Рокфеллер из его автобиографии, к этому человеку я испытываю подлинное и великое восхищение. Он неподражаем – нет другого слова – в своих тихих мудрых рассуждениях о правильном размещении японской айвы и елей, о расположении герани и роз… И есть другой господин Рокфеллер… Точно так же и почти так же безлично, безжалостным вихрем или потоком он пронесся по стране подобно гунну-завоевателю, невзирая ни на кого, ища лишь добычи для себя. Нет, он не гунн: разрушительная сила его слишком умна. Он скорее, как Наполеон у Бернарда Шоу – великий, потому что отменил для себя обычные законы конвенции и морали, одновременно оставив их действовать для других. Он мастодонт механики мысли. Будете ли вы взывать к жалости парового плуга? Будете ли вы искать угрызения совести у электродинамо?»66

Очевидно, леди не смягчилась.

* * *

Даблдей не только стал повитухой для «Случайных воспоминаний», но и сделал другой ценный вклад в реабилитацию Рокфеллера. Как глава Ассоциации издателей периодики, он предложил Рокфеллеру обратился на обеде к нью-йоркским издателям; магната представит Марк Твен, главный сатирик Позолоченного века, и это даст великолепный театральный эффект. Как выяснилось, Твен созрел для этого начинания. Летом 1907 года его дорогой друг Генри Х. Роджерс перенес удар, и Твен оставался с ним на Бермудских островах с 24 февраля по 11 апреля 1908 года, скрашивая его выздоровление. Любимая дочь Твена, Сьюзи, умерла десятью годами ранее, в возрасте двадцати четырех лет от спинального менингита. Когда Фрэнк Даблдей сказал Твену, что сыворотка от менингита Саймона Флекснера, разработанная в Рокфеллеровском институте медицинских исследований сократила смертность от заболевания с семидесяти пяти до двадцати пяти процентов, Твен был только рад помочь.

Твен всегда был в хороших отношениях с Рокфеллером, считал, что он заслуживает, чтобы пресса его выслушала, и был уверен, что тот произведет хорошее впечатление на издателей. Не считая своего расположения к Роджерсу, Твен питал отвращение к ханжескому тону, с каким пресса часто нападала на тресты. Он все знал о деловой репутации Рокфеллера, но что-то упрямое и дерзкое в характере тянуло его ко всем обладателям такой восхитительно дурной славы. По мнению Твена, человек, которого столь дружно ненавидит американская публика, не может не обладать многими достоинствами.

Когда Даблдей предложил Рокфеллеру встретиться с издателями журналов, Рокфеллер, в связях с прессой уже стреляный воробей, ответил: «Конечно. Почему бы нет? Я готов встретиться и поговорить с любым собранием людей, друзей или врагов»67. 20 мая 1908 года Даблдей сидел во главе обеденного стола в клубе «Олдин» в окружении сорока или пятидесяти издателей журналов, когда распахнулась задняя дверь, и Марк Твен, Генри Роджерс и два Рокфеллера, младший и старший, вошли друг за другом в зал. Как заметил о присутствующих Твен, «вероятно, не нашлось бы ни одного, чей журнал за последние несколько лет не приобрел бы привычки оскорблять Рокфеллеров, Генри Роджерса и других вождей «Стандард Ойл»»68. Рокфеллер избегал встреч с писателями, три четверти издателей, по оценке Твена, ни разу в глаза его не видели.

С кратким вступлением вышел Роджерс, потом Твен и затем поднялся Рокфеллер. В своей речи, проиллюстрированной случаями из жизни, он описал работу РИМИ. Рокфеллер все еще был высоким солидным человеком, но теперь в его глазах была заметка нотка меланхолии, и к издателям журналов было обращено более грустное и задумчивое лицо. Наутро Твен, как лектор, не имевший себе равных, набросал эти слова, пронизанные искренним уважением:

«Господин Рокфеллер вышел и говорил ровно, здраво, просто, по-человечески и с поразительной силой, в конце чуть ли не каждого предложения его прерывал всплеск аплодисментов; к моменту, когда он вернулся на место, все эти люди стали его друзьями, это была одна из полнейших побед, о каких мне известно. Затем встреча завершилась, и в общем порыве толпа двинулась к нему, и каждый человек сердечно пожал руку победителю, высказывая сердечные комплименты ему как оратору»69.

Это был невероятный триумф для замкнутого человека, уклонявшегося от выступлений на людях и так долго избегавшего прессы. К сожалению, Рокфеллер слишком поздно обратил этот навык в свою пользу, так как политический штурм «Стандард Ойл» неумолимо близился к финалу.

Глава 27

Судный день

18 ноября 1906 года федеральное правительство подало иск в суд штата Миссури, с требованием распустить «Стандард Ойл» в соответствии с антитрестовским законом Шермана, называя в качестве ответчиков «Стандард Ойл, Нью-Джерси», шестьдесят пять компаний под ее контролем и пантеон вождей, включая Джона и Уильяма Рокфеллеров, Генри Флаглера, Оливера Пейна, Джона Арчболда и Генри Роджерса. Им предъявили обвинение в монополизации нефтяной отрасли и сговоре с целью ограничения торговли знакомым перечнем методов: железнодорожные скидки, злоупотребление монополией на трубопроводы, хищническое ценообразование, промышленный шпионаж и тайное владение мнимыми конкурентами. Кара предлагалась масштабная: разбить огромный концерн на составляющие компании. Как задокументировал правительственный отчет в 1907 году, гигант «Стандард Ойл» все еще перерабатывал восемьдесят семь процентов всего керосина, поставлял восемьдесят семь процентов керосина на экспорт, продавал восемьдесят девять процентов керосина внутри страны и был более чем в двадцать раз крупнее своего самого серьезного конкурента, «Пьюр ойл». После подачи иска руководители «Стандард» старались выглядеть оживленно и не могли погасить теперь уже обманчивое чувство непобедимости. В письме, помеченном «Строго конфиденциально», Рокфеллер сообщал Арчболду о данных, по которым министерство юстиции мало уверено в своем деле, и это просто шаткая вендетта Рузвельта. «Его программа – это привычная на сегодняшний день тема разговора с друзьями, когда он показывает злопамятность. Если его иск провалится, он собирается проталкивать законодательство, если сумеет выразить его в словах, нацеливаясь на ту же цель»1.

Почти не вызывает сомнений, что «Стандард Ойл», разыгрывая карты с Рузвельтом, серьезно просчиталась. В январе 1907 года, во время людного официального ужина в клубе «Гридирон» в Вашингтоне президент сцепился с одним из своих врагов – сенатором от Огайо Джозефом Б. Форакером. Сенатор Форакер, надежный союзник «Стандард Ойл», жестко сопротивлялся мерам регулирования бизнеса. С очевидным негодованием Рузвельт обрушился на Форакера и «богачей злодеев», стоящих за ним. По мнению некоторых репортеров, он произнес свою классическую фразу, направив взгляд на Дж. П. Моргана, тогда как друзья Моргана настаивали, что президент смотрел на Генри Х. Роджерса, сидевшего рядом с Морганом. Вероятно, последние были правы, так как Морган и его фирмы установили отношения с Белым домом получше. Рузвельт обращался с предприятиями Моргана («Юнайтед стейтс стил», «Интернэшнл харвестер» и др.) более снисходительно, чем со «Стандард Ойл», и отчасти потому, что они подчинились Бюро корпораций и неформально договорились исправить нарушения. Информируя отца по антимонопольному делу, Младший передал слухи, что «Юнайтед стейтс стил», пытаясь отвести удар от себя, подталкивает Фрэнка Келлогга нацелиться на «Стандард Ойл». Он также упомянул, что несколько руководителей «Стандард Ойл», включая Чарльза М. Пратта и Эдварда Т. Бедфорда, считали, что «Юнайтед стейтс стил» мудро задобрило правительство, тогда как Арчболд проявляет нелепую враждебность. Старший предпочитал думать, что «Стандард Ойл» выбрали для поругания из мести, и утверждал, что «другие крупные корпорации ушли безнаказанно, хотя эти способнейшие юристы земли рассматривали их, как гораздо более уязвимых, чем "Стандард Ойл компани"»2.

К лету 1907 года политическая борьба против «Стандард Ойл» распространилась на обширное поле боя, против приведенного в боевую готовность треста рассматривалось семь федеральных исков и шесть исков от штатов (Техас, Миннесота, Миссури, Теннеси, Огайо и Миссисипи). Казалось, новые юридические тяжбы всплывают каждую неделю. В тот год большое жюри в Огайо утвердило девятьсот тридцать девять исков против Рокфеллера и других должностных лиц «Стандард Ойл»; штат Теннеси предложил билль по устранению треста на антимонопольных основаниях; штат Миссури оштрафовал и изгнал «Уотерз-Пирс компани»; и так далее, и тому подобное.

Рокфеллер приближался к шестьдесят восьмому дню рождения и никогда не представлял, что закат его жизни окажется так насыщен событиями. Его состояние не смогло купить ему даже крошечную долю спокойствия бедняка. Будучи номинальным президентом «Стандард Ойл», он оказался в тупике, нес ответственность за действия, которые не были им одобрены. В июле 1907 года в письме, выдававшем его значительные переживания, Рокфеллер вновь умолял Арчболда принять его отставку и избавить от этих мучений. В течение следующих двух недель он неоднократно подавал прошение об отставке, говоря Арчболду, что это освободило бы его от нескольких повесток. Хотя он владел двадцатью семью и четырьмя десятыми процента акций «Стандард Ойл» – в три раза больше, чем второй крупнейший акционер, Флаглер, – Арчболд категорически отказал ему, и Рокфеллер уступил желаниям протеже. Но решение не было ему по душе.

Что стало очевидным на волне судебных исков, так это то, что вопрос железнодорожных скидок не исчез, хотя уже более поколения в нефтяной отрасли господствовали трубопроводы. Скидки вновь запретил закон Элкинса 1903 года и акт Хепберна 1906 года, и публика наивно полагала, что все закончилось. Затем Комиссия по торговым отношениям между штатами сообщила в январе 1907 года, что «Стандард Ойл» все еще тайно принимает скидки, шпионит за конкурентами, создает фиктивные фирмы и занимается хищническим ценообразованием – все те же смертные грехи, запатентованные Рокфеллером еще в 1870-х годах. Рузвельт и его кабинет жаждали пробного дела, которое доказало бы сговор «Стандард Ойл» с железными дорогами и бросило бы яркий свет на два зла: злоупотребляющие тресты и плетущие интриги железные дороги.

Вопрос был должным образом освещен в деле 1907 года в Чикаго, обвинявшем «Стандард Ойл, Индиана» в получении незаконных скидок от железной дороги «Чикаго и Алтон». Поставки под вопросом совершались между Уайтингом, штат Индиана и Ист-Сент-Луисом, штат Иллинойс, после того как скидки стали незаконными по акту Элкинса. (Рокфеллер, как мы помним, всегда настаивал, что «Стандард Ойл» не брала скидок после того, как их запретили в 1887 году.) Председательствовал в Чикагском суде Кенесоу Маунтин Лэндис, суровый, резкий в высказываниях, рано поседевший человек, только что, в сорок один год, получивший назначение федеральным судьей, позже он служил первым бейсбольным комиссаром.

Мечтая выкатить умопомрачительный штраф тресту, Лэндис потребовал у его юристов цифры о капитализации и доходах в 1903–1905 годах. Лэндис понимал, что адвокаты «Стандард» в сложном положении: если они предоставят настоящие цифры, они могут привлечь штраф; если удержат, будут выглядеть виновными. 26 июня 1907 года федеральный прокурор попытался извлечь у юриста «Стандард» Джона С. Миллера список сотрудников, имеющих доступ к этим цифрам. «Скорее я увижу вас в аду», – сердечно ответил Миллер. Колкость дала обратный результат: Лэндис отправил судебных исполнителей вызвать нескольких представителей «Стандард», в их числе Рокфеллера. Уклоняясь от требования судьи, Рокфеллер опять бежал и остановился у Алты и Пармали в Питтсфилде, штат Массачусетс. Он проинструктировал прикованную к постели Сетти, теперь уже закаленного боями ветерана, молчать о его месте пребывания и отправлять почту на имя Прентис. Несколько дней, пока пресса пыталась угадать местонахождение Рокфеллера, судебный исполнитель Лэндиса искал титана по сельской местности Новой Англии.

Тедди Рузвельт и генеральный прокурор, услышав, что Лэндис хочет привести Рокфеллера в суд, сильно встревожились, так как, если Рокфеллер даст показания по делу в Чикаго, он может получить иммунитет от криминального преследования по более важному федеральному антимонопольному иску. Они отправили эмиссара в Чикаго упросить Лэндиса. «Я бы хотел пойти навстречу господину Рузвельту, – сказал он. – Я бы сделал все мыслимое, чтобы пойти ему навстречу. Но Рокфеллер выставил на посмешище моего судебного исполнителя, и я собираюсь привести его в этот зал, чтобы восстановить уважение к суду»3. Рокфеллер, вероятно, обнаружил юридические преимущества показаний, потому что неожиданно связался с судьей Лэндисом из Питтсфилда и добровольно принял повестку.

5 июля 1907 года, прибыв в Чикаго в частном железнодорожном вагоне, Джон и Уильям Рокфеллеры и Генри Флаглер совещались с адвокатами в просторных новых кабинетах «Стандард Ойл, Индиана». Рокфеллер выступал против сотрудничества с Лэндисом и возражал против раскрытия баланса. «Но, господин Рокфеллер, времена изменились, – сказал Флаглер. – Старая поговорка: молчание – золото – уже не так хорошо работает». «Что ж, – ответил Рокфеллер, растягивая слова, – я так поступал, когда был во главе»4. Хотя Рокфеллер согласился приехать в Чикаго, он сомневался, появляться ли в суде, и, судя по всему, присутствующие адвокаты с ним согласились. Затем он поинтересовался у самого молодого юриста, Роберта У. Стюарта, тот ответил: «Господин Рокфеллер, ввиду сказанного присутствующими здесь выдающимися юристами, я не смею высказать свое мнение». «Молодой человек, – парировал Рокфеллер, – я вам плачу за то, чтобы вы высказывали свое мнение». Осмелев, Стюарт сказал: «Господин Рокфеллер, перед законом вы не отличаетесь от любого другого гражданина, и на вашем месте я бы явился»5. При всех его резких высказываниях, Рокфеллер был достаточно умен, чтобы последовать совету молодого человека.

Жарким душным утром 6 июля 1907 года Джон и Уильям Рокфеллеры прибыли к зданию суда и обнаружили на улицах толпу из сотен зрителей. Рокфеллера в соломенной шляпе, сжимающего тонкую трость, заметили, и кто-то закричал: «Вот он идет!» Толпа хлынула вперед такими плотными рядами, что двадцати детективам пришлось расчищать путь дубинками. Рокфеллер усмехнулся на крик уличного мальчишки: «Вон его фотографии в газетах были»6. Некоторые ретивые зеваки оторвали пуговицы от пиджака Рокфеллера. Когда братья Рокфеллеры добрались до зала суда на шестом этаже, Уильям, покрасневший и весь взмокший, пробормотал: «Беспредел! Никогда не слыхал о подобном обращении»7. Джон Д., напротив, демонстрировал перед неуправляемой толпой свое обычное спокойствие. Когда он вошел в душный зал суда, где воздух над головой рассекали электрические вентиляторы, он даже передразнил репортера, пытающегося делать заметки в тесноте. Как только двери закрылись, гул снаружи оставался таким громким, что полицейским пришлось расчищать коридор от зрителей.

Чиновник суда стукнул молотком, и начались пятнадцать минут незабываемых показаний Рокфеллера. Виртуоз уклончивых ответов, он казался центром затишья посреди тайфуна. Как отметил один репортер: «Господин Рокфеллер выглядел самым спокойным человеком в зале. Каждое его движение было медленным и степенным. Шел он медленно. Отвечал на вопросы судьи еще медленнее»8. Судья Лэндис, страстно желавший допросить Рокфеллера, не учел его несравненное мастерство обтекаемых формулировок и избирательную потерю памяти. Опять же, в залах суда Рокфеллер превращался в запутавшегося старого маразматика. Самый скромный вопрос, казалось, представляет непреодолимые сложности для его ума.

Для начала судья Лэндис спросил: «Господин Рокфеллер, чем занимается так называемая «Стандард Ойл компани, Нью-Джерси»?» «Я полагаю, Ваша честь…» – начал Рокфеллер, потом похоже потерял мысль. Он сделал паузу, повертел в руках трость, положил ногу на ногу и попытался сделать второй заход. «Я полагаю, Ваша честь…» Здесь его мысли вновь начали блуждать, и судья Лэндис в раздражении постучал очками по столу. Наконец Рокфеллер собрал все свои способности и ответил: «Я полагаю, Ваша честь, они занимаются переработкой нефти в Нью-Джерси»9. На все вопросы Рокфеллер отвечал в том же медленном бессвязном стиле, делая показания бесполезными. В обмен Лэндису пришлось дать Рокфеллеру единственное, чего тот сильно хотел: иммунитет от уголовного преследования. Его показания стали не только фиаско для судьи, но и победой по связям с общественностью для Рокфеллера. Как, удивлялись люди, мог этот милый беспомощный старичок быть злым гением треста? Пресса даже похвалила его показания. Как он впоследствии сказал Арчболду: «Мой опыт в Чикаго и с людьми из газет в последнее время был весьма удовлетворительным»10.

Месяц спустя судья Лэндис взял реванш. Утром 3 августа 1907 года более тысячи человек пытались проникнуть в зал суда, где Лэндис зачитал решение по делу «Стандард Ойл». (Возможно, предваряя его, Рокфеллер объявил о даре в тридцать два миллиона долларов Совету по всеобщему образованию.) С трудом служащие закрыли большие двери, не пуская волну зрителей. Бледный и нервный судья Лэндис назвал «Стандард Ойл» сущим грабителем и обрушился на ее адвокатов за их «намеренную наглость»11. Зрители хохотали над оскорблениями, и приставам неоднократно приходилось призывать к порядку. Затем Лэндис обрушил свою бомбу – штраф против «Стандард Ойл, Индиана», по сравнению с которым все предыдущие штрафы в истории американской промышленности казались мелочью: 29 миллионов двести сорок тысяч долларов (четыреста пятьдесят семь миллионов долларах 1996 года). Это был максимальный штраф: двадцать тысяч долларов за каждую из одной тысячи четырехсот шестидесяти двух партий нефти, упомянутых в иске. Репортеры с трудом пытались передать, насколько штраф огромен. На эти деньги можно было построить пять боевых кораблей; заполнить сто семьдесят семь железнодорожных платформ серебряными долларами; каждый год нанимать сорок восемь тысяч семьсот тридцать уличных рабочих. Сумма составляла чуть больше половины денег, которые ежегодно печатало федеральное правительство. Так как штраф соответствовал почти тридцати процентам от ста миллионов долларов капитализации «Стандард Ойл», теоретическая доля Рокфеллера составила бы восемь миллионов одиннадцать тысяч семьсот шестьдесят долларов. Когда Марка Твена спросили про штраф, он ответил, что ему это напомнило слова новобрачной на следующее утро: «Я этого ожидала, но не предполагала, что он будет такой большой»12.

Рекордный штраф дал Рокфеллеру возможность устроить представление характерного для него самообладания. Он играл в гольф двумя парами в Кливленде, и тут на поле прибежал посыльный, сжимая в руках желтый конверт. Рокфеллер забрал его, дал мальчику десять центов и прочитал приговор, даже не моргнув. Наконец он положил сообщение в карман и сказал партнерам по гольфу: «Итак, продолжим, джентльмены?»13 Затем он послал мяч великолепным ударом ярдов на сто шестьдесят (ок. 146 м). Поначалу никто не осмеливался задать вопрос, потом один человек набрался храбрости: «Сколько?» «Двадцать девять миллионов двести сорок тысяч, максимальный штраф, полагаю, – хладнокровно ответил Рокфеллер и, показав на «ти», добавил: Ваш удар, джентльмены»14. По всем рассказам Рокфеллер был в тот день в великолепной форме и завершил девять лунок за пятьдесят три удара, его лучший результат. На следующий день одна из кливлендских газет сообщила относительно инцидента: «Ни выражением лица, ни жестом не показал основатель «Стандард», что он может быть расстроен или разгневан приговором, вынесенным в Чикаго»15.

Разумеется, за бесстрастностью Рокфеллера крылась глубокая ярость. Штраф Лэндиса поддерживал тезис, что империя «Стандард Ойл» выросла, основываясь на неэтичных, даже незаконных скидках, а не на деловых качествах ее создателей. До конца дня Рокфеллер выступил с заявлением, укоряя суд: «В отношении компании проявлена великая несправедливость. Это происходит из незнания, как создавалось большое дело. Все эти годы никому не было известно, да никто и не интересовался, как оно возникло»16. Гейтс, углядев влияние Тедди Рузвельта, написал Рокфеллеру, что утратил восхищение перед этим человеком и надеется, что «этот поразительный и безрассудный грабеж и разбой под видом закона заставят коммерсантов и умных людей нашей страны очнуться и увидеть, к какой пропасти мы катимся»17.

В какой-то момент во время той знаменитой игры в гольф 3 августа 1907 года Рокфеллер заметил: «Судья Лэндис умрет гораздо раньше, чем будет выплачен штраф», – и предсказание оказалось верным^18. Он редко так резко высказывался на публике. Многие наблюдатели сочли штраф Лэндиса политическим заявлением и пропагандистским трюком, а не здравой юриспруденцией. В июле 1908 года федеральный апелляционный суд не только отменил штраф, но и объявил строгий выговор судье Лэндису за то, что тот посчитал каждую партию нефти как отдельное преступление. Судья Питер С. Гросскап, назвав действия Лэндиса «злоупотреблением права на судейское усмотрение», распорядился провести повторные слушания, в ходе которых «Стандард Ойл» была признана невиновной^19. Тедди Рузвельт был вне себя от ярости. Штраф Лэндиса он считал чрезмерным, но сам процесс справедливым. Через день после того как штраф отменили, Рузвельт заявил, что правительство будет вновь преследовать «Стандард Ойл» за пользование скидками, так как «не вызывает абсолютно никаких вопросов, ни вина ответчика, ни, в особенности, тяжесть преступления». Разочарованный, он сказал с ноткой помпезности, что решение «наносит ущерб делу цивилизации»20.

* * *

К началу осени 1907 года многие прорицатели с Уолл-стрит говорили о диком спаде на финансовых рынках в ответ на штраф Лэндиса и антимонопольные иски. «Нельзя, чтобы эти преследования деловых интересов продолжались всегда, – предупредил Старший сына в конце августа. – Иначе нам следует готовиться к катастрофическим последствиям для нашего коммерческого устройства. Я полагаю, нам стоит увеличить запасы денег за счет дохода»21. Через неделю после штрафа Лэндиса акции «Стандард Ойл» спустились с пятисот до четырехсот двадцати одного, приведя к падению фондовой биржи.

Критики, нацеленные на реформы, решили, что к панике привело неправильное поведение самого делового братства. Несколько лет фондовая биржа без особых усилий держалась на притоке легких денег, низких процентных ставок и сумасшедших спекуляций на акциях меди, горного дела и железных дорог. К этой эйфории продажи акций подгоняли нездоровые компании, а инвесторы жадно поглощали разводненный капитал. Среди самых серьезных спекулянтов были тресты, пользующиеся лазейками в законе для крупных спекуляций на бирже, одновременно предоставлявшие чрезмерные кредиты под залог ценных бумаг. Рокфеллер честил «эпоху чрезмерной уверенности и спекуляции», которая приведет к серьезной очистительной реакции^22.

В сентябре количество денег сократилось, и Рокфеллер положил в несколько нью-йоркских банков облигации, которые могли гарантировать государственные займы – за эту операцию спасения он собрал хорошую комиссию в два процента. В октябре 1907 года паника охватила Уолл-стрит, толпы напуганных вкладчиков выстроились в очереди в банках, чтобы опустошить счета, и Дж. П. Морган поспешил вернуться в Нью-Йорк с собрания англиканской церкви в Ричмонде. 22 октября помощники Моргана изучили бухгалтерию «Никербокер траст», и он решил, что банк безнадежно неплатежеспособен и будет закрыт. В ту ночь, показав необычайное доверие частному лицу, министр финансов Джордж Кортелью встретился в Морганом в отеле на Манхэттене и передал в его распоряжение двадцать пять миллионов долларов правительственных фондов, чтобы сдержать панику. Тогда как Морган выступил импресарио спасательной операции, Рокфеллер предоставил больше частных денег, чем кто-либо еще.

Прослышав о крахе «Никербокера», Гейтс позвонил Рокфеллеру в Покантико рано утром и сказал, что общественное заявление от него могло бы вернуть уверенность. Рокфеллер обдумывал вопрос, стоя в халате, затем позвонил Мелвиллу Э. Стоуну, генеральному менеджеру «Ассошиэйтед Пресс», и сказал – для цитаты, что финансы страны в хорошем состоянии, и, если нужно, он отдаст половину того, что у него есть, на поддержание кредитоспособности страны. Это было беспрецедентное заявление: один гражданин обещал выручить весь Уолл-стрит. На следующее утро, когда эти успокоительные слова перепечатали по всей Америке, репортеры посыпались на поле для гольфа в Покантико. Его спросили, действительно ли он отдаст половину своих ценных бумаг, чтобы остановить панику, и Рокфеллер ответил: «Да, а у меня их не счесть, джентльмены, не счесть»23. Рокфеллер редко хвалился богатством, но здесь это, очевидно, было предназначено, чтобы поднять дух людей. Во время паники самый большой золотой запас и ресурс наличных держал Национальный городской банк, так как Рокфеллер вложил туда десять миллионов долларов. «Они всегда приходят к Дяде Джону, как начинаются неприятности», – заметил Рокфеллер с гордостью^24. Когда 23 октября Дж. П. Морган решил поддержать пошатнувшийся «Траст компани оф Америка», он получил три миллиона долларов на спасение от Джорджа Ф. Бейкера из Первого национального банка и Джеймса Стиллмана из Национального городского банка, последний пользовался деньгами Рокфеллера.

24 октября, впервые за несколько лет, Джон Д. Рокфеллер-старший вошел в двери Бродвей, 26, и занял командный пост. «Я был удивлен, столько людей выдвинулись вперед со времени моего последнего посещения годы назад. Затем я не раз имел случай беседовать со старыми соратниками и многими новичками, и немало был обрадован, убедившись, что былой дух сотрудничества и прежняя гармония остались без изменения в среде служащих»25. Рокфеллер предложил свои услуги Дж. П. Моргану, и его миллионы сформировали часть фонда в двадцать миллионов долларов, которые Морган собрал в тот день, чтобы биржа продолжила работу, предотвращая банкротство по меньшей мере пятидесяти брокерских домов. Какова бы ни была его личная неприязнь к Моргану, Рокфеллер щедро хвалил его руководство во время паники 1907 года. «Его властная личность творила прямо чудеса, – писал он в своих мемуарах. – Он действовал быстро и решительно там, где быстрота и решимость были всего нужнее для спасения потерянного доверия»26.

Несколько членов семьи обратились к Рокфеллеру за помощью, чтобы выстоять в шторм. Он купил акции «Интернешнл харвестер» на четыре с половиной миллиона долларов у лишившихся средств Маккормиков и предоставил огромный заем в семь миллионов брату Уильяму, который по уши увяз в биржевых маневрах. Даже с братом Рокфеллер не мог отказаться от стандартной деловой практики – это уже хорошо выучил Фрэнк – и попросил Уильяма предоставить список ценных бумаг в качестве залога. Но, когда советник Рокфеллера Генри Э. Купер потребовал больше, Рокфеллер иронично напомнил: «Ну же, господин Купер, не будьте слишком строги. Помните, Уильям – очень богатый человек»27.

Даже в разгар бушующей вокруг настоящей паники Рокфеллер отказался надолго отступать от своего ежедневного графика и, проведя день в кабинете, вернулся в Покантико играть в гольф. За утреннюю игру его неоднократно отрывали срочные сообщения, и каждый раз он ехал на велосипеде в каретный сарай, давал обещание выплатить очередную огромную сумму и предотвратить неприятности. Затем возобновлял игру с обычным хладнокровием и безмятежностью.

В панику 1907 года Рокфеллер впервые показал широкой публике, что у него развито чувство долга перед обществом и собрал щедрые похвалы. Он написал родственнику, что газеты «говорили очень приятно и любезно и показали, что значительно ценят наши попытки спасти корабль»28. Некоторое время казалось, что это расположение смягчит антимонопольное рвение против «Стандард Ойл», но надежды вскоре испарились, когда Рокфеллер сказал репортеру: «Неуправляемая политика администрации может иметь только один результат. Она приведет к катастрофе для страны, финансовой депрессии и хаосу»29. Согласно Рокфеллеру, заявление было сделано не для печати, и он сожалел, что репортер по ошибке нарушил торжественную клятву. Комментарий усилил враждебность, которую президент Рузвельт и без того питал к Рокфеллеру, особенно учитывая, что Рокфеллер не приезжал в Белый дом обсудить «Стандард Ойл», постоянно ссылаясь на плохое самочувствие. В частной беседе Рузвельт сказал, что Рокфеллер чувствует себя уязвленным, так как правительство опубликовало о «Стандард Ойл» чистую правду.

* * *

После объявления штрафа Лэндиса «Стандард Ойл» попыталась сменить стратегию и договориться с правительством о компромиссе. В сентябре компания выдвинула следователям соблазнительное предложение: она откроет свою бухгалтерию и выполнит любые рекомендации, гарантирующие выполнение антимонопольных законов, если правительство отзовет иск. Чиновников предложение о мире застигло врасплох. «И правда, поразительное предложение», – написал Джеймс Р. Гарфилд в своем дневнике^30. Но Рузвельт уже был не в настроении для перемирия. «Если у нас уголовное дело против этих людей, – сказал он генеральному прокурору Чарльзу Бонапарту, – мне бы очень не хотелось отказываться от него»31.

Арчболду стоило придерживаться своего примиряющего подхода, но он слишком привык к тяжеловесной политике. Он с откровенной надменностью воспринимал все политические нападки на концерн. Весной и летом 1908 года он провел несколько конфиденциальных встреч с президентом Рузвельтом, организованных сенатором от Орегона Джонатаном Борном. Президент выразил намерение довести дело «Стандард Ойл» до суда. Арчболд верил в его искренность, но также знал, что Рузвельт колеблется. Тогда Арчболд прибег к характерному для него бестактному маневру. В конце октября 1907 года он попросил сенатора Борна передать президенту предложение, что, если правительство пойдет на сделку, «Стандард Ойл» поможет Рузвельту переизбраться в 1908 году. Гарфилд в ужасе назвал это наглое предложение «глупо коррумпированным»32.

Из-за любезного спасительного вмешательства Рокфеллера во время паники, Рузвельт выдержал краткую паузу в нападениях на «Стандард Ойл», затем в январе 1908 года наверстал упущенное. В специальном сообщении Конгрессу он выразил недовольство, что «спекулятивное безрассудство и вопиющая непорядочность кучки богачей» привели к потере финансовой уверенности и осудил «жестокую и бессовестную ловкость» руководства «Стандард Ойл» в противодействии реформам^33. Антимонопольный иск шел своим ходом.

Так как Рокфеллер создал крупнейшую деловую империю конца XIX века, вполне логично, что он столкнулся с крупнейшим антимонопольным иском своих дней. Всего четыреста сорок четыре свидетеля дали показания на одиннадцать миллионов слов; протоколы дела распухли от тысячи трехсот семидесяти четырех документальных свидетельств и заполнили двенадцать тысяч страниц и двадцать один толстый том. «Стандард Ойл», прежде чем все закончилось, также оспорила всего лишь двадцать один антимонопольный иск от штатов от Техаса до Коннектикута, и в результате один историк заметил: «Никогда в истории Соединенных Штатов не было такой масштабной битвы между промышленностью и правительством»34. Расширяя персонал, «Стандард Ойл» наняла Джона Дж. Милберна и М. Ф. Эллиотта с Уолл-стрит, Д. Т. Уотсона из Питтсбурга, Моритца Розенталя из Чикаго и Джона Г. Джонсона из Филадельфии. Со своей стороны министерство юстиции привлекло Чарльза Б. Моррисона, федерального прокурора с севера Иллинойса и Фрэнка Б. Келлога, адвоката из Сент-Пол, чей успех в деле возвысил его до должности государственного секретаря в конце 1920-х годов.

Пока шел процесс, публика представляла Рокфеллера всемогущим кукловодом, дергающим за ниточки Арчболда и других податливых марионеток. Если это чистая фантазия, в чем же действительно заключалось его влияние? Он и правда оказывал ограниченное влияние на стратегию «Стандард Ойл» посредством Генри Клея Фолджера, директора «Стандард Ойл». Фолджер, худой бородатый человек, был дипломатичным и крайне усердным в исполнении своих обязанностей. В отличие от грубоватых дельцов «Стандард Ойл» ранних дней, Фолджер окончил колледж Амхерста как член «Фи Бета Каппа», а затем посещал Юридическую школу Колумбии. Интеллигентный человек, он оставил потомкам Америки лучшую коллекцию первых изданий Шекспира и великолепную библиотеку. Гораздо важнее для Рокфеллера было то, что Фолджер прекрасно играл в гольф и составлял ему компанию на поле каждую среду утром.

В записках Фолджеру об иске Рокфеллер никогда не затрагивал политические или юридические приемы, а в основном обращался к мудреным вычислениям. Рокфеллер хотел доказать, что доходы «Стандард Ойл» никогда не были чрезмерными или вымогательскими. Многие компании разводняли свои акции – то есть выпускали их при раздутой капитализации, – чтобы дивиденды казались обманчиво умеренными. Чтобы сэкономить на налогах и не нарушать закон Огайо, «Стандард Ойл» держала свою капитализацию низкой, что дало обманчиво высокие дивиденды в сорок – пятьдесят процентов в год. Рокфеллер оценивал настоящий уровень дивидендов примерно в шесть-восемь процентов.

Фолджер проанализировал статистику и показал, что при более точно указанной капитализации, отражающей отложенный заработок, дивиденды «Стандард Ойл» были в среднем в два раза выше, чем предполагал Рокфеллер. «Я удивлен, что дивиденды в среднем за последние двадцать пять лет составили тринадцать и восемьдесят шесть сотых процента», – застенчиво признался основатель компании Фолджеру. Рокфеллеру теперь требовалось оправдать более высокую цифру, и он неожиданно обнаружил, что все в пределах допустимого, отметив более крупные доходы «многих других крупных предприятий с меньшими рисками, в том числе «Юнайтед стейтс стил компани»»35. «Деловые люди не сочтут доходы… которые вы показываете, чрезмерными», – сказал он Фолджеру^36. Опасаясь, что у воинствующих антимонополистов взгляды другие, он обещал уничтожить эти обличительные данные. Рокфеллер напомнил Фолджеру о том, что «Стандард Ойл» занижала цены не из альтруизма, а для сдерживания конкуренции и «поддержания наших доходов на таком уровне, чтобы у других не было стимула входить с нами в конкуренцию»37. Это опровергало его частые декларации, что мотивом было предоставить дешевую нефть рабочим людям.

Во время своего правления в «Стандард Ойл» Рокфеллер смягчал публику, в целом поддерживая низкие цены на керосин. Но, когда контроль перешел Арчболду в середине 1890-х годов, тот, пытаясь сбить конкуренцию за океаном, понижал цены за рубежом, повышая их в стране. За десяток лет до ухода Рокфеллера доходность активов треста составляла от одиннадцати до семнадцати процентов. С Арчболдом у руля доходы подскочили от двадцати одного до двадцати семи процентов в 1900–1906 годах. Возможно, это было грамотно с точки зрения коммерции, но очень плохо с точки зрения политики: трест собирал рекордные доходы как раз тогда, когда он меньше всего мог позволить себе ярость общественного мнения. Не случайно серии Иды Тарбелл и антимонопольное регулирование Тедди Рузвельта пришлись на хваткий режим Арчболда. Он был гораздо менее умным монополистом, чем его наставник.

Когда Фрэнк Келлогг допрашивал Рокфеллера в ноябре 1908 года в здании нью-йоркской таможни, значительная часть его вопросов свидетелю касалась ценовой политики «Стандард Ойл». Стоя возле карт, показывающих зоны торговых подразделений «Стандард», Келлогг пытался заманить Рокфеллера в ловушку, чтобы тот признал, что картель поделил Америку на торговые монопольные районы. «Имеет ли «Стандард Ойл, Огайо» границы территории?» – спросил он. «Не имеет», – спокойно ответил Рокфеллер. «Не имела ли она их за последние пять лет?» – спросил Келлогг. «Насколько мне известно, нет, – ответил Рокфеллер. – Ее пространство – это весь мир. В этом ее назначение, освещать мир самым дешевым и лучшим»38. Улыбающийся и невозмутимый Рокфеллер поглядывал на своих адвокатов, которые постоянно опротестовывали вопросы Келлогга.

Келлогг пытался показать, что «Стандард Ойл» регулярно применяла хищническое ценообразование, уничтожала конкурентов, а затем поднимала цены до заоблачных высот. Он подсчитал, что настоящая конкуренция сохранялась менее чем на десяти процентах всех нефтяных рынков и отмечал, что цены на керосин неоправданно поднимались с 1895 года (когда руководство принял Арчболд) до 1906 года, вызывая повсеместное недовольство потребителей. Оправдывая роскошные заработки «Стандард», Рокфеллер привел все доводы – от опасностей возгорания до непредсказуемости бурения и необходимости вкладываться в новые месторождения. На что Келлогг возразил с сарказмом: «Но «Стандард Ойл» все это время выплачивала огромные дивиденды». Устремив взор к небесам, Рокфеллер ответил: «И мы благодарны за это»39.

Пресса писала, что сложно поверить, что этот симпатичный пожилой господин с его неожиданными провалами в памяти и спутанной логикой был устрашающим хищником «Стандард Ойл». «Теперь, когда господин Рокфеллер появился из своего заточения и его можно увидеть в беспощадном свете публичного расследования, он выглядит не таким чудовищем, каким нарисовало его общественное воображение, – заметила одна газета. – Он любезен до сердечности»40. Другая написала: «Если Рокфеллер играл роль, его игра сделала бы честь Урии Хипу. Если же нет, возможно, этого удивительного пожилого человека выставили в ложном свете… и мир должен перед ним извиниться»41. Если бы Рокфеллер открылся в начале карьеры, как он это сделал теперь, не исключено, что ему не пришлось бы сидеть на месте свидетеля.

* * *

Назначив Арчболда преемником, Рокфеллер сделал его на следующие двадцать лет главным властителем мира нефтяной промышленности. Круглолицый, с горящими глазами и вспыльчивый, с крошечным телом и большой головой, Арчболд, сын бедного баптистского священника, часто проносился по коридору, насвистывая гимн «Воины Христовы». Но за этой жизнерадостностью скрывался бешеный характер. Они с Рокфеллером всегда обменивались комплиментами. «Знаете, когда Джон Рокфеллер умрет, – сказал как-то Арчболд, – мир с удивлением узнает, каким великим человеком он был во всем»42. Рокфеллер ответил в том же духе: «[Арчболд] был человеком воображения, храбрости и обладал значительным умением убеждать, у него был талант видеть людей насквозь и иметь дело с ними»43.

И все же, как первое лицо «Стандард Ойл», Арчболд опускался до гораздо более жесткого стиля боя, чем был у Рокфеллера, и свободно подкупал выборных чиновников. Рокфеллер, конечно, не был новичком в таких махинациях, но он участвовал в выплатах неохотно, пусть даже из нелюбви к политикам. Сомнений у Арчболда было меньше, и, когда правительственное регулирование проникло глубже в коммерцию, он решил, что тресту нужно постоянное представительство в Палате представителей и Сенате США.

Первый задокументированный случай подкупа чиновника Арчболдом произошел в 1898 году во время иска Фрэнка Моннетта против «Стандард, Огайо», тогда Арчболд включил в платежную ведомость сенатора от Огайо Джозефа Б. Форакера. Он начал с выплаты пятнадцати тысяч долларов, затем добавил еще четырнадцать тысяч пятьсот через три недели, и за шесть месяцев накрутил общую сумму до сорока четырех тысяч долларов. Форакер, юрисконсульт из Цинциннати и бывший губернатор Огайо, был потрясающим оратором и за свое зажигательное красноречие заработал прозвище «Джо Пожарная сирена». За свои деньги Арчболд получил прекрасное качество. В феврале 1900 года он написал сенатору касательно билля, враждебного «Стандард Ойл»: «Это возмутительно до смешного, но следует за ним присмотреть, и, я надеюсь, не представит сложности убить его»44. Форакер помог покончить с биллем, и Арчболд отправил поздравления: «Прилагаю сертификат на депозит на пятнадцать тысяч долларов… Мне едва ли необходимо говорить, как велико наше удовлетворение от благоприятного исхода дел»45. Сертификаты на депозит было сложнее отследить, чем чеки, они стали излюбленным инструментом политического подкупа.

Другим излюбленным получателем пожертвований «Стандард Ойл» стал Мэтью Куэй, сенатор от Пенсильвании, получивший сорок две тысячи долларов между 1898 и 1902 годами. В одной беззаботной записке Арчболд сообщил Куэю, что прилагает сертификат на депозит в десять тысяч долларов в качестве благодарности за «обольстительные методы» сенатора^46. Очевидно, Арчболд чувствовал себя увереннее с мелкими разбросанными выплатами, так как по другому поводу сообщил Куэю: «Пожалуйста, просите о выплатах, когда необходимо, время от времени, не все сразу»47. Еще одним верным другом треста был член Палаты представителей из западной Пенсильвании Джозеф К. Сибли, позже прозванный «политической сводней Арчболда, агентом соблазнения и коррумпирования общественных деятелей» для «Стандард Ойл» 48. В официальном Вашингтоне Сибли действовал проводником денег «Стандард Ойл» и однажды написал Арчболду: «Республиканец, сенатор США пришел сегодня ко мне за займом в тысячу долларов. Я ответил, что у меня нет, но я постараюсь достать их для него через день-другой. Вы не хотите сделать вложение?»49

Операции треста в Вашингтоне могли бы и не всплыть, если бы не доброе дело, совершенное Арчболдом. У себя в особняке в Тарритауне он взял на работу уважаемого негра дворецкого, Джеймса Уилкинса, у которого был двадцатичетырехлетний ленивый и бездарный сын Уилли. Из симпатии к Уилкинсу Арчболд нанял Уилли посыльным в «Стандард Ойл», когда там работало мало негров, если работали вообще. Уилли любил делать ставки, и ему хронически не хватало денег. Надеясь воспользоваться политической реакцией против «Стандард Ойл», он объединился с Чарльзом Стампом, девятнадцатилетним белым посыльным, и они начали выискивать инкриминирующие документы на столе Арчболда. В декабре 1904 года молодые люди утащили пару телеграмм и связались с Фредом Элдриджем, редактором «Нью-Йорк америкен» Уильяма Рэндольфа Херста; изучив добычу, тот сказал, что она не имеет ценности. Но выразил особую заинтересованность в письмах Арчболда к сенаторам и конгрессменам и дал предприимчивым молодым людям две сотни имен, которые могли бы заинтересовать читателей. Вооруженные списком пожеланий Элдриджа, Стамп и Уилкинс начали после работы прочесывать корреспонденцию Арчболда, а когда находили письма Сили и Форакеру, относили их Элдриджу и торговались по поводу цен. В нескольких случаях они зашли в тупик, и тогда редактор отправлял их «к господину Херсту»50. Шпионаж длился с декабря 1904 года по февраль 1905 года, когда Арчболд обнаружил пропажу политических документов, обвинил Стампа и Уилкинса в краже и выгнал их. Двадцати тысяч пятисот долларов, полученных от Херста, двум молодым предпринимателям хватило, чтобы открыть собственный салун в Гарлеме.

Месяцами Арчболд боялся, что похищенные письма будут опубликованы, и, должно быть, удивлялся, что этого не происходит. Херст хранил обличительные документы в сейфе и ждал подходящего момента. Нападая на тресты, Херст пользовался гибридной ролью народного трибуна, который продвигает собственные имперские интересы, выставляя напоказ своих товарищей по строительству империй. К 1930-м годам Херст занял отчаянно реакционную позицию, но в начале 1900-х годов все еще был защитником народа. Показывая исключительный самоконтроль, Херст не стал публиковать письма, когда избирался против Чарльза Эванса Хьюза, друга Рокфеллера, на пост губернатора Нью-Йорка в 1906 году. «Чарльз, я надеюсь, ты побьешь этого Херста!» – сказал Рокфеллер Хьюзу в тот год^51.

Но в 1908 году Херст поддерживал на выборах Партию независимости, номинировавшую кандидатом в президенты Томаса Л. Хисгена из Массачусетса, производителя смазочных веществ. Хисген когда-то отверг предложение «Стандард Ойл» купить его завод за шестьсот тысяч долларов, и, когда трест отреагировал урезанием цен и попытался уничтожить его, Хисген стал его непримиримым врагом. Херст, помня о письмах Арчболда, выбрал его в качестве кандидата от партии. 17 сентября 1908 году Херст выступил с речью в поддержку Хисгена в Колумбусе, штат Огайо, и заявил, что прямо перед выступлением в его номере в отеле появился незнакомец и вручил ему копии писем Арчболда к некоторым политикам. «Сейчас я зачитаю копии писем, написанных господином Джоном Арчболдом, руководителем «Стандард Ойл», близким знакомым господина Рокфеллера и господина Роджерса», – заявил Херст с большой помпой^52. Затем он произвел национальную сенсацию, прочитав вслух письма, написанные сенатору Форакеру и конгрессмену Сибли. Позже, в речи в Сент-Луисе, он пересказал еще два письма, переписка была опубликована на видном месте в газетах Херста.

Понимая, что не сможет отрицать подлинность писем, Арчболд старался ловко обойти обвинения, заявив, что корреспонденция была «совершенно пристойной»53. Поначалу Форакер притворялся, что выплаты были строго законными и открытыми. «В то время меня привлекали в качестве советника «Стандард Ойл компани», и я полагаю, что компенсация моих услуг была известным фактом, – настаивал он. – По крайней мере, я никогда не прилагал усилий скрывать это»54. Публика на это не купилась, и Форакер и Сибли исчезли из общественной жизни. Но Арчболд на посту «Стандард Ойл» удержался и в следующем году, возможно, чтобы поправить свой потрепанный образ, пожертвовал миллион долларов Сиракузскому университету.

* * *

Скандал с Арчболдом убедил Младшего, что его сомнения, относительно «Стандард Ойл», не являются плодом чрезмерно активного воображения. Многие годы спустя он признал, что изобличение Херста вызвало у него «тошноту». «Именно вокруг политических вкладов было сосредоточено» размышление, стоит ли ему уйти из «Стандард Ойл»55. Более десяти лет, с тех пор как он покинул Браун, Младший с трудом балансировал между бизнесом и филантропией. Коммерция так и не воодушевила его, а скандал Арчболда подтолкнул к настоящей карьере: филантроп на полную ставку.

Решение уйти из «Стандард Ойл» далось так болезненно, что Младший обсудил его только с женой и отцом. Ему необходимо было понять, как выпутаться, не повредив ни отцу, ни организации. Чтобы жить по совести, сказал он отцу, ему нужно уйти из треста и посвятить свою жизнь филантропии. Он также выступил за отстранение Арчболда, но Старший считал, что уволить Арчболда в разгар антимонопольного иска невозможно. Что касается ухода сына, он ответил на удивление спокойно: «Я хочу, чтобы ты поступил, как считаешь правильным»56. То, что отец с уважением отнесся к его желанию покинуть «Стандард Ойл», только укрепило связь между ними.

В качестве уступки отцу или Арчболду Младший выждал больше года. На заседании правления 11 января 1910 года он тихо ушел с поста директора «Стандард Ойл»: таким образом, активное ежедневное участие династии Рокфеллеров в тресте длилось немногим более одного поколения. Два месяца спустя, когда в Вашингтоне был внесен билль об учреждении Фонда Рокфеллера, публика впервые узнала об уходе Младшего, что помогло отделить благотворительную работу семьи от «Стандард Ойл». Сбрасывая все деловые связи, Младший ушел в то же время из «Юнайтед стейтс стил». Он закончил отношения со всеми компаниями, кроме «Америкен линсид» и еще одной компании, которая, по иронии судьбы, запятнает его имя: «Колорадо фьюэл энд айрон компани».

Кажется странным, что разочарование Младшего в Арчболде не умалило его почтения к отцу. Мы знаем, что Арчболд занимался коррупцией у ног хозяина, но Старший не предпринимал никаких усилий, чтобы вывести сына из заблуждения. Очевидно, он не хотел потерять любовь этого молодого человека, чья добродетель оправдывала его собственную жизнь. Возможно, он думал, что Младший не сможет жить в моральной неопределенности, зная, что состояние получено сомнительными методами. Возможно, он чувствовал, что уберегает сына от неспокойных знаний. Или, возможно, он так тщательно оправдал собственное поведение, что видел себя в том же ярком благородном свете, как и его сын. Последняя теория, как представляется, наиболее соответствует оставшейся части его карьеры.

В конечном итоге, чтобы верить, что отец невиновен, а начало коррупции в «Стандард Ойл» положил Арчболд, Младшему требовалось преодолевать себя. Трудно представить, чтобы он ни разу не заподозрил, что некоторым приемам Арчболд научился у Старшего. И откуда Младший знал о невиновности отца? Инстинкт, слепая вера, близкое знакомство с характером отца – все, кроме подробностей его делового пути, который Старший не заботился обсуждать. Если Младший и затаил невысказанные сомнения в этике отца – прошептанные только Эбби глубокой ночью, – скандал с Арчболдом дал ему удобный предлог выскользнуть из «Стандард Ойл», не обвиняя прошлое отца.

Скандал совпал с фазой становления в жизни Младшего, когда он подхватил живительный дух эры прогрессивизма. Вскоре после окончания колледжа Младший присоединился к движению за очистку неблагоустроенного жилья, связавшись с такими реформаторами, как Якоб Риис и Лилиан Уолд, и предложил Гейтсу заняться туберкулезом и трущобами. Прогрессивное движение выступало за постепенные мирные изменения и было пропитано возвышенными идеалами: люди должны быть более здоровыми и лучше образованными, а работа правительства должна строиться больше по деловым принципам. Прогрессивисты задумали безупречно чистый мир управления обществом, где решения принимались бы рационально, исследователями, учеными и экспертами. Для Младшего, человека, который сжимался от ядовитых слов и противостояний, такое чистое правительство позволяло уйти от болезненной партийной политики, очернившей репутацию его отца. А главное, прогрессивисты были хорошо воспитанными, образованными, понимающими людьми, которых можно без смущения пригласить домой к ужину.

В начале 1900-х годов движение нацелилось на идейный вопрос: нью-йоркские бордели, тогда процветающие под защитой Таммани-холл. Во время выборов мэра 1909 года поднялись споры вокруг так называемого белого рабства – трафика молодых женщин, силой втянутых в греховную жизнь. После выборов создали специальное большое жюри для изучения ситуации, и в январе 1910 года судья Томас К. О’Салливан выбрал Младшего его председателем. Протестуя – никогда не посещал этих женщин и крайне несведущ в данном вопросе, – Младший попытался уклониться, но судья отрезал: «Ваш долг перед городом внести свой вклад в истребление гнусных практик, которые, как говорят, существуют»57.

Назначение Младшего было спланировано. Боссы Таммани решили, что он слабый и бесхребетный, слишком добропорядочный для изучения полусвета, и его большое жюри месяц посидит и выдаст безобидные рекомендации. Но этого не произошло, Младший погрузился в работу с фантастической энергией. «Я в жизни столько не работал, – сказал он. – Я был на работе утром, в полдень и вечером»58. Дело затронуло его очень глубоко, он жаждал преодолеть увечащее ощущение своего дилетантства и стать хоть в чем-то экспертом. Жюри по белому рабству позволяло ему доказать, что он не просто доверенный слуга отца, и приобрести индивидуальность. Выступив из тени Старшего, Младший создал себя как реформатора, встав рядом с Идами Тарбелл и Генри Демарестами Ллойдами этого мира.

Младший исследовал мрачный мир борделей Манхэттена на некотором расстоянии, как будто боялся поддаться их запретному очарованию. Позже он сделал поразительное признание: «Когда я расследовал пороки в Нью-Йорке, я не поговорил ни с одной проституткой»59. Но, прикрываясь щитом научного исследования, он опросил бесчисленное множество специалистов и стал крайне компетентен. Так как поверхностные ответы он не принимал, его большое жюри проработало не один месяц, а шесть. Когда он представил описание с пятьюдесятью четырьмя обвинительными актами, судья О’Салливан пришел в ужас и начал жарко спорить. «Когда О’Салливан обнаружил, что я собирался сделать, он сильно испугался, потому что это означало, что планы Таммани-холл потерпели неудачу», – вспоминал Младший^60. Работа большого жюри была печальным образом сведена к нулю, когда мэр Уильям Гейнор – теперь и сам воюющий с Таммани-холл – не предпринял действий по результатам, и большинство обвинений завершились оправданием. Несмотря на этот финал, Младший занял совершенно новое место в анналах Рокфеллера: гражданского героя. Он не просто богатый простак, которым могут помыкать лидеры партий, он выдвинулся как значимая личность в своем праве.

Жюри по белому рабству оказало на Младшего серьезное влияние. Когда город не последовал рекомендациям жюри, Младший проконсультировался с сотней экспертов, о том, как решить проблему. (Одним из тех, кто произвел на него большое впечатление, был молодой Реймонд Б. Фосдик, искоренивший муниципальную коррупцию при двух мэрах; Фосдик позже стал президентом Фонда Рокфеллера и официальным биографом Младшего.) В мае 1913 года Младший устроил и лично финансировал Бюро по социальной гигиене, которое в течение двадцати пяти лет изучало беды урбанизации, начиная от венерических заболеваний и отсутствия контроля за рождаемостью до наркотической зависимости. Сетти с гордостью отправила ему двадцать пять тысяч долларов на развитие в стране образования по сексуальной гигиене для студенток. Младший работал с Джейкобом Шиффом и Полом Варбургом по защите молодых евреек из Нижнего Ист-Сайда от сутенеров. Молодой наследник Рокфеллера долго пребывал в тени, а теперь показывал готовность заняться сложными социальными вопросами и вложить в их развитие свои деньги. Чем больше зла люди приписывали его отцу, тем больше он работал, добиваясь невозможной чистоты.

* * *

Ожидая вердикт по антимонопольному делу против «Стандард Ойл», Джон Д. Рокфеллер-старший впал в нехарактерную для него меланхолию. Работая над «Случайными воспоминаниями», он насчитал более шестидесяти имен умерших коллег. Генри Роджерс умер в мае 1909 года после инсульта, оставив состояние, оцененное в сорок один миллион долларов, и, вероятно, служба в память о нем стала последним поводом для Рокфеллера зайти на Бродвей, 26. Титан теперь остался одним из последних ветеранов ранних дней Ойл-Крик, и ему приходилось размышлять о том, что правительство собирается перечеркнуть десятилетия его труда.

Пытаясь предсказать вердикт, Рокфеллер, обычно убежденный реалист, ударился в самые радужные надежды. После выборов 1908 года он с облегчением освободился от Тедди Рузвельта, который передал номинацию республиканцев своему дородному военному министру Уильяму Говарду Тафту. 29 октября 1908 года появившись разодетым на Бродвей, 26, Рокфеллер поддержал выдвижение Тафта в президенты. «Он не тот человек, по моим суждениям, чтобы осмеливаться на поспешные эксперименты или препятствовать возвращению процветания, отстаивая меры губительные для промышленного прогресса». Недовольный этим неявным подкопом под него, Тедди Рузвельт потешался над заявлением Рокфеллера: «Совершенно осязаемая и очевидная уловка со стороны людей «Стандард Ойл» навредить Тафту»61.

После победы Тафта на выборах над Уильямом Дженнингсом Брайаном – который сказал, что Рокфеллера следует отправить в тюрьму, – Рокфеллер, естественно, отправил поздравления избранному президенту. Пресса намекнула, что Тафт может быть враждебен по отношению к «Стандард Ойл», но Рокфеллер запротестовал, сказав Генри Фолджеру, что «Я не могу поверить, это не более чем пустая сплетня»62. Тафту нравился Рокфеллер лично, но он питал отвращение к тресту. Позже он написал: «Это действительно был осьминог, державший отрасль в своих щупальцах, он позволил существовать немногим выжившим независимым фирмам и терпел их, чтобы сохранить видимость конкуренции»63. Многие промышленники надеялись, что антимонопольные преследования при Тафте ослабеют, но на деле он начал шестьдесят пять судебных дел, еще больше, чем сорок четыре, внесенные Рузвельтом. Пока шел антимонопольный процесс, Рокфеллер сильно недооценивал общественную неприязнь к «Стандард Ойл», и только в августе 1909 года он сказал Гарольду Маккормику, что он перестал на некоторое время давать интервью, потому что «настроения значительно изменились в нашу пользу»64.

Три месяца спустя федеральный окружной суд в Сент-Луисе единогласно постановил, что «Стандард Ойл, Нью-Джерси» и тридцать семь ее дочерних компаний нарушили антитрестовский закон Шермана; холдинговой компании было дано тридцать дней, чтобы отделить от себя подконтрольные фирмы. Тафт поздравил Фрэнка Келлогга с «полной победой», тогда как Тедди Рузвельт, будучи на сафари в Африке, где он забил достаточно животных, чтобы разорить небольшой зоопарк, сообщил о своем восторге, назвав вердикт «одним из важнейших триумфов в борьбе за благопристойность в нашей стране»65.

Хотя трест немедленно подал апелляцию в Верховный суд, с приближением дня окончательного вердикта на Бродвей, 26, воцарилось глубокое уныние. Тем временем против подвергшейся бичеванию монополии шло одно правительственное решение. В 1909 году Конгресс во многом аннулировал пошлину, которая защищала трест от заграничной конкуренции; военный министр прекратил покупку у него нефтепродуктов; и президент законсервировал богатую нефтью территорию. Когда в 1910 году пути Рокфеллера с Тафтом пересеклись во время пребывания в отеле «Бон Эр» в Огасте, штат Джорджия, они договорились поиграть в гольф, но госпожа Тафт, опасаясь плохой огласки, уговорила президента отменить игру. В другом случае – когда первая леди не подглядывала, – Рокфеллер попросил президента приветствовать свою пятилетнюю внучку Матильду Мак-Кормик. К восторгу Рокфеллера, огромный Тафт подкинул очаровательную девочку с длинными кудряшками высоко в воздух.

К весне 1911 года ожидание решения Верховного суда казалось бесконечным, и даже президент ворчал на черепашью скорость. Так как один из судий умер, и состав суда изменился, доказательства пришлось заслушать дважды. 25 апреля 1911 года Младший передал отцу прогноз сенатора Олдрича: «Он склонен полагать, что решение будет вынесено против компании, но думает, что Суд четко определит закон и укажет законный путь управления крупными корпорациями»66. Сенатор, должно быть, имел превосходные источники информации.

После сорок одного года существования «Стандард Ойл» пришел конец, быстро, неожиданно и неотвратимо. В шестнадцать часов 15 мая 1911 года председатель Верховного суда Эдвард Уайт сообщил засыпающему залу заседаний: «Я должен объявить мнение Суда по № 398, Соединенные Штаты против «Стандард Ойл компани»67. Зал сразу встрепенулся в ожидании, сенаторы и конгрессмены поспешили внутрь услышать вердикт. Следующие сорок девять минут Уайт зачитывал заключение из двадцати тысяч слов таким тихим монотонным голосом, что другие судьи наклонялись к нему и просили говорить громче. Своим судьбоносным бормотанием Уайт подтвердил решение разделить «Стандард Ойл», компании было дано шесть месяцев, чтобы избавиться от подконтрольных компаний, а его должностным лицам было запрещено восстанавливать монополию. Так завершилось самое долгое моралите в американской истории бизнеса.

Рокфеллер отреагировал с напускной беззаботностью. Он играл в гольф в Покантико с отцом Дж. П. Ленноном из Католической церкви Тарритауна, когда узнал о решении, и не выглядел особенно взволнованным. «Отец Леннон, – спросил он, – у вас есть деньги?» Священник сказал, что нет, затем спросил, а что? «Покупайте «Стандард Ойл»», – ответил Рокфеллер, что оказалось очень здравым советом^68. Бывшим партнерам он отправил грустный причудливый некролог, начинавшийся со слов: «Дорогие, мы должны подчиниться Верховному суду. Наша великолепная счастливая семья должна распасться»69. Намереваясь, как всегда, игнорировать плохие новости, Рокфеллер отказался читать знаменитое решение, разрушившее его империю, – как и следовало ожидать.

Антимонопольный иск против «Стандард» стал проверкой, справится ли американская судебная система с новыми агломерациями богатства и сможет ли сдержать их эксцессы. Парадоксальным образом выяснилось, что вмешательство государства иногда необходимо, чтобы обеспечить неограниченную конкуренцию. Регулирование не только не оказалось неизбежно вредным для коммерческой деятельности, но могло и помочь ей. Решение 1911 года ни в коем случае не стало откровенным триумфом реформаторов, многие из них сочли его постыдным предательством. Сенатор Роберт Лафоллет, стоявший в зале суда, когда судья Уайт зачитывал вердикт, сказал впоследствии репортерам: «Боюсь, что суд сделал именно то, что от него хотели тресты, а Конгресс стабильно отказывался делать»70. Ему вторил Уильям Дженнингс Брайан, заявивший, что Верховный судья Уайт «ждал пятнадцать лет, чтобы взять их под свое крыло и рассказать, как спастись» 71.

Уайт в течение пятнадцати лет тщетно отстаивал доктрину «разумного подхода», когда незаконными объявлялись бы не любые объединения, ограничивающие торговлю, а только необоснованные и нарушающие интересы общества. Доктрина значительно расширяла судейское усмотрение и открывала лазейку достаточно широко, чтобы в нее проскочили многие тресты. Верховный судья Джон Харлан, в одиноком протесте, стучал по скамье и обвинял своих собратьев судий, что они вставили «в антимонопольный акт слова, которых Конгресс туда не вставлял»72. Он добавил с насмешкой: «Теперь можете ограничивать коммерцию, при условии, что вы разумно к ней подходите; смотрите только, чтобы сдержанность не оказалось чрезмерной»73. Решение во многом увязывалось с верой Тедди Рузвельта, что правительство должно держать в узде безответственные тресты, но не вмешиваться в хорошие. Более строгие реформаторы были правы, считая это, в лучшем случае, частичной победой.

* * *

Как это часто бывает с политикой и рынками, к моменту решения Верховного суда 1911 года эволюция рынка уже разъедала доминирование треста. С окончательным слиянием «Роял Датч» и «Шелл» в 1907 году «Стандард Ойл» наконец встретилась с достойным противником за границей, «Англо-персидская нефтяная компания» открывала новые богатые месторождения на Ближнем Востоке. Дома все больше нефти лилось в Техасе, Оклахоме, Калифорнии, Канзасе и Иллинойсе, позволяя уверенным новичкам втиснуться клином. Если в 1899 году трест качал тридцать два процента американской сырой нефти, к 1911 году его доля упала до четырнадцати. Даже переработка, традиционно сильный сегмент «Стандард», нырнул с восьмидесяти шести процентов доли рынка до семидесяти за пять лет до распада.

Автомобиль перестроил промышленность радикально: в 1910 году продажи бензина впервые превысили объем продаж керосина и других осветительных масел. В 1908 году Уильям К. Дюрант запустил «Дженерал моторс корпорейшн», и в тот же год Генри Форд выпустил первую «Модель Т». Владение автомобилями вскоре резко выросло, до двух с половиной миллионов машин к 1915 году и затем девяти миллионов двухсот тысяч – к 1920-му. Хотя в 1907 году первую заправочную станцию создала «Стандард Ойл, Калифорния», трест не являлся первопроходцем в этой области, а сеть заправочных станций на всю страну оказалась бы слишком обширным предприятием для монополии одной компании.

Тех, кто рассматривал роспуск «Стандард Ойл» как заслуженное наказание Рокфеллеру, ждал неприятный сюрприз: удар оказался самым удачным в его карьере. Как раз из-за проигранного антимонопольного иска Рокфеллер превратился из просто миллионера, владеющего в 1911 году, по приблизительным оценкам, тремя стами миллионами долларов, чуть ли не в первого в истории миллиардера. В декабре 1911 года он наконец смог отделаться от поста президента «Стандард Ойл», но сохранил свои громадные пакеты акций. Как владелец примерно четверти акций старого треста, Рокфеллер теперь получил четверть доли новой «Стандард Ойл», «Нью-Джерси» плюс по четверти в каждой из тридцати пяти независимых компаний, созданных решением суда. И это не учитывало нефтяные акции, которые он дал СВО, Чикагскому университету и другим получателям своих пожертвований.

Поначалу инвесторы не знали, как оценивать акции этих составных частей «Стандард Ойл», так как Рокфеллер не выпускал акции на Нью-Йоркскую фондовую биржу, а старый трест никогда не выпускал отчеты для акционеров. Одно из изданий Уолл-стрит перед самыми торгами предупредило, что стоимость новых компаний это «чистейшей воды догадки»74. Однако вскоре стало очевидно, что Рокфеллер был крайне консервативен в капитализации «Стандард Ойл» и что отделившиеся компании полным полны скрытыми активами. Настоящую борьбу за акции вызвали и другие факторы. Годами акции «Стандард Ойл, Нью-Джерси» сдерживало антимонопольное законодательство, но теперь разбирательства завершились, и их стоимость подскочила вверх больше обычного. А резкий рост автомобильной промышленности создал уверенность в бесконечных перспективах роста отрасли, которую пятьдесят лет затеняли пророчества о скорой гибели.

Когда 1 декабря 1911 года открылись торги, у публики проснулся ненасытный аппетит к новым фирмам, особенно, когда они объявили дивиденды в среднем в пять и три десятых процента от прежней стоимости капитала «Стандард Ойл». Как будто радуясь возможности подразнить борцов с трестами, инвесторы подняли акции до безумных уровней. С января по октябрь 1912 года «Стандард Ойл, Нью-Джерси» подскочила с трехсот шестидесяти до пятисот девяноста пяти; «Стандард, Нью-Йорк» поднялась с двухсот шестидесяти до пятисот восьмидесяти; а «Стандард, Индиана» с трех с половиной до девяти с половиной. Благодаря этому ошеломляющему росту, чистая стоимость активов Рокфеллера достигла пика в девятьсот миллионов долларов в 1913 году – более тринадцати миллиардов в долларах 1996 года. (Чтобы представить соотношение этих девятисот миллионов долларов, общий национальный долг Соединенных Штатов в тот год составил миллиард двести тысяч долларов, что эквивалентно трем процентам ВНП; федеральные расходы составляли всего семьсот пятнадцать миллионов долларов.) Как позже объяснил Младший, у его отца никогда не было миллиарда долларов в отдельно взятый момент, хотя через его руки проходили суммы и гораздо крупнее. За десять лет после роспуска «Стандард Ойл» в 1911 году, активы составляющих компаний повысились в цене в четыре раза. Кроме таланта предпринимателя Рокфеллеру сопутствовала значительная доля везения в жизни, и на покое он сделал больше денег, чем на работе.

Из-за стремительного роста компаний «Стандард» казалось, что тихий Рокфеллер опять перехитрил страну. Газеты начали публиковать ежедневные сводки его богатства – не вполне та кара, на которую рассчитывал Вашингтон. Как сказал Джордж Перкинс, бывший партнер Дж. П. Моргана, своему другу, Уолл-стрит «смеялась в кулак, глядя на то, что происходит»75. Больше всех был раздражен Тедди Рузвельт, вернувшийся в президентскую гонку в 1912 году как кандидат от своей третьей Прогрессивной партии. Он вновь набрасывался на «Стандард Ойл» и ревел: «Цена акций поднялась больше, чем на сто процентов, поэтому состояния господина Рокфеллера и его соратников на самом деле удвоились. Не удивительно, молитва Уолл-стрит теперь «О, милосердное провидение, дай нам еще одну ликвидацию»»76.

В вечной гонке за звание самого богатого человека мира Рокфеллер теперь оставил Эндрю Карнеги далеко позади и, вероятно, имел раза в два больше денег. (Точно сравнить сложно, так как оба много отдавали на благотворительность.) Тем не менее Рокфеллер и Карнеги сохранили сердечные, хотя и не близкие отношения. В 1912 году, направляясь в Вашингтон давать показания, Карнеги заехал в Кайкат и нашел, что Рокфеллер «высокий, худой улыбается и светится». Карнеги все еще смаковал уверенность, что перехитрил Рокфеллера в их старой сделке с Месаби, так как впоследствии написал другу: «Несомненно, мне доставила наслаждение встреча с пожилым джентльменом. Но я не стал упоминать о руде, которую купил у него»77.

Убедить скептически настроенную публику, что тридцать четыре новые компании и их семьдесят тысяч сотрудников не организуют новый заговор было сложно. Дж. П. Морган, услышав о решении 1911 года, спросил: «Как, черт возьми, какой-то суд собирается принудить человека конкурировать с самим собой?»78 Многие компании, получившие независимость, были достаточно сильны, чтобы внушать страх сами по себе. «Стандард Ойл, Нью-Джерси» осталась самой крупной нефтяной компанией мира, по размерам среди американских предприятий уступала лишь «Юнайтед стейтс стил» и сохранила сорок три процента стоимости старого треста. Из отделившихся компаний пять входили в двести крупнейших промышленных предприятий страны. Так как все фирмы сохранили прежних владельцев, было сложно рассчитывать на активную конкуренцию. Рузвельт жаловался: «Компании все под тем же контролем или, по крайней мере, работают так тесно, что эффект в точности тот же самый^79.

По поводу выполнения решения 1911 года Рокфеллер произнес все правильные слова. 8 сентября 1911 года он сказал Арчболду: «Мы сделаем все возможное, чтобы выполнить все требования правительства, и, если от остальных потребуют не меньше, вероятно, это и правда приведет к реформе»80. Но он тихо старался помешать роспуску, предложив, чтобы руководители компаний «Стандард Ойл» встречались на Бродвей, 26, каждое утро в десять тридцать, чтобы сохранить дружеские отношения и обмениваться информацией. (Из юридических соображений всех предупредили не обмениваться мыслями на бумаге.) То, что обе компании, «Стандард Ойл, Нью-Джерси», возглавляемая Арчболдом, и «Стандард Ойл, Нью-Йорк», возглавляемая Фолджером, оставили свои представительства в том же старом здании, многое говорило об их отношениях.

Следующее десятилетие роспуск треста часто казался обманом. Компании «Стандард» продолжали делить страну на одиннадцать торговых зон, продавая те же марки товара и не конкурируя по ценам. Бывшим коллегам потребовалось много времени, чтобы начать рассматривать друг друга как конкурентов и заходить на территории друг друга. Многие критики считали, что для предотвращения сообщничества правительству следовало сделать одну из трех вещей: оставить трест как есть и регулировать его; вынудить акционеров взять акции только одной из тридцати четырех фирм; или создать полностью интегрированные компании, у которых не было бы необходимости полагаться на другие предприятия «Стандард». Например, «Стандард, Нью-Джерси», унаследовала обширную нефтеперерабатывающую систему, но без сырой нефти, что вынуждало ее к тесному сотрудничеству, чтобы исправить перекос.

Старый охранник на Бродвей, 26, оплакивал уход треста, но некоторые «младотурки» в новых компаниях были полны радости. Многим директорам «Стандард Ойл» было за шестьдесят лет. Это держало организации в старческом темпе, сдерживая молодых творческих мужчин, в то время, когда требовалось быстро адаптироваться к эпохе машин. Один из таких невероятных вольнодумцев, доктор Уильям М. Бартон из «Стандард Ойл, Индиана», считал, что Рузвельт и Тафт оказали неоценимую услугу. После расчленения 1911 года он сказал: «Это чувствовалось во всем – молодым дали шанс»81. Бартон, свободный от веса бюрократии, в 1913 году запатентовал исключительно ценный процесс «крекинга» сырой нефти – способ переработки, дающий гораздо более высокий процент бензина. Благодаря открытию на «Стандард, Индиана» обрушилось множество выплат за права от других нефтяных компаний. Сохраняя полный контроль над технологией до 1921 года, «Стандард, Индиана» требовала у своих двоюродных компаний продавать «крекинг»-бензин только в пределах их торговых зон до 1911 года, что еще десятилетие сохраняло структуру треста.

Вечная заслуга Рокфеллера в том, что так много компаний «Стандард Ойл» процветало до конца века, контролируя значительную долю и американской, и мировой нефтяной промышленности. Приемных детей Рокфеллера будут видеть везде: «Стандард Ойл, Нью-Джерси» («Эксон»), «Стандард Ойл, Нью-Йорк» («Мобил»), «Стандард Ойл, Индиана» («Амоко»), «Стандард Ойл, Калифорния» («Шеврон»), «Атлантик рифайнинг» (АРКО и затем «Сан»), «Континентал ойл» («Коноко»), сегодня подразделение «Дюпон» и «Чизбро-Пондз», которая начинала с переработки вазелина. Три отпрыска – «Эксон», «Мобил» и «Шеврон» – войдут в группу «Семи сестер», доминирующую в нефтяной промышленности мира ХХ века; четвертая сестра, «Бритиш Петролеум», позже поглотила «Стандард Ойл, Огайо», тогда известную как «Согайо». Разумеется, это не входило в планы антимонополистов, но они помогли сохранить наследие Рокфеллера для потомков и, несомненно, сделали его самым богатым человеком мира.

Глава 28

Трест благотворительности

Национальная жажда бензина привела к дикому росту стоимости его акций в компаниях «Стандард Ойл», и было естественно, что у нефтяного короля разовьется страсть к автомобилям. Еще в 1904 году он держал автомобиль «Пирлесс» в Покантико. В 1910-е годы машины начали заполнять его каменный каретный сарай наравне со старомодными повозками и экипажами. Рокфеллера с молодости возбуждала скорость и движение, он устраивал гонки на лошадях по Юклид-авеню, а теперь совершал ежедневные выезды на машине за пятьдесят миль (ок. 80 км) или дальше. Но по-настоящему захватил его воображение мощный, сверкающий открытый автомобиль «Крейн-Симплекс» 1918 года. Удобный автомобиль, темно-красного цвета, с широкими подножками и шикарным интерьером с обшивкой из черной кожи, большой, как круизный корабль, мягко шел по ухабистым проселочным дорогам.

«Крейн-Симплекс» с удобством размещал семь человек, и Рокфеллер превратил дневные выезды в тщательно спланированные выходы в свет, рассказывая каждому, где сидеть, и сообщая шоферу точный маршрут. Рокфеллер всегда сидел посередине заднего сидения, как король на троне в своем передвижном дворе. Как и в игре в гольф, во время дневных выездов не позволялось вести личных или серьезных разговоров, только поддерживать обязательную веселость. Когда огромная машина шла по сельским дорогам, поднимая клубы пыли и обдувая пассажиров ветерком, Рокфеллер напевал, пел духовные гимны, посвистывал или шутил. Он стал распорядителем этих экскурсий, расслабленным и жизнерадостным, часто откидывался назад и мечтал, – но не оставлял состязательных инстинктов. Если мимо проносился молодой умник, Рокфеллер молча впитывал вызов, затем наклонялся вперед и спокойно инструктировал шофера: «Филипс!» «Да, сэр», – «Как быстро мы едем?» – «Тридцать три, сэр». – «Мы могли бы ехать немного быстрее?» Медленно, но неумолимо стрелка спидометра шла вверх, пока молодого автомобилиста не обгоняли – тогда Рокфеллер решительно и бесстрастно смотрел вперед, ничем не выдавая радости триумфа^1. В этих поездках Рокфеллер засекал время по часам, и ему нравилось устанавливать новые рекорды скорости. «Филипс, – говорил он, – мы добрались до города в понедельник за час семнадцать минут. Посмотрим, что мы сможем сделать сегодня»2. Филипс улыбался, отдавал честь и шел на рекорд.

Автомобиль часто останавливался у лугов, и Рокфеллер с гостями могли отдохнуть на траве. Рокфеллер счастливо болтал с фермерами, если те оказывались поблизости, задавал им вопросы о семенах или удобрениях и передавал подсказки управляющим своих владений. Это был один из многих признаков, что в поздние годы Рокфеллер тянулся к невинным радостям пасторального детства. «Меня расстраивает склонность толпиться в городах, очень расстраивает, – сказал он однажды Библейскому классу. – Все не так, как пятьдесят лет назад, когда я был мальчиком. Сдается мне, когда города вырастут еще больше, страна в целом станет слабее»3. Он любил гулять по деревне Покантико в своем костюме для гольфа, с тросточкой в руках и мимоходом беседовать с соседями. Каждый год на свой день рождения он приглашал местных детей в Кайкат и там выставлял огромные горы мороженого, играл духовой оркестр, а над головой развивались флаги. Не соблюдая строгий образ делового человека, он даже становился на четвереньки и играл с детьми. В поздние годы эта легкость с детьми стала одной из его заметных черт.

При всей праздной легкости жизни на покое, Рокфеллера никогда не покидало чувство опасности, подстерегающей в тени. В 1912 году он получил угрозы от «Черной руки», сицилийского и итало-американского тайного общества, шантажистов и террористов. В качестве мер предосторожности Младший, Эбби и дети перебрались в Лейквуд на осень, а в Покантико усилились меры безопасности. Старший воспринял угрозы достаточно серьезно, в Кайкате установили специальную сигнализацию с кнопкой у него под подушкой. Если он слышал воров или необъяснимые шумы, он нажимал кнопку, и в деревьях, в трех или четырех местах, начинали мигать маленькие незаметные лампочки; ночной охранник затем перезванивал Рокфеллеру, убедиться, что он в безопасности.

Значительную часть свободного времени Рокфеллер уделял религии. Перед завтраком он с трепетом читал молитву, затем зачитывал вслух страницу из «Моих ежедневных размышлений на круглый год» преподобного Джона Генри Джоветта, сторонника жесткого бескомпромиссного христианства, предостерегающего читателей от гордыни, вожделении и жадности. Джоветт проповедовал стоическое спокойствие перед лицом ненависти и предупреждал, как опасно таить обиду на врагов – этот совет Рокфеллер, должно быть, принял близко к сердцу. За завтраком гостям предлагалось читать поэмы или избранные отрывки из Нового Завета. Перед сном Рокфеллер обращался за утешением еще к одной книге проповедей под названием «Добрая ночь оптимиста», так что дни его скрепляло утешение религии.

Рокфеллер чувствовал, что годы его отставки окутаны добродетельностью, но американский народ никогда толком в это не верил. При всей хорошей работе Рокфеллеровского института медицинских исследований и Совета по всеобщему образованию, основателя все еще обвиняли в том, что он копит богатство. Газеты применяли собственное сильное давление, показывая, что его дары никогда не были сравнимы с дарами Эндрю Карнеги и не соответствуют его растущему состоянию. Один статистик в 1906 году подсчитал, что, если Рокфеллер просто будет получать проценты со своих денег, через тридцать лет он будет сидеть на груде из девяноста миллиардов долларов.

Еще в 1901 году Рокфеллер осознал, что ему необходимо создать фонд такого масштаба, чтобы он затмил все, сделанное ранее, и он играл с идеей учреждения благотворительного треста: «Так давайте положим основание учреждению, тресту, пригласим директоров, способных поставить своей жизненной задачей, при нашем личном содействии, повести это предприятие благотворительных учреждений по продуктивному и верному пути»4. Фредерик Гейтс оживил идею в июне 1906 года, написав Рокфеллеру: «Я жил с вашим огромным состоянием каждый день в течение пятнадцати лет. Я посвящал ему, его увеличению и применению все мои мысли, пока оно не стало частью меня, как будто моим».5 Собрав все свое красноречие, Гейтс гремел: «Ваше состояние нарастает, нарастает, как лавина! Вам нужно успевать за ним! Его следует раздавать быстрее, чем оно растет! Если этого не сделать, эта лавина накроет вас, и ваших детей, и детей ваших детей»6. Если Рокфеллер не будет действовать быстро, пророчил Гейтс, его наследники растратят деньги или будут отравлены их властью. Решение он предлагал следующее: создать «постоянные благотворительные организации на благо человечества», которые давали бы деньги на образование, науку, искусство, сельское хозяйство, религию и даже гражданское мужество^7. Эти тресты представляли бы собой нечто новое в американском обществе: частные деньги под управлением компетентных попечителей для народного блага. «Фонды следует сделать такими крупными, что человек, ставший попечителем одного из них, сразу же превращался бы в общественного деятеля, – объяснял Гейтс. – Они должны быть такими крупными, что их управление станет вопросом общественной заботы, общественного запроса и открытой критики»8.

Концепцию благотворительных трестов изобрел не Рокфеллер; подобные тресты создавали Бенджамин Франклин, Стивен Жирар и Питер Купер. Рокфеллер привнес в эту идею беспрецедентные масштаб и диапазон. Пока он размышлял в 1906 году о формировании гигантского фонда, Маргарет Оливия Сейдж, вдова финансиста Рассела Сейджа, собралась основать фонд, который исследовал бы положение работающих женщин и социальные беды, порожденные современной жизнью. Младший хвалил такие проекты, как лучший способ развивать идеи, близкие семье. Отцу он предложил создать один трест для продвижения христианской цивилизации за границей, второй – чтобы делать то же самое дома, третий – для снабжения деньгами Чикагского университета, СВО и РИМИ. Советы были бы небольшими, и в них работали бы примерно пять человек, родных и близких Рокфеллеров. Сколь бы ни было ограниченным видение за этим планом, оно набрасывало контуры нового подхода к филантропии. Не удивительно, что архитектор «Стандард Ойл» был сторонником создания одного гигантского фонда, в котором он сохранил бы право вето. Опять же, масштаб состояния Рокфеллера требовал изобретения новых форм управления им.

Опасаясь, что лицензия штата для Фонда Рокфеллера может утратить силу по прихоти неблагоприятного местного законодательства, Младший и Гейтс нацелились на более престижную федеральную лицензию для нового фонда, подобно полученной СВО в 1903 году. Рокфеллеры подождали до начала 1908 года, затем сделали запрос в Вашингтоне, возможно, надеясь с выгодой использовать репутацию после участия Старшего в смягчении паники 1907 года. Случайно, отправившись в Огасту, штат Джорджия, играть в гольф, Рокфеллер встретил в поезде сенатора Тилмана, Бена «Сенные вилы», от Южной Каролины и неожиданно очаровал этого критика. Младший обрадовался счастливой случайности: «Сенатор Тилман раньше был одним из главных противников билля. Если он благоволит к нему, он сможет лучше справиться с радикалами, чем кто-либо другой»9.

29 июня 1909 года Рокфеллер переписал семьдесят три тысячи акций «Стандард Ойл, Нью-Джерси», стоимостью пятьдесят миллионов долларов трем попечителям: Младшему, Гейтсу и Гарольду Мак-Кормику. Это должно было стать первым платежом от изначального целевого капитала в сто миллионов долларов планируемого Фонда Рокфеллера. Уговорить Сенат США дать лицензию на необлагаемый налогом фонд среди суматохи федерального антимонопольного иска против «Стандард Ойл» оказалось хитрой задачей. Как законодатели объяснят своим недоумевающим избирателям, что средства, полученные преступным путем, о которых теперь говорят в суде, следует почтить федеральной лицензией? Билль, представленный в Сенате в марте 1910 года, угрожал вызвать больше общественной неприязни к Рокфеллерам, чем смягчить. Всего через неделю адвокаты «Стандард Ойл» подали материалы дела в Верховный суд с апелляцией, смешав два события в общественном мнении, и два Рокфеллера, откровенно злой и откровенно добрый, оказались выставлены бок о бок.

Лицензия шла в Конгрессе тернистым путем. В соответствии со схемой Университета Джона Хопкинса Рокфеллер выступал за неограниченную лицензию, допускающую большую гибкость. «Вечность – это очень долго» – любил повторять он, не желая обременять будущих руководителей фонда устаревшими предписаниями^10. Гейтс в связи с этим намеренно заложил туманную миссию Фонда Рокфеллера: «способствовать благополучию человечества по всему миру»11. Критики быстро предположили, что туманная лицензия дает Рокфеллеру карт-бланш и позволяет манипулировать фондом, как ему удобно. На самом деле расплывчатость была рассчитана на то, чтобы освободить новый фонд от влияния его основателя. Сутью новшества было сделать его огромным, глобальным и всеобщим – чтобы деньги могли пойти в любое место и могли сделать все, что угодно. Но многие газеты видели в расплывчатости прозрачный занавес, за которым злой гений «Стандард Ойл» может творить свои злодеяния. Другие утверждали, что фонд это хитроумный рекламный ход, призванный отбивать дурной запах у имени Рокфеллера. Изобличая лицензию, одна газета назвала планируемую организацию «гигантской филантропией, с помощью которой старый Рокфеллер рассчитывает протиснуть себя, сына, своих откормленных студентов колледжа и их верблюдов, груженных «запятнанными деньгами», сквозь игольное ушко»12.

Лицензия возмутила Генерального прокурора Джорджа В. Уикершема, которому было поручено преследование «Стандард Ойл». В феврале 1911 года он выразил протест президенту Тафту:

«Билль наделяет небольшую группу людей, абсолютно контролирующую доход в сто миллионов долларов или более на общие неопределенные цели, властью, которая может оказаться в высшей степени коррумпирована… Следовательно, приемлемо ли, что теперь, когда Соединенные Штаты ищут способ через суд уничтожить огромное скопление богатства, созданное господином Рокфеллером… Конгресс Соединенных Штатов помог в принятии закона, создающего и увековечивающего его имя в организации, которая будет держать значительную долю этого огромного богатства и распоряжаться ей?»13

Тафт принял во внимание его точку зрения. «Я согласен с вашей… характеристикой предложенного акта о создании организации Джона Д. Рокфеллера»14.

Но Тафт эти колкости оставил для внутреннего потребления, а лично с Рокфеллерами общался более примирительно. 25 апреля 1911 года сенатор Олдрич провел Младшего и Эбби в Белый дом на сверхсекретный обед с президентом. Позже эту встречу интерпретировали, как нескладные попытки повлиять на дело «Стандард Ойл», но касалось оно исключительно учреждения Фонда Рокфеллера. В ужасе от мысли, что пресса пронюхает об этом обеде, Тафт настоял, чтобы гости вошли не через главный вход, а в боковые восточные двери. Их имена не были записаны в гостевых книгах и не упоминались сотрудниками Белого дома. Доверенного помощника Тафта, Арчи Батта, забавляло смущение президента. «Странно, как люди, занимающие государственный пост, содрогаются при именах Олдрич и Рокфеллер», – размышлял он^15. За обедом Тафт размышлял, что лицензия фонда пройдет, только если ее временно отложить до улаживания антимонопольного иска. Младший ушел с обеда воодушевленным, чувствуя, что президент был «весьма приятен и доброжелателен»16.

Чтобы успокоить народ, лагерь Рокфеллера пошел на некоторые экстраординарные уступки, в том числе предложил разместить новый фонд в столице страны. Когда Гейтс столкнулся с Тафтом на обеде в Колледже Брин-Мор, президент предложил ему направить идеи по внесению в план мер предосторожности. Гейтс составил записку по результатам встречи и указал, что Конгресс мог бы в любое время ограничить траты денег фондом. Касательно страхов, что в руках Рокфеллеров окажется чрезмерная власть, Гейтс подчеркнул, что близкие Рокфеллеров составят только пять или более членов совета из примерно двадцати пяти человек. Гейтс затем выдвинул невероятное предложение: все или большинство перечисленных людей будут иметь право вето на решения совета: президент Соединенных Штатов; Верховный судья; председатель Сената, спикер Палаты и президенты Гарварда, Йеля, Колумбии, Университета Джона Хопкинса и Чикагского университета.

Несмотря на эту почти непристойную готовность угодить правительству, Билль продвигался в Конгрессе с переменным успехом, даже при авторитетном патронаже сенатора Олдрича. Билль прошел Палату, затем застопорился в Сенате, и его три года пересылали туда и обратно в разных формах. В какой-то момент законодатели начали торговаться с Рокфеллерами, обещая поддержку, только если определенные гранты фонда пойдут в их округа. Пораженный шантажом, Рокфеллер спросил сына в ноябре 1911 года, не лучше ли обратиться к лицензии штата. Федеральная лицензия, возразил Младший, была бы предпочтительнее, так как штат может потребовать, чтобы члены совета жили в штате, ослабляя связи Рокфеллера и держа их в заложниках местной политики.

Рокфеллеры вскоре отчаялись в Вашингтоне и обратились в штат Нью-Йорк в 1913 году. За два года до этого законодательное собрание штата учредило Корпорацию Карнеги с даром сто двадцать пять миллионов долларов. И теперь лицензию Рокфеллера утвердили быстро, даже без шепотка протеста. Между 1856 и 1909 годами Рокфеллер отдал на благотворительные цели сто пятьдесят семь миллионов шестьсот тысяч долларов. Помня увещевания Гейтса, что его пожертвования должны идти нога в ногу с быстро растущим богатством, Рокфеллер передал сто миллионов долларов Фонду Рокфеллера в первый год и к 1919 году добавил еще восемьдесят два миллиона восемьсот тысяч. В современных деньгах это соответствовало бы дару в два миллиарда долларов в первую декаду фонда. Это также означало, что к 1919 году Рокфеллер уже отдал сумму, приблизительно равную тремстам пятидесяти миллионам долларов, переданным Эндрю Карнеги за всю жизнь; до своей смерти титан пожертвовал еще сто восемьдесят миллионов долларов. Его сын отдал еще пятьсот тридцать семь миллионов долларов напрямую и еще пятьсот сорок миллионов через благотворительные проекты Рокфеллера. Рокфеллер значительно обошел своего великого соперника и должен считаться величайшим филантропом в истории Америки.

Учредив фонда Рокфеллера в 1913 году, Рокфеллер вывел значительную долю своего состояния из-под налогов на наследство. В тот же год была ратифицирована Шестнадцатая поправка к конституции, которая ввела первый государственный подоходный налог. Даже притом, что верхняя ставка изначально составила всего шесть процентов, Рокфеллер категорически осудил это нововведение. «Если человек собрал сумму денег законным способом, Правительство не имеет права на долю в этих заработках», – выражал он недовольство репортеру в 1914 году^17. Когда в наступающие десятилетия налоги стали еще выше и более прогрессивными, для любого предпринимателя стало трудной задачей накопить деньги, которые Рокфеллер заработал в мире, лишенном вмешательства и антимонопольных законов. Его богатство легло в основу многих проповедей в пользу налогообложения как способа сдержать накопление огромных состояний, перераспределить богатство и снизить социальную напряженность.

* * *

Рождение Фонда Рокфеллера совпало с постепенным уходом из коммерческих предприятий Рокфеллера Фредерика Т. Гейтса после двадцати лет упорной работы. Летом 1909 года пятидесятилетний Гейтс страдал от нервного истощения, вероятно, от переутомления, и хотел проводить больше времени с женой и семью детьми. Около 1912 года когда-то бедный проповедник из Миннесоты взял по сдельной цене двадцать тысяч акров (ок. 8000 га) земли недалеко от Хоффмана, штат Северная Каролина, и занялся выращиванием хлопка, кукурузы, овса и разведением скота на ферме в тысячу акров (ок. 400 га) и персиковым садом из семнадцати тысяч деревьев.

В августе 1912 года Гейтс заявил, что хотел бы уйти от деловой стороны семейного офиса и посвятить себя только филантропии. Рокфеллер, долго полагавшийся на здравое суждение Гейтса, попытался уговорить его остаться: «Не стоит ли нам, дорогой друг, продолжить вместе идти по тропе жизни, притом, что мы оба признаем правильным освободиться от забот, но продолжаем уделять время, какое можем мудро должным образом уделить важным вопросам, старым, равно как и новым, когда полагаем, что сумеем помочь их решить?»18 К ноябрю Рокфеллер сдался и принял его отставку. Пять лет Гейтс председательствовал в СВО, но перестал получать регулярную зарплату и выполнял лишь случайные деловые поручения для Рокфеллера. При всех восхвалениях мудрости Рокфеллера у Гейтса накопились личные претензии, и его раздражала, по его мнению, скудная компенсация; стоимость его услуг была его больным местом с момента продажи руды Месаби «Юнайтед стейтс стил» в 1901 году. В 1915 году Гейтс провел долгие мучительные переговоры для Рокфеллера с «Консолидейшн коал компани»; впоследствии он отказался от компенсации в двадцать пять тысяч долларов, назвав сумму слишком скромной, и потребовал шестьдесят тысяч долларов.

Хотя Гейтс стоял за Фондом Рокфеллера как идеолог, теперь он стал лишь одним из девяти попечителей. Фонд провел первое собрание на Бродвей, 26, 19 мая 1913 года, Младший был избран президентом. Он пригласил на собрание отца, но знал, что тот откажется. Рокфеллер в течение десяти лет являлся номинальным попечителем, но следовал обычной своей практике, ни разу не присутствуя на встречах. Он теперь занял более отдаленную позицию наблюдателя за своими проектами и уступил больше полномочий сыну, хотя никогда не отказывался от права вето. Возможно, ссоры в Конгрессе по поводу лицензии фонда напомнили ему о необходимости держаться на здоровом расстоянии от фондов. А может быть, дело было в возрасте.

Несколько элементов в организации нового фонда сводили на нет идею публичного фонда и напоминали скорее прекрасно охраняемый заповедник Рокфеллера. Управляющая структура походила на холдинг благотворительных проектов Рокфеллера и не имела автономного функционирования, когда-то жарко обещанного Конгрессу. Из девяти попечителей двое были членами семьи (Старший и Младший), трое – сотрудниками (Гейтс, Старр Мерфи и Чарльз О. Хейдт, секретарь Младшего) и четверо происходили из проектов Рокфеллера (Саймон Флекснер и Джером Грин из РИМИ, Гарри Пратт Джадсон из Чикагского университета и Уиклифф Роуз из Рокфеллеровской комиссии по оздоровлению). Благотворительные проекты Рокфеллера оставались замкнутой вселенной, одни и те же лица переходили из одного совета в другой.

Заявку Фонда Рокфеллера на автономность ослабило и сохраненное Рокфеллером право ежегодно распределять два миллиона долларов из его дохода. Прежде чем практику отменили в 1917 году, эти отчисления основателя составляли около трети всех грантов и финансировали несколько любимых проектов Старшего – от миссионерской работы баптистов до Регистрационного бюро евгеники Чарльза Б. Девенпорта. Конгресс, отказав в лицензии фонду, упустил шанс ограничить влияние Рокфеллера на деньги.

Фонд Рокфеллера при решении о грантах воздерживался от всего, вызывающего громкие споры, после шума по поводу федеральной лицензии. Получив сполна свою порцию общественной критики, Рокфеллеры хотели, чтобы все было по-настоящему. Как и другие проекты семьи, Фонд Рокфеллера был настроен на оптимистичный рациональный дух Прогрессивной эпохи и пользовался ее новым классом технократов. (В 1912 году в Белый дом был избран политолог Вудро Вильсон.) Наука станет волшебной палочкой, которой можно помахать над любым проектом и показать, что он здравый и объективный, свободный от фаворитизма и личных интересов. Долгое время Фонд Рокфеллера сторонился гуманитарных и общественных наук и искусства как сфер слишком субъективных и политически ненадежных. В 1917 году, советуя отцу выделить еще пятьдесят миллионов РИМИ, Младший объяснил свое предпочтение медицины: «Это поле, в котором не может быть противоречий, поэтому я думаю, что вероятная критика касательно использования фонда или его опасностей будет почти сведена на нет. Нет ограничений развитию медицины»19.

В свое первое десятилетие Фонд Рокфеллера сфокусировался на здоровье населения и медицинском образовании и дома, и за границей. Как основатель одной из первых многонациональных корпораций, Рокфеллер одобрял уникальный глобальный охват своего нового благотворительного проекта, его постоянный отличительный элемент. Первым делом, в июне 1913 года, новый совет решил взять великолепную работу Рокфеллеровской комиссии по оздоровлению против анкилостомы и применить ее по всему миру. Для этого он создал новую Международную комиссию по здравоохранению под руководством Уиклиффа Роуза, который перенес результаты своей работы в пятьдесят две страны на шести континентах, охватив миллионы человек.

В будущем Роуз ввязывался в битвы с малярией, туберкулезом, тифом, скарлатиной и другими бедами, но самую яркую победу одержал над желтой лихорадкой, когда-то прозванной «ужасом Западного полушария». В испано-американскую войну майор Уолтер Рид показал, что переносят желтую лихорадку комары, этим наблюдением воспользовался полковник У. К. Горгас, которому необходимо было не допустить вспышки лихорадки в Панаме при строительстве канала в джунглях, кишевших комарами. Путешествуя по Дальнему Востоку в 1914 году, Роуз услышал опасения от чиновников здравоохранения, что из-за кораблей, проходящих по новому каналу, возможен новый всплеск желтой лихорадки. Вернувшись в Соединенные Штаты, Роуз проконсультировался с полковником Горгасом, который подтвердил, что лихорадку можно «истребить за разумное время и разумные деньги», если организовать системную кампанию по ликвидации рассадника в Западном полушарии^20. Роуз привлек Горгаса в проект, и тот добился таких триумфальных результатов, что заболевание почти исчезло в Южной и Центральной Америке к концу 1920-х годов. Когда последовала новая вспышка, Фонд Рокфеллера заказал группе ученых разработать и изготовить вакцину против лихорадки, впечатляющая работа, которая к 1937 году дала вакцину, но при этом унесла жизни шести заразившихся исследователей. Миллионы доз вакцины были распространены по всему миру и спасли бесчисленное множество американских солдат во Вторую мировую войну.

Полная эмоций борьба с инфекционными заболеваниями, породила одну тревожную мысль: что, если болезни вернутся из-за отсутствия подготовленных сотрудников в уже охваченных проектом районах? Вскоре стало очевидным, что лучший способ сохранить работу Роуза – это помочь правительствам в создании структур здравоохранения. Момент для такого подхода был благоприятный, так как чистая наука начала обгонять практическую медицину, что позволяло добиться невероятных достижений, просто применяя уже имеющиеся знания. Помня об этом, Фонд Рокфеллера выделил шесть миллионов долларов Университету Джона Хопкинса на новую Школу гигиены и общественного здоровья, которая открылась в 1918 году, новомодная организация, обучающая профессионалов здравоохранения в таких зарождающихся дисциплинах как санитарная техника, эпидемиология и биостатистика. В 1921 году фонд сделал похожее пожертвование Гарварду на школу общественного здоровья и в итоге потратил двадцать пять миллионов долларов на создание подобных школ от Калькутты до Копенгагена, а также на многочисленные программы стипендий. Фонд Рокфеллера, став катализатором, сыграл существенную роль в подъеме американской медицины на вершину мирового лидерства.

Щедрость Фонда Рокфеллера распространялась на многие страны, но Китай стал особым получателем, туда было выделено больше денег, чем любой другой стране, кроме Соединенных Штатов. Когда в 1909 году Рокфеллер сократил участие в Чикагском университете, Гейтс представил, что подобное достижение можно повторить с крупным китайским университетом. Как многие баптисты его эпохи, Рокфеллер интересовался Китаем из-за обширной миссионерской работы в этой стране. Хотя политические волнения в Китае приостановили Гейтса, он отправил туда исследовательскую миссию изучать вопрос. Против проекта резко возражали две группы: местные христианские миссионеры, опасавшиеся светского варварства предложенного университета, и правительственные чиновники, опасавшиеся иностранного влияния. Поэтому вложения в Китай перенеслись на тот же старый резерв Рокфеллера: медицину. В 1915 году Фонд Рокфеллера организовал Китайский медицинский совет, построивший Медицинский колледж Пекинского союза и открывший его в 1921 году. Медицинский комплекс, один из крупнейших проектов Рокфеллера, состоял из пятидесяти девяти зданий с крышами из нефритово-зеленой черепицы (его окрестят Зеленым городом), разбросанных по территории двадцати девяти акров (ок. 11,7 га). Университет, позже национализированный коммунистами, ввел в современную медицину поколение китайских врачей.

К 1920-м годам Фонд Рокфеллера стал крупнейшим фондом на земле, выдающим гранты, и ведущим спонсором медицинской науки, медицинского образования и общественного здоровья в Америке. Джон Д. Рокфеллер-старший зарекомендовал себя величайшим благотворителем в истории в области медицины. Из пятисот тридцати миллионов долларов, пожертвованных им за свою жизнь, на медицину, напрямую или косвенно, пошли четыреста пятьдесят миллионов. Он нанес смертельный удар примитивному миру медицины XIX века, в котором процветали продавцы патентованных лекарств, такие как Док Рокфеллер. Он произвел революцию в филантропии, возможно, ставшую не менее масштабной, чем его инновации в коммерции. До появления Рокфеллера богатые благотворители обычно поддерживали любимые организации (симфонические оркестры, художественные музеи или школы) и основывали здания (больницы, общежития, приюты), носившие их имена и свидетельствующие об их великодушии. Филантропия Рокфеллера больше ориентировалась на создание знания и, казавшись более безличной, давала более ощутимый эффект.

Глава 29

Бойня

В своих благотворительных проектах Джон Д. Рокфеллер дышал чистым воздухом добрых дел, высоко поднявшись над столкновениями партий и конфликтами в промышленности. С появлением Фонда Рокфеллера, репутация имени Рокфеллера, столь запятнанная ассоциациями со «Стандард Ойл», сделала большой шаг к перерождению. И Младший, поработав в жюри по белому рабству, примерил на себя новенький образ социального реформатора. Именно в этот счастливый поворотный момент до Нью-Йорка дошли новости об ужасном кровопролитии на угольных месторождениях южного Колорадо, и на семью сошел худший кошмар в истории Рокфеллера – превосходящий все, что было связано со «Стандард Ойл».

Рокфеллеры приняли участие в злополучном проекте в Колорадо в 1902 году, когда на Старшего обрушились внушительные доходы от продажи железной руды Месаби «Юнайтед стейтс стил». По настоянию Джорджа Гулда, Фредерик Гейтс посетил собственность «Колорадо фьюел энд айрон» (КФА), крупнейшего работодателя в штате, владельца двадцати четырех угольных шахт, обеспечивающих коксом свои же сталелитейные заводы. Если бы Рокфеллеры контролировали компанию, воображал Гулд, его железные дороги получили бы выгодные контракты на перевозку угля. Вдохновленный своим триумфом в Месаби, Гейтс решил, что вложение в КФА может обернуться удачей равнозначного масштаба. В ноябре 1902 года Рокфеллер заплатил шесть миллионов долларов за сорок процентов акций и сорок три поцента облигаций и получил неоспоримое превосходство в компании. Лишь позже Гейтс узнал, что, как подсказал Гулду доверенный помощник, руководство компании «гнилое», это кучка «лжецов», «обманщиков» и «воров»1.

Чтобы укрепить КФА, Гейтс убедил Рокфеллера в 1907 году привести новое руководство, у него был идеальный кандидат на уме: его шестидесятилетний дядя, ЛаМонт Монтгомери Бауэрс, чьей больной туберкулезом жене может пойти на пользу горный воздух Колорадо. Так как Бауэрс уже показал свои навыки, когда руководил флотом, перевозящим руду на Великих озерах, Рокфеллер был совершенно уверен – и, как выяснилось, напрасно, – что бывший продавец продуктов с севера штата Нью-Йорк заслуживает доверия, и он стал вице-президентом компании в Колорадо и главной связью Рокфеллера с ней.

Несмотря на новое руководство, вложение в Колорадо казалось столь же неудачным, сколь вложение в Месаби было прекрасным, и годами КФА не платила ни пенни по акциям и облигациям. Отягощенные компанией, теряющей деньги, Рокфеллеры заняли непримиримую позицию с организаторами профсоюза. Еще в октябре 1903 года Младший отправил воинственные слова президенту КФА: «Мы готовы стоять в этой битве рядом и довести ее до конца, не уступая ни на шаг. Признание любого рода руководителей рабочих или союза, не говоря уже о встрече, какую они требуют, будет признаком очевидной слабости с нашей стороны»2. За десятилетия коммерческой деятельности Старший научился не уступать прерогатив капитала, особенно, когда доходило до профсоюзов. В 1903 году «Стандард, Нью-Джерси» воинственно прервала забастовку за признание профсоюза на своем нефтеперерабатывающем заводе в Бейонне, штат Нью-Джерси. Поэтому, когда Бауэрс пришел на борт, у него было понимание с Рокфеллерами, что он уверенно блокирует образование союзов.

Имея дело с КФА, Младший рефлексивно придерживался веры своего отца в возможности владения издалека и делегировал широкие полномочия управляющим, отслеживая их результативность по бухгалтерии. Такой подход был оправдан там, где Рокфеллеры являлись мелкими акционерами и не хотели заходить глубже, но здесь он оказался печально неудачным. В КФА Рокфеллеры оказались в беззащитной позиции – всемогущи, но пассивны в нарастающем кризисе.

Когда Младший ушел из «Стандард Ойл» и из других правлений в 1910 году, он остался в КФА, так как семья сохраняла контрольный пакет. КФА, вторая крупнейшая сталелитейная компания страны и семидесятая крупнейшая промышленная фирма в Америке, продолжала работать в убыток, и Младший чувствовал своим долгом осуществить разворот, показав отцу, что он способен разрешить сложную ситуацию. До 1914 года его бумаги раскрывают значительную корреспонденцию по вопросам КФА – скучные бездушные письма, полные стерильных слов о привилегированных ценных бумагах, задолженностях и дивидендах, далекие от гнетущих реалий шахтеров. 31 января 1910 года, когда взрыв на шахте КФА убил семьдесят девять человек, Бауэрс все списал на небрежность шахтеров, даже при том, что Бюро статистики труда штата Колорадо обвинило компанию в «хладнокровном варварстве»3. Когда Младший написал Бауэрсу 7 февраля, он даже не сослался на этот ужас и просто заметил, что рост КФА в последние годы замедлился. Рокфеллеры недолго участвовали в компании, которую Старший планировал продать «Юнайтед стейтс стил», как только сможет получить хорошую цену. Прямо накануне катастрофы в Колорадо Гейтс убеждал Рокфеллера сократить вложение, но тот не хотел слушать.

В правление Рокфеллера для любого руководителя КФА было бы еретичным допустить какую-либо легитимность профсоюзов. Чтобы отпугнуть организаторов, Бауэрс и президент КФА Джесси Уэлборн прибегли к устрашению, внедрили шпионов и детективов и увольняли симпатизирующих союзам. В то же время они старались отвадить рабочих от профсоюзов отеческими мерами, подняли зарплаты на десять процентов и ввели восьмичасовой рабочий день. Как позже отрезвленный Младший сказал о Бауэрсе: «У него была теория добросердечности, то есть он был рад обращаться с людьми хорошо не потому, что они обязывали требованиями, а потому что это правильное отношение христианина. Например, он всегда поддерживал магазины компании. Он говорил, что компания владеет городами, почему бы ей не владеть магазинами»4.

Филантропия Старшего демонстрировала широту его мышления, но его непрекращающаяся оппозиция организованному труду выявила его более старомодную сторону. Он не видел в профсоюзах ничего, кроме обмана со стороны никчемных рабочих. «В начале все прекрасно; они дают организации красивое название и заявляют о добродетельных принципах, – сказал он. – Но вскоре проявляется настоящая цель их организации – сделать как можно меньше и получить как можно больше». Рабочие были неисправимыми транжирами, проматывавшими дополнительную прибыль. «Они тратят деньги на кинотеатры и виски и сигареты»5. В Покантико он не разрешал сотрудником брать выходной в День труда и уволил одну группу, которая попыталась объединиться в союз. Накануне проблем в Колорадо он даже попробовал отменить вложения в строительные проекты Юношеской христианской ассоциации, которые нанимали только членов профсоюзов, но сотрудники отговорили его. Гейтс, если уж на то пошло, проявлял еще большее упрямство и предупреждал: «Ясно, что, если они получат власть, у них будет сила грабить, конфисковывать, впитывать без угрызений совести, жестоко, жадно, если могут, все богатство общества»6. Когда организаторы союзов нацелились на КФА, Рокфеллер, Младший, Гейтс и Бауэрс восприняли ситуацию, как эквивалент Армагеддона в промышленности.

Годами на месторождениях угля в Колорадо шла борьба рабочих. Здесь был капитализм в чистом виде, как его изображал Карл Маркс: опасные шахты в заброшенном адском месте, которыми управляют суровые начальники и где поддерживают порядок вооруженные охранники. Только в 1913 году в этих местах в несчастных случаях погибли или были покалечены четыреста шестьдесят четыре человека. Черные от сажи коксовых печей, рабочие жили в грязи, делали покупки в магазинах компании и созрели для объединения в союз. Тем не менее в мае 1913 года Бауэрс заверил Рокфеллера, что рабочие КФА счастливы, и получил наивный ответ Младшего, что «наиболее отрадно… что крупный промышленный концерн способен обращаться со всеми людьми одинаково, быть открытым и честным во всех своих делах, и в то же время все более успешным»7.

Союз «Объединенные горнорабочие Америки» (ОГА) заметил плодородную почву в этой суровой местности. Шахтерские сообщества были многоязычны, рабочие происходили из тридцати двух стран и говорили на двадцати семи языках; некоторые из них настолько не представляли американских обычаев, что считали Рокфеллера президентом Соединенных Штатов. Организаторы союза тяжело поднимались по пыльным склонам холмов и обращались к рабочим на английском, испанском, итальянском, греческом и славянских языках. К концу июля 1913 года Джон Лоусон из ОГА объявил о своих планах объединить местных шахтеров, и забастовка, и открытый конфликт казались неизбежными. В ответ три крупные угольные компании, КФА в их числе, ввезли вооруженных людей из Детективного агентства «Болдуин – Фелтс» и проследили, чтобы их признали помощниками шерифов округов. Алберт К. Фелтс выступил создателем наводящей ужас «Машины смерти» – ранней версии бронированной машины, с двумя пулеметами наверху, которую можно было направить против бастующих.

В сентябре 1913 года, когда ужасное противостояние стало неизбежным, федеральное правительство попыталось предотвратить забастовку. Рокфеллеры ответили неблагосклонно, уверенные, что президент Вильсон на стороне рабочих. После выборов Вильсона Рокфеллер жаловался: «Хотелось бы однажды иметь Президентом настоящего коммерсанта»8. Назначив бывшего представителя ОГА Уильяма Б. Уилсона первым министром труда, Вильсон полностью нацелил свою администрацию на концепцию коллективного договора. Вильсон отправил своего представителя, Этельберта Стюарта в Нью-Йорк, обсудить с Младшим предотвращение забастовки. Даже при том, что обе стороны заготовили арсенал оружия, Младший отказался встретиться с эмиссаром и отправил его к Старру Мерфи, а тот сообщил, что «мы здесь на востоке ничего не знаем об условиях [в Колорадо] и не хотели бы давать рекомендации руководителям компании»9. Младший трусливо спрятался за Л. М. Бауэрсом, полагаясь на его суждение.

26 сентября 1913 года девять тысяч рабочих в КФА забастовали, требуя признания профсоюза и улучшения условий в части рабочих часов, заработной платы и проживания. В боевом письме Младшему Бауэрс обещал сопротивляться, пока «наши кости не побелеют, как мел в этих Скалистых горах». С Бродвей, 26, Младший приветствовал его воинственный настрой. «Мы считаем, что вы поступаете правильно и справедливо и что позиция, которую вы заняли относительно объединения в союзы на шахтах в интересах сотрудников компании». Затем добавил, и его слова прозвучали жутковатым повтором: «Каков бы ни был исход, мы будем с вами до конца»10.

Угольные компании сделали шаг, еще больше обостривший ситуацию – выгнали бастующих из домов, принадлежавших компании, вызвав массовый исход рабочих и их семей. Изгнанники разбили за территорией компании палаточные городки, самая большая концентрация людей сформировалась в месте под названием Ладлоу. К концу сентября бастовали более одиннадцати тысяч из почти четырнадцати тысяч рабочих, работа шахт в Колорадо практически остановилась. Так как обе стороны запаслись оружием, в воздухе над палатками запахло кровопролитием. Помощникам шерифов, зарабатывающим по три с половиной долларв в день, выдали ружья, и они оцепили земли КФА.

Опасаясь, что союзы начнут превозносить любую встречу, как уступку, хозяева шахт отказывались даже разговаривать с организаторами. В далеком Нью-Йорке Рокфеллеры получали крайне искаженную картину событий, так как Бауэрс кормил их причесанными отчетами, в которых организаторы союзов представали как обычное хулиганье. «Когда подобные люди собираются с низкопробными профессорами колледжей и еще более низкопробными писателями в журналах «разгребателей грязи» и к тому же с безвкусными проповедниками… и позволяют себе нападать на коммерсантов, создавших великие отрасли производства… пора принять активные меры», – метал громы и молнии Бауэрс^11. Младший держался в стороне от этих событий, не желая усомниться в руководстве или, возможно, не желая пачкать руки таким грязным делом.

17 октября начались открытые военные действия, забастовщики и помощники шерифов обменялись выстрелами в палаточном городке. К моменту, когда битва закончилась, шерифы с грохотом въехали в городок на «Машине смерти», выпустив пулеметную очередь и убив несколько забастовщиков. Для устрашения рабочих КФА направляла на колонию ослепляющие прожекторы. Бауэрс подробно сообщал Младшему о винчестерах и револьверах, пронесенных бастующими, но молчал о собственном обширном запасе боеприпасов, включая автоматы.

С началом стрельбы губернатор Элиас Аммонс, желающий, как лучше, но не понимая, как поступить, отправил Национальную гвардию Колорадо восстановить порядок. Вместо того чтобы действовать беспристрастно, гвардия в первую очередь защищала собственность компании от шахтеров. 30 октября президент Вильсон вмешался, потребовав у Джесси Уэлборна из КФА «представить полное и откровенное объяснение причин, которые привели их к отказу от мирных переговоров и решения вопроса, ставшего теперь критическим»12. Вместо сдержанного ответа Бауэрс отправил Вильсону шокирующую диатрибу на шесть страниц, отказываясь признавать союз как нечто немыслимое: «Мы не согласимся, даже если все шахты будут закрыты, оборудование уничтожено, а инвестиции обесценятся»13. Так как ОГА пригласил легендарную личность, Мэри Харрис Джонс – больше известную как Матушка Джонс, – Уэлборн пересказал президенту злобные кривотолки о ее предполагаемом начале карьеры в борделе. Младший посмотрел этот ответ и, будучи уверен, что неприятности идут от забастовщиков, превознес «энергичность, честность и твердость» поведения КФА. Когда министр труда Уилсон попросил Младшего о сотрудничестве, тот уклонился от ответственности и выразил уверенность в руководителях КФА, которые «всегда были внимательны и к благополучию сотрудников, и к интересам акционеров» 14. Рабочие забастовали, утверждал он, потому что их терроризировали организаторы профсоюзов: «Неспособность наших людей продолжить работу происходит только из их страха перед нападениями и убийствами»15. Старший разделял это печально ошибочное мнение. Младший проинформировал Бауэрса: «Я знаю, что отец наблюдал за событиями «Фьюэл компани» в последние несколько месяцев с необычайным интересом и удовлетворением»16.

В том декабре Колорадо накрыла ужасная снежная буря. Двадцать тысяч мужчин, женщин и детей мерзли в своих палатках, но позиция Младшего стала только жестче. Хотя отец его и подталкивал, но он явно был главной фигурой во время забастовки. Младший впервые оказался мишенью в спорных политических вопросах Рокфеллера. В марте 1914 года его вызвали дать показания перед подкомитетом Палаты представителей по шахтам и горному делу, и Младший видел, что должен увековечить благородное наследие отца. «Отец был величайшим свидетелем в суде, – сказал он. – Никто не мог поколебать его или загнать в угол, и он никогда не терял самообладания. Передо мной был этот великий пример, я не мог подвести его»17.

6 апреля 1914 года. член Палаты представителей Мартин Д. Фостер из Иллинойса допрашивал Младшего перед подкомитетом. Младший, спокойный и уравновешенный, признал ряд фактов, и критики считали, что он себе вредит, но сам он говорил с гордостью: лично он не сделал ничего, чтобы прекратить забастовку; не посещал Колорадо десять лет; не посещал собрания КФА с начала забастовки; не знал ни о каких недовольствах рабочих; не знал, что компания наняла детективов «Болдуина – Фелтса». Фостер счел это убийственным самообвинением:

ФОСТЕР: «Итак, вы не думаете, что ваш долг как директора этим не ограничивается?»

МЛАДШИЙ: «Мы десять лет проверяли… одного из людей во главе».

ФОСТЕР: «Вы не думаете, что ваш долг этим не ограничивается?.. Не считаете, беспокоясь о благополучии других граждан Соединенных Штатов, что более близкие отношения между руководителями и … шестью тысячами углекопов, работающими под землей, многие иностранцы, необразованные и незнакомые с обычаями этой страны, стали бы поддержкой и помогли бы им стать лучшими гражданами?»

МЛАДШИЙ: «Как раз потому, что я глубоко заинтересован в этих людях и всех рабочих, я предполагаю придерживаться политики, выбранной руководителями, которая представляется мне и в первую очередь, и всегда в интересах страны»18.

В кульминационный момент Фостер задал вопрос, согласится ли Младший добровольно лишиться всей собственности и видеть, как убивают его рабочих, лишь бы отстоять открытое предприятие – принцип, что рабочий не обязан быть членом профсоюза, даже если об этом договорились остальные рабочие – Младший ответил: «Это великий принцип», – и сравнил его со священными идеалами свободы, за которые велась война за независимость^19.

Предприниматели забросали Младшего поздравительными телеграммами, в восторге от того, как он отстаивал их привилегии. Сетти, со слезами радости за выступление ее мальчика, отправила ему телеграмму, что его показания «протрубили, как горн… в борьбе за принцип»20. Старший ликовал не меньше и написал одному другу: «Он выразил взгляды, которых я придерживаюсь и которые внушались ему с раннего детства»21. До того момента Младший не имел акций в компании в Колорадо и действовал только как доверенное лицо отца. Теперь Старший, в награду за его свидетельство, передал ему десять тысяч акций КФА. До завершения месяца акции покажутся проклятием, которое он по неведению наложил на сына.

* * *

Для колонии в Ладлоу несостоятельность позиции Младшего стала очевидной через две недели после показаний в Вашингтоне. Около тридцати пяти солдат национальной гвардии – многие из них, по словам членов профсоюза, вооруженные люди компании, принесшие присягу, – расположились на гребне, смотрящем на лагерь, а на рассвете прозвучал выстрел. Кто стрелял, так и не установили и, возможно, это и не имеет значения, так как обе стороны были вооружены до зубов и готовы к драке. После выстрела солдаты прошили серые и белые палатки пулеметными очередями, многие палатки пули разорвали в клочья, и к концу дня несколько забастовщиков были убиты. Затем пьяные охранники спустились в колонию и, по некоторым рассказам, поджигали палатки факелами, смоченными в масле. Поджигатели не знали, что в яме, выкопанной под одной из палаток, укрылись две женщины и одиннадцать детей. Ткань над ними загорелась, пошел густой дым, и они задохнулись – убийство обнаружили только на следующее утро.

Бауэрс проинформировал Младшего о так называемой бойне в Ладлоу, внеся привычные, удобные для себя поправки, и описал ее, как акт самообороны со стороны солдат, оказавшихся в меньшинстве. Младший, следуя линии партии, ответил сожалением по поводу «очередной вспышки беззакония»22. В то время Младший и Эбби занимались ландшафтом в Кайкате – Эбби возражала против «довольно скученных» садов, балконов и террас, – поэтому ужасные новости из Колорадо, казалось, доносятся из какого-то инфернального далекого мира^23. Вложив свое рвение в ошибочное дело, Младший не был готов признать вину. Через два месяца он оставил странную пометку в своих документах, в которой, как кажется, укоряет забастовщиков в смертях их собственных жен и детей:

«Не было никакой бойни в Ладлоу. Бой начался, как отчаянная борьба за жизнь двух отрядов солдат, числом двенадцать и двадцать два человека, против напавшей на них целой палаточной колонии, более трехсот вооруженных мужчин. Ни власти Штата, ни представители компании не убивали женщин и детей в деле в Ладлоу. Ни одной… Две женщины и одиннадцать детей, встретивших смерть в яме в одной из палаток, куда их поместили мужчины, судя по всему для безопасности, задохнулись. Очевидно, что такой исход неизбежен, если вы поместите столько людей в яму восемь на шесть и четыре с половиной фута (ок. 2,4ґ1,8ґ1 м), вход в которую скрыт, без какой-либо вентиляции… Потеря их жизней достойна глубокого сожаления, но крайне несправедливо перекладывать ее на защитников закона и собственности, которые ни в малейшей мере не были ответственны за это»24.

Для Младшего, какие бы оправдания он ни приводил, это был кошмар, огромное пятно на его, как он надеялся безупречной жизни, и возвращение к прошлому Рокфеллера. Одна кливлендская газета написала: «Две дюжины обугленных тел женщин и детей показывают, что Рокфеллер знает, как побеждать»25. Джон Лаусон обрушился на Младшего за эти «адские деяния» и фыркал, что тот «может очистить совесть, регулярно посещая воскресную школу в Нью-Йорке, но не оправдается в совершении этих зверств»26. Кто-то считал Младшего мальчиком на побегушках у отца, и даже Хелен Келлер, которой когда-то щедро помогли Генри Роджерс и Рокфеллер, сказала прессе: «Господин Рокфеллер – это монстр капитализма. Он жертвует на благотворительность, и в то же мгновение позволяет расстрелять беззащитных рабочих, их жен и детей»27.

Раскаяние Младшего удовлетворило бы публику, но оборонительные нравоучения вызвали острую реакцию. В конце апреля Эптон Синклер отправил «торжественное предупреждение» Младшему: «Сегодня вечером, перед народом этой страны, я собираюсь предъявить вам обвинение в убийстве… Но прежде чем я сделаю этот шаг, я хочу дать вам возможность сыграть открыто»28. Младший не ответил на это приглашение поговорить, и Синклер возглавил у Бродвей, 26, «траурную процессию» демонстрантов с черными повязками на руках, в какой-то момент их ряды разрослись за счет делегации из Ладлоу. «Чем сильнее мы бьем Рокфеллера, тем больше мы уверены в победе», – сказал Синклер своим соратникам^29. В этой угрожающей атмосфере из кабинета Младшего выдворили женщину с заряженным пистолетом. Старший в кризисе сохранял самообладание, но сын был потрясен до глубины души. Теперь в кабинете в ящике стола он держал пистолет «Смит-энд-Вессон» 38 калибра и выставил охрану на 54-й улице, где его дом осадила еще одна скандирующая группа демонстрантов.

Эмма Голдман, Александер Беркман и прочие ведущие анархисты и уоббли (представители организации «Индустриальные рабочие мира») слетелись в Кайкат протестовать, некоторые проникли на территорию, разбили окна и подожгли коровник, и охранники постарались закрыть поместье от вторжения. Наивно полагаясь на свою силу убеждения, Старший вышел к железным воротам, надеясь успокоить протестующих, но детективы Бернса убедили его вернуться в дом. Вызвали местную пожарную бригаду, чтобы сбивать водяными пушками демонстрантов, пытающихся перелезть через ворота. На месте происходящего собралось так много журналистов, что постоянные вспышки фотоаппаратов отвлекали Рокфеллера от игры в гольф, и ему пришлось поменять свое ежедневное расписание. До конца лета он установил в Покантико ограду с колючей проволокой и протянул особо опасную колючую проволоку поверх стен. Расстроенный, что их земли теперь похожи на крепость, Младший сказал отцу: «Я задаюсь вопросом, не станут ли столь очевидные усилия затруднить проход привлекать внимание и говорить о страхе с нашей стороны и тем самым подстегивать, а не сдерживать посторонних?»30

Неожиданно все состояние Рокфеллера показалось недостаточным перед масштабом угрозы. На одном митинге у Бродвей, 26, выступающие обвиняли Младшего и увещевали толпу «пристрелить его как собаку»31. Зажигательные речи не были только пустой высокопарностью. В мае несколько уоббли были убиты и ранены при взрыве бомбы, которую они собирали на верхнем этаже дома по Лексингтон-авеню; широко ходило мнение, что взрывчатка предназначалась для городского дома Младшего.

После бойни на угольных залежах последовал новый всплеск насилия, южный Колорадо погряз в беззаконии ничейных земель, и президент Вильсон столкнулся с громкими требованиями отправить в район федеральные конные войска. Пытаясь не допустить этого, он написал Рокфеллеру, умоляя его встретиться с Мартином Фостером перед тем, как Фостер отправится проверять шахты. Продолжая старую игру, Рокфеллер сказал, что не был на работе двадцать лет, но что с Фостером в Нью-Йорке встретится его сын.

На встрече 27 апреля Младший был совершенно непоколебим, сказав Фостеру, что КФА контролирует всего треть производства угля в Колорадо, и не стоит выделять для критики именно ее. Затем Младший проинформировал президента:

«Доктор Фостер не смог выдвинуть других предложений, кроме объединения шахт в союз или вынесения вопроса на обсуждение. Мы сообщили ему, что если рабочие «Колорадо фьюел энд айрон» имеют какие-либо претензии, мы уверены, что руководство компании готово теперь, как и всегда, приложить все усилия, чтобы разрешить их ко всеобщему удовлетворению, но что вопрос открытого предприятия… не может оспариваться»32.

Вильсон был потрясен откровенным безразличием к просьбе президента, сказав Младшему: «Мне казалось, это прекрасная возможность сделать серьезный шаг, который показал бы путь решения не только в этом случае, но и во многих других»33. Через несколько дней Вильсон отправил в Колорадо федеральные войска.

Казалось, все печальным образом вернулось в дни «Стандард Ойл», но теперь роль злодея в пьесе играл Младший. Из-за отсутствия гибкости и несгибаемой нетерпимости к профсоюзам, которую также поддерживали его отец и Гейтс, он оказался неспособен уйти от фиаско. «Мы стараемся двигаться тихо и терпеливо в этом суровом испытании, – написал Рокфеллер Гарольду Маккормику, – но, я повторяю, нам всем стоит уделить серьезное внимание вопросу и по всей стране объединиться за сохранение наших прав»34. Гейтс, поддерживая дядю, также отказался хоть немного уступить ради спасения жизней. «Руководство «Колорадо фьюел энд айрон компани» стоят между страной и хаосом, анархией, опалой и конфискацией, и в этом достойны поддержки каждого человека, любящего свою страну»35.

Со всех сторон окруженный ретроградными взглядами и отказом воспринять новые идеи, Младший оказался в невыгодном положении. Катастрофа в Ладлоу угрожала перечеркнуть все его старания очистить семейное имя. Его отец – так долго бывший его путеводной звездой, проводником, мудрецом и наставником – не мог постепенно прийти к мудрому решению в этой сфере. Бойня в Ладлоу вынудила Младшего признать, что некоторые взгляды отца устарели и что интеллектуально он должен отойти от него. Для этого ему нужен был доверенный человек за пределами ближайшего круга, кто-то, кто бы разделял его этические принципы и мог бы придумать практичный достойный выход из безвыходной ситуации. Такой человек был послан ему провидением в лице Уильяма Лайона Макензи Кинга.

* * *

Макензи Кинг оказал на Младшего невероятное влияние отчасти потому, что у них совпадали стиль и вкусы, но знание мира отличалось радикально. Кинг, потомок известной канадской семьи, был вундеркиндом канадской политики. Он изучал экономику в Торонто, Чикаго и Гарварде, а затем, в возрасте двадцати пяти лет, был назначен первым заместителем министра труда, а девять лет спустя министром труда. Умеющий мягко убеждать, он стал арбитром многих едких разногласий с рабочим классом и призывал к новым государственным механизмам для их разрешения. В 1911 году удача изменила ему, правительство либералов пало, и он лишился министерского поста и оказался в состоянии острой нехватки денег. Три года богатая британка Вайолет Маркхэм поддерживала его финансово. Кинг всегда находил недостатки в высшем обществе, называл его мелочным, лживым и тщеславным, но, если нуждался в деньгах, мог расшаркиваться с богачами.

В начале июня 1914 года, все еще беспокоясь о своих финансах, он получил загадочную телеграмму из Фонда Рокфеллера, приглашающего его в Нью-Йорк на обсуждение специального проекта по труду в новом отделе экономических исследований. 6 июня он провел четыре часа за закрытыми дверями на 54-й Западной улице, 10, совещаясь с Младшим, Джеромом Грином и Старром Мерфи. К концу встречи Младший попросил его возглавить новый департамент по производственным отношениям – что по сути означало стать его личным советником по Ладлоу. Хотя Младший отрицал это публично, он был достаточно умен и видел, что ему необходимы какие-то новые подходы в отношениях с рабочими. Кинга, амбициозного либерального политика, поначалу ужаснули потенциальные последствия этой связи. В своем дневнике он признался: «Как только я окажусь каким-либо образом связан с концерном Рокфеллера, мое будущее в политике будет под угрозой»36. Два месяца Кинг колебался, соглашаться ли на работу. Но так как ее предлагал Фонд Рокфеллера, а не «Стандард Ойл», он набрался храбрости и пошел на риск, особенно когда этот шаг активно поддержал бывший президент Гарварда Чарльз Элиот. На второй встрече с Младшим в Покантико, в присутствии Старшего, Кинг дал свое согласие.

Кинг и Младший были примерно одного возраста, невысокие и коренастые, скромные и порядочные, одевались в темные старомодные костюмы. Что-то в банальных поучениях Кинга очень сильно перекликалось с Рокфеллерами. Убежденный пресвитерианец, Кинг самозабвенно читал Библию и воздерживался от карт и табака, и эти двое сдержанных, склонных к уединению молодых людей сразу же нашли взаимопонимание. Многие видели в Кинге те же самые силы и слабости, которые часто приписывали Младшему, – мессианство и отсутствие простоты в общении. Оба молодых человека идеализировали своих матерей, и, когда Кинг позже ударился в спиритуализм, он утверждал, что связался во время сеанса с духом умершей матери. Согласно Младшему, Кинг «довольно легко увлекался», но что-то останавливало его, и он остался холостяком^37.

Младший видел в появлении Кинга «избавление, посланное небесами», и позже сказал: «Редко на меня человек производил такое хорошее впечатление в первую встречу»38. Обычно окруженный людьми постарше, Младший нашел в Кинге ровесника, знающего из первых рук полный суеты мир. Через год после знакомства Младший сказал ему: «Я нашел в вас брата, которого у меня никогда не было, но которого мне хотелось бы иметь»39. Несмотря на это, следующие сорок лет Младший называл его «господин Кинг». Кинг, идеалист с большими амбициями, видел в Младшем способ провести социальную реформу и получить хорошую компенсацию за сделку. Несмотря на свой либерализм и изначальное предубеждение против Рокфеллеров, Младший сразу понравился Кингу, и тот тоже посчитал его родственной душой. «Что бы ни сделал или ни делает его отец, – сказал Кинг другу, – я вижу, что этот человек практически во всем истинный последователь Христа»40.

Не считая своей раскрепощенной жены, Младший ни с кем не говорил так открыто, как с Кингом. Кинг откровенно предупредил его, что Ладлоу может свести на нет филантропическую работу Рокфеллера и что преодолеть несправедливое предубеждение публики против семьи будет «геркулесовым трудом». Только Кинг мог затронуть страшную тему деловой этики Старшего, не выглядя нелояльным. Он записал в дневнике сказанное Младшему:

«Ему следует признать, что мы живем в другом поколении, не похожем на то, в котором жил его отец, когда было возможно, выстраивая отрасль подобно «Стандард Ойл», сохранять в относительном секрете методы работы и т. д. и держать дела предприятия только между людьми, которые в нем участвуют. Сегодня пришел дух общества, и совершенно необходимо доверять тайны публике, обнародовать многие вещи и выступать за некоторые принципы достаточно широко»41.

Он указал Младшему на необходимость отойти от наследия отца и проложить независимый курс.

К этому моменту Младший был трогательно искренен в том, что нуждается в совете о Ладлоу. «У него огромный опыт в производственных отношениях, а у меня не было никакого, – рассказывал Младший о влиянии Кинга. – Мне было необходимо руководство»42. Хотя Кинг поддерживал профсоюзы, он предпочитал компромисс, возражал против забастовок чисто ради признания союза и настаивал на постепенной реформе. Он полагал, что объективное расследование фактов создаст общую платформу для капитала и рабочих. Взывая к совести Младшего, Кинг утверждал, что на политых кровью полях Колорадо можно создать христианское братство при большем сотрудничестве рабочих с руководством. Под эгидой Фонда Рокфеллера Кинг придумал план, по которому рабочие КФА выберут представителей в советы по решению претензий рабочих. План – в лучшем случае остановка на полпути к настоящей реформе, скорее косметическая перемена, чем резкий разрыв с прошлым, – и члены профсоюза смеялись над ним, как над очередным патерналистским трюком. Но каким бы скромным он ни казался сегодня, это был смелый отход от превалирующих деловых идеалов того времени. В доказательство этого управляющие КФА сопротивлялись ему, опасаясь, что компания попадет в руки профсоюза. В итоге Старший отнесся благосклонно и позволил переменам свершиться. Эту дорогу он не мог перейти сам, но его сын нашел способ это сделать.

Кинг увел Младшего от господствующих взглядов отца, одновременно очаровав старика. Когда Кинг уговаривал вести себя более открыто, Рокфеллер казался глубоко тронутым. «Хотел бы я, чтобы тридцать или сорок лет, пока я был в деле, вы консультировали меня по этим вопросам», – признался он^43. Кинг обнаружил, что Рокфеллер гораздо приятнее, чем он ожидал. Он написал другу:

«Внешне [Рокфеллер] напоминает старых пап римских на картинах. По манерам он совершенно простой, естественный и искренне благожелательный… У меня было ощущение, что я говорю с человеком исключительно острого ума и умения разбираться в людях. Он прекрасный подражатель и, говоря о людях и своих чувствах, способен имитировать выражение лица другого человека или поведение. У него замечательное чувство юмора, особенно при передаче проницательного понимания ситуаций и людей. Весь его нрав добр и приветлив»44.

* * *

К декабрю 1914 года – через восемь месяцев после бойни в Ладлоу – бастующие шахтеры, истощив свой фонд, проголосовали за окончание забастовки, позволив федеральным войскам покинуть район. Когда все закончилось, Младший начал настаивать на введении своей программы сотрудничества рабочих и управляющих перед руководством КФА с возобновившимся энтузиазмом. Бауэрс и Уэлборн все еще беспокоились, что план придаст убедительности претензиям профсоюза, но Младший упорствовал, несмотря на их враждебность. Он совершенно не стал избегать критики, а открылся для нее. Его старый однокурсник по колледжу, Эверетт Колби, давал ужин в клубе «Юнион» на Манхэттене, и Младший смог познакомиться с людьми, громившими его, в том числе с Линкольном Стеффенсом и социалистом адвокатом Моррисом Хиллквитом. Во время сигар после ужина один говорящий за другим критиковал изначальный отказ Младшего вовлекаться в забастовку. Затем Колби спросил: «Вы хотите что-нибудь сказать, господин Рокфеллер?» «Определенно хочу, – ответил Младший, медленно вставая. Все ждали решительных возражений, но Младший поразил их сказав: Я хочу, чтобы вы поняли, джентльмены, как глубоко я признателен за это. Я не забуду ваших слов. Мне сложно выяснить правду. Парень в моем положении настолько привык становиться мишенью несправедливых обвинений, что склонен не верить даже тем, которые, возможно, оправданны»45. Это был вежливый способ признать, что критики в прессе отчасти правы, и, таким образом, он серьезно отступил от своих более ранних отказов.

В отличие от Старшего, чья шкура от нападок становилась только толще, Младшего выпады в прессе травмировали. «Я никогда не читал газеты, если там могло быть что-то неприятное, – размышлял он годы спустя. – Я научился этому в прежние дни во время забастовки на западе»46. В мае 1914 года, все еще пошатываясь от бойни в Ладлоу, Младший попросил Артура Брисбейна порекомендовать человека, который помог бы отшлифовать образ семьи, и Брисбейн предложил тридцатишестилетнего Айви Ледбеттера Ли, старшего помощника президента Пенсильванской железной дороги. Сын методистского проповедника из Джорджии, стройный голубоглазый Ли по-южному тянул слова, а его гибкое южное очарование мягко завлекало целое поколение газетчиков. Окончив Принстон, он прошел карьерный путь, ставший традиционным в новостном деле: поработал в двух нью-йоркских газетах – «Джорнал» Хёрста и «Уорлд» Пулитцера – и обратился к корпоративным связям с общественностью, сфере, только зарождающейся под влиянием журналистских расследований и правительственного регулирования бизнеса. В их первую встречу на Бродвей, 26, Младший сказал Ли: «Я считаю, что отец и я во многом не были поняты прессой и народом этой страны. Мне бы хотелось услышать ваш совет о том, как прояснить нашу позицию»47. Ли не стал предлагать покупать статьи в прессе, вместо этого он изложил свое убеждение, что предпринимателям следует сообщать свои взгляды полностью и откровенно – затем полагаться на истину. Младший сказал с облегчением: «Это первый совет, который я слышу, не предполагающий скрытность того или иного рода»48.

Ли все еще работал над незавершенным проектом для Пенсильванской железной дороги и начал с заданий для Рокфеллера за гонорар тысяча долларов в месяц, затем перешел на полную ставку с хорошей постоянной зарплатой пятнадцать тысяч долларов в год. Вскоре он покинул пост и открыл собственную консалтинговую фирму, но продолжал преданно служить Рокфеллерам и «Стандард Ойл, Нью-Джерси». Его советы оказались настолько масштабным и им настолько доверяли, что Младший позже сказал главе «Стандард Ойл, Нью-Джерси»: «Г-н Ли не просто агент по рекламе. Он один из наших советников относительно различных аспектов политики»49.

Сложно оценить, оказала ли работа Айви Ли благотворный эффект на Рокфеллеров. Его инструкции Младшему кажутся достойными похвалы: «Говорите правду, потому что рано или поздно публика все равно узнает. И если публике не нравится то, что вы делаете, измените методы и приведите их в соответствие с тем, что хотят люди»50. Несомненно, совет прекрасный, но поступал ли так сам Ли? Несколько месяцев в середине 1914 года он выпускал серию под названием «Факты касательно борьбы в Колорадо за свободу на производстве», освещающую рокфеллеровскую версию событий, и широко рассылал ее лицам, формирующим общественное мнение. Многие критики обвиняли Ли, что тот свободно обращается с фактами, когда он серьезно преувеличил выплаты, данные лидерам забастовщиков профсоюзами, выкопал скабрезные истории о предполагаемых ранних днях Матушки Джонс как публичной женщины и списал причины бойни в Ладлоу на перевернутую плитку в палатке, а не на выстрелы солдат. Литературное братство раскритиковало его: Карл Сэндберг опубликовал статью «Айви Ли – лжец за деньги»; Эптон Синклер хлестко окрестил его «Ядовитым плющом»; а Роберт Бенчли позже высмеивал его предположение, что существующая капиталистическая система – это «в действительности ответвление церкви квакеров, продолжающее работу, начатую св. Франциском Ассизским»51.

В самом начале Ли повторил ошибку, из-за которой Рокфеллеры попали в сложную ситуацию: он полагался на необъективные отчеты руководителей КФА. После нескольких неловких оплошностей, в августе 1914 года он поехал на Запад и привез более сбалансированную картину. Ли обнаружил, что Бауэрс и Уэлборн давали искаженную информацию, что рабочие КФА были слишком запуганы, чтобы озвучивать претензии. «Очень важно, – советовал он Младшему, – как можно скорее подготовить подробный план по созданию механизма работы с претензиями»52. Даже если Ли старался скрывать правду, вероятно, он помог привнести в КФА более человечные методы общения с рабочими.

При совместной опеке Кинга и Ли к Младшему вернулось самообладание, и он даже пошел в наступление за улучшение отношений с рабочими – очевидные перемены, ставшие заметными, когда в январе 1915 года он давал показания перед комиссией по производственным отношениям в нью-йоркской ратуше. Комиссия, собранная президентом Вильсоном, состояла из представителей работодателей, рабочих и народа. Председательствовал на слушаниях сенатор Фрэнк П. Уолш, реформатор адвокат из Миссури, получивший признание, когда защищал Джесси Джеймса. Уолш, с внушительной гривой волос и театральными манерами, охотился на Рокфеллера. Кинг, готовя Младшего к этому событию, дал ему краткий список литературы по истории профсоюзов и загадочное напутствие: «Я сообщил… ему, что в том, что касается его, не вижу альтернативы, либо он начнет бурю великой революции в стране, либо станет человеком, который своей бесстрашной позицией вдохнет новые силы в отрасль»53. Ли, со своей стороны, настаивал, чтобы Младший не прятался и не вел себя виновато. Когда возник вопрос о том, через какие двери входить Младшему, когда он приедет в ратушу, Джером Грин сказал: «О, конечно, через заднюю дверь». Ли аж подскочил: «Дни философии задних дверей закончились. Господин Рокфеллер войдет через те же двери, что и все»54. Когда Младший, в котелке и пальто-честерфилд прибыл в ратушу, бледный и напряженный, он прошел по центральному проходу и остановился пожать руки Матушке Джонс и другим организаторам союза в Колорадо.

Следующие три дня напряженных показаний стали катарсисом для Джона Д. Рокфеллера-младшего. В первый день он все еще заявлял о незнании ситуации в КФА. Он признал право трудящихся объединяться, но также поддержал право капиталиста сопротивляться. Вечером он шел по Бродвею в контору, а за ним тянулась толпа освистывающих его демонстрантов. Даже притом, что начальник полиции Артур Вудс приписал особые наряды на Бродвей, 26, и 54-й Западную улицу, Младший отказался от особой защиты. «Отец никогда никого не боялся, – объяснил он. – Он был самым бесстрашным человеком, какого я знаю, и я не хочу, чтобы народ думал, что мне нужна полиция для защиты»55.

Второй день приберег сюрпризы для неприятелей Младшего. Он подошел поговорить к Матушке Джонс – в Колорадо ее отправили в тюрьму на девять недель, а затем выдворили из штата под прицелом – и пригласил ее зайти к нему. Она дружески ответила Младшему, что никогда не верила, что он знает, чем «эти наемники там занимаются. Теперь я вижу, как легко вас ввести в заблуждение». Младший пошутил, что она бросается комплиментами в его адрес. К радости прессы и зрителей, Матушка Джонс ответила: «Я больше расположена бросаться кирпичами»56. В тот день на стойке свидетеля Младший высказал покаяние, которого так долго жаждала публика, признав, что слишком узко рассматривал обязанности директора. «Я надеюсь, что никогда не дойду до того, чтобы не стремиться постоянно к высокому и лучшему – и касательно моих собственных действий и… общей ситуации в компании. Я надеюсь, что делаю успехи. Мне бы хотелось, чтобы это было так»57. Макензи Кинг позже назвал эти показания поворотным пунктом в жизни Младшего.

Подобное публичное признание ошибки было чуждо Старшему, воспринимавшему критику как мученичество правых. На месте Младшего он бы отреагировал холодным неповиновением или удобной забывчивостью. Но он видел, что сын следует совету Кинга, показывая необычную смелость и совершая важный сдвиг в положении семьи в обществе. Тронутый силой сына, Старший передал Младшему еще восемьдесят тысяч акций КФА и тем самым передал ему действенный контроль над компанией. Если он ждал знака небес, чтобы убедиться, что его сын достаточно силен и способен нести груз колоссального состояния, теперь он увидел его. Позже он написал о показаниях сына:

«Они сильно изводили моего сына, терзали его, заставляя сказать то, что можно было бы использовать против него, против нас. Это было подобно суду над Жанной д’Арк. Не знаю, как он находил ответы, слова, так быстро, мгновенно на каждый вопрос… Он нас всех удивил. Казалось, он отвечал вдохновенно. Я на самом деле верю, что его вдохновила его мать; он был так отзывчив, так справедлив в своем отношении и во всех своих заявлениях»58.

На большинство репортеров Младший производил впечатление человека открытого и искреннего, хотя и слегка скучного. Но Уолтер Липпманн обвинил его в банальности.

Те, кто слушал его, многое бы простили ему, если бы чувствовали, что смотрят на великого человека, настоящего знатока людей, человека некоторого величия. Но в Джоне Д. Рокфеллере-младшем, похоже, ничего нет, только молодой человек с кучей неприятностей, очень запуганный и с очень добрыми намерениями. Ни способностей государственного деятеля, ни лидерских качеств в крупных делах, просто осторожный, лишенный воображения, по сути, неинтересный человек, который оправдывает свои поступки простыми нравоучениями и мелкими добродетелями^59.

Это был жесткий вердикт, и его часто повторяли на протяжении многих лет. Но этот критик не учитывал храбрость, с которой заурядный сорокалетний молодой человек сумел успокоить и полную яда публику, и всемогущего отца. Он отрекся от принципов отца, не отказываясь при этом от человека, его умная стратегия открыла для семьи новые возможности. Чтобы увидеть, насколько Младший опередил своих противодействующих наставников, достаточно процитировать истеричную записку, написанную Гейтсом после показаний Уолша, в которой он сожалеет о терпимости Младшего:

«Я не так понимаю Христа, как он смог принять дух смирения по отношению к тем, кто пришел к нему в духе этих унионистов… Я бы нанял отряд самых блестящих и способных советников, какие есть в Нью-Йорке – людей, которые не побоялись бы устроить сцену в суде… Если необходимо, я бы даже довел дело до того, чтобы навлечь на себя арест, и я бы сопротивлялся аресту, и меня бы вывели из зала суда вырывающегося – кричащего с целью донести мои аргументы ярко, мощно народу Соединенных Штатов»60.

Насколько Младший поднялся над фанатичной оппозицией, стало понятно и когда на Бродвей, 26, его посетила Матушка Джонс. Восьмидесятичетырехлетняя возмутительница спокойствия из Корка, жизнерадостно грубоватая, любила присоединяться к бастующим шахтерам, в сапогах и чепчике, смотрела на них насмешливо через бабушкины очки. Теперь, после того как она способствовала превращению забастовки в Колорадо в вендетту против Рокфеллеров, она стояла лицом к лицу с Младшим. Она поддразнивала его, говорила, что представляла его с тяжелой челюстью, плотно сжатым ртом и сжимающим деньги. И добавила: «Когда я увидела, как вы идете давать показания, и слушала вас, я поняла, какой вы человек, и меня переполнили угрызения совести. Я почувствовала, что была очень несправедлива к вам»61. Отдав должное искренности Младшего, Матушка Джонс не стала выбирать выражения касательно его плана представительства рабочих, который она назвала «притворством и обманом»62. Но после горькой тупиковой ситуации прошлых лет эта встреча стала значительным шагом к взаимному доверию. После этого разговора Айви Ли пригласил репортеров, и Младший, стеснительно покраснев, сказал: «Джентльмены, я знаю, что мой долг как директора знать больше о положении дел на шахтах. Я сказал Матушке Джонс, что, разумеется, должна быть свобода слова, свобода собираться и независимые, не принадлежащие компании, школы, магазины и церкви. Я собираюсь, как только смогу, поехать в Колорадо и увидеть все своими глазами»63. Обещанная двухнедельная поездка состоялась в сентябре 1915 года, запоздалый обряд посвящения, завершивший частичное преобразование, начатое в Нью-Йорке.

Отправляясь на юг Колорадо, Младший проявлял горячную поспешность человека в духовном поиске. На втором раунде слушаний в мае Фрэнк Уолш представил затребованную судом переписку Младшего и руководителей КФА во время забастовки. Письма показали воинственный настрой Младшего против профсоюзов и более глубокое его участие в управлении, чем он признавал, что делало еще более важным его искупительное путешествие в Колорадо. Старший, всегда сжимавшийся от контакта со своими анонимными противниками, поделился с другом, что отдал бы миллион долларов, лишь бы оградить своего мальчика от опасностей в Колорадо. Он попытался убедить Чарльза О. Хейдта взять оружие, но Младший, решительно настроенный доказать свою храбрость, отказался и от оружия, и от телохранителей. От восьми репортеров, увязавшихся следом, потребовали в качестве меры предосторожности держать маршрут в секрете.

Поездка показала крайне важные различия между Старшим и Младшим. Старшему огромное богатство позволяло укрыться в своих поместьях, тогда как Младший видел в нем необходимость большей открытости. Инстинктивно он вел себя, как глава государства, всегда радушный и щедрый на публике – стиль, который он передал своим детям. Он не хотел вечно воевать с народом, как отец, и имел смелость сделать необходимые промежуточные поправки; в этом отношении он был сильнее своего неукротимого отца, который при нападении упирался и становился несгибаемым.

Всю свою жизнь Младший боролся с тенью, с невидимыми врагами, которые неожиданно стали трехмерными человеческими существами на шахтах в Колорадо. Теперь он будет общаться с рабочими, чьей судьбой он управлял издалека. Сначала процессия остановилась в самом Ладлоу, овеваемом ветрами месте, теперь уже без палаток. Выходя из машин, Младший, Кинг и репортеры торжественно подошли к двум железнодорожным шпалам, скрепленным вместе в черный крест, отмечая место, где задохнулись в яме две женщины и одиннадцать детей. Потом они поехали в первый из восемнадцати угольных городков КФА, где пообедали бифштексом, бобами и картофельным пюре. Проникшись духом места, Младший и Кинг согласились с Айви Ли и, прежде чем спускаться в угольную шахту, купили за два доллара спецодежду из денима в магазине компании.

В одном шахтерском лагере Младший выступил перед рабочими в здании местной школы с короткой речью, затем предложил, с не характерной для него спонтанностью, чтобы расчистили пол и провели танцы. Когда маленький оркестр из четырех человек начал играть вальс, он подхватил жену шахтера и весело вышел на площадку. Слишком хорошо воспитанный для формального подхода, Младший весь вечер танцевал с каждой из двадцати или около того присутствующих женщин – какой поворот судьбы для молодого человека, который когда-то так стеснялся в Брауне, что вообще не решался танцевать. Больше всех изумилась Эбби, следившая за его продвижением в прессе. «Из газет я вижу, что танец стал одним из твоих ценнейших активов, – написала она ему. – Я никогда больше не буду сомневаться»64.

2 октября 1915 года в городе Пуэбло Младший обратился к двумстам рабочим и управляющим КФА. «Это незабываемый день в моей жизни, – начал он. – Мне повезло познакомиться с представителями рабочих этой великой компании, ее должностными лицами и управляющими шахт, собравшимися вместе, и могу вас заверить, я горжусь тем, что я здесь, и буду помнить эту встречу, пока я жив»65. Проповедуя свое евангелие сотрудничества, он представил проект совместной комиссии рабочих и управляющих по рассмотрению жалоб, а также новых комитетов по здоровью, санитарным условиям, безопасности шахт, отдыху и образованию. Что особенно важно, никто не будет уволен за вступление в профсоюз, и были обещаны новые дома, школы и центры отдыха. Младший попытался объяснить наглядно, выложив на столе три кучки монет, представляющих рабочих, управляющих и директоров, затем показал, как каждая группа забирает монетки, ничего не оставляя на дивиденды из инвестиции Рокфеллера в тридцать четыре миллиона долларов. Младший, вероятно, был достаточно убедителен, так как в тайном голосовании его план поддержали две тысячи четыреста четыре из двух тысяч восьмисот сорока шести шахтеров. С другой стороны, возможно, брезгая патернализмом, две тысячи шахтеров голосование бойкотировали.

Уговорить руководство оказалось не проще. Уэлборн поначалу сопротивлялся, но в итоге принял механизм рассмотрения жалоб и другие инновации, но Л. М. Бауэрс был против реформы, и Младший осознал, что ему придется уволить дядю Гейтса. «Получить его отставку стало одной из самых неприятных для меня задач за все время, – сказал он. – Никогда не забуду три или четыре часа, которые мы с ним провели здесь в моем доме, пока я пытался уговорить его уйти дружески – он мог оказаться скверным врагом»66. К этому моменту отношения Младшего с Гейтсом начали охлаждаться. Приверженный традициям, Младший не свергал официально старых богов – отца и Гейтса, – а вместо этого начинал новые направления с новыми советниками. Э.Г. Вейтцель, управляющий отделом топлива КФА, выразил недовольство его снисходительностью по отношению к союзам, Младший парировал: «Ваша позиция в этом отношении определенно патерналистская, и в целом, уверен, вы согласитесь, такую позицию неразумно поддерживать любой корпорации… Патернализм враждебен демократии»67. Младший переметнулся, по крайней мере наполовину, в стан врага. Но его план представительства стал, в лучшем случае, лишь промежуточным успехом. В последующие годы компания пережила еще четыре забастовки, прежде чем ОГА наконец получил признание в 1933 году. Разновидность «компанейского союза», предложенного Младшим отменил закон Вагнера в 1935 году.

Для Младшего поездка в Колорадо стала испытанием огнем, из которого он вышел с триумфом, обратив худший момент в истории семьи в нечто более перспективное. Кинг написал Эбби во время поездки: «С этого момента он сможет посвятить свое время продвижению обширных проектов… [касающихся] человечества, и ему не будет препятствовать на каждом шагу… голос… общественного предубеждения»68. Хотя Старшему значительная часть того, что Младший сделал, вероятно, казалось анафемой, он одобрил примирительную поездку сына. «Да, это было прекрасно, – сказал он старому другу. – Я сам не смог бы сделать лучше»69.

После поездки в Колорадо Младший начал выступать за улучшение трудовых отношений во всей американской промышленности, евангелистская роль, которой он наслаждался гораздо больше, чем запугиванием профсоюзов. Начав придерживаться высоких принципов, он продал свои акции в «Юнайтед стейтс стил» во время забастовки 1920 года, когда руководство не захотело отказаться от политики круглосуточной работы без выходных. Младший и Кинг подготовили планы по представительству рабочих и в «Стандард Ойл, Нью-Джерси», и в «Стандард Ойл, Индиана». Эбби даже жертвовала профсоюзам и фондам бастующих рабочих – что ее муж счел несколько чрезмерным. Когда по всей стране среди предпринимателей прокатилось движение за сохранение открытых предприятий в 1920-х годах, многие промышленники считали Младшего опасным либералом, даже при том, что, по мнению многих представителей профсоюзов, его союзы внутри компаний были ловушками для ничего не подозревающих рабочих.

В одном отношении работа Младшего с Макензи Кингом оказалась неудачной для семьи: она укрепила подозрения общества против Фонда Рокфеллера. С самого начала семья настаивала, что это будет народный трест, а не способ развивать идеи Рокфеллера. А так как работу Кинга заказал фонд, выглядело, будто Рокфеллеры воспользовались филантропией, чтобы придать внешний лоск легитимности своей деловой деятельности. После открытых слушаний фонд решил избегать экономических вопросов и концентрироваться на общественном здоровье, медицине и других безопасных сферах. Для усиления веры в автономность фонда в июле 1917 года Рокфеллер отказался от своего права делать отчисления основателя.

Во многом бойня в Ладлоу стала поворотным пунктом в истории семьи Рокфеллера благодаря Макензи Кингу, который освободил Младшего от строгого подчинения отцу. Он укрепил хрупкую веру Младшего в собственные суждения и дал ему почувствовать, что он человек сильный и способен управлять состоянием семьи. Кинг, вероятно, не преувеличивал, когда написал в дневнике о Младшем: «Я действительно думаю, что я ему ближе, чем кто-либо из знакомых ему людей»70. Политически из погружения во вселенную Рокфеллеров Макензи Кинг вышел и с хорошими деньгами, и невредимым. В 1919 году в Канаде его избрали лидером Либеральной партии, а через два года он стал премьер-министром, прослужив на этом посту, приходя и уходя, рекордные двадцать два года и сформировав значительную часть современного канадского социально направленного государства. Как и многие советники Рокфеллеров, он с удовлетворением служил и своей совести, и своему банковскому счету.

Глава 30

Интроверт и экстраверт

Сага Ладлоу переплелась с последним неспокойным этапом жизни Сетти. Когда демонстранты штурмовали ворота Покантико, кроме прочих причин Рокфеллер встревожился и потому, что в доме лежала при смерти его жена. Младший уже собирался в свое искупительное путешествие в Колорадо, когда 12 марта 1915 года его мать умерла, и он был вынужден отложить поездку до сентября. Одну из первых записок с соболезнованиями прислала Матушка Джонс: «С Вами сочувствие той, кого тысячи людей называли «Матушкой» в то время, когда Ваше сердце скорбит о той, которая называла вас «Сыном»»1. Через месяц сенатор Олдрич, покинувший Сенат в 1911 года, умер от инсульта, и Младший и Эбби погрузились в уныние двойного траура.

Сетти угасала многие годы. Когда в конце 1909 года она приехала в зимнюю резиденцию на 54-й Западной улице, 4, она уже была прикована к инвалидному креслу, и Младшему и Гарольду Маккормику пришлось поднять ее наверх по ступеням. Сетти в основном была прикована к кровати, ей требовалась круглосуточная сиделка, но по необъяснимым причинам она, как и ее муж, не желала консультироваться с ведущими врачами Рокфеллеровского института. Как показывает ее дневник, она страдала от ужасного множества недугов, в том числе от пневмонии, опоясывающего герпеса, пернициозной анемии и ишиаса. Недомоганий было так много, что невозможно было поставить один ясный диагноз.

Старший двойственно реагировал на ее хронические проблемы. Он бывал любящим и бесконечно терпеливым. Во время званых обедов он срывал цветок, извинялся, на цыпочках поднимался по лестнице и вручал его Сетти с какой-нибудь забавной подробностью из разговоров за столом. «Он был самым нежным и внимательным человеком в болезни и в горести, какого я знал, – сказал его сын. – Женщина не могла бы быть нежнее»2. Когда у Сетти начался тягостный период, они остались старомодной парой, неизменно приветливой и учтивой друг с другом.

Но при всей своей преданности Рокфеллер часто уезжал, не желая отказываться от сезонной смены домов. Зимой 1909–1910 годов, на 54-й Западной улице, например, Сетти написала в своем дневнике: «Джон Ст. в Покантико, приезжает по воскресеньям»3. Хотя, бывало, что он долго не появлялся – иногда целыми неделями, – Сетти не выражала горечи.

Летом 1913 года в Форест-Хилл постоянно присутствовал доктор Биггар, состояние Сетти ухудшилось, к ее и без того длинному списку болезней добавились люмбаго, плеврит, сердечная недостаточность и проблемы с мочевым пузырем и прямой кишкой. В это безрадостное лето заболела сестра Лют и пользовалась инвалидным креслом, но к весне поправилась. Когда доктора предупредили Рокфеллера, что Сетти слишком слаба, чтобы уехать из Кливленда, он оказался в мучительном затруднении, так как сезонные переезды требовали его присутствия в Покантико в октябре. Если он останется до февраля, его могут занести в списки жителей Кливленда и тогда он столкнется с крупными налоговыми штрафами. Тем не менее из-за слабости Сетти он постоянно откладывал свой отъезд. Он старался делать лучшее, что мог, возил Сетти по землям каждый день в старомодном фаэтоне или новехоньком автомобиле. «Джон такой жизнерадостный и обнадеживающий, и рад, что мне постепенно лучше», – записала Сетти в дневнике. В одно из посещений Баптистской церкви на Юклид-авеню, Рокфеллер обращался к пастве, когда его взгляд остановился на бледном смотрящем вверх лице Сетти, и он был так тронут, что произнес личные слова. «Говорят, я многое сделал в жизни, – сказал он. – Я знаю, я много работал. Но лучшее, что мне удалось совершить и что принесло мне величайшее счастье, – это добиться Сетти Спелман. У меня была всего одна возлюбленная, и я благодарен, что она все еще есть»5.

В феврале 1914 года Джон отправился в Кайкат раньше Сетти, чтобы убедиться, что она с удобством разместится в перестроенном доме. Возможно, чувствуя, что она больше не увидит Кливленд, Сетти откладывала отъезд в Нью-Йорк. Один сотрудник мягко уговаривал ее, а она отказалась. «Я пока не хочу ехать, – сказала она. – Здесь раньше были дети, и маленькое кресло-качалка господина Джона наверху на чердаке»6. Путешествие на восток в феврале оказалось неописуемо суровым испытанием. Поезд остановился в Филипс-Манор на севере Тарритауна, и Сетти в сопровождении врачей и медсестер переместили в ожидающий автомобиль. Когда она разместилась в Покантико, Старший быстро возобновил заведенную им рутину и поспешил в свой любимый Лейквуд, в весеннее укрытие. Без упреков Младший написал ему: «Мама скучает по тебе, но рада знать, что ты хорошо отдыхаешь, и, хотя она была бы рада видеть тебя, она понимает, как тебе нужна эта перемена»7.

Расстроенный болезненностью жены и, возможно, чувствуя себя немного виноватым, Рокфеллер старался сгладить свои отсутствия дорогими романтическими жестами. На их золотую свадьбу в сентябре 1914 года он привез в Кайкат духовой оркестр, расположил на лужайке и распорядился, чтобы Сетти вынесли из дома под «Свадебный марш» Мендельсона.

В последнюю зиму в Покантико Сетти, казалось, оживилась, окрепла благодаря отвару из ячменя, овса и молока, поэтому Младший и Эбби почувствовали, что могут присоединиться к Старшему в его новом зимнем пристанище в Ормонд-Бич, штат Флорида. Рабочие красили спальню хозяина к возвращению Джона Д., и Сетти была бодрее, чем за долгое время. 11 марта 1915 года она попросила инвалидное кресло, желая проехать по саду и понюхать цветы. Немного помечтала, выпила стакан молока, сказала, что вкусно, затем устало откинулась на подушку, чувствуя близость к обмороку и слабость. Лют и доктор Пол Аллен всю ночь дежурили у ее постели. Лют держала руки своей сестры утром, а в десять двадцать Сетти умерла. В Ормонд-Бич Рокфеллер получил две телеграммы, одну за другой: первая сообщала, что она умирает, вторая о ее смерти. Постепенно он привык к мысли о неизбежности ее смерти, но все равно был сражен бесповоротностью страшной новости. Когда он с трудом вернулся к столу с завтраком, Джон и Эбби увидели то, чего ни разу не видели раньше: Старший не скрывал слез.

Возвращаясь на поезде из Флориды с сыном и невесткой, Рокфеллер был поражен, сколько соболезнований он получил от служащих и кондукторов железных дорог, пока они ехали. По словам Эбби: «Он был замечательно спокоен и мужественно держался, но для него это было серьезное потрясение»8. В Покантико Сетти мирно лежала там, где и умерла, и Рокфеллер долго в задумчивости смотрел на женщину, с которой разделил неслыханные достижения и потрясения своей жизни. Алта приехала в Покантико, а Эдит была в Швейцарии, училась у Карла Юнга. Семь лет спустя Рокфеллер пересказал ей свои воспоминания о смерти Сетти, сказав: «Она славно справлялась, когда пришел конец, и до последнего взгляда, который мы бросили на нее, ее лицо источало ангельское сияние»9.

Рокфеллер всегда сентиментально относился к жене, и, когда вспоминал первые дни семейной жизни на Чешир-стрит в Кливленде, он доставал и с любовью разглядывал, осторожно держа в руках первую купленную ими посуду. Пока он справлялся с горем и с ностальгическими воспоминаниями, ему пришлось выдержать выводящую из себя налоговую битву с городом Кливлендом. С 1880-х годов он был жителем Нью-Йорка и платил все налоги там. Зимой 1913–1914 годов болезнь Сетти вынудила его продлить пребывание в Форест-Хилл дольше 3 февраля – дня подачи налоговых списков, по которому в Огайо определялось место жительства. Затянувшееся пребывание Рокфеллера было продиктовано исключительно медицинской необходимостью.

Но его друзья-политики порадовались шансу помучить его. Объявив Рокфеллера зарегистрированным жителем на 1913 год, налоговая служба округа Кайахога начислила ему налоги на полтора миллиона долларов. Рокфеллер уже заплатил налоги в Нью-Йорке и отказался подчиниться этому вымогательству, даже после того как губернатор Огайо Джеймс М. Кокс пригрозил вызвать его в суд, если он пересечет границу штата. Пока Рокфеллер тянул время, уполномоченные Кайахоги пригрозили начислить пятьдесят процентов штрафа. Позже суд постановил, что налог начислен неправомерно, но пока у Рокфеллера не было выбора, кроме как бойкотировать штат.

Для Рокфеллера то, как обошелся с ним Кливленд, долгое время было больной темой, он считал, что ни один другой город не оскорблял его столь регулярно. Он считал город неблагодарным, учитывая экономический вклад «Стандард Ойл», и осуждал «низких политиков», пытавшихся взять с него налоги. «Кливленду должно быть стыдно при мысли о том, как он обошелся с нами», – заявил он^10. Рокфеллера выводило из себя, что местные организации изводят его из-за денег, тогда как местные репортеры и политики его безжалостно поносят. За свою жизнь он пожертвовал более трех миллионов долларов местным организациям – в их числе Баптистская церковь на Юклид-авеню, Алта-Хаус, Университет Вестерн Резерв, Школа прикладных исследований Кейса и Оркестр Кливленда – и подарил землю для двух просторных парков – парка Рокфеллер и парка Форест-Хилл. Но эти дары были крайне скромными по сравнению с тем, что получил бы Кливленд, если бы не настраивал его против себя. Задетый, Рокфеллер перенес свою любовь и преданность на свой приемный город. «Нью-Йорк всегда обращался со мной более справедливо, чем Кливленд, гораздо более справедливо»11. Сколько нью-йоркских больниц, музеев и церквей разбогатеет благодаря грубой ошибке Кливленда!

Из-за опасного налогового спора Рокфеллер не мог похоронить Сетти на семейном участке в Кливленде, не столкнувшись с вызовом в суд, и ему пришлось отложить похороны. Прессе он сообщил приторную историю, что не может с ней расстаться. «Я хочу удержать ее со мной, насколько могу», – сказал он репортерам^12. Четыре с половиной месяца он хранил ее гроб в гранитном мавзолее семьи Арчболд на кладбище Слипи-Холлоу в Тарритауне, которое постоянно патрулировали двое вооруженных охранников.

Гроб наконец перевезли в Кливленд в условиях строгой секретности. Была гроза с градом и шел проливной дождь, двоих охранников послали к воротам кладбища собрать декоративные растения для склепа – отвлекающий маневр, чтобы отвлечь их на двадцать пять минут. Пока их не было, местный похоронный агент Вандербилт подъехал к склепу, снял покрытую цветами ткань поверх гроба, вынул гроб Сетти, заменил на новый пустой гроб, затем вернул на место ткань и цветы. Выполнив подмену, Вандербилт выехал из главных ворот, спрятав гроб Сетти в немаркированный грубый ящик. Приехав на станцию Хармон железной дороги «Лейк Шор», похоронный агент, при непрекращающихся вспышках молний, погрузил ящик в багажный вагон. Никто на железной дороге не знал личность трупа, который сопровождали в Кливленд Вандербилт и двое мужчин с Бродвей, 26. Один из заговорщиков вспоминал занятное мальчишеское удовольствие Рокфеллера от этой махинации: «Спланировать и выполнить изъятие тела без бумаг и чтобы никто ничего не заподозрил, пока все не закончится, доставляло ему удовлетворение»13.

В завершение этой почти детективной истории только Старший, Алта, Пармали и Тетя Лют присутствовали на кладбище Лейк-Вью, когда гроб с телом Сетти опустили в землю рядом с Элизой – между ними оставили место, чтобы Рокфеллер мог провести вечность между двумя своими любимыми женщинами. Рокфеллер выбрал христианские строфы, которые зачитал на могиле, и эти тайные похороны на закате наполнили его эмоциями. «Это было так красиво, так благостно, – сказал он. – Было так, как хотела бы мама»14. На этом завершилась связь Рокфеллера с Кливлендом, так как два года спустя, в морозную декабрьскую ночь, старый дом в Форест-Хилл таинственным образом сгорел. После неудачной попытки создать жилую застройку с домами в нормандском стиле, Младший передал землю Кливленду для Парка Форест-Хилл.

По завещанию Сетти ее гардероб описали, и вскрылась ее монашеская простота. Самым дорогим предметом одежды была котиковая шуба и муфта, оцененные в сто пятьдесят долларов. У нее была старомодная коллекция одежды из пятнадцати костюмов, оцененных в триста долларов и десятью шляпками – в пятьдесят долларов. Сетти так и не заменила золотое обручальное кольцо 1864 года, которое теперь стоило три долларв. Один потрясенный репортер писал: «Имея возможность держать гардероб, достойный королевы Елизаветы, она довольствовалась запасом, который по количеству и качеству могла бы повторить жена простого успешного делового человека»15.

После смерти Сетти Рокфеллер сделал последний крупный вклад: в 1918 году он выделил семьдесят четыре миллиона долларов на учреждение Фонда памяти Лоры Спелман-Рокфеллер. В память о жене он указал, что фонд будет поддерживать вопросы, которые поддерживала она, такие как баптистские миссии, церкви и дома престарелых. Но Фонд памяти Лоры Спелман-Рокфеллер вышел за пределы даров внутри конфессии, которые она предпочитала. В 1922 году под руководством Бердсли Рамла фонд начал вливать почти пятьдесят миллионов долларов в исследования в сфере социальных наук. Рамл, рослый красноречивый молодой человек, полный идей и курящий сигары, способствовал росту многих университетских социологических исследовательских центров и стоял за созданием Исследовательского совета по социальным наукам. К моменту, когда в 1929 году фонд памяти Лоры влился в Фонд Рокфеллера, он оставил значительный отпечаток в научном мире всего за десять лет существования. Как сказал Роберт М. Хатчинс из Чикагского университета: «Фонд памяти Лоры Спелман-Рокфеллер за свою краткую, но блестящую жизнь сделал больше для продвижения общественных наук в Соединенных Штатах, чем какая-либо другая организация»16.

* * *

К моменту смерти матери Эдит уже два года провела в добровольной ссылке в Швейцарии и все больше отдалялась от отца, сестер и брата. Кроме единственной встречи с Младшим она, похоже, не пересекалась с Рокфеллерами за свои годы за границей. Она поддерживала эпизодическую высокопарную переписку с отцом – и теплую, и отстраненную, и любящую, и слегка враждебную, так как она пыталась разобраться в своих смешанных чувствах к нему.

Отношения в браке у Эдит и Гарольда Маккормиков оставались близкими, но бурными. Во многом они классически не сходились: Гарольд был свободным и открытым, а Эдит отстраненной, властной и рассудительной хозяйкой своих эмоций. Иногда она находила мужа слишком шумным, тогда как он критиковал ее за холодность. Семейные трения, вероятно, усилила смерть двух детей: четырехлетнего Джека в 1901 году и годовалой Эдиты в 1904 году, события отбросившие тень на жизнь Эдит. Дела ухудшились, когда в 1905–1907 годах она перенесла туберкулез почки, но, к счастью, вылечилась. Эдит стала менее гибкой, начала придерживаться холодного протокола, даже от детей требовала договариваться о встрече с ней. Когда она выезжала, она сообщала точный маршрут кучеру и во время поездки больше с ним не заговаривала. Они с Гарольдом соорудили особняк на сорок четыре комнаты в Лейк-Форест, штат Иллинойс, назвали Вилла-Турикум, и никогда там не жили, нераспакованные коробки с фарфором и стульями остались пылиться в кладовых. Эдит, когда-то блиставшая в свете хозяйка, все больше закрывалась в особняке на Лейк-Шор-драйв, 1000, скованная ужасающей агорафобией.

В 1910 году, изучая новые места для завода «Интернэшнл харвестер», Гарольд летом два месяца ездил по Венгрии с Эдит, и это путешествие чрезвычайно истощило ее. На следующий год она в последнюю минуту отменила бал на двести человек без каких-либо объяснений, породив сплетни, что у нее нервный срыв. Примерно в это время Эдит пережила кризис религиозной веры, создавший пропасть между ней и отцом. Долгое время она подозревала, что проповедники выдают свои личные убеждения за евангелические истины. «Я ни разу не слышала, чтобы баптистский священник сказал что-нибудь с кафедры, что убедило бы меня, что он боговдохновенный», – заметила она однажды^17. В итоге, вспоминала она, «…в одно воскресенье священник закончил службу, я встала со своей скамьи и вышла на воздух, обещая, что больше не вернусь, и я сдержала обещание»18. Для Эдит это был момент исцеления, позволивший ей наметить собственный путь к спасению, но он также отдалил ее от семьи, напичканной простой баптистской набожностью.

Летом 1912 года она десять недель лечилась в клинике в горах Катскилл под наблюдением доктора Фурда и там восстала против традиционного режима свежего воздуха и упражнений, прописанных ей от депрессии. Она созрела для дерзкого подхода, в идеале содержащего близкие к мистике элементы, который заменили бы ее рухнувшую религиозную веру. «Моя задача в мире – это думать новые мысли», – заявила она однажды^19. Другими словами, она была готова к первой встрече с Карлом Юнгом, швейцарским клиническим и экспериментирующим психиатром, который несколькими годами ранее лечил Гарольда.

В сентябре 1912 года, пока Юнг был в Нью-Йорке, кузен Гарольда Медилл Маккормик, редактор и совладелец «Чикаго трибьюн», – Юнг лечил его от алкоголизма – представил ему Эдит. Юнг начал работать с ней, и ему понравилась ее интеллектуальная искра, но ее эмоциональное состояние он нашел крайне нестабильным. Юнг диагностировал у Эдит «латентную шизофрению» и убедился в своей гипотезе, когда Эдит рассказала ему свой сон: в дерево ударила молния и разделила его на два^20. На анализ Юнга Эдит отреагировала как нетерпеливый искатель, наконец-то нашедший свой путь. По одной из версий властная Эдит уговаривала Юнга переехать к ее семье в Америку, где она купила бы ему дом и помогла бы основать практику. Такая грандиозность лишь укрепила мнение Юнга об Эдит как о женщине, уверенной, «что все продается»21. Считая американскую жизнь стерильной и лишенной корней, Юнг рекомендовал, чтобы Эдит приехала к нему в Цюрих.

Эдит провела годы, очарованная Юнгом, но следует отметить его глубокую неприязнь к Рокфеллеру. 20 октября 1912 года Юнг провел день с Эдит в Кайкате, без сомнений, смакуя шанс изучить вблизи такую архетипичную фигуру, как Рокфеллер. Он моментально счел титана ограниченным, пустым и ханжой. «Рокфеллер в действительности просто золотая гора, и она была куплена дорогой ценой», – утверждал он^22. Он решил, что Рокфеллер одинок, одержим собственным здоровьем и мучается от нечистой совести. В какой-то момент Рокфеллер сказал Юнгу, что австрийцы – плохие люди: «Доктор, вы, возможно, знаете о моей идее стандартизировать цену в пользу «Стандард Ойл траст»; видите, какое преимущество платить за нефть по одной цене по всему миру – это на благо людей, – но австрийцы заключили отдельный контракт с Румынией. Эти люди очень плохие»23. Для Юнга, считавшего «Стандард Ойл» чудовищной организацией, подобные речи подтверждали худшие подозрения. Позже он написал: «До войны существовали три огромные организации, знаменитая троица – Немецкая армия, «Стандард Ойл компани» и католическая церковь. Каждая считает себя образцом морали… [но] «Стандард Ойл траст» уничтожил тысячи достойных людей»24.

Не сумев заманить Юнга на американские берега, в апреле 1913 года Эдит согласилась отплыть с ним в Швейцарию. Несколько недель перед отплытием Юнг встречался с ней ежедневно, и на борту они продолжили аналитические сессии. Зигмунд Фрейд, все больше разочаровывался в бывшем ученике, веря, что тот плетет интриги ради денег Рокфеллера, и в марте сказал Шандору Ференци: «…говорят, Юнг опять отправился в Америку на пять недель, встретиться с рокфеллеровской женщиной»25. В свиту Рокфеллер – Маккормик, пересекавшую океан, входили сын Эдит Фоулер и его учитель, дочь Мюриел и ее гувернантка и горстка слуг; Гарольд и вторая дочь, Матильда, остались в Чикаго. В Цюрихе группа остановилась в пышном отеле «Бор-о-Лак», где Эдит провела следующие восемь лет. Поначалу Эдит совершенно не думала о продолжительном пребывании. Для Фоулера цюрихское лето оказалось невыносимым. «Это очень странное место, – написал он Рокфеллеру. – Этим летом дождь шел почти без остановки, и происходят другие любопытные погодные феномены»26. Осенью он вернулся в Америку и поступил в Гротон, а Эдит задержалась в Цюрихе, консультируясь у Юнга ежедневно. В октябре Гарольд с Матильдой отправились в Европу в надежде привезти Эдит домой в ноябре, но, учитывая ее растущее пристрастие к анализу, Гарольд понял, что это невозможно. Поэтому обе их дочери остались в Швейцарии. Мюриел пошла в строгую немецкую школу, Матильда, слабая здоровьем, осталась в санатории.

К концу декабря Гарольд, оставшийся в Цюрихе с Эдит, счел необходимым оправдать ее продолжительное отсутствие перед ее отцом. В длинном письме к Рокфеллеру он попытался объяснить некоторые методы Юнга, хотя часто умалчивал о сути анализа Эдит. «Эдит становится настоящей и верной себе, ищет и, я уверен, сумеет найти свой путь… В любом случае, она в безопасности и в надежных руках, так как нет человека лучше доктора Юнга. Он сильно восхищается Эдит, но признает, что она представляет собой сложнейшую проблему, с какой ему приходилось сталкиваться». Предвосхищая семейную критику, Гарольд добавил: «Встреча с доктором Юнгом послана ей Богом, как и то, что семья поддержала ее в ее решимости, и она чувствовала поддержку»27.

Рокфеллер, получив предупреждение быть толерантным, постарался быть снисходительным, но для человека XIX века современный подход Юнга к нервным состояниям был уж слишком похож на тарабарщину. В подробных информативных письмах Гарольд в целом набросал теорию Юнга о бессознательном и то, как тот исследует это царство через сны, мечты и свободные ассоциации. Рокфеллер ответил дипломатично, но был, очевидно, озадачен. «Я не сумел до сих пор должным образом изучить основные принципы, – извинился он перед Гарольдом. – «Но, если они оказывают прекрасное, полезное, продолжительное влияние на благо нашим жизням, это важно»28.

20 декабря Гарольд отплыл в Америку без Эдит. Ее останавливало не только ее преклонение перед Юнгом, но и фобия к путешествиям, которая даже недолгие поездки на поезде превращала в невыносимые мучения. Степень ее страхов можно попробовать понять из рассказа, написанного словоохотливым Эмилем Амманном, ее шофером в Цюрихе, которого доводили до отчаяния ее ужимки. Он описал Эдит, как тщеславную, высокомерную, нарцистическую женщину с тонкой талией и ярким пронзительным взглядом. По его словам, она славилась эксцентричностью, мехами, бриллиантами и красивыми платьями прямо из Парижа и Висбадена. Согласно Амману, она была безразлична к семье, жестока со слугами и озабочена пунктуальностью, что перекликалось с привычками ее отца. В первое утро она распорядилась забрать ее в девять часов четырнадцать минут. Когда он подъехал, Эдит посмотрела на свои наручные часики, украшенные бриллиантами. «Амманн, – заметила она, – я сказала вам быть здесь в девять четырнадцать. Вы приехали в девять тринадцать. Это, конечно же, не одно и то же»29.

Амманн утверждал, что Эдит смогла приплыть в Швейцарию только потому, что Юнг эффективно успокаивал ее, погружая в гипнотический транс. В излечении фобии к путешествиям шофер играл важнейшую роль. Юнг рекомендовал Эдит садиться на поезд и ехать так далеко, как только она сможет; но иногда она в ужасе выскакивала из поезда еще до отправления. Если ей все же удавалось сдержать панику и остаться, Амманн ехал впереди на роллс-ройсе и встречал ее на следующей станции; если она понимала, что может ехать дальше, она махала из окна поезда, и он спешил на следующую станцию. Иногда эти изнурительные упражнения длились по три часа, выматывая и Эдит, и Амманна. Юнг, судя по всему, считал, что Эдит нужно справляться и с ее высокомерием, так как поручил ей становиться на колени в своем роскошном номере в отеле и драить полы. Кроме того, как некоторые грешники, подвергающие себя самобичеванию, она ходила без шляпы под дождем, а Амманн ехал рядом с ней в машине.

Если Рокфеллер надеялся, что Гарольд спасет Эдит от этой жизни, он вскоре был разочарован, так как его зять сам втянулся в омут цюрихской группы с ее почти религиозным пылом. Гарольд вернулся в Швейцарию в сентябре 1914 года и был так восхищен Юнгом, что решил остаться, и ушел с поста казначея «Интернэшнл харвестер», уступив контроль брату Сирусу и оставшись только членом правления. Он знал, что неожиданная перемена требует некоторых объяснений. «Я стараюсь научиться думать, так как во мне всегда преобладали «чувства» – с Эдит все как раз наоборот», – рассказывал он Рокфеллеру^30. Так как Гарольд рос с умственно нездоровыми и братом, и сестрой, он быстро замечал любое отклонение в поведении своих детей, особенно импульсивной двенадцатилетней Мюриел, летом начавшей курс анализа у Юнга. На следующий год Эдит объявила сыну: «Фоулер, вопрос аналитической психологии очень важен». – И тот тоже примкнул к анализу у соратника Юнга^31.

К октябрю 1914 года Эдит закончила непосредственно курс анализа у Юнга и приступила к дополнительным занятиям. Гарольд рассказывал уже начавшему беспокоиться тестю: «Она изучает астрономию, биологию и историю и музыку. Она уже не встречается с д-ром Юнгом»32. Сколь бы ни был терпелив Рокфеллер, терпение начало испаряться в начале 1915 года, когда Эдит не смогла присутствовать на свадьбе Сируса, брата Гарольда, в феврале и не приехала на похороны Сетти в марте – несмотря на разговоры Гарольда о ее прогрессе. Рокфеллер начал ворчать, что Эдит и Гарольд «пируют» в Швейцарии, вынуждая Гарольда к длительной самообороне: «Это не обитель утех, – объяснял он Рокфеллеру, – а место, где ищущие обращаются только к себе, и именно с этим намерением я вновь отложил отплытие, и Эдит все еще не готова уехать»33. К этому моменту и Гарольд считал Юнга своим учителем, сопровождал его в горных прогулках и идеализировал, называя «почти столь же совершенным в моем представлении, каким может быть человек»34. Звучит очень похоже, если смотреть сквозь розовые очки, учитывая, что Юнг добился с Эдит лишь незначительного успеха. В письме к матери Гарольд признавал, что Эдит остается жертвой агорафобии и уже почти год не покидала территорию отеля и не может путешествовать на поезде дольше двадцати минут – это едва ли можно считать хвалебным отзывом о методе Юнга.

Работая с Юнгом, Эдит пыталась искоренить холодные контролирующие черты, усвоенные от отца, и это осложняло ее отношения с Рокфеллером. Юнг классифицировал Гарольда, как слишком экстравертированного, а Эдит, как и ее отца, слишком интровертированной. Гарольд написал Рокфеллеру: «В Эдит, отец, я вижу почти двойника вашей личности. Я думаю, что она больше похожа на вас, чем другие ваши дети, учитывая все черты… В ней есть ваша целеустремленность и упорство без малейшего убавления»35. Именно по этой причине Эдит знала маленькие приемы, с помощью которых отец хитроумно ограждал себя от других людей. После смерти Сетти она написала отцу: «В твоем сердце есть тепло и любовь, когда мы пройдем через все внешние преграды, которые ты выставил, ограждая себя – самого себя – от мира»36. Она повторила этот лейтмотив в другом письме. «Надеюсь, когда-нибудь ты позволишь мне подойти к тебе поближе… чтобы твое сердце чувствовало простую человеческую теплоту»37.

Такая прямолинейность, вероятно, заставляла Рокфеллера поеживаться. Человеческая психика была для него зловонной топью, которую он не заботился исследовать, и всю жизнь скрывал свои мотивы и эмоции. Внутри собственной семьи он был практически огражден от критики, Эдит стала первой из детей, кто затронул, хоть и очень осторожно, табуированные темы. О его любви как отца говорило то, что, несмотря на свое полное непонимание, он попытался отвечать Эдит с терпеливой симпатией: «Не могу вообразить, чего бы мне хотелось больше, чем постоянно притягиваться ближе и ближе друг к другу, до конца, когда мы сумеем стать поддержкой и друг другу, и родным, и близким нам»38. Он был слишком умен, чтобы пытаться напрямую обвинять Эдит в ее столь долгом пребывания за океаном, и просто писал, как сильно он скучает по ней и понимает, что ее отсутствие должно быть к лучшему.

В 1915 году Юнг рекомендовал своим последователям почитать Фридриха Ницше, особенно «Волю к власти», и Эдит, и Гарольд отправили экземпляр Рокфеллеру для самоосмысления. «Книга цитирует теорию, – возбужденно объяснял Гарольд, – которую вы воплощаете на практике»39. Можно только догадываться о недоумении Рокфеллера, листающего эти страницы. «Я уверен, книга очень интересна, хотя, возможно, она значительно превосходит мои способности, – ответил Рокфеллер. – Я придерживаюсь простой философии и почти примитивных жизненных идей»40. В более позднем письме к Рокфеллеру – совершенно забыв о предыдущем – Гарольд объяснял, что Ницше пытался показать, как некоторым людям необходимо навязать свою волю. Но при всех попытках просвещения отца, Гарольд и Эдит так ничего и не добились, Рокфеллеру с собой было вполне удобно, и он очень неплохо жил в собственной сдержанности.

Эдит все больше видела в юнгианской психологии не только терапевтический метод, но и мистический путь. «Тебя на твоем пути направляют твоя философия и твоя религия, – написала она Рокфеллеру, эти слова, вероятно, показались ему кощунством. – Меня на моем пути направляют моя философия и моя религия»41. Эдит хотела с помощью состояния Рокфеллера обратить в свою веру Юнга, и злилась, что отец понизил ее и Алту до подчиненного положения и предпочел Младшего. С протофеминистским духом она сопротивлялась вопиющему неравенству в обращении с сыном и с дочерями. В сентябре 1915 года она сообщила Рокфеллеру о своем желании помогать ему с благотворительностью. «Это прекрасная и объемлющая работа, и Джон имеет привилегии, каких не было у Алты и у меня. Я надеюсь, что, как женщины, мы серьезно настроены и искренне и глубоко заинтересованы в человечестве»42. Когда и это не дало результата, в январе 1916 года Эдит усилила давление: «Как женщине сорока трех лет, мне бы хотелось иметь больше денег, чтобы оказывать помощь… Я достойна большего доверия с твоей стороны»43. Нельзя сказать, чтобы Рокфеллер наказывал дочь – он ежемесячно отправлял ей две с половиной тысячи долларов и уже дал ей и Гарольду более двух миллионов долларов в подарках, – но его фаворитизм по отношению к сыну был очевиден.

Эдит не хотела признать, что ведет полемику из слабой позиции. Она отрезала себя от семьи, не появилась на похоронах матери, проявляла мало интереса к детям, у нее были разрушительные фобии, и она не собиралась в ближайшее время возвращаться в Соединенные Штаты. Она была транжирой и имела привычку влезать в долги, что не могло не укрепить сомнений отца в ее способности управлять деньгами. Говоря о ее пребывании за границей, Рокфеллер сожалел, что ему «не известно больше о ваших благодеяниях, как мне известно относительно вклада Джона и Алты в добрые дела. Общение с ними и близкое понимание того, что они делают в этом отношении, доставило мне много удовольствия»44. В конечном итоге он удвоил ежемесячное содержание Эдит до пяти тысяч долларов, но дальше не пошел.

То, что Эдит хотела получить больше денег и передать их на дело юнгианского анализа, стало ясно в 1916 году, когда она выделила сто двадцать тысяч долларов – восемьдесят тысяч из них были заемные, – чтобы снять и отремонтировать пышный особняк в Цюрихе для нового Психологического клуба целиком с библиотекой, рестораном, комнатами отдыха и гостиными. Она намеревалась создать место, где аналитики и пациенты могли бы общаться и слушать лекции. Особняк оказался слишком дорогим, и клуб переехал в более скромные помещения на Гэмайнде-штрассе. Эдит оплатила и переводы работ Юнга на английский, что значительно расширило его влияние. Обеспокоенный этим даром, Рокфеллер потребовал, чтобы Эдит отправила ему список своих благотворительных вложений. В ответе она показала, что ее дар Юнгу значительно превысил ее пожертвования на два других крупных дела: Институт инфекционных заболеваний Джона Маккормика и Чикагскую оперу.

Услышав новости о вложении Эдит в Психологический клуб, Фрейд, порвавший со своим учеником-еретиком, фыркнул. «Итак, швейцарская этика наконец добилась желанного контакта с американскими деньгами»45. Цинизм Фрейда понятен. После дара Психологическому клубу Юнг неожиданно позволил Эдит перейти из роли пациента с особо трудными проблемами в роль аналитика. То, что Юнг разрешил полной фобий Эдит работать как аналитику, вызывает ряд серьезных вопросов к суждениям Юнга. В следующем году Эдит писала отцу: «Я преподаю шесть часов в день и еще моя обычная учеба»46.

Эдит финансировала писателей и музыкантов. Самым важным получателем денег стал Джеймс Джойс, во время войны нашедший убежище в нейтральном Цюрихе. В феврале 1918 году Эдит открыла для Джойса, испытывающего серьезные финансовые затруднения, банковский счет, который позволял ему ежемесячно снимать тысячу франков. Джойс очень хотел поблагодарить анонимного патрона и сумел определить ее личность. Когда они встретились, Эдит сказала ему: «Я знаю, вы великий художник», – затем начала бурно рассказывать о юнгианском анализе^47. В своей характерной властной манере Эдит решила, что Джойс должен пройти анализ у Юнга, и она за него заплатит. Он отверг предложение и, вероятно, из-за этого через восемнадцать месяцев обнаружил, что его кредит неожиданно закрыли. Автор не обрадовался резким переменам. По словам биографа Джойса Ричарда Эллманна: «Непохоже, чтобы Джойс позволил [Эдит] уйти безнаказанной; и в эпизоде «Цирцея» в «Улиссе» миссис Мервин Толбойс, светская львица с хлыстом и садистскими наклонностями, возможно, чем-то похожа на Эдит Рокфеллер – Маккормик, известную наездницу»48. Даже жена Джойса Нора сделала Эдит предметом грубых шуток, задаваясь вопросом, какое же пышное нижнее белье носит богатая американка.

В поведении Эдит, конечно, были нелепые проявления. Она представляла собой маловероятную смесь представителя крупной буржуазии и богемы, была непрактичным мечтателем, пойманным в напоминающую культ практику Юнга. Но в семье Рокфеллера она стала первопроходцем, первой, кто заглянул в тайны человеческой природы и выступил против социальных запретов и моральных ограничений, которые семья давно считала священными.

* * *

Поначалу казалось, что общий интерес к психоанализу перекинет мост через пропасть темпераментов Эдит и Гарольда. Он был терпеливым, сочувствующим и очень хотел видеть, что его жена освободилась от осаждавших ее демонов. «Я должен вкратце рассказать тебе, как чудесно Эдит развивается, – написал Гарольд матери восторженно в сентябре 1917 года. – Ты бы ее не узнала»49. Действительно, Эдит, казалось, процветала в Цюрихе, количество пациентов росло. «Ко мне все время приходят новые пациенты, и у меня сейчас около пятидесяти клиентов, – написала она отцу в 1919 году. – Я выслушиваю в год двенадцать тысяч снов»50. Приятная интерлюдия могла бы длиться вечно, если бы Гарольда не назначили президентом «Интернэшнл харвестер» в 1918 году, что выдернуло его обратно в мир будней Чикаго.

Психоанализ подталкивал и Эдит, и Гарольда свободно экспериментировать с их жизнями. Как и другие новички, Эдит увидела в юнгианском анализе разрешение на крайне вольное поведение. Сам Юнг не верил в моногамию и не следовал ей. «Амманн, – сказала Эдит шоферу, – если ваше бессознательное заставляет вас любить несколько женщин, вам не нужно чувствовать какой-либо вины… Психоанализ завоюет все»51. Она выставляла на пороге отеля Эмму, своего личного секретаря, чтобы обезопасить свидания. Однажды Гарольд пришел без предупреждения, и Эмма не успела его остановить. Напуганная Эдит начала кричать: «Гарольд, я… этого не потерплю. Ты не будешь заходить в мои комнаты, пока Эмма о тебе не доложит»52. Теперь, когда Гарольд и Эдит жили далеко друг от друга, у каждого появились бесчисленные возможности для похождений.

Эдит удавалось избегать скандала, пока на сцене не появился молодой австриец Эдвин Кренн. Человек с туманным прошлым – Эдит писала, что он сын знаменитого европейского художника, – он был невысоким круглолицым блондином и всегда щегольски одевался. Когда он прибыл в Швейцарию и прошел анализ у Эдит, у него не было каких-либо очевидных средств поддержки. Эдит не только финансировала его, но и помогла получить швейцарское гражданство. Она была убеждена, что он гениальный архитектор, и они стали постоянными спутниками, вместе выезжали днем, посещали театр вечером, затем удалялись в ее гостиничный номер на ужин. Согласно Эмилю Амманну, Юнг предупреждал ее о скандале, который может произойти из этой любовной связи. «Это моя проблема, – ответила Эдит резко, – и я могу поступать, как мне нравится»53.

Гарольд, живя один в Чикаго, был весьма подвержен женским чарам. Не так давно они с Эдит взяли на себя обязательство пять лет поддерживать Чикагскую оперу, и он начал общаться со многими симпатичными начинающими певицами. В сентябре 1918 года Чикагская опера выступала в Нью-Йорке, и польская певица Ганна Валска разыскала его в отеле «Плаза». Гарольд начал лысеть и был низеньким и пухлым, но Валска утверждала, что потеряла голову от его «чудесных мальчишеских голубых глаз»54. Пышная женщина с гипнотическим взглядом, Валска носила массивные украшения, огромную шляпу и изображала обольстительницу; во многом, как и Эдвин Кренн, она была золотокопателем и окружила себя экзотической загадочностью.

В 1920 году дочери Маккормика, встревоженные интрижкой их матери с Эдвином Кренном, умоляли Гарольда приехать в Цюрих немедленно. К тому моменту Гарольд уже был очарован Валска и не испытывал сильного желания прерывать роман, но отправился в Швейцарию, вероятно, отчасти из-за обеспокоенности Рокфеллера состоянием финансов Эдит. Стремясь доказать, что обладает деловым чутьем отца, она серьезно промахивалась, совершая одну катастрофическую сделку за другой. В конце 1919 года в Швейцарию приехал немецкий ученый продавать секретный процесс отвердевания древесины, делавший ее пригодной для использования везде, от железнодорожных шпал до телеграфных столбов. Даже Юнг поначалу советовал Эдит участвовать в предприятии. Она создала компанию, назвалась председателем совета и вложила сто тысяч долларов, обещая увеличить эту сумму до миллиона. Рокфеллер умолял Гарольда остановить ее: «Я возражаю против участия Эдит в этом деле. Я боюсь, он приведет к большим потерям и неприятностям. Я настоятельно прошу ее прекратить не только его, а вообще не участвовать в деловых схемах»55. В Эдит была толика юношеского своеволия, раздражение на папин авторитет, и вмешательство Рокфеллера, вероятно, вышло боком. Отец оказался прав: после того как немецкий ученый уехал из Швейцарии, Эдит не смогла повторить его результаты и в итоге была вынуждена аннулировать вложение в триста сорок тысяч долларов. Кроме того, у Эдит рос долг по пожертвованиям Чикагской опере, и она передала участок собственности на триста тысяч долларов округу Кук для зоопарка; Гарольд, Рокфеллер и Младший узнали о последнем акте щедрости из утренних газет. К началу 1920 года долги Эдит раздулись до восьмисот двенадцати тысяч долларов, и ее отец был вынужден помочь переводом акций «Стандард Ойл, Нью-Джерси».

Сколь бы резко ни критиковал Рокфеллер ее финансы, еще больше он был обеспокоен тем, что его дочь пренебрегала обязанностями матери, особенно по отношению к его любимому внуку Фоулеру. Со всей любовью, на какую он был способен, он уговаривал Эдит уделять больше времени детям. В апреле 1921 года он написал:

Эдит, дорогая, финансовый вопрос, хотя и важен, но не настолько важен в сравнении с другим – важным вопросом твоего участия в твоих детях. И насколько прискорбно, что мне нужно напоминать, что им нужно твое участие и как мы все беспокоимся за них! В этой связи я могу добавить, что ты могла быть великим утешением и помощью твоей матери и мне. Но это становится маловажным, когда мы говорим о дорогих детях… Я не читаю нотации. Я не браню. Я люблю тебя, Эдит, дорогая; и все еще надеюсь^56.

К концу августа 1921 года Эдит успешно преодолела фобию к путешествиям настолько, что смогла купить билет в Америку, где планировала по прибытии посетить отца. Они не виделись восемь лет, но, когда корабль причалил в Нью-Йорке, она сказала, что хочет взять с собой двух спутников: Эдвина Кренна и его старого друга по школе-пансиону Эдварда Дато. Порядком уязвленный – и, возможно, посвященный в сплетни о ее интрижке – Рокфеллер настаивал, чтобы Эдит приехала одна. Она нехотя согласилась отправиться в Лейквуд повидаться. Эдит десять лет объясняла отцу, почему так и не приехала, как договаривались. «Стояла жуткая жара, но, когда я добралась до парома, началась ужасная гроза, и мои нервы, сильно измотанные сложными условиями развода после приезда в Нью-Йорк и вдобавок обращением моих детей, не выдержали, и я была вынуждена вернуться и не поехала к тебе»57. Это было самая близкая попытка отца и дочери встретиться за последние девятнадцать лет жизни Эдит. Несмотря на восемь лет интенсивного обучения у Юнга, Эдит так полностью и не справилась с фобией путешествий, по крайней мере, когда доходило до встреч с отцом.

Месяц спустя после возвращения Эдит в Чикаго Гарольд подал на развод. Эдит, как и ее отец, питала надежды на примирение, но позиция Гарольда была сильнее: его адвокат, Пол Крават, привез из Европы свидетеля, который, очевидно, наблюдал неверность Эдит. Неизвестный свидетель был достаточно убедителен, чтобы Алта посоветовала сестре пойти на полюбовное соглашение. К Рождеству Эдит была вынуждена подписать документы о разводе, где указывалось, что она не получит содержания и выплатит Гарольду два с половиной миллиона семьсот тысяч долларов за их дома, что еще больше увеличило ее долги. (В 1922 году Эдит все еще должна была банкам семьсот двадцать шесть тысяч долларов, несмотря на то что за последние годы получила от отца более четырнадцати миллионов.) Как будто выражая расположение к зятю, даже при том, что его дочь подписывала бумаги, Рокфеллер отправил Гарольду рождественский чек на тысячу долларов. Хотя Эдит давила на него, чтобы он прервал общение, Рокфеллер продолжал поддерживать отношения с Гарольдом, хотя с годами они стали видеться реже.

Вернувшись в Чикаго, Эдит планировала основать центр юнгианской философии, возможно в Вилла-Турикум. Не склонная скромно умалчивать свои стремления, она объявила: «Мне было указано, что Чикаго станет величайшим центром психологии в мире. Поэтому я вернулась сюда жить»58. Вскоре частную практику Эдит посещали сто пациентов, многие из них светские люди, соблазнившиеся именами Рокфеллер и Маккормик. Она продолжила увлекаться астрологией и оккультизмом, платила фантастические суммы за гороскопы и время от времени устраивала сеансы; во время одного из сеансов она впала в транс, затем объявила себя реинкарнацией души невесты сына Тутанхамона. Любопытство потенциальных пациентов подпитывали и сплетни о связи Эдит с Кренном. Как и в Цюрихе, они продолжали заниматься повседневными делами: вместе обедали, занимались языками, далее следовал вечерний чай и позже фильмы. Некоторые знакомые думали, что у Кренна могла быть гомосексуальная связь с Дато, но проверить эти утверждения невозможно.

Все еще уверенная в своих деловых талантах, в конце 1923 года Эдит начала затею с недвижимостью «Кренн энд Дато», которую возглавили ее европейские спутники. Она вновь оказалась наивной и импульсивной, как и опасался Рокфеллер. Для поддержания предприятия Эдит положила на депозит пять миллионов двести тридцать тысяч долларов (сорок пять миллионов долларов в современных деньгах) на организацию «Эдит Рокфеллер – Маккормик траст», взяв Кренна и Дато доверительными собственниками. Видя, что Эдит собирается шагнуть с очередного обрыва, Рокфеллер написал ей: «Я полагаю, что позже ты испытаешь значительное разочарование в связи с этими трансакциями с недвижимостью, и для всех нас станет большим унижением видеть повторение истории, которые у тебя уже были в деловых приключениях с иностранцами»59. Предупреждение услышано не было. Хотя Эдит планировала построить рядом с Хайленд-Парк доступное жилье для бедных, ведущий проект «Кренн энд Дато» должен был разместить на полутора тысячах акров (ок. 607 га) городок для миллионеров на озере Мичиган с причалом для владельцев яхт, под названием «Эдитон». Для проекта города Кренн копировал стили Атлантик-Сити и Палм-Бич. Эдит оставалась в Чикаго, в ловушке своей фобии путешествий, и не могла посетить место строительства, проверить бухгалтерию и даже заглянуть в контору Кренна и Дато. Когда Эдит с гордостью отправила отцу проспект своей фирмы, он, должно быть, внутренне содрогнулся и ответил еще одной мольбой: «Ты блестящая взрослая женщина больших умственных способностей, но я не могу забыть, что ты моя плоть и кровь. Поэтому я полагаю своим долгом предупредить тебя об опасностях и превратностях жизни»60. Рокфеллер уже слышал о том, что Эдит опять много занимает и что кредиторы со Среднего Запада приехали в Нью-Йорк выяснять состояние ее активов. Но Эдит обиделась, хотя отец беспокоился из лучших побуждений: «Не могу сдержаться и не сказать тебе, что твои сомнения в управлении моего делового треста и в двух моих партнерах причинили мне боль. Оба, и г-н Кренн, и г-н Дато, мужчины высоко надежные»61. К 1927 году они двигались к катастрофе, «Кренн энд Дато» еще глубже погрузилась в долги. Фирма была слишком слаба, чтобы выдержать крах 1929 года, и Эдит осталась с грудой непроданной недвижимости. Она так и не окупила свои огромные потери.

На протяжении 1920-х гг. Эдит продолжала уверять отца, что приедет, но так и не собралась. Возникает вопрос, не стала ли ее фобия путешествий удобным оправданием, чтобы избежать проблемных отношений. Отец и дочь часто обменивались короткими любящими письмами и никогда не теряли друг друга из виду, но продолжали друг друга разочаровывать. Эдит хотела современного отца, а не того старомодного человека, какой у нее был. Она обращалась к нему, как к оракулу, а затем обижалась и недоумевала, получив совет. Эдит никогда не мучили угрызения совести за то, что последние двадцать лет своей жизни она покинула отца. Она давно освободилась от таких устаревших понятий.

Глава 31

Исповедь

Рокфеллер после смерти Сетти часто переживал моменты одиночества, но он освободился от сурового испытания ее болезнью. В последующие годы, даже притом, что он ссохся, стал длинным и худым, он казался легче и оживленнее, и был больше похож на Билла, чем на Элизу. Во многом он жил уединенно – Сетти и Бесси были мертвы, Эдит жила в Швейцарии или Чикаго, Алта оставалась на своей ферме в Маунт-Хоуп, а Младший был занят, распоряжаясь его состоянием – он собрал вокруг себя замену семьи.

Лют, чопорная щепетильная свояченица Рокфеллера, до своей смерти в 1920 году помогала выполнять роль хозяйки. Но постоянное место после смерти Сетти заняла пышногрудая Фанни Эванс, кузина Рокфеллера из Стронгсвилла, штат Огайо, ставшая его экономкой и компаньонкой. Рокфеллер добродушно подшучивал над Эванс, на тридцать лет младше его. Когда они сидели за противоположными концами обеденного стола, Рокфеллер с радостью шаловливого старика поддразнивал ее и говорил комплименты. «Я постоянно называю ее в лицо ангелом, – сказал он сыну, – и она поднимает руки и показывает некоторое неверие»1. Они обращались друг к другу «господин Рокфеллер» и «госпожа Эванс», хотя иногда он звал ее Тетушка Фанни. Они вместе разыгрывали спектакль, в котором его роль была подчинение ее тирании, потому что она распоряжается его календарем мероприятий – удобный вариант, чтобы избавиться от людей, которые слишком задержались. Актером второго плана был элегантный камердинер швейцарец, Джон Йорди, который выполнял все: и следил за диетой хозяина, и играл ему на органе. (Конечно, он специализировался на гимнах.) Йорди был наделен полномочиями диктатора, ему разрешалось останавливать Рокфеллера и не позволять участвовать в чем-либо утомительном.

После всех мучений Младшего и Эбби в Кайкате, Джон и Сетти провели там мало времени. Сетти умерла вскоре после завершения ремонта, а Рокфеллер предпочитал свое местечко в Лейквуде весной и во Флориде зимой. В феврале, в период каникул для игры в гольф в Огасте, штат Джорджия, его любовь к южным широтам расцветала, там он мог сесть на трамвайчик или побродить по улицам без телохранителей. При всем великолепии Покантико он чувствовал себя там в клетке, отрезанным от внешнего мира, заложником своего богатства. Если бы он так не мерз на поле для гольфа по утрам, он выбрал бы Огасту в качестве зимнего дома. Затем друг отправил ему восторженные письма, восхваляя климат Сибриз, штат Флорида, Рокфеллер связался с Метеорологической службой США и убедился, что Сибриз зимой получает больше солнца, чем Огаста. Открылась заманчивая возможность продлить сезон гольфа, и в 1913 году он предпринял исследовательскую поездку с доктором Биггаром и обнаружил, что погода просто великолепна. Несколько зим Рокфеллер провел в близлежащем отеле «Ормонд Бич», построенном Генри Флаглером, занимая со своим окружением целый этаж, а в сентябре 1918 года наконец купил дом в Ормонд-Бич. Стоит отметить небольшой парадокс. Годами Флаглер умолял его приехать во Флориду, но только после смерти Флаглера в 1913 году Рокфеллер начал регулярно посещать штат, что вновь наводит на мысль о его молчаливом неодобрении развода друга и хвастовства в поздние годы.

Старея, Рокфеллер сильнее чувствовал тягу своих пуританских корней и сделал фетиш из простоты. «Я убежден, что мы хотим все больше и больше учиться не превращаться в рабов вещей и подойти ближе к идее жизни Бенджамина Франклина и брать свою миску каши со стола, не покрытого скатертью», – написал он^2. В Ормонд-Бич, популярном курорте, усыпанном отелями, Рокфеллер пытался вернуться к относительно скромной жизни. Он разместился напротив отеля «Ормонд-Бич», в трехэтажном доме с серой крышей, в честь окон под навесами названном «Кейсментс». Опасаясь, что, если станет известно о его интересе, цена взлетит непомерно, он купил дом через знакомого и с начала 1919 года превратил его в свою зимнюю резиденцию. Дом был обставлен просто, его оттеняли высокие пальмы, а сад террасами спускался к реке Галифакс, океаническому проливу, идущему параллельно пляжу. В скромном, учитывая стандарты Рокфеллера, доме было одиннадцать гостевых комнат для растущего потомства, хотя сюда никогда не приезжало столько членов семьи, как надеялся Рокфеллер. Он не утратил старую любовь к переделкам, хватал трость и рисовал дополнения к дому на мокром песке или делал быстрые наброски коротким карандашом. Давний поклонник солнца, он установил закрытую веранду, и туристы могли видеть, как он сидит внутри, как восковая фигура. Больше всего он хотел наполнить дом музыкой и поставил фортепьяно «Стейнвей», патефон и очаровательный церковный орган. «Я преклоняюсь перед человеком, который сочиняет музыку, – воскликнул он однажды, послушав Рихарда Вагнера. – Это чудесный дар»3.

Рокфеллер любил встречать посетителей, сидя в старом кресле-качалке Элизы. В Кейсментс не было охраны на входе или сторожки, только ограда, и репортеры постоянно удивлялись очевидному отсутствию мер безопасности. «Корсиканец без труда мог бы воткнуть стилет в бок [Рокфеллера] в любую минуту», – написал один местный репортер^4. Хотя дом все же был под присмотром – двое охранников находились внутри и еще двое патрулировали территорию, да и Йорди выполнял функции телохранителя – Рокфеллер гулял по городку без сопровождения, старый чудак в твидовой шапочке, в прохладные дни закутанный в шарф. Однажды маленький мальчик окликнул его: «Добрый день, Джон Д.!» – И Рокфеллер прокомментировал: «Было бы приятнее, если бы он сказал: «Добрый день, сосед Джон»»5. Горожане старались угодить ему и называли Сосед Джон, и он ценил этот почетный титул. Один репортер написал: «В Ормонде на него смотрят примерно, как на человека, которого почитают – старого мэра или школьного учителя или даже священника»6. Он часто ездил на машине за шесть миль (ок. 9,5 км) в Дейтона-Бич, сидел в крытом плетеном кресле, спрятавшись за занавеской от солнца и ветра, и смотрел, как по плотно утрамбованному песку проносятся гоночные машины.

Рокфеллер предался двум своим требующим времени занятиям: Богу и гольфу. По воскресеньям он надевал черный котелок и сюртук и посещал внеконфессиональную Ормондскую церковь единения, где сидел с прямой спиной на скамье в середине ряда и с чувством распевал гимны. Потом он долго выходил из церкви, вежливо приветствуя других верующих и прохожих. Он всегда доверял жителям Ормонд-Бич и свободно гулял среди них. Раз в год он мастерски незаметно передавал в руки пастора конверт с чеком, покрывающим и его зарплату, и расходы церкви за год.

В Ормонд-Бич Рокфеллер впервые завел настоящих друзей, не просто приятелей по гольфу и знакомых. Он с запозданием учился жить более полной свободной жизнью, чем раньше. Его самым частым спутником стал древний генерал Гражданской войны Эдельберт Эймс, надменный выпускник академии Уэст-Пойнт, раненный при Булл-Ран, служивший губернатором Миссисипи во время Реконструкции и вернувшийся в строй добровольцем бригадным генералом в испано-американскую войну. На поле для гольфа Эймс, на четыре года старше Рокфеллера, поражался мерам экономии, которые практиковал его бережливый друг. Рокфеллер настаивал, чтобы рядом с прудиками они переключались на старые мячи для гольфа и удивлялся расточительным игрокам, которые в таких опасных местах используют новые мячи. «Они должно быть очень богаты!» – сказал он Эймсу^7.

Рокфеллер часто пребывал в Ормонд-Бич в веселом настроении и был не прочь попозировать перед киносъемочными аппаратами, когда знаменитости наносили визиты вежливости. Генри Форд заехал без договоренности, и его проинформировали, что Рокфеллер появляется на общественном поле для гольфа ровно в двенадцать часов двенадцать минут каждый день. Мужчины встретились и пожали друг другу руки точно в это время. Форд был поражен спокойным морщинистым лицом Рокфеллера и проницательным цепким взглядом. «Как только я увидел его лицо, я понял, что создало «Стандард Ойл компани», – сказал он^8.

Рокфеллера посетил юморист Уилл Роджерс, чьи сухие деревенские колкости напоминали шутки самого Рокфеллера. Роджерс два раза завтракал в Кейсментс, а потом играл в гольф. Рокфеллер дал ему десять центов в качестве сувенира, и Роджерс ответил: «Знаете, после той компании, в какой находилась эта маленькая монетка, боюсь, ей будет одиноко болтаться в моем кармане»9. А когда Рокфеллер обошел его в гольфе, Роджерс сказал: «Я рад, что вы побили меня, Джон. Я заметил, последний раз, когда вы проиграли, цена на бензин поднялась на два цента за галлон»10. То, что Роджерс осмеливался шутить на эти темы – а Рокфеллер осмеливался откинуть голову назад и смеяться, – многое говорит о его растущем расслаблении. Устрашающий глава преступной корпорации быстро становился любимым старым книжным героем, сертифицированным американским персонажем, и его приподнятое настроение это отражало.

В воскресные вечера, Рокфеллер, великолепный в своем прекрасно сшитом фраке, посещал еженедельные концерты в отеле «Ормонд-Бич» и часто приглашал приезжих див, таких как Мэри Гарден, присоединиться к игре в гольф на следующее утро. Теперь, когда Сетти ушла, он открыто играл кавалера, и ему нравилось отправляться с новыми подругами в долгие поездки днем.

* * *

Однажды Бенджамин Франклин заметил: «Я убежден, что длительные привычки добродетели заметно влияют на выражение лица», – и характер Рокфеллера начал проступать на его стареющем лице. Покрытая тонкими морщинками, как пергамент, кожа говорила о бережливости, ровный взгляд – о целеустремленности, похожее на маску лицо – о хитрости и ловкости. Он был идеальным сюжетом для портрета художника, но долгое время показывал аскетичную неприязнь к воспроизведению. Младший и Эбби любовались портретами семьи Уайденер, выполненные Джоном Сингером Сарджентом, и в 1916 году предложили Рокфеллеру заказать Сардженту пять портретов – три Джона Старшего, один Младшего и один Эбби. В Рокфеллере сразу же проснулся бухгалтер. «Как насчет Кольбаха?» – спросил он. «Цена кажется очень, очень высокой, но я готов обсудить с вами этот вопрос»11. Младший ответил, что Сарджент, учившийся во Флоренции и Париже, был сыном уехавших американских художников и, вероятно, величайшим живущим портретистом, что Кольбах менее значимая фигура, не в его лиге. Со своей стороны Сарджент неохотно согласился писать великого человека – он устал от портретов и хотел больше времени посвятить акварели – и поначалу уступил только в качестве одолжения Младшему.

Когда шестидесятиоднолетний Сарджент начал писать Рокфеллера в Ормонд-Бич в марте 1917 года, он отказался от стереотипных образов. Он не стал писать его в угрюмом деловом черном, а передал беззаботное элегантное настроение, в синем пиджаке, с белой жилеткой и брюками. Лицо тонкое, но еще не худощавое, глаза задумчивые, а поза мягче и более расслабленная, чем на портрете Истмена Джонсона 1895 года. Расположив Рокфеллера на простом фоне без украшений, Сарджент подчеркнул его простоту, а не королевское богатство. Рокфеллер был так доволен, что позировал для второго портрета в Покантико. Сарджент нашел, что Рокфеллер в высшей степени выразителен и напоминает сильных волей персонажей церковной истории: «Мне казалось, он больше всего похож на старого средневекового святого, невероятно умного… Я был поражен прежде всего его безупречным видом, совершенством его типа, можно сказать, тонкого, глубокого аскетичного типа и его выражением добросердечности»12. Мужчины обсуждали недоброжелательность в адрес Рокфеллера за годы, и Сарджент сказал, что, хотя Рокфеллер остро чувствовал несправедливость выпадов, он достиг состояния философского смирения.

Сарджент порекомендовал Рокфеллеру нанять скульптора Пола Мэншипа, с которым наладились такие же легкие рабочие отношения. В Лейквуде и Покантико, пока Мэншип резал, Рокфеллер развлекал его рассказами о карьере и разъяснял божественное одобрение его богатства. «Он несколько раз повторял, что состояние, которое он приобрел, дано ему как обязательство и что он должен использовать его только на благо человека»13. Мэншипу нравились бюсты древнеримских императоров и государей эпохи Ренессанса, и в Рокфеллере он видел простоту и величие старых ватиканских прелатов. «Он поразил меня, как человек экстраординарный, и я говорил себе: «Если бы он жил в Средние века, он был бы папой Римским». Знаете, у него была такая глубина и концентрация, и с баптистским воспитанием, и интенсивностью веры, и его гением, его силой, я уверен, так бы и произошло». Мэншип выполнил два бюста Рокфеллера. На одном титан кажется безгрешной фигурой, тонкое лицо обращено вверх, глаза робко подняты к небесам – в высшей степени необычный бюст для магната. На втором бюсте Мэншип показал более жесткий взгляд Рокфеллера, лицо строгое, губы плотно сжаты. Две скульптуры рядом создают композиционный портрет Рокфеллера, вечно разрывающегося между небом и землей, земным успехом и вечным спасением.

Рокфеллер, раскрепостившись в поздние годы, показал настоящий талант к созданию имиджа. Его самой блестящей идеей стало, без сомнения, решение раздавать по дороге блестящие сувенирные монетки в десять центов взрослым и пять центов детям. Во время утренних обходов Рокфеллер давал монетки сотрудникам дома или кедди на площадке для гольфа. В противоположность мифам, именно Рокфеллер, а не Айви Ли выдумал этот трюк. Единственное, что сделал Ли, это прославил жест как фирменный знак.

Рокфеллер сопровождал раздачу монет собственным символикой. Вместе с монеткой он давал краткое нравоучение, призывая малышей много работать и быть бережливыми, если они хотят заработать состояние; монетки нужно копить, это не для потакания слабостям. «Я думаю, урок проще усвоить, если у нас есть знак, по которому его можно вспомнить, предмет, на который мы можем посмотреть и вспомнить об идее», – заметил он^14. Он говорил детям, что пять центов – это годовой процент с доллара. Для человека с афористичностью Рокфеллера это было очень удобное амплуа.

Когда Рокфеллер осмеливался появиться на публике, у него часто один карман оттопыривался от монеток в пять центов, второй – от монеток в десять центов, а верный Йорди служил запасным монетным двором. Подсчитали, что Рокфеллер раздал от двадцати тысяч до тридцати тысяч монеток, и многие получатели ценили их как память, делали из них амулеты или выставляли дома. Он ненавидел автографы, считая их глупым обычаем, и часто неловко чувствовал себя на публике, монетки стали сподручным ритуалом, позволяющим сгладить общение с незнакомцами и спрятаться за банальностями. Его внук Дэвид заметил: «Это был способ быстро завязать разговор и отношения с людьми, которых он встречал, что ему очень нравилось»15.

Рокфеллер придумал бесчисленное множество применений десятицентовикам. Когда кому-то удавалось блеснуть в гольфе, появлялась монетка. Когда Харви Файрстоун загнал мяч в лунку сложным ударом, Рокфеллер весело подошел с монеткой в руке. «Прекрасно! Прекрасно! Это стоит десяти центов»16. Монетки раздавались за хорошо рассказанные истории за ужином. Если за столом что-то проливалось, Рокфеллер высыпал десятицентовики на пятно в качестве чаевых для человека, который его вытирал. Иногда он поддразнивал людей и не отдавал монетку или клал им на ладонь вместо нее каштан, говоря, что это полезно для ревматизма. Старые кинохроники изображают Рокфеллера, раздающего монетки на манер папы и говорящего козлиным голосом: «Благослови Господь! Благослови Господь!» – как на причастии.

К моменту появления Айви Ли Рокфеллер стал невероятным образом любимцем документалистов, увидевших в нем яркого человека, которого легко описывать. Ли следил, чтобы публикации оставались сдержанными и лишенными неуместной саморекламы. Он закрепил подход, когда о крупных пожертвованиях Рокфеллера сообщали сами получатели, и зорко следил за тем, чтобы титан не заводил любимчиков и не давал эксклюзивные интервью одной газете, которые оттолкнули бы другую. Ли наработал такое доверие журналистского корпуса, что многие репортеры позволяли ему проверять их статьи на точность, и возникал более контролируемый портрет Рокфеллера. Тем не менее Рокфеллер сохранил здоровый скептицизм по отношению к прессе, а его открытость оставалась косметической адаптацией в основном подозрительного человека. Как заметила одна газета: «Господин Рокфеллер так не любит, чтобы его цитировали, даже косвенно, по общественным вопросам, что не обсуждает такие темы даже с друзьями, и гости придерживаются неписаного правила довольствоваться анекдотами и светской болтовней»17.

Айви Ли пользовался прекрасными отношениями с Рокфеллером потому, что понимал его стиль работы. Он видел в Рокфеллере человека незаурядного суждения, гораздо более виртуозного в реагировании на идеи, чем в инициировании их. Когда Ли выкладывал перед Рокфеллером какое-либо предложение, от него требовалось перечислить все аргументы против. Взвешивая две стороны любого вопроса, согласно Ли, Рокфеллер умел безошибочно делать правильный выбор.

* * *

Младший и Ли, окрыленные после Ладлоу способностью формировать общественное мнение, смахнули пыль с давно забытой идеи авторизованной биографии Старшего. Обновление образа семьи для Младшего осложнялось, так как он не знал, что происходило в «Стандард Ойл» и принимал безупречность отца как догмат. В 1910-х годах, говоря о печально известной «Саут импрувмент компани», Рокфеллер сделал ошеломляющее признание: «Большинство из того, что мой сын знает о той ситуации, это его воспоминания о прочитанном в книге [Иды Тарбелл] и лишь изредка упоминание фактов от меня»18. То, что Младшего держали в неведении по таким важным вопросам, возможно, было одной из причин, по которой Рокфеллер согласился на трехлетнее интервью с Уильямом О. Инглисом. Рокфеллер сказал Инглису: «Я ввязался в это потому, что мой сын, очень добросовестный, слышал все эти разговоры, не может ответить на них сам и хочет иметь все факты на руках»19. Семья Рокфеллера долгое время сталкивалась со странными его молчаниями, особенно о «Стандард Ойл». В числе прочего, Инглис задавал Рокфеллеру все деликатные вопросы, которые сам Младший никогда не решался задать.

Младший и Ли знали притом, что Рокфеллер безмятежно уверен в своем месте в истории, на любой биографический проект его придется уговаривать исподволь. В начале 1915 года Ли обратился к своему старому другу Инглису, веселому редактору нью-йоркской «Уорлд», который часто играл в гольф со знаменитостями, а затем публиковал их позитивные биографии. Инглис родился в Бруклине, писал спортивные и документальные истории, был сообразителен и достаточно уступчив, чтобы держать линию Рокфеллера. Поначалу Рокфеллер отказался играть с ним в гольф, хотя Ли заверил его, что «вы можете быть уверены, все, что он напишет будет абсолютно доброжелательным»20. Этот гамбит не сработал, и позже в этом же году Ли написал Рокфеллеру: «Он не напечатает вообще ничего, не показав нам перед публикацией»21. Рокфеллер наконец уступил, и Инглис подготовил, как и ожидалось, восторженную историю.

В мае 1917 года, через месяц после вступления США в Первую мировую войну, Рокфеллер пригласил журналиста на гольф в Форест-Хилл, но не соглашался на биографию. Инглис нашел его чуть более ссутулившимся и морщинистым, чем ожидал, но загорелым и источающим силу. Он был поражен, когда Рокфеллер заявил ни с того ни с сего: «Мы не будем поднимать ничего спорного. В прошлом меня сильно забросали грязью. С тех пор значительная ее часть засохла и отвалилась. Поднимать эти вопросы теперь – только оживлять горькие споры»22. Следующие шесть недель Рокфеллер играл в гольф с Инглисом и пересказывал невинные детские воспоминания, но не связывал себя обещаниями. В конце пробного периода, Рокфеллер согласился участвовать в беспрецедентном, бессрочном интервью. «Вы завоевали доверие старого джентльмена тем, что хранили молчание, – сказал Ли Инглису, – и теперь можете поехать в Лейквуд и задавать ему любые вопросы, какие хотите»23. Если бы Флаглер не умер в 1913 году, а Арчболд в декабре 1916 года, Рокфеллер вполне мог бы отвергнуть шанс поговорить, так как предполагаемая биография нарушала политику не отвечать на критику. Рокфеллер сказал Инглису: «Если бы мои старые соратники, господин Флаглер и другие были здесь, они бы сказали: «Джон, что на тебя нашло? – тратить время подобным образом!»»24

С 1 ноября 1917 года по 13 декабря 1920 года в условиях строжайшей секретности Инглис интервьюировал Рокфеллера приблизительно по часу каждый день, обычно перед завтраком или гольфом. (В какой-то момент, с июля 1919 года по ноябрь 1920 года, Рокфеллер охладел к проекту.) Следуя за Рокфеллером из одного поместья в другое, Инглис записал за своим молчаливым собеседником стенограмму из четырехсот восьмидесяти тысяч слов. Метод был довольно необычным. Инглис зачитывал куски из Ллойда и Тарбелл – которых, по признанию Рокфеллера, он не читал – затем записывал ответы Рокфеллера. Сохраняя силы, как обычно, пока Инглис читал отрывок, Рокфеллер часто откидывался на кушетке, закрывал глаза и казался безразличным; в том момент, когда Инглис думал, что тот крепко спит, его глаза открывались, и он давал точный ответ. Инглис кроме того проехал по северу штата Нью-Йорк и Кливленду, собирая истории из жизни Рокфеллера в местах его детства – в Ричфорде, Моравии, Овего, Стронгсвилле и Кливленде.

Поначалу Рокфеллер рассматривал интервью как личную запись для семейного архива, но оживлялся, впервые формулируя слова в собственную защиту. К марту 1918 года Инглис сообщил об этой перемене Ли: «Он говорит, что теперь считает своим долгом – и по отношению к семье, и к себе – записать правду о столь многих случаях, которые были рассказаны ложно»25. Ежедневное исследование переносило Рокфеллера обратно в его старые добрые дни. Однажды утром он рассказал Инглису о сне, который видел: «Я вновь оказался в упряжи, отчаянно, не на шутку, весь в работе, стремясь столкнуться с затруднительными ситуациями, преодолеть трудности»26.

Младший воспринял энтузиазм отца с облегчением. «Я никогда не мечтал, что ты будешь следовать вопросу с упорством и настойчивостью, о которых пишет господин Инглис, – сообщил Младший отцу. – Я благодарю тебя тысячу раз за то, что ты делаешь»27. Многое о тайных мотивах и неуверенности Младшего говорит его особенная просьба Инглиса расспросить Старшего об Иде Тарбелл. «Возможность взять ее собственные слова и выстроить дело против нее имело бы великую ценность», – инструктировал его Младший^28. Отвечая Тарбелл, Рокфеллер чередовал едкую критику и яркое желание избежать размолвки. «Но давайте избежим всего спорного, – говорил он Инглису. – Мы не хотим привлечь новых Тарбелл и им подобных с их клеветой»29.

Рокфеллер, выступающий из этой рукописи, то насмешлив, то радушен, то пылок, то сардоничен. Человек, четко излагающий свои мысли, он хитроумно оправдал свои действия, но никогда ни с кем не делился жизненно важными внутренними размышлениями, в которых он примиряет свои деловые и религиозные убеждения. Интервью показывает экстраординарную энергию, вложенную в обоснование и поиск оправдывающей позиции. Если он не чувствовал нужды объясняться перед публикой, он испытывал мощную необходимость оправдать свое поведение перед самим собой. Инглису Рокфеллер озвучил расширенную защиту трестов, вероятно, уникальную среди их создателей. И все же в атмосфере исповедальни, Рокфеллер был часто многословен, но не искренен; привычка секретности слишком глубоко проникла в его сущность. Он не озвучивал сожалений об антиконкурентных методах и казался неспособным на настоящую самокритичность. Если послушать Рокфеллера, «Стандард Ойл» теперь была любимой организацией, которой поклонялись массы за то, что она несла дешевую нефть: «Сегодня признают, что вся работа, от начала и до конца, одна из наиболее примечательных, если не самая примечательная в анналах коммерческих предприятий всех времен»30. Ни разу за три года Рокфеллер не упомянул разделение 1911 года, и он странным образом говорил о «Стандард Ойл» так, как будто трест все еще существовал. Когда Инглис вызвался зачитать решение Верховного суда 1911 года, Рокфеллер отказался: «Нет; я никогда не слышал, как читали решение. Я устранился; оставил адвокатам»31.

Все интервью Рокфеллер настаивал, что совместная работа торжествует над конкуренцией в американской жизни – что может показаться странным после принятия антимонопольного закона Клейтона в 1914 году, запрещавшего несправедливые торговые методы, такие, например, как соединенное директорство, и после создания в 1915 году Федеральной торговой комиссии, выявлявшей антиконкурентные меры и закреплявшей конкуренцию как главный принцип американской экономики. Но совершенно не похоже, что Рокфеллер поддался самообману, следует вспомнить, что интервью Инглиса началось вскоре после вступления Соединенных Штатов в Первую мировую войну. Отказавшись от своей антимонопольной политики, правительство убеждало компании «Стандард Ойл» объединить усилия, и Рокфеллер ликовал, что «Правительство само пришло к взгляду, [которого руководители «Стандард Ойл»] придерживались все эти годы, и, невзирая на закон Шермана и все разговоры другой стороны, правительство само пошло дальше, чем мечтали все эти организации»32. В феврале 1918 года для координации поставок нефти была создана Межсоюзническая нефтяная конференция, и «Стандард Ойл, Нью-Джерси», обеспечившая четверть всех потребностей союзников в нефти, работала близко со своим соперником, «Роял Датч/Шелл». Стратегическое значение нефти теперь признали во всем мире, и восемьдесят процентов нефти шло от американских компаний. Лорд Керзон, член Военного кабинета Британии, на послевоенном ужине в Лондоне поднялся и заявил: «Союзники приплыли к победе на волнах нефти», – и Рокфеллер ликовал, уверенный, что его собственная работа первопроходца в этой сфере стала материальным вкладом в победу^33. В общей сложности Рокфеллер выделил семьдесят миллионов долларов на войну, в том числе двадцать два миллиона долларов из Фонда Рокфеллера на спасение бельгийцев от голода после немецкой оккупации, и его щедрость вызвала громкие восхваления от когда-то настороженной публики. Для Рокфеллера поражение Германии означало ни больше, ни меньше, чем окончательное благословение Богом «Стандард Ойл». «Должно быть, Провидение управляло этим скоплением великих фондов, использованных с такой заметной выгодой, чтобы помочь освободить мир от уз самоуправства военной власти, которое угрожало сокрушить свободу всего человечества»34.

Поэтому общий фон, на котором проходило интервью Инглиса, должно быть, укрепил уверенность Рокфеллера в его собственной правоте. Пока Инглис осиливал Ллойда и Тарбелл, Рокфеллер придирался ко многим ошибкам, но многие отрывки слушал в тишине, признавая их правоту. Он как будто был неспособен произносить имена Ллойд и Тарбелл и насмешливо ссылался на «выдающегося историка» или пользовался иным пренебрежительным метафорическим образом. Ллойда он считал безрассудным, истеричным и неточным. «Тарбелл гораздо более опасна, – сказал он. – Она действует под предлогом справедливости, беспристрастности, и под этим предлогом проталкивает в свою «историю» все злые и пристрастные вещи»35. Он во многом отвечал на ее обвинения личными нападками, изобилующими примерами мужского шовинизма. «Как некоторые женщины, она искажает факты, выдает за факты то, что, как она знает, не является правдой, и совершенно пренебрегает разумом»36. Поначалу Рокфеллер отметил, что Тарбелл хвалит его и создает достоверность последующей критики, но позже ему пришлось признать, что ее объективность – это не просто поза. «Ну и ну, меня все время поражает ее манера! – воскликнул он в какой-то момент. – В нем так много благоприятного для «Стандард Ойл компани». При всех ее предубеждениях… и правда удивительно, что она готова говорить так благожелательно и отдавать должное «Стандард Ойл» и ее руководителям»37. Без самых ничтожных доказательств он пришел к нелепому вымыслу, что Ида Тарбелл теперь мучается от чувства вины за то, что оклеветала его. «И если только она могла бы заставить публику забыть свои слова и то, с каким ядом она их произнесла, разве не жила бы она более мирной жизнью и не умерла бы более мирной смертью? Мир ее праху!»38

Хотя Рокфеллер старался говорить, как государственный деятель, гнев все же проникал в разговор. Даже притом, что обличительные материалы Ллойда и Тарбелл привели к распаду «Стандард Ойл», он настаивал, что «их труды не имели успеха и вернулись к ним бумерангом»39. Чем больше он говорил, тем больше выходил скопившийся яд, и наконец он начал изрыгать ненависть к «социалистам и анархистам», осмелившимся нападать на него: «Сегодня они вонь в ноздрях всех честных мужчин и женщин. Они – яд, и я бы сделал так, чтобы они собрались и создали колонию и прожили свои теории и съели друг друга; так как они ничего не производят и живут, как паразиты, на том, что создают честные люди, бережливые и деятельные»40. Этот голос семья и близкие доверенные люди никогда не слышали – настоящий Рокфеллер без цензуры, которого так тщательно заставлял молчать Рокфеллер-христианин. В конечном итоге интервью Инглиса стало лечебным разговором, так как титан воскресил затаенную боль, существование которой он долго отрицал. Он не был христианским мучеником, он был человеком с обычной человеческой уязвимостью и понятной необходимостью излить душу.

Инглиса захватила притворная искренность Рокфеллера. Он не стал вступать в случайные дискуссии, а придерживался безопасного запланированного формата чтения из Ллойда и Тарбелл и записывания дословных ответов. Он не высказывал настойчивого желания изучить документы «Стандард Ойл» или бумаги Рокфеллера и лениво получил большую часть истории сквозь фильтр памяти Рокфеллера. Хотя он опросил многих родственников и коллег, они знали, что его направил Рокфеллер и, неудивительно, что вспоминали его в розовом цвете.

Младший вскоре увидел, что Инглис соблазнился легкой жизнью в поместьях Рокфеллера и хочет растянуть работу. Позже Инглис признал, что его убаюкала дурманящая монотонная, но приятная ежедневная рутина босса. Наконец, в начале 1924 года, через семь лет работы, Инглис закончил биографию, представлявшую собой причесанную, угодливую версию жизни Рокфеллера. Младший имел здравый смысл раздать ее надежным судьям, в том числе Уильяму Аллену Уайту, редактору газеты из Канзаса, и Джорджу Винсенту, президенту Фонда Рокфеллера, и они оба дали неодобрительный вердикт. Уайт сказал, что это «слишком льстиво и благоговейно» и посоветовал Рокфеллерам не публиковать ее^41.

Следуя предложению Айви Ли, Младший наивно отправил рукопись Иде Тарбелл к ней в квартиру в Грамерси-Парк на Манхэттене. Они вместе работали на промышленной конференции, организованной президентом Вильсоном в 1919 году, и у них развились сердечные отношения. «Лично мне она очень понравилась, – сказал Младший, – хотя я никогда не был поклонником ее книги»42. Тарбелл ответила взаимностью на эту привязанность, сказав подруге: «Думаю, нет человека в общественной или коммерческой жизни в нашей стране, который ближе следует своим идеалам, чем Джон Д. Рокфеллер-младший. Я даже пойду дальше и скажу, что не знаю отца, который дал бы лучшее наставничество сыну, чем это сделал Джон Д. Рокфеллер»43. За годы Тарбелл стала более консервативной и благосклонной к бизнесу – в 1925 году она опубликовала хвалебную биографию судьи Элберта Г. Гэри из «Юнайтед стейтс стил», – но она сочла биографию Инглиса уклончивой и однобокой и рекомендовала убрать ее в стол. С бесконечным разочарованием Младший навсегда отправил рукопись в архивы Рокфеллера.

Глава 32

Династическая преемственность

Младший, хотя и был наследником трона, много лет ждал, чтобы занять свое законное место, и от этого ему становилось сложнее завоевать уважение окружающих. Г. Л. Менкен, среди прочих скептиков, любил указывать, что положение Младшего чисто производное: «На него обращают внимание только потому, что он оказался сыном старого Джона, а значит наследником крупного состояния. До сих пор как свидетельствуют документы, он ни разу не сказал ничего, что выходило бы за рамки талантов оратора ротари-клуба или автора передовицы и не сделал ничего, что заставило бы попотеть умного бухгалтера»1.

Несмотря на их преданность друг другу и тесно связанные жизни, отца и сына разделяла сдержанность, которую они не могли преодолеть. Они часто переписывались, тепло обнимали друг друга при встрече, и у них были крепкие хорошие отношения. Когда его мальчик должен был прийти на ужин, Джон-старший проявлял заметное нетерпеливое ожидание. Но при этом их отношения сковывала старомодная сдержанность, и ни тот, ни другой не был способен на настоящую легкость или спонтанность. «Ни у отца, ни у меня темперамент не проявлялся открыто, – сказал Младший. – Мы говорили о том, что нужно было обговорить – не чтобы порассуждать»2.

Однажды, в Ормонд-Бич, Инглис спросил Рокфеллера, насколько рассказ Иды Тарбелл поддерживал его собственную версию событий, и последовала меланхоличная ремарка: «Хотел бы я, чтобы вы сказали это моему сыну… Должен сказать, что у меня никогда не было времени по-настоящему познакомиться с сыном. Он всегда был очень занят»3. Когда Инглис передал это Младшему, тот был тронут, но обвинял в их сдержанных отношениях отца. «Нет такого предмета, который я не был бы счастлив обсудить с отцом, – объяснил он Инглису, – но, как вы сами видели, он все меньше склонен обсуждать темы, которые не поднимает сам; поэтому наш серьезный обмен взглядами, пожалуй, более ограничен, чем мог бы быть в противном случае»4. Рокфеллер не мог подавить свою сдержанность даже с сыном, которого нежно любил.

Напряжение, таящееся в их отношениях, вспыхнуло, когда Младший проявил серьезный интерес к искусству. Рокфеллеру в силу его религиозных убеждений было близко отношение к искусству кальвинистов, для него было привычным рассматривать искусство как идолопоклонничество, а его собирание считать делом расточительным и эгоистичным. Несмотря на поддержку Эбби Младший все время чувствовал свою вину из-за нового хобби. «Когда я только начал покупать предметы искусства, – признавался он, – у меня было чувство, что, возможно, это эгоистично. Я покупал для себя, вместо того чтобы отдать обществу»5. Затем он увлекся изысканным китайским фарфором, которым владел Дж. П. Морган, выставленным в Метрополитен-музее. Младший видел в нем идеальную художественную форму, предметы были мастерски созданы и лишены губительных тем и чувственности. После смерти Моргана в 1913 году Джозеф Дивин, торговец произведениями искусства, купил коллекцию, выставил ее на продажу и предложил Младшему первому выбрать любые предметы. Младший пожелал столько предметов, что общая стоимость покупки превысила бы миллион долларов. Как трясущийся потеющий школьник, он написал отцу в январе 1915 году и попросил занять денег. Он попытался показать, что действовал в самом кропотливом стиле Рокфеллера. «Я много раз посещал Музей и внимательно изучил самые важные предметы. Я также посоветовался со специалистами. Такая возможность получить лучшие образцы китайского фарфора может никогда больше не представиться, и я хочу воспользоваться случаем»6.

Вместо того чтобы отнестись с уважением или удовлетворить необычный запрос, Рокфеллер изобразил гордого обывателя и резко отказал. Но Младшему уже было за сорок, и он не оставил эту тему, как сделал бы в прошлом. В мучительном письме он высказал свое раздражение:

«Я никогда не выбрасывал деньги на дома, яхты, автомобили или другие глупые причуды. Увлечение этим фарфором мое единственное хобби – единственная вещь, на которую я готов потратить деньги. Я нашел изучение этих предметов большим отдыхом и отвлечением и очень полюбил их. Это хобби, хотя и дорогостоящее, тихое и непоказное и не громкое»7.

Столкнувшись с беспрецедентным бунтом, Рокфеллер не только имел здравый смысл уступить, но и немедленно дал сыну денег. Глубоко тронутый, Младший ответил с показным раскаянием и благодарностью. «Я полностью сознаю, что ни в коей мере не достоин такой щедрости с твоей стороны, – написал он отцу. – Ничто из того, что я совершил или мог бы совершить, не делает меня достойным»8. Когда Младший получил фарфор на 54-й Западной улице, он уселся на полу, обложенный фарфором, с любовью изучая и выискивая трещинки или следы ремонта. Если бы Младший не отстоял на этом этапе свое право коллекционировать предметы искусства без вмешательства родителя, он, возможно, никогда не осмелился бы создать музей Клойстерс или Колониальный Вильямсбург. Показывая, что его интерес не поверхностный, Младший стал большим знатоком китайского фарфора и собрал одну из выдающихся частных коллекций.

Трения по поводу китайского фарфора привлекли внимание Рокфеллера к острой необходимости сделать какое-то окончательное распоряжение по своему состоянию. Хотя в начале 1917 года активы Младшего составляли приблизительно двадцать миллионов долларов, они не давали много дохода. Он получил крупные пакеты акций в «Америкен лайнсид» и «Колорадо фьюел энд айрон», но последняя компания платила мало дивидендов или не платила совсем и только вовлекла его в разногласия. Он владел недвижимостью в Кливленде и Нью-Йорке, железнодорожными и газовыми облигациями. Общая зарплата и содержание Младшего давала ему несколько сотен тысяч долларов в год, что было фантастической суммой для любого простого смертного, но пустяком для сына самого богатого человека в мире.

Вероятно, именно бойня в Ладлоу убедила Рокфеллера, что его сын достаточно силен, чтобы управлять семейными делами. «Дед имел причины сомневаться касательно того, сколько отец сможет выдержать – но до того, как случилось Ладлоу, – позже заметил Дэвид Рокфеллер. – Я думаю, для него это был обжигающий, но очень поучительный опыт, закаливший его»9. Окончательно решение Рокфеллера передать деньги скорее всего оформилось в 1916–1917 годах, когда федеральное правительство в два раза повысило налоги на наследство. Рокфеллер долго принимал решение передать деньги сыну, но, когда начал скидывать с себя богатство, действовал с потрясающей скоростью, как будто ему нравился этот акт отречения. 13 марта 1917 года он отдал сыну двадцать тысяч акций «Стандард Ойл, Индиана», отметив самую крупную передачу денег в семье в истории. 10 июля 1918 года он отдал сто шестьдесят шесть тысяч семьдесят две акции «Стандард Ойл, Калифорния»; две недели спустя последовал крупный пакет акций в «Атлантик рефайнинг энд вакьюум ойл». 6 февраля 1919 года Младший получил пятьдесят тысяч акций «Стандард Ойл, Нью-Джерси», затем еще пятьдесят тысяч акций 20 ноября. В 1920 году Рокфеллер отписал толстые пачки облигаций города Нью-Йорк и облигаций Свободы. Эти трансферы произошли без лирики и преамбул и сопровождались только краткими деловыми записками. Например, 17 февраля 1920 года Рокфеллер написал: «Дорогой сын: сегодня я передаю тебе Облигации трех с половиной процентного Первого займа Свободы правительства Соединенных Штатов номинальной стоимостью шестьдесят пять миллионов долларов. С любовью, отец»10.

Получив эти чудесные дары, Младший был потрясен, ошеломлен, потерял дар речи. До 1917 года Рокфеллер отдал двести семьдесят пять миллионов долларов на благотворительность и тридцать пять миллионов детям. (В ноябре 1917 года он посчитал, что, если бы оставил и инвестировал все деньги до этого времени, он имел бы три миллиарда долларов, что сегодня значительно больше тридцати миллиардов долларов. С таким состоянием Рокфеллер уступал бы только Уильяму Генри Гейтсу III с его сорока миллиардами долларов из списка журнала «Форбс» самых богатых людей Америки 1997 года^11.) Между 1917 и 1922 годами он отдал еще двести миллионов долларов на благотворительность и четыреста семьдесят пять миллионов детям, и почти все из последней суммы ушло Младшему. Теперь в семье Рокфеллера открылась глубокая дихотомия между преданным долгу сыном и своевольными дочерьми и зятьями – такая глубокая, что настоящими Рокфеллерами мир будет считать только потомков Младшего. (Разумеется, они кроме того носят фамилию Рокфеллер.) Оставив состояние в компактном виде, Рокфеллер позволил сыну увеличить его влияние. Бедный богатый мальчик превратился в главного наследника планеты. За период в пять лет активы Младшего взмыли от двадцати миллионов долларов до почти пятисот миллионов – и это больше, чем четыреста сорок семь миллионов долларов, которые его отец дал Рокфеллеровскому институту, Совету по всеобщему образованию, Фонду Рокфеллера и Фонду памяти Лоры Спелман – Рокфеллер вместе взятыми – равных сегодня почти четырем с половиной миллиардов долларов. Таким образом, при всей щедрой заботе об обществе, Рокфеллеры сохраняли контроль над значительной долей состояния, хотя со временем большая его часть будет роздана достойным. Передав так много, Рокфеллер остался с мелочью в кармане – что-то от двадцати до двадцати пяти миллионов долларов – чтобы играть на бирже.

В 1917 году Рокфеллер создал специальные тресты в «Эквитабл траст» для Алты и Эдит, положив на их счета по двенадцать миллионов долларов (сто сорок миллионов долларов каждой по сегодняшнему соотношению) и прекратив выплачивать им пособия. Эти деньги, более чем достаточные, чтобы их жизнь была удобной, казались пустяком по сравнению с запасами Младшего. Оправдывая откровенный перекос, Младший позже утверждал, что отец выбрал его, потому что он мог «продолжить работу по филантропии и благотворительности в том же духе, какой двигал им и… все, что он отдавал мне, будет управляться с тем же чувством долга и хозяйственного отношения, который вел его пожертвования»12. Младший принял принципы отца, как не смогли бы Алта и Эдит, и выступал как его заместитель. Рокфеллер сказал сыну: «Какое провидение, что твою жизнь пощадили и ты можешь принять обязанности, по мере того как я их слагаю!»13 Рокфеллер все больше воодушевлялся восхищением сына, видящего в нем героическую фигуру в коммерции и филантропии. Он сказал Инглису: «Я действительно думаю, что у меня не могло бы быть такого хорошего и верного сына, какой есть, если бы я был наполовину таким плохим, как предубежденный и корыстный «историк» [Тарбелл] старается меня показать»14. В понимании Рокфеллера плоды приносит только хорошее дерево, и достоинства Младшего, следовательно, – неопровержимое доказательство его собственных.

* * *

Ко времени, когда Младший унаследовал свою золотую сокровищницу, у них с Эбби уже была большая активная семья из шести детей, еще родились Лоранс (1910), Уинтроп (1912) и Дэвид (1915). После рождения Лоранса Младший и Эбби решили, что 54-я Западная улица, 13, не может вместить это растущее племя, и в 1911 году купили участок на 54-й Западной улице, 10. Завершив работу в Кайкате, Уильям Уэллес Босворт – ландшафтный архитектор, которого Джон-старший нашел таким возмутительно дорогим – соорудил девятиэтажный особняк для молодых Рокфеллеров, напоминавший город в миниатюре. Он стал одной из крупнейших личных резиденций Нью-Йорка, прекрасно оборудованной, с площадкой для игры в сквош на крыше и детской площадкой, художественной галереей, музыкальной комнатой, двумя гостиными и медпунктом. Семья перебралась на новое место в сентябре 1913 года.

Младший и Эбби с 1908 года начали проводить лето на острове Маунт-Дезерт в штате Мэн, уезжая от летней духоты на Манхэттене. Это место стало излюбленным местом отдыха богатых в 1880-х годах, а теперь его колонизировали несколько близких знакомых Рокфеллеров, в том числе Чарльз Элиот, Саймон Флекснер и Кристиан Хертер. Джона и Эбби так очаровала каменистая грубоватая красота острова, что в 1910 году они купили дом в Сил-Харборе на тихой южной стороне острова, на вершине холма, названный «Иэри». Иэри, с множеством окошек на крыше, расположенный на гранитном склоне и смотрящий на залив, был коттеджем в стиле Тюдоров, в том же смысле, в каком коттеджами считались особняки в Ньюпорте – он был колоссальным. Сначала в доме было шестьдесят пять комнат, затем Младший расширил его до роскошных масштабов, и там появилось сто семь комнат, сорок четыре камина камина, двадцать две ванных комнаты и две тысячи двести восемьдесят окон.

Когда Младший и Эбби впервые посетили остров Маунт-Дезерт, это место оставалось нетронутым, здесь еще были запрещены машины, и можно было исследовать множество диких неиспорченных мест пешком или верхом. Младшему особенно понравилось сооружать на своей земле дороги для экипажей. Во время летних поездок в Мэн, у него появилось особое чувство к дикой природе, вызывающее в нем религиозное благоговение и, возможно, воспоминания об озерах и оврагах детства в Форест-Хилл. Эти уединенные места освежали перегруженный ум человека, несущего такой груз ответственности.

В 1916 году президент Вильсон создал на острове Национальный памятник Сьер-Демонт, который в 1919 году преобразован в Национальный парк Лафайетт – первый национальный парк на Востоке, – и затем в 1929 году был переименован в Национальный парк Акадия. Служа делу сохранения природы, Младший не только подарил парку акры дикой земли, но и лично проложил пятьдесят семь миль (ок. 92 км) дорог для экипажей, без автомобилей (инженеры рассчитали углы), добавил очаровательные каменные мостики и сторожки, которые безукоризненно вписывались в пейзаж. У отца он научился искусству открывать виды и делать дороги насколько возможно ненавязчиво. Хотя некоторые перфекционисты критиковали Младшего за вмешательство в природу, у него был демократичный взгляд на то, как парки могут использовать простые люди. На собраниях совета по филантропии Младший часто казался устало добросовестным, а здесь на острове он показал неприкрытый интерес к сохранению природного дикого пейзажа. Это было раннее проявление его постоянного увлечения в будущем: защите древней красоты от вторжения современной жизни. В то же время он старался, когда возможно, уйти от хаоса города в мир неиспорченного сельского прошлого.

* * *

Эбби Олдрич Рокфеллер, в отличие от мужа, была настроена на современное, дерзкое и спонтанное. «Маме нравилось, когда ей приходила идея, и она говорила: «Давайте сделаем!» – рассказывал ее сын Дэвид. – Ей очень нравилось неожиданное»15. Она бывала язвительной и дерзкой и восхищалась бойкими молодыми модницами 1920-х годов. «Мне нравится смотреть, как слетает старое лицемерие», – говорила она^16. Ей, бесстрашной и свободной, нравилось импульсивное поведение, и однажды она сказала о своих внуках: «Я люблю даже их непослушание, их забавные желания и попытки заполучить это, и смотреть, как они что-то замышляют»17. Такое отношение озадачивало Младшего, его раздражало шумное веселье маленьких детей.

Эбби придерживалась экономического консерватизма своего отца, но помогла расширить политический спектр семьи Рокфеллера. Она была либеральной республиканкой, поддерживала «Планируемое родительство», «Объединенный еврейский призыв» и «Лигу наций». После бойни в Ладлоу, чтобы улучшить отношения с рабочими, она вкладывала до трети ежегодного бюджета в Национальную женскую профсоюзную лигу. В 1920-х годах она присоединилась к «Стандард Ойл, Нью-Джерси» в создании общественного центра, Дома общины Бейуэй для рабочих нефтеперерабатывающих заводов в Элизабет, штат Нью-Джерси, и часто заезжала в его детскую больницу. После очередного посещения она рассказывала дочери Бабс: «Сегодня в нашей новой детской клинике в Бейуэй я держала двадцать пять голых вертящихся младенцев, некоторые из них воспользовались случаем и как следует меня обмочили. Они почти все толстые, розовые и веселые, но иногда начинали плакать все вместе. Я чудесно провела время»18. Она была главным благотворителем отеля «Грейс Додж» в Вашингтоне, округ Колумбия, на триста пятьдесят номеров для работающих женщин под управлением Всемирной христианской организации молодых женщин, и там работали только женщины, вплоть до посыльных и лифтеров.

Эбби страстно выступала за социальную справедливость, и это оказало продолжительное влияние на ее потомков. Остановившись у Старшего в Ормонд-Бич в 1923 году, она написала письмо трем старшим сыновьям, бурлящее яростью к дискриминации. «Вечный позор Соединенным Штатам за то, что среди нас часто происходят ужасные линчевания и жестокие расовые бунты. Социальный остракизм евреев менее варварский, но… является жестокой несправедливостью… Я мечтаю, чтобы наша семья твердо стояла за лучшее и высшее в жизни»19. Хотя Младший подписывался под многими взглядами Эбби, он руководствовался скорее абстрактными правилами поведения, а не стихийной симпатией к угнетенным.

Эбби следила, чтобы ее дети не щеголяли богатством, и отказала одному из сыновей, который, учась в колледже, хотел получить больше денег на путешествия, сказав ему: «Мальчики, которые не смогут позволить себе поехать, будут чувствовать беспокойство и зависть»20. Она постоянно помнила об уродующем влиянии богатства, предупреждала Лоренса, когда ему было всего тринадцать лет, об опасностях больших денег: «Они делают жизнь слишком легкой; люди начинают потакать своим желаниям, становятся эгоистичными и жестокими»21. Эбби однажды сказала Нелсону: «Я уверена, что слишком большое богатство делает людей глупыми, скучными, ничего не замечающими и неинтересными. Будь осторожен»22. В Первую мировую войну Старший предупредительно освободил особняк на 54-й Западной улице, 4, для нужд фронта, и Эбби руководила там пятьюстами сотрудниками отделения Красного Креста. Она одела детей в белую униформу и поставила в подвале скатывать бинты, а в Покантико следила, чтобы они ухаживали за «садом победы».

Управляя несколькими домами, Эбби часто возмущалась скупым стилем Младшего, но уступала ему ради сохранения супружеской гармонии. Чтобы купить новое белье, она ждала январских распродаж, а когда дети отправились в школу, ей приходилось звонить им тайком из ванной, так как муж считал эти звонки чрезмерной роскошью. Один из сыновей подчеркивал: «Его звонки были деловыми и, следовательно, оправданными, ее же были личными и, возможно, несерьезными»23.

Брак Джона-младшего и Эбби был насыщен страстью, причина, видимо, в том, что сдержанная жизнь Джона требовала большого высвобождения. Он лучился в ее присутствии, не мог отвести от нее глаз. «Я ни разу не видел человека, более привязанного к женщине, на которой он женился, – рассказывал Том Пайл, егерь в Покантико. – К концу их жизни, у них уже были внуки, а он все еще обращался с ней с обожанием и преданностью молодого любовника»24. Многие находили что-то нездоровое в его постоянной необходимости в ней, по словам одной из невесток, это его чувство «казалось почти первобытным и неконтролируемым»25. Даже во время путешествий Младший нависал над ней, как собственник, отказываясь уступать ее общество другим. Однажды, когда они были в отъезде, Эбби написала сыну: «Твой отец боится, что я начну сближаться со слишком многими людьми и захочу говорить с ними, поэтому обычно мы едим, как я его называю, в ресторане для стариков, там он чувствует, что я в большей безопасности»26.

Даже дома Младший пытался монополизировать Эбби и ревниво поглядывал на шестерых детей, как на потенциальных претендентов на ее время. Эбби, всегда теплая и естественная с детьми, не оставляла их воспитание на слуг и гувернеров. Она играла с ними в карты, читала им, пила с ними чай днем и укрывала их одеялами ночью. Общительная леди, вышедшая замуж за специалиста домоседа, следовала примеру множества других женщин в ее положении и старалась сделать из сыновей образцовых мужей, лишенных недостатков мужа. Младший, возможно подсознательно, видел во внимании к детям время, украденное у него, и мог показаться ворчливым отцом, напоминающим директора школы. «Мы выросли, понимая, что нам приходится состязаться с отцом за ее время и внимание, – признавался его сын Дэвид. – Он рассчитывал, что она будет свободна, когда она нужна ему, и казался ненасытным»27.

Это был в целом счастливый брак, несмотря на возможные недостатки. Супруги могли жарко спорить о современном искусстве, но были преданы друг другу и разделяли многие радости, в том числе театры, концерты и кино, а также прогулки, поездки в экипажах и на машинах. После вечернего выхода они любили вернуться домой и потягивать горячий шоколад в уединении гардеробной Младшего. В эти уютные моменты перед сном они тренировали шаги новейших танцев, которым учились в студии Артура Мюррея, читали вслух викторианский роман или слушали музыку на проигрывателе «Виктрола». Эбби считала своего мужа мужчиной безупречной честности, уважала и любила его, даже если иногда он и раздражал ее. Однажды она написала: «Мне жаль тех женщин в мире, у которых нет таких хороших мужей, как у меня»28. В палитру жизни Младшего, которая иначе могла оказаться монохромной, Эбби внесла много ярких красок.

* * *

Шестеро детей Рокфеллера считали деда закадычным другом, которого они помнили в разных обличьях: остряк, клоун, первоклассный рассказчик, веселый чудак на поле для гольфа, доморощенный философ. Ему было уже за восемьдесят, а дети становились подростками, и он казался шустрым приятелем, который с готовностью присоединялся к ним, прятались ли они в кустарниках или скакали по комнате, играя в жмурки. Для своих потомков он был, наверное, не менее ярким представителем, чем Дьявол Билл для своих внуков. Джон III, как и его братья и сестра, вспоминал игривость деда: «Чудесный человек с чувством юмора; он любил рассказывать шутки, начиная серьезно. Он был теплый, дружелюбный и открытый и никогда не читал нотации»29.

Младший приучил детей почитать деда, и, вырастая, они с некоторым изумлением обнаружили, что этот веселый эксцентричный старичок провернул величайший трюк в истории бизнеса. С раннего возраста они осознавали необычную шумиху, связанную с их фамилией, так как репортеров и фотографов постоянно стаскивали с ограды Покантико. В первомайский праздник 1919 года во время разгула террора анархистов почтовая служба перехватила бомбы, отправленные по почте Рокфеллеру, Дж. П. Моргану-младшему и другим известным американцам, но никакой особой охраны в Кайкате выставлено не было. «Мы всегда жили в страхе, что что-то случится с детьми», – вспоминал Младший, и поэтому было запрещено, чтобы их фотографировали незнакомые люди, дабы не наводить на мысли террористов и преступников^30. Он так усердно следил, чтобы их фотографии не попали в газеты, что для общей публики дети оставались безликими, пока не пошли в колледж. Иногда после звонков с угрозами к детям приставляли охрану.

По воскресеньям шестеро внуков часто отправлялись из Эбитон-Лодж в Кайкат поужинать с дедом, пятеро мальчиков надевали обязательную школьную форму «итон» с широкими круглыми крахмальными воротничками, темными пиджаками и брюками в тонкую полоску. Как пастор, встречающий паству, Рокфеллер приветствовал каждого внука: «Брат». Сидя во главе стола, он сыпал рассказами из прошлого и изображал людей, помахивая белоснежной салфеткой. Внуки радостно вскрикивали, слушая, как он шутит с каменным выражением лица. Контраст между беззаботным Старшим, который казался таким расслабленным, и его напряженным раздражительным сыном скорее всего не помогал Младшему в общении с детьми.

Но безмятежность Рокфеллера скрывала и глубокие заботы. Завтракая с внуками, он раздавал каждому по пять центов и поцелуй, в сопровождении с небольшим напутствием. «Знаете, – спрашивал он, – что очень сильно расстроит дедушку? Если кто-то из вас, мальчики, станет неэкономно, расточительно и беспечно обращаться с деньгами… Будьте осторожны, мальчики, и вы всегда сможете помочь обездоленным людям. Это ваш долг, и никогда не следует об этом забывать»31. Внуки приписывают свою концепцию управления филантропией в равной степени и деду, и отцу.

Несмотря на свою строгость, Старший испытывал настоящее удовольствие от того, что он отец, тогда как Младший воспринимал все слишком серьезно. Ряд факторов сделали Младшего негибким родителем. Шумиха вокруг отца превратила его в человека гранитной респектабельности, которому оказалось сложно веселиться с семьей. Сталкиваясь с неуправляемостью своего потомства, он становился чрезмерно напряжен и неодобрителен. Так как детям предстояло жить в свете общественного внимания, он хотел, чтобы они отражали его собственную церемонную правильность. Для него это было настолько отчаянно важно, что он управлял семьей с тихой тиранией и вызывал скорее страх, чем привязанность. Иногда случались неожиданные вспышки гнева или насмешки, которые он тщательно скрывал от мира. Он старался имитировать стиль отца, как родителя, но не умел делать это с добродушием Джона Д. «Я всегда боялся, что деньги избалуют детей, и я хотел, чтобы они знали им цену и не разбрасывали их и не выкидывали на вещи, которые того не стоят, – рассказывал Младший. – Поэтому я настаивал, чтобы дети вели счета точно так же, как я, и думаю, результат был хорош»32.

По утрам в субботу, с холодком страха в животе, дети выстраивались в очередь в кабинете Младшего, и тот тщательно изучал их книги счетов. Хотя они получали пособие всего в тридцать центов – гораздо меньше, чем их друзья, – им приходилось отчитываться за каждый пенни. Ожидалось, что треть денег они потратят, треть отложат и треть отдадут на благотворительность. Скованные этими правилами, дети Рокфеллеров постоянно выпрашивали мелочь у друзей, как нуждающиеся беспризорники. Нелсон жаловался: «Я могу честно сказать, ни один из нас никогда не ощущал, что мы действительно богаты – то есть, что имеем много денег»33. Как и Младший, когда был маленьким, они часто одевались в поношенные одежды и были лишены обычных походов в театры и в кино, пока не стали уже почти взрослыми.

Повторяя собственное воспитание, Младший дал детям возможность заработать карманную мелочь в Покантико или Сил-Харбор. Они зарабатывали, убивая мух (10 центов за сотню), полируя обувь, работая в саду или ловя мышей в подвале (пять центов центов за мышь). Шестерых детей учили заниматься садом, шить и готовить – раз в неделю они готовили ужин вместе, – и их поощряли осваивать ручные инструменты. Каждый учился играть на своем музыкальном инструменте, а один вечер в неделю уделялся пению гимнов. Даже семейный отпуск превращался в практические занятия по личной ответственности, одному сыну поручали купить железнодорожные билеты, второму выполнять поручения, третьему заниматься багажом, четвертому бронировать номера в отеле, пятому начищать ботинки и так далее.

Младший наивно полагал, что у него хорошие открытые отношения с детьми, но они видели в нем грозную личность, и Эбби приходилось снимать напряженность, копящуюся на поверхности. Она в итоге стала для них переводчиком, спасая ситуацию прямым разговором, здравым смыслом и острым юмором. Она и на деле помогала детям доставить удовольствие Младшему. Когда он хотел, чтобы они выучили строки из Библии, она выписывала для них отрывки на карточках и подчищала их книги счетов перед еженедельным родительским аудитом.

Младший хотел пропитать детей проповедями и религиозными трактатами. Каждое утро в семь сорок пять, даже в присутствии гостей, дворецкий вносил стопку Библий на серебряном подносе. Младший зачитывал часть писания и просил остальных читать вслух, прежде чем они притронутся к завтраку. Он старался поддержать традицию Дня отдохновения, водил детей цепочкой на воскресные прогулки по местам в Покантико и читал лекции про деревья и дикие цветы, штрафуя тех, кто выбивался из строя. Однажды в воскресенье в 1920-х годах он размышлял долго и упорно, позволить ли детям играть в теннис по воскресеньям. Он согласился только под давлением Эбби. Дети были крещены, но так и не стали регулярными посетителями церкви, как их родители и деды, и их жизнь не начала вращаться вокруг баптистской церкви.

Глава 33

Прошлое, настоящее, будущее

Благословенный долголетием своего отца, Рокфеллер пережил всех братьев и сестер. Хотя Фрэнк в последние годы был вице-президентом двух кливлендских стальных компаний, он так и не преодолел своей антипатии к Джону и бесновался по его поводу до самой смерти. В 1916 году Джон дал по тысяче долларов трем дочерям Фрэнка и размышлял над тем, чтобы создать траст, обеспечивающей каждой из них пожизненный доход. Но даже на смертном одре, перенеся в начале 1917 года инсульт, Фрэнк продолжал произносить тирады против старшего брата. «Я постоянно был с ним и был там, когда он умер, – вспоминал один из друзей Фрэнка. – Вы можете понять глубину его чувств, если я скажу, что больше всего он боялся в последние дни, что Джон попробует к нему приехать»1. В апреле 1917 года Фрэнк умер, и Джон с Уильямом приехали на похороны в Кливленде на кладбище Лейк-Вью, где Фрэнка опустили в могилу, которую он выбрал отдельно от остальных Рокфеллеров. Жена Фрэнка, Хелен, и три его дочери не собирались продолжать безумную вендетту и после похорон сердечно приняли Джона, покрывшего огромные долги брата.

В последние двадцать лет жизни Рокфеллер чувствовал скрытую тягу к детским воспоминаниям. В июне 1919 года, накануне его восьмидесятилетия, они с Уильямом загрузили три открытых автомобиля «Крейн-Симплекс» и отправились в зеленый район их детства, Фингер-Лейкс. Они вернулись в Ричфорд, Моравию и Овего, и воспоминания оказались столь ценны, что путешествие возобновлялось каждый год до смерти Уильяма в 1922 году. Дом в Моравии с великолепными видами на озеро Оваско теперь занимали заключенные из Обернской тюрьмы, которые работали, по странному совпадению, на ближайшей автостраде Рокфеллера. В свой последний приезд Рокфеллер, глядя на старый дом, снял шляпу, склонил голову и продекламировал с пафосом актера: «Прощай, старый дом!»2 Через несколько дней пришли сообщения, что дом сгорел дотла, скорее всего из-за неисправного камина. Рокфеллер, под впечатлением от новостей, записал в дневнике, который вел очень недолго: «Это было место нашего первого делового предприятия, когда мы занялись выращиванием индюшек»3. Он проделал такой невероятно огромный путь от своего сельского детства, что его жизнь ему самому временами казалась нереальной.

В июне 1922 года, после очередной вылазки на север штата, Уильям Рокфеллер проконсультировался с врачами по поводу боли в горле, и у него диагностировали рак горла. В ослабленном состоянии однажды он решил проехаться легким галопом по Центральному парку, подхватил пневмонию и вскоре умер. В письме Генри Клею Фолджеру Рокфеллер превозносил брата как «сильного, предприимчивого, отзывчивого человека»4. Хотя Уильям всегда находился в тени Джона, он оставил значительное состояние, примерно в двести миллионов долларов (миллиард восемьсот тысяч долларов сегодня), затмив состояния Пейна Уитни и Томаса Форчуна Райана. Но кроме пожертвования в миллион долларов на нужды войны, Уильям не проявлял благотворительных порывов, хотя Джон уговаривал его вложиться в образовательные и медицинские проекты. Практически все состояние Уильяма отошло его четырем детям: Эмме Рокфеллер – Мак-Алпин, Уильяму Гудселлу Рокфеллеру, Перси Эйвери Рокфеллеру и Этель Джеральдин Рокфеллер – Додж.

К 1922 году Рокфеллер потерял родителей, четырех братьев и сестер, жену, старшую дочь, двух внуков и почти всех старых деловых партнеров. С грустью сказал он Генри Клею Фолджеру: «Ряды соратников редеют, и мы из старой гвардии, естественно, держимся ближе друг к другу»5. Ему, конечно, приходили мысли и о конце своего жизненного пути. В июле 1919 года на его восьмидесятилетие Младший хотел подарить Старшему роллс-ройс, но тот спросил, сколько это будет стоить, и взял вместо этого чек на четырнадцать тысяч долларов. На своем празднике Рокфеллер сказал прессе, что искренне хотел бы дожить до ста лет, он приписывал свое хорошее здоровье гольфу и ежедневной столовой ложке оливкового масла. Поседевший доктор Биггар повторил давнее пророчество: «Господин Рокфеллер будет жить до ста лет»6. Рокфеллер и доктор Биггар договорились, что сыграют в гольф 8 июля 1939 года, и скрепили соглашение рукопожатием. Доктор Биггар, увы, отменил встречу: он ушел в 1920-х годах, а его знаменитый пациент, расхваливая советы Биггара о свежем воздухе и пяти ежедневных периодах покоя, продолжал держаться. Из-за умеренности в еде и значительной потери костной массы вес Рокфеллера упал до сотни фунтов (ок. 45 кг). Когда-то высокий и мускулистый, теперь это был ссохшийся маленький человек, не выше своего сына.

Несмотря на жутковатую схожесть с мумией, Рокфеллер все еще просчитывал мир наперед, его глаза внимательно оценивали вновь прибывших. Он старался изгнать мрачные мысли и впускать только радость и праведную благодарность за щедрость бога. В чем-то одинокий и подверженный редким приступам депрессии, он приходил в себя и становился более оживленным, чем ранее. Во время гольфа и за едой его обычно окружали шесть или восемь человек, и он собирал компанию более молодых людей, особенно молодых женщин. В свой восемьдесят шестой день рождения он написал следующие строки: Меня рано научили работать и играть, / Моя жизнь была долгим счастливым праздником, / Полным работы и полным игры – / Я постепенно отбросил беспокойства – / И Бог был добр ко мне каждый день^7.

Меняющийся Рокфеллер в течение жизни постоянно воссоздавал себя, при этом придерживаясь определенных ключевых принципов. Как написал Г. Дж. Уэллс: «Он, очевидно, шел и ввысь и вширь на каждом этапе своей карьеры»8. Вероятно, самая поразительная трансформация произошла в его поведении с женщинами, когда он отбросил старые викторианские запреты. Освободившись от сдерживающего влияния Сетти, Рокфеллер определенно стал игрив. Старый коллега Уильям Т. Шеппард представил его однажды некой госпоже Лестер, и Рокфеллер сказал со значением: «Господин Шеппард, ваша подруга, госпожа Лестер, очень хорошенькая». Младший стоял рядом в ужасе. «Я прошу прощения, – извинился он перед миссис Лестер, – отец подхватил несколько сленговых фраз, не понимая их значения». Госпожа Лестер, судя по всему не недотрога, ответила: «О, господин Рокфеллер, вам нет необходимости извиняться за вашего отца».

Редкая партия в гольф обходилась без дамы для удовольствия Рокфеллера, и, когда ему удавался хороший бросок, он пускался в небольшой шутливый чарльстон, говоря леди: «Вы должны поцеловать мне руку за это»10. Когда при выходе в свет вокруг него собирались толпы, Рокфеллер, и это было очень заметно, махал симпатичным молодым женщинам. «Он – как мальчик во время игр, – заметил один фотограф^11. У Рокфеллера впервые появилась узнаваемая подруга: госпожа Айра Уорнер из Бриджпорта, штат Коннектикут, пышная жена, затем вдова, изготовителя оптических приборов и постоянная посетительница и Кайката, и Ормонд-Бич.

Рокфеллер все чаще использовал дневные выезды как возможность пошалить. Он надевал толстые черные или янтарного оттенка защитные очки, а иногда заимствовал вуаль у одной из пассажирок и театрально набрасывал на лицо и заправлял за уши. Он сидел плотно зажатый на заднем сиденье между двумя пышными женщинами, обычно соседками или посетительницами, на колени накидывали покрывало, и он прославился шаловливыми, как у школьника, руками, блуждающими под покрывалом. Мужчина, который был образцом самообладания, теперь временами казался старым сатиром, у которого чесались руки. Том Пайл, главный садовник и егерь в Покантико, водил вторую машину в ежедневном автопробеге, и его часто поражало возмутительное поведение работодателя. Когда машина Рокфеллера остановилась в один день на светофоре, молодая женщина, ехавшая с ним сзади, неожиданно выскочила и перебралась в машину Пайла. «Старый волокита! – возмутилась она. – Ему надо руки связать!» Пайл отметил, что некоторым местным матронам нравились прогулки, и они часто возвращались за добавкой. «Я так и не понял, то ли с разными женщинами обращались по-разному, то ли некоторых устраивало, что их щиплет девяностолетний мультимиллионер»12.

Рокфеллер, как будто жил задом наперед, стал юным поздно, на девятый и десятый десяток. Как будто после всего сверхъестественного напряжения он получил то, чего его лишили: беспечное детство. Молодея духом, он становился даже модником с обширным гардеробом щегольских костюмов. Теперь у него было шестьдесят стильных костюмов, несколько сотен галстуков, и иногда он менял одежду по три раза на дню. К изумлению Младшего, он водил дам на концерты и танцы в отель «Ормонд-Бич». «Каким весельчаком ты становишься: сегодня опера, завтра бал у губернатора, – написал он отцу. – Надеюсь все утихнет к нашему с Эбби приезду»13. Примерно в это же время у Рокфеллера проявилось странное гротескное поведение. Однажды вечером разговор за ужином зашел о мозолях, Рокфеллер сказал: «У меня никогда их не было, и, чтобы вам это доказать, покажу свою ногу». – Затем снял ботинок и носок и положил голую ногу на стол^14.

Однажды он ехал с гостями по Флориде, и у них почти закончился бензин, но они нашли сельскую заправочную станцию неподалеку. Вышла крепкая сельская женщина, шофер попросил у нее пять галлонов (ок. 19 л) – ее поразило слишком малое количество для такой огромной машины. «Куда вы едете?» – спросила она. Рокфеллер выглянул, наклонившись с заднего сиденья: «Моя дорогая женщина, мы по пути на небеса. И мы доберемся рано или поздно». Она с сомнением уставилась на него: «Может, вы и на пути на небеса, кто бы вы ни были, но предупреждаю, на пяти галлонах вы туда не доедете!»15 Эта история стала одной из любимых у Рокфеллера. Часто, если в машине оставались свободные места, он подбирал голосующих на дороге или пешеходов, чтобы поддерживать беседу.

Каждый год Рокфеллер задавал в Ормонд-Бич ежегодный рождественский вечер для соседей. Кейсментс освещала сияющая вифлеемская звезда над дверью, а в каждом окне мерцали свечи. Рокфеллер появлялся во фраке, кланялся, произносил поздравления и раздавал подарки. Затем он возглавлял хор рождественских песен и гудел с детьми в бумажные трубы. Рокфеллер все больше располагался к незнакомцам. Однажды Джордж Н. Ригби, редактор местной газеты, написал статью, озаглавленную «Ормонд изменился,» – панегирик дружелюбию города. Когда Рокфеллер зашел поздравить его, они поболтали у входа в редакцию рядом с подъездным железнодорожным путем. Когда люди в поезде узнали Рокфеллера, они прижались лицами к окнам и начали фотографировать. Рокфеллер, казалось, был совершенно не против этого внимания, а даже купался в нем. Когда он вернулся в машину, миссис Эванс с упреком спросила, не играл ли он на публику. «Конечно, – ответил он. – Но я хотел доказать, что статья, которую написал господин Ригби, «Ормонд изменился», правдива»16.

Рокфеллер, всю жизнь убегавший от прессы, интуитивно освоил новые кинематографические средства. Кёрт Энгелбрехт, фотограф кинохроники компании Херста, «Мовитон ньюс», преследовал Рокфеллера, пока тот не согласился позировать. В свой девяностый день рождения в 1929 году Рокфеллер надел франтоватый светло-серый костюм, белую жилетку и бутоньерку и провел два часа перед камерами, нарезая огромный торт и импровизируя. Как вспоминал Энгелбрехт: «Он получал бездну удовольствия, играя в звезду, и не собирался остановиться, пока не использовали последние дюймы пленки»17. В кинотеатрах по всей Америке люди увидели, как Джон Д. Рокфеллер бьет на экране по мячу для гольфа сильным, но грубоватым ударом и поет вместе с окружением воодушевляющие гимны. Люди неожиданно нашли что-то милое в этом анахроничном старом джентльмене, получившим статус американской легенды.

Почему имидж Рокфеллера неожиданно сменился? Титан всегда был эталоном отношения американцев к деньгам, а в 1920-х годов нация поклонялась им. Ход времени придал его бесчинствам мягкое свечение, и, казалось, они принадлежат давней, наполовину забытой эпохе. Рокфеллер представлял собой все более почитаемый тип человека: практичный, бережливый, лаконичный мужчина, создавший промышленную базу страны. Теперь, когда таких сменили менеджеры, получающие зарплату, и бюрократы, то первое поколение промышленников приобрело новый героический блеск. И, возможно, самая очевидная причина улучшения его статуса в том, что публика теперь гораздо больше связывала Рокфеллера с филантропией, чем со «Стандард Ойл». Пресса, когда-то враждебная, теперь приветствовала его громче всех. «Вряд ли какой-либо человек тратил огромное состояние мудрее, чем господин Рокфеллер», – разглагольствовала «Уорлд» Пулитцера в 192 году, а пресса Херста, пока ее не опередили, утверждала: «Рокфеллеры отдали больше денег и с большей пользой, чем кто-либо в мировой истории с тех пор, как ковчег пристал к Арарату»18.

* * *

Даже когда Рокфеллер в бурные двадцатые стал щегольски и модно одеваться, следуя временам, его сын придерживался темных деловых костюмов и белых накрахмаленных рубашек. Теперь Младшему было за пятьдесят, волосы начали седеть, он носил очки и походил на музейный экспонат. В 1923 году, будто пытаясь укрыться в более приятном прошлом, Младший заказал переделать свой кабинет на Бродвей, 26, фирме «Чарльз оф Ландон», которая установила дубовые панели из английского особняка эпохи Тюдоров, книжные шкафы с витражными стеклами, елизаветинский стол для переговоров и длинный стол в стиле короля Якова. Пока компании «Стандард Ойл» гребла деньги от автомобильного бума, Младший предпочитал экипажи с лошадьми и отказывался подходить к самолетам.

Ничто не заставляло обоих – и отца, и сына – выглядеть такими устарелыми и конфликтными в некоторые моменты, как их подчеркнутая поддержка запрета на алкоголь. Они не только ни разу в жизни не пробовали спиртного, но стабильно поддерживали Антисалунную лигу и с момента ее основания в 1895 году пожертвовали ей триста пятьдесят миллионов долларов. До введения Восемнадцатой поправки к Конституции в 1920 году Рокфеллер сомневался, что сухой закон будет работать. «Это гнусная сила разрушения, – говорил он о выпивке, – но люди будут продолжать делать алкоголь и продавать. Это правая рука дьявола»19. Рокфеллеры прочно ассоциировались с трезвостью. Знатокам самогона Младший казался богатым скучным моралистом, который отказывает рабочему в стакане пива. «Один стакан пива может привести ко второму, – объявил он. – Следовательно, я утверждаю, один стакан это слишком много»20. К 1926 году у Младшего появилось достаточно сомнений в курсе сухого закона, что он ушел из Антисалунной лиги, но прошло несколько лет, прежде чем он совсем перестал поддерживать ее.

У Младшего, навьюченного необходимостью управлять полумиллионом долларов, почти не оставалось времени на что-то еще. Неисключительный человек, брошенный в исключительные обстоятельства, он неохотно принял судьбу. Как сказал Фредерик Гейтс: «Он бы предпочел… освободиться от состояния отца и делать, как другие мужчины, самостоятельную карьеру. Но он был единственным сыном, наследником колоссального богатства, с рождения ориентированный на неподъемную ношу, которую нельзя скинуть»21. Постоянное давление благотворительности Рокфеллера было ответственностью, которой он не мог избежать, и его продолжали мучить симптомы стресса, в том числе мигрени, боли в животе и синусит. Очень часто он приходил домой с ужасающими головными болями, и ему приходилось ложиться на час, положив на лоб успокаивающий компресс. Как и опасался его отец, вес состояния Рокфеллера, часто казалось, сокрушал его.

В конце 1922 года, мучаясь от головной боли, нервного переутомления и даже временной глухоты, Младший записался в санаторий Баттл-Крик к доктору Джону Х. Келлоггу, эксцентричному провидцу, который прописывал пациентам вегетарианскую диету и спартанский режим. Младший услышал неизбежное: он слишком много работает, страдает от переутомления и должен выделить больше времени на отдых. После санатория он был все еще слишком слаб, чтобы вернуться к работе, и подхватил серьезный грипп. Чтобы полностью восстановиться, он отправился в Ормонд-Бич и провел несколько месяцев с отцом. Следующие двенадцать лет, не в состоянии облегчить нервное напряжение, Младший редко проводил более двух дней без мучительной головной боли.

Требование тратить состояние отца никогда не исчезало. В 1920-е годы ежегодный доход Младшего колебался от тридцати пяти миллионов долларов до пятидесяти семи. Направляя тридцать – сорок процентов на благотворительные цели, он распределял в среднем одиннадцать с половиной миллионов долларов в год – больше, чем ежегодные гранты Фонда Рокфеллера^22. Младшему приходилось справляться со все более неповоротливой структурой наслаивающихся друг на друга проектов Рокфеллера. Отчасти фрагментация предотвращала политическую критику, которая посыпалась бы на единый фонд, включающий все. В 1929 году Младший провел масштабную и уже давно назревшую реорганизацию, и Фонд Рокфеллера поглотил Фонд памяти Лоры Спелман – Рокфеллер и научные и гуманитарные программы Совета по всеобщему образованию.

Младший внезапно лишился советчиков, именно тогда, когда он больше всего в них нуждался. К 1923 году Фредерик Т. Гейтс проходил курс лечения инсулином от диабета в Рокфеллеровском институте, и ему пришлось уйти из фонда; он перенес острый приступ аппендицита, а в феврале 1929 года умер от пневмонии в Фениксе. Он внес в проекты Рокфеллера их пылкую дальновидность и упорное внимание к деталям. В 1921 году умер Старр Мерфи, и Младшему понадобился новый юрисконсульт, и три года спустя он остановился на своем старом знакомом из студенческого братства Томасе М. Дебевуазе, человеке такой ошеломительной официальности, что сыновья Младшего окрестили его «премьер-министром». Но Младшему все еще был необходим стратег уровня Гейтса или Макензи Кинга, с которым они время от времени встречались, но тот был слишком занят для частных консультаций. Своего идеального теоретика Младший нашел в Реймонде Б. Фосдике, который служил его доверенным другом, адвокатом, советником и, наконец, биографом. Они познакомились в мае 1913 года, когда Младший формировал Бюро по социальной гигиене, а Фосдик был помощником мэра и работал с Лилиан Уолд в Поселении на Генри-стрит. После Первой мировой войны Фосдик отправился во Францию с Вудро Вильсоном и служил гражданским помощником генерала Першинга, затем Вильсон назначил его заместителем генерального секретаря Лиги наций. После того как Сенат наложил вето на участие США, ожесточенный Фосдик сложил полномочия и лоббировал глобальную организацию, отстаивая «планетарное сознание» и «коллективный разум» 23.

Младший, будучи добрым республиканцем, сначала воздерживался от поддержания Лиги, но под опекой Фосдика он сбросил свой изоляционизм и выделил два миллиона долларов на ее новую библиотеку и дал щедрый целевой капитал на ее организацию здравоохранения. Для содействия международной гармонии он участвовал в проектах, начиная от поддержки нового Совета по международным отношениям, основанного в 1921 году, и до создания Международных домов в четырех университетах. (Каждое Рождество они с Эбби устраивали прием для сотни студентов из Международного дома в Университете Колумбия.) Самым крупным пожертвованием Младшего за это десятилетие стал дар в двадцать восемь миллионов долларов на создание Международного образовательного совета, который будет давать стипендии в естественных науках и перенесет работу СОВ на глобальный уровень.

Во время поездки во Францию в июне 1923 года Младшего и Эбби поразило ухудшающееся состояние Версальского дворца: ограда проржавела, с потолка капала вода, статуи в саду упали. Младший предложил премьер-министру Франции Раймону Пуанкаре один миллион долларов на ремонт крыши и садов Версаля, срочный ремонт в Фонтенбло и восстановление великолепного Реймсского собора, поврежденного во время военных бомбежек – от этого предложения французы не могли отказаться. Младший предпочитает минеральную воду «Перье» шампанскому, и французов это несколько шокировало, но им понравились его скромные манеры, настолько не соответствовавшие карикатурным образам самодовольных американских миллионеров. Однажды он приехал на машине в Версаль из Парижа, но охранники на входе для посетителей сообщили ему, что дворец закрыт. Не став настаивать на особом обращении, он сел в машину и вернулся в Париж – скромность, которая принесла ему похвалу всей Франции и помогла снять некоторые спорные вопросы по поводу его покупки знаменитых Гобеленов с единорогами. Младший потратил еще больше миллионов во Франции и вложил средства в новое здание Американской церкви, смотрящее на Сену. Неожиданно став вездесущим филантропом, он восстановил библиотеку Токийского императорского университета после землетрясения в 1924 году, оплатил раскопки Агоры – древней рыночной площади Афин; организовал Восточный институт в Чикагском университете и профинансировал Палестинский музей в Иерусалиме для хранения библейских артефактов.

* * *

После смерти матери в 1915 году Младший расширил и свои взгляды на религиозной арене и пришел к более экспериментальному открытому подходу. Рокфеллеры пытались сбросить свою эксклюзивно-баптистскую ориентацию еще во время шумихи с «запятнанными деньгами». После того как семь организаций религиозной службы объединили ресурсы для помощи американским войскам в Первую мировую войну, атмосфера для межконфессиональной работы казалась подходящей. Старший верил, что конфессии имеют ценность, но все должны отчитываться, по модели «Стандард Ойл», одному централизованному управляющему органу, тогда как, по мнению Младшего, церкви работали бы эффективнее, если бы не были разбиты на конфессии. Он оплатил исследования, показавшие избыток церквей в сельских общинах и предлагавшие объединиться, чтобы сократить чрезмерные мощности. В 1920 году он выступил организатором Всемирного межцерковного движения, которое поощряло единство христианских конфессий. Как политик, в предвыборную компанию он отправился в утомительный тур по сбору средств в двенадцать городов. Попытка объединения обернулась фиаско, он собрал всего три миллиона долларов – треть того, что шло от Рокфеллеров; большинство конфессий цинично пользовались движением, чтобы прибрать к рукам деньги на собственные сектантские цели.

В декабре 1917 года Младший произнес речь в Баптистском социальном союзе, которая поразила традиционных людей, как полная ересь. Набросав проект новой объединенной церкви, он сказал: «Она объявит таинство, ритуал, символы, все не важными для принятия в Царство Божие или Его Церковь. Жизнь, не догмы, станет ее проверкой; что человек делает, а не то, что он говорит; важно, что он есть, а не то, что есть у него»24. Заняв позицию, которая его матери показалась бы богохульством и которую он никогда бы не озвучил, будь она жива, Младший теперь верил, что люди, которые проявляют моральный дух Иисуса, религиозны независимо от того, исполняют они христианские ритуалы или нет.

В начале 1920-х годов Баптистскую церковь разрывали враждебные столкновения между южными фундаменталистами и северными либералами по поводу правильного толкования Библии, и этот жаркий спор вылился в 1925 году в кульминацию – «Обезьяний процесс» Скоупса. Младший, отбросив свою неуверенность, яростно нападал на «узкие и средневековые учения» фундаменталистов и обвинял их в том, что они плодят вражду и разделение. Критика была более резкая и уверенная, чем Младший высказывал ранее, и к середине 1920-х годов он открыто сомневался в буквальной интерпретации Библии, считая ее несовместимой с современной наукой. К этому моменту даже Старший приходил к образной интерпретации. С точки зрения фундаменталистов эти еретические взгляды превращали религию в разбавленную разновидность социальной работы, и в 1926 году в растущей реакции Южная баптистская конвенция утвердила историю сотворения мира, как описано в Книге Бытия, и твердо отвергла теорию эволюции.

Младшего поддержало в его взглядах новое влияние: Гарри Эмерсон Фосдик, старший брат Реймонда Б. Фосдика. В 1924 году, когда Корнелий Вулфкин ушел с поста пастора Баптистской церкви на Пятой авеню (двумя годами ранее она переехала на Парк-авеню), Младший увидел, что освободилось место для харизматичного лидера, который храбро повел бы паству к межконфессиональности. Фосдик, молодой пастор, поддерживал социальное евангелие и проповедовал обездоленным в трущобах нижнего Манхэттена и аппалачских барачных поселках. В начале пути он был даже чем-то вроде «разгребателя грязи» и восхищался работой Линкольна Стеффенса, Рэя Таннарда Бейкера и других коллег Иды Тарбелл. В 1922 году он произнес противоречивое наставление «Должны ли фундаменталисты победить?», которое стало таким сильным и чистым заявлением модернистских взглядов, что он чуть не попал под суд пресвитерианского синода за ересь. Иногда его клеймили, как социалиста, а однажды назвали «Джесси Джеймсом теологического мира» – Фосдик отрицал девственное рождение, непогрешимость Библии и традиционную версию Второго пришествия^25.

В 1925 году из-за своих нетрадиционных взглядов Фосдик, на самом деле баптист, ушел из Первой пресвитерианской церкви. Младший обхаживал его в разгар этой спорной ситуации. Младший крайне редко напрашивался на неприятности, и Фосдик был как громом поражен приглашением возглавить Баптистскую церковь на Парк-авеню. Во время их разговора Фосдик, разделяющий левые взгляды, высказал сомнения по поводу должности пастора такой богатой церкви. Пытаясь заманить его, Младший пустил в ход идею создать новую церковь, которая бы служила более разнородному сообществу. Фосдик все еще колебался. Когда Младший начал настаивать, пытаясь узнать причину, Фосдик выпалил: «Потому что вы слишком богаты, а я не хочу прославиться как пастор самого богатого человека в стране». Последовала неловкая пауза. Затем Младший ответил: «Мне нравится ваша прямолинейность, но вы полагаете, что больше народа будет критиковать вас за мое богатство, чем меня за вашу теологию?»26 Мужчины рассмеялись, и это стало началом близкой дружбы.

Еще до начала строительства новой церкви, Фосдик распахнул двери Баптистской церкви на Парк-авеню для новых членов, в том числе тех, кто не был крещен погружением. Через год после прихода Фосдика Младший начал проект, долго мучивший его: строительство большой межконфессиональной церкви в городе Нью-Йорк. Младший лично возглавил комитет по строительству и пожертвовал на проект десять миллионов долларов; место для будущей Риверсайдской церкви выбрали в Морнингсайд-Хайтс. Готическое здание, спроектированное Чарльзом Колленсом и Генри К. Пелтоном вдохновили соборы в Шартре и Лане.

Церковь, формально освещенная в 1931 году, стала всеобщим местом поклонения, который, казалось, связывает оба мира, духовный и светский. Вместо статуй святых в алтарной преграде, там появились ученые, врачи, педагоги, реформаторы и политические лидеры, в их числе Луи Пастер, Гиппократ, Флоренс Найтингейл и Авраам Линкольн. Статуи Конфуция, Будды, Мухаммеда и Моисея смотрели вниз с архивольтов над главным порталом, а почетные ниши занимали Дарвин и Эйнштейн. Через несколько лет паства была и межконфессиональной, и межрасовой, менее трети членов происходили из баптистов. Рокфеллеры, когда-то представители древней религии, перешли в авангард либерального протестантизма, и их громко осуждали консервативные теологи за осквернение истинной церкви. Баптистский библейский союз сказал о Риверсайдской церкви, что это, «очевидно, часть плана по расширению на всю баптистскую конфессию влияния Фонда Рокфеллера, который уже успешно обратил все наши образовательные заведения в очаг модернизма»27. Через тридцать лет после того как Рокфеллеров поносили социальные реформаторы левого крыла, семья под влиянием Младшего теперь подвергалась жесткой критике справа. В 1935 году Джон Д. Рокфеллер-младший, главный светский донор Северной баптистской церкви, сделал свой последний ежегодный дар. «Меня заставляет остановиться, – написал он в своем прощальном письме, – тенденция, не отделимая от конфессии, подчеркивать форму вместо сути, конфессиональная исключительность вместо единства христианского назначения»28.

* * *

В 1924 году Джон-младший, Эбби и трое их старших сыновей совершили тур по американскому Западу в частном железнодорожном вагоне, останавливаясь по пути в разных местах. Когда они выехали за пределы Северо-Востока, Младшего стало почти не узнать, он расцвел от анонимности дороги. Они прибыли в Национальный парк Йеллоустон, семью приветствовал управляющий парком Горас Олбрайт, которого поразило, что мальчики Рокфеллеры пошли помогать носильщику с багажом. Олбрайт провел их по парку, и Младший и Эбби расстроились, увидев пни и упавшие деревья, загрязнявшие обочины. Позже, в письме к Олбрайту, Младший предложил деньги, чтобы очистить и украсить эти дорожки. На второй день Олбрайт отвез Рокфеллеров посмотреть скалистые снежные вершины Гранд-Тетон. Младший, пораженный, как от соприкосновения со сверхъестественным, решил сохранить этот изысканный вид для потомков.

В следующее посещение Гранд-Тетон в 1926 году Младший и Эбби ужаснулись при виде скверны стоек с хот-догами, заправочных станций и аляповатых билбордов, которые начали захламлять местность вокруг долины Джексон-Хол. Олбрайт записал в своем журнале: «Я верю, что господин Рокфеллер испытал настоящее отвращение к безвкусным проявлениям цивилизации – и более того, он их боялся. Поэтому он использовал все возможности, чтобы вмешаться и спасти своих сограждан от натиска сокрушительного воздействия промышленного общества»29. Сын ведущего промышленника Америки теперь старательно работал над тем, чтобы спасти памятники природы и сохранить дух допромышленной Америки. Время было благоприятным: в 1916 году Конгресс создал Службу национальных парков с широкими полномочиями продвигать и регулировать национальные парки и памятники, но без соответствующего бюджета. Первые два директора, Стивен Матер и Олбрайт, искали дружбы с филантропами, пытаясь исправить это.

Не испытывая, как отец, враждебности по отношению к правительству и исполненный вильсоновским смыслом служения обществу, Младший, при опеке Олбрайта, сформировал уникальное партнерство с Вашингтоном для спасения участков дикой природы. Вернувшись домой, Младший начал скупать тысячи акров в долине Джексон-Хол с намерением создать новый парк: идея – анафема для многих местных скотовладельцев, охотников и владельцев ранчо-пансионатов, считавших это вмешательством в их дела. Чтобы минимизировать политическую оппозицию и не допустить повышения цен, Младший совершал покупки земли через подставную группу «Снейк-Ривер ленд компани». Хотя он собрал тридцать три тысячи пятьсот шестьдесят два акра (13 582 га) и очень хотел передать их Службе национальных парков, его щедрый дар раз за разом отвергали из-за яростной близорукой местной оппозиции. Только в 1943 году президент Рузвельт создал Национальный памятник Джексон-Хол и принял землю от Рокфеллера, которую в 1950 году объединили с Национальным парком Гранд-Тетон. Заразившись лихорадкой сохранения, Младший выделил деньги на покупку огромных земель для Национального парка Шенандоа в Виргинии и Национального парка Грейт-Смоки Маунтинс в Северной Каролине и Теннеси, а также крупный отрезок, чтобы соединить их дорогой Скайлайн-Драйв, вьющейся через Голубой хребет.

Горас Олбрайт был для Младшего одним из гуру охраны окружающей среды, а вторым стал Генри Фэрфилд Осборн, президент Американского музея естественной истории. Как основатель группы «Лига сохранения секвойи», Осборн бил тревогу о нависшей угрозе уничтожения лесов на севере Калифорнии, которые быстро валили компании по заготовке древесины. Когда одна компания начала валить секвойи в Булл-Крик-Флэт, особенно красивом месте, Младший предоставил один миллион долларов на прекращение вырубки и сохранение девственных лесов. Позже он выделял деньги на сохранение других лесов, а также полтора миллиона долларов на тысячи акров девственных сахарных сосен в долине Йосемит. Ближе к дому он собрал семьсот акров (ок. 280 га) земли вдоль берегов реки Гудзон в Нью-Джерси, которые подарил Комиссии по паркам Палисейдс. Примечательной эту работу по сохранению делает то, что Младший ставил свою отметку на филантропии Рокфеллера, причем имевшую национальное, даже глобальное значение. Его порыв совершенно отличался от перспективного научного духа, который его отец продемонстрировал в медицинских исследованиях и образовании.

Младший почитал прошлое и испытывал скрытый дискомфорт в современной эпохе, и примером тому стали несколько проектов по реставрации, которые он предпринял в поздние годы и которые отметили разрыв с наследием отца. Временами казалось, он не столько хочет изучать прошлое, сколько жить в нем, погрузившись в его возвращенную славу. Самое знаменитое его путешествие во времени состоялось благодаря преподобному доктору Уильяму Гудвину, профессору священных текстов в колледже Вильгельма и Марии, который познакомился с Младшим на банкете «Фи Бета Каппа» в 1924 году. Гудвин был одержим проектом восстановления старой колониальной столицы Вильямсбург, штат Виргиния, и постарался подогреть интерес Младшего. Гудвин был совершенно зациклен на городе, задумчиво семенил по нему при свете луны, общаясь с призраками XVIII века. Младший отказал, но англиканский священник почувствовал, что нашел того самого человека в Америке, который хочет и может воплотить его фантазию. Следующие два года Младшему приходилось отбиваться от раздражающе настойчивых просьб Гудвина.

Весной 1926 года Младший решил выступить в Институте Хэмптон, и Гудвин увидел шанс устроить засаду и отвезти его в Вильямсбург. Он провел Джона-младшего и Эбби по городу, навязчивый, тяжело дышащий чичероне. В какой-то момент Младший невинно спросил, существуют ли планы по сохранению старых зданий; тут священник, должно быть, увидел луч божественного света. И застенчиво сказал: «Я нахожу, что все труднее теперь не ринуться в присутствии господина Рокфеллера расписывать мечту, которую я лелею»30. Вскоре он завалил Младшего художественными изображениями, как мог бы выглядеть отреставрированный город.

Младший согласился поддержать проект на следующий год, оценил его стоимость в пять миллионов долларов и столкнулся со знакомой дилеммой – как купить землю, не спровоцировав бум в недвижимости. Гудвин скрывал участие Рокфеллера и ссылался на патрона под кодовым именем «господин Дэвид». Когда к Гудвину в подозрительных количествах слетелись адвокаты, агенты недвижимости и владельцы собственности, сарафанное радио начало бурлить догадками о богатом участнике проекта. Упоминались Генри Форд, Джордж Истман, Дж. П. Морган-младший и Отто Кан. Домыслы стали непродуктивными, и Гудвин собрал местных жителей и объявил: «Теперь с огромной привилегией и удовольствием я объявляю, что деньги на восстановление Вильямсбурга предоставили господин и госпожа Джон Д. Рокфеллер-младший из Нью-Йорка»31.

Рокфеллер традиционно начинал медленно, проверял концепцию, затем расширялся. Младший, верный этому подходу, планировал переделывать по одному зданию. Он и не мечтал, что будет воскрешать целый город, но идея кропотливо возрождать прошлое завораживала его, и он фантастично погрузился в самые крошечные детали. Подчиненным он сказал: «Ни один ученый не должен найти повода прийти к нам и сказать, что мы совершили ошибку»32. Тут местный архитектор напомнил Младшему, что в XVIII веке не все было безупречно. «Но господину Рокфеллеру это совсем не понравилось, – вспоминал он. – Он хотел, чтобы все было совершенно»33. Младший особенно привязался к этому с любовью возвращаемому миру. «Мое место действительно в Вильямсбурге», – сказал он однажды. Они с Эбби купили особняк в тени вязов, Бассетт-Холл, где проводили два месяца в году и где Эбби собрала первоклассную коллекцию американского народного искусства^34.

Колониальный Вильямсбург, как форма отдыха, насыщенная социальной ценностью, захватил Младшего и перерос в такую страсть, что он в итоге потратил на него пятьдесят пять миллионов долларов. «Я уделил больше времени, мыслей и внимания Вильямсбургу, чем какому-либо другому проекту, которые я предпринимал – гораздо больше, чем Рокфеллеровскому центру… Чем больше я делал, тем полнее становился проект и тем сильнее становился мой интерес»35. Старший никогда не обсуждал Колониальный Вильямсбург с сыном и был эгоистично склонен вычеркивать из ума то, что не сам начал, даже притом, что проекты Младшего увековечивали наследие Рокфеллера и невероятно усиливали его образ. Когда Младшего позже чествовало законодательное собрание Виргинии, он чуть не прослезился, отступил от заготовленного текста и сказал: «Как бы мне хотелось, чтобы здесь стоял мой отец! Я всего лишь сын»36. Такое самопожертвование вошло в привычку – не важно, что Джон Д. игнорировал проект. В 1934 году президент Рузвельт открыл Колониальный Вильямсбург для посещений.

Другим проектом, затеянным в аналогичном духе, стал музей Клойстерс, отражавший давний интерес Младшего к средневековому искусству с его иерархией, точностью мастерства и сильным духовным наполнением. Его дом на 54-й Западной улице был украшен великолепными средневековыми гобеленами, включая «Охоту на единорога», а после того как Уильям Уэллес Босворт представил его невероятно романтичному скульптору Джорджу Грею Барнарду, его коллекция расширилась. Барнард каждое лето путешествовал по Франции и Италии, подбирал готические статуи и другие средневековые сокровища и возвращался с трофеями в Нью-Йорк. Благодаря музею Клюни в Париже у Барнарда появилась идея средневекового музея на севере Манхэттена, который стал известен как Клойстерс (позже как Барнард Клойстерс). В 1914 году этот музей одного человека открылся на Форт-Вашингтон-авеню в маленьком кирпичном здании. Барнард создал целую средневековую фантазию: фигуры в облачениях вели посетителей по затемненному, похожему на церковь интерьеру, пахнущему благовониями и звенящему средневековыми песнопениями. К моменту, когда в 1920-х годах Барнард выставил всю коллекцию на продажу, Младший уже купил у него сотню предметов готики, сохранив большинство из них в хозяйственных туннелях в Покантико^37. Музей искусства Метрополитен принял всю коллекцию на деньги, предоставленные Рокфеллером.

Будучи мальчиком, Младший часто ездил верхом на лошади вдоль Гудзона на высокий покрытый лесом холм, очаровавший его. Даже тогда он клялся, что когда-нибудь купит землю и отдаст ее городу. Теперь такая возможность представилась. Купив поместье Корнелиуса Биллингса и другие участки рядом с музеем Барнарда, он предложил их городу для парка. Через пять лет город принял этот дар для нового парка Форт-Тайрон и учел условие Младшего, что четыре акра (ок. 1,6 га) на возвышении будут отданы новому музею, Клойстерс, который разместит коллекцию средневекового искусства музея Метрополитен.

Как и с Колониальным Вильямсбургом, Младшему нравился трудоемкая научная работа, которая сопровождала создание средневекового музея. Он заплатил за здание, которое остроумно сочетало клуатры пяти французских монастырей, а также передал многие предметы, которые купил у Барнарда. Просматривая чертежи Клойстерс в один из дней, он заметил зал, помеченный «Гобелены» и спросил Джеймса Роримера, куратора, что тот имел в виду. «О, что-то вроде Гобеленов с единорогами», – беззаботно ответил Роример. Младший поморщился. Но в конечном итоге принес высочайшую жертву и расстался со своими драгоценными гобеленами. К моменту открытия Клойстерс в 1938 году, Младший пожертвовал или оплатил стоимость более девяноста процентов выставленных предметов искусства.

* * *

Самые серьезные трения между Младшим и Эбби возникали по поводу современного искусства, которое выявляло их фундаментальные личностные различия. Младшего, казалось, пугала запретная, чуждая условностей сторона современного искусства, его свободные эксперименты с формой и содержанием. Сам он упрямо погряз в прошлом, будто избегая раздоров, связанных с карьерой его отца и бойней в Ладлоу, а Эбби радовалась переменам и приветствовала свободу и спонтанность нового европейского искусства. Она была влюблена в полотна немецких экспрессионистов с их яркими красками, гротескными темами и кошмарной чувственностью. Когда она начала собирать такие работы, Младший нашел их сырыми и непривлекательными. Он изгнал запретное искусство в коридор на верхнем этаже на 54-й Западной улице, 10, и часто брал снисходительный тон, говоря о собрании картин Эбби. «Она приносила в дом странные несерьезные предметы, – рассказывал их сын Лоранс. – Он их не одобрял»38.

Многое в современном искусстве – иногда кричащие цвета, похожие на сон образы и грубые или искаженные формы – приводили в замешательство этого замкнутого человека. «Мне интересна красота, и в общем, и целом я не нахожу красоты в современном искусстве, – сказал Младший, предпочитавший классическую красоту, скажем, китайского фарфора. – Вместо нее я нахожу желание самовыражения, как будто художник говорит: «Я свободен, не скован никакими формами, и искусство это то, что течет из меня»»39. Младший, должно быть, идентифицировал свободу, свойственную современным картинам, с эмансипацией Эбби при их собирании, потому что в противном случае сложно объяснить его пылкое неприятие ее развлечения. Раздраженная безнадежной зашоренностью мужа, Эбби нашла поддержку в сыновьях, особенно Нелсоне, который разделял ее любовь к этим угрожающим предметам.

На сей раз, не обратив внимания на желания мужа, Эбби объединилась с Лилли П. Блисс и Мэри Салливан в 1929 году, и они основали Музей современного искусства (MoMA), который предоставил выход талантам многих богатых женщин Нью-Йорка. В эпоху, когда большинство американцев все еще посмеивались над такой художественной инновацией, это было храброе действие. Поначалу музей арендовал место под галерею в Хекшер-Билдинг, затем перебрался в дом на 53-й Западной улице, которым владели Рокфеллеры. Младший сохранял неодобрительный тон, даже когда популярность музея выросла. «Я показала папе картины и галерею сегодня, – написала Эбби Нелсону, – и он думает, что они неописуемо ужасны, поэтому сегодня я несколько расстроена»40. Заполняя пропасть, оставленную отцом, Нелсон стал председателем Младшего консультативного комитета музея в 1930 году – ему было всего двадцать два года, и он все еще учился последний семестр в Дартмуте – и в итоге стал его президентом.

Несмотря на ненависть к современному искусству, Младший стал главным благотворителем музея, пожертвовав общую сумму в шесть миллионов долларов в целевых фондах и землях. Рокфеллер проявил в MoMA такую щедрость, что один историк написал, что «с самого начала» это «была ответственность Рокфеллера, можно сказать, почти протекторат»41. Тем не менее дома тема современного искусства оставалась спорной. Расстроенная, что ее бюджет позволяет купить только одну небольшую картину и рисунок Матисса, Эбби наставляла посредника: «Пожалуйста, скажите ему [Матиссу], что единственная причина, по которой я не беру больше, это отсутствие у меня возможности приобрести их»42. Пытаясь исправить дело, Эбби пригласила Матисса на ужин в декабре 1930 года, и французский мастер удивлялся, что человек такой культуры, как Младший, может быть так нечувствителен к красоте Сезанна, Ван Гога, Пикассо и Брака. Один из присутствующих редакторов, Фрэнк Крауниншилд из «Ванити фэр» зафиксировал тактичный ответ Младшего, отметив, что «филантроп слушал очень вежливо и выразил сожаление не менее вежливо на самом безупречном французском, что он, должно быть, кажется несгибаемым. Затем, в порыве доверия добавил, что господин Матисс не должен отчаиваться, потому что, хотя он, возможно, все еще кажется камнем, он подозревает, что госпожа Рокфеллер, благодаря ее особому дару убеждения, в итоге доведет его до консистенции желе»43. К сожалению, очарование Младшего было строго для общественного потребления, и он сохранил свою каменную непреклонность в этом вопросе.

Эбби, отклонив возражения Младшего, служила первым хранителем MoMA и предоставила музею первый взнос на приобретение предметов искусства. В первые годы музея она была радостна, энергична и вездесуща. Вся эта изумительная работа только еще больше отдаляла Младшего, его неодобрение было настолько заметно, что молодой директор Алфред Х. Барр-младший однажды сказал Эбби: «Пожалуйста, передавайте сердечные приветствия господину Рокфеллеру (которому мне сложно простить гранитное безразличие к тому, что так сильно интересует вас)»44. Филип Джонсон отзызвался не менее пренебрежительно: «Он был бульдогом, очень сильным человеком, который говорил: «Как моя жена, ты можешь это и не можешь это»»45. Участие Эбби в MoMA совпало с годами, когда ее дети окончили колледж, женились и начали работать, и Младшего раздражало, что он не может теперь полностью заполучить жену в свое распоряжение. «Мы, дети, бывшие его конкурентами, теперь оказались сами по себе – предположительно, наши потребности уже не угрожали ему, – рассказал Дэвид. – Но вот появился музей, сложнее, чем что-либо, требующий ее энергии, и его это задело»46. Эбби передала невероятное количество, сто восемьдесят одну художественную работу для MoMA только в 1935 году, приобрела статус новой знаменитости, и в январе 1936 года ее напечатали на обложке журнала «Тайм», который назвал ее «выдающимся частным патроном современных художников в США»47.

Работа Эбби обеспечивала семье важное представительство в покровительстве искусства, которого до сих пор не хватало из-за очевидного безразличия Старшего к живописи, унаследованного его сыном. Сколь сильно его бы ни передергивало от неудовольствия, Младший держал денежный кран открытым. После смерти Лилли Блисс в 1931 году появилась ее коллекция – полная до краев, с двадцатью четырьмя Сезаннами, девятью Сёра, восемью Дега и т. д. Она оставила их музею с условием, чтобы фонд обеспечения был достаточен для сохранения коллекции; Младший выделил двести тысяч долларов и Нелсон сто тысяч. В 1935 году, чтобы разместить растущую коллекцию, попечители проголосовали за новое здание, которое будет выполнено Филиппом Л. Гудвином и Эдвардом Дареллом Стоуном в Международном стиле. Для этого Рокфеллеры предоставили землю и на 53-й Западной улице, и на 54-й Западной улице и дали шестьдесят процентов средств на строительство. Дома Старшего и Младшего были снесены, освобождая место для музея и прилегающего Сада скульптур Эбби Олдрич – Рокфеллер. В начале 1938 года Младший и Эбби переехали в новые апартаменты на Парк-авеню, 740. Для Младшего, должно быть, стало последней каплей, что его девятиэтажный особняк снесен, чтобы освободить место для современного искусства.

Глава 34

Наследники

Казалось, худшие предчувствия Старшего о судьбах его внуков в 1920-х годах материализовались, особенно с Маккормиками. Он давно обожал внука Фоулера, а тот стал другом, помощником и товарищем по путешествиям Карла Юнга, которого восхвалял как «фигуру Бога» в его жизни^1. Отучив Фоулера от традиционных нравов, Юнг, возможно, непреднамеренно подготовил почву для его нетрадиционного брака. В 1921 году желтая пресса праздновала громкий развод Джеймса Стиллмана-младшего и Анны «Фифи» Стиллман. Фифи – яркая рыжеволосая женщина с кокетливыми манерами и постоянной сменой настроений – была сиреной для молодых людей, и Фоулер влюбился, когда жил с ее сыном Бадом в Принстоне. Эдит, чувствуя опасность, в 1922 году предупредила отца: «Богатый молодой человек всегда может попасть в ловушку с женщиной гораздо старше его, хитрой и очаровывающей»2. К ужасу Рокфеллера, Фоулер женился на Фифи, разведенной женщине на восемнадцать лет старше его и с четырьмя детьми. Время от времени Рокфеллер принимал пару (у которой не было общих детей), но был невероятно расстроен этой партией и, вне всяких сомнений, приписывал неприятности детей поглощенности Эдит собой.

Красивая и темпераментная дочь Эдит Мюриэль унаследовала упрямство от матери. В 1922 году Рокфеллер отправил ей чек на день рождения, а она вернула его, возмущаясь, что он выражает свои «чувства любви в такой материалистической манере»3. Ее родители были ведущими покровителями оперы, и Мюриэль решила стать дивой и появилась с матерью на благотворительном обеде. «После обеда, – рассказывала одна чикагская газета, – после того как кофе был выпит и гости-мужчины закуривали свои сигары, мисс Маккормик достала из своей золотой сетчатой сумочки тонкий мундштук из черного дерева и сигарету и присоединилась к курящим»4. Мюриэль приняла сценическое имя Ноанны Микор, изучала оперу у Ганны Валски, некоторое время выступала на нью-йоркской сцене и даже попробовала удачи в Голливуде, затем обратилась к декорированию интерьеров и вышла замуж за Элишу Д. Хаббарда, сына бывшего президента банка.

Больше тепла Рокфеллер получил от ее сестры Матильды, яркой привлекательной молодой женщины и единственного ребенка Маккормиков, избежавшего анализа Юнга. Опасаясь, что Матильда падет жертвой какого-нибудь мерзавца в Швейцарии, Рокфеллер писал ей: «Мы хотим, чтобы вы все были настоящими американцами и любили свою страну и не влюблялись в соблазны, с которыми иногда подходят, особенно к нашим американским девушкам, охотники за состоянием этого мира»5. Рокфеллер в этих вопросах обладал талантом сивиллы. В 1922 году Матильда в возрасте семнадцати лет решила выйти замуж за ее швейцарского учителя верховой езды сорокапятилетнего вдовца Макса Озера. Эдит, заплатившая за дорогие уроки езды Матильды, чувствовала себя преданной и была уверена, что подлый Озер решил обмануть их. Она сообщила отцу, что Озер заинтересовался Матильдой только потому, что она «дочь богатых родителей и внучка богатейшего человека в мире. Как мы, к сожалению, слишком хорошо знаем, всем детям льстят и выслуживаются перед ними люди не слишком достойных нравов, которые надеются получить от них деньги»6.

Забыв собственные недавние эскапады, Эдит села на своего конька и говорила, как консервативная самодовольная мать, предложив Рокфеллеру не давать внукам деньги, чтобы было «меньше возможностей одурачить их мошенникам и злокозненным людям»7. «У нас есть свои печали, – ответил Рокфеллер Эдит. – Как благодарен я, что дорогую матушку они пощадили»8. Аргументы Эдит произвели на него достаточное впечатление, и он перестал делать многие из обычных ежегодных подарков внукам.

Эдит отказалась принять партию с Озером и попыталась напугать Матильду до смерти, говоря ей, что двадцать шесть лет разницы между ее бабушкой и дедушкой Маккормиками привели к ужасным наследственным умственным болезням у их семерых детей. «Двое умерли молодыми и двое безумны, – уговаривала она дочь. – Разве ты не видишь, как несправедливо приводить в мир детей, обреченных на безумие?»9 Не пойдя на попятную после замужества Матильды в 1923 году, Эдит многие годы отказывалась видеть Макса Озера и даже собственных внуков. Когда пара в 1929 году посетила Америку в надежде закрыть эту пропасть, Эдит сказала Матильде, что все еще не имеет желания видеть внуков. «Дети не настолько важны, – проинформировала она дочь, – они нужны только для продолжения рода»10. Эдит так обозлилась, когда Матильда и Макс собрались посетить Старшего, что отправила отцу телеграмму: «Я буду очень благодарна, если ты не примешь охотника за состоянием госпдина Озера в твоем доме»11. Рокфеллер, готовившийся отмечать девяностый день рождения, был не в том настроении, чтобы осаживать любимую внучку, поэтому любезно принял Макса, Матильду и их детей в Лейквуде. Рокфеллер даже сыграл роль доверенного лица Матильды, которая обрушила на него все неприятности с Эдит. После того как многие десятилетия его поносили, как барона грабителя, ему нравилось играть мудрого доброго дедушку.

Рокфеллер по-прежнему хотел как-то защитить свою внучку Маргарет, которая, вырастая, напоминала всем Бесси, и это делало ее объектом особой заботы. Она выросла в уединенной книжной атмосфере с отцом Чарльзом Стронгом, а тот удерживал Маргарет подальше от Америки – к вечному огорчению Рокфеллера. Опухоль в спине парализовала Чарльза от пояса и ниже, и он был прикован к инвалидному креслу с резиновой подушкой, из-за чего только еще больше погрузился в умственную деятельность. Его близкий друг, Джордж Сантаяна, когда приезжал в его парижскую квартиру или на виллу в Фиесоле, разделял отеческие заботы по отношению к Маргарет, всегда окруженной поклонниками. Ее планы на замужество давали зерно для размышлений этим двум весомым философам.

Именно Сантаяна, не Стронг, вел к алтарю невесту, когда в 1927 году в парижской церкви Маргарет выходила замуж за модного Джорджа де Куэваса; Маргарет думала, что ее отец не одобрит выбор, и вышла замуж, пока его не было в городе. После уединенной скованной домашней атмосферы Маргарет подхватила теплота, спонтанность и шарм де Куэваса. Его почти без исключений считали благородным испанцем, но де Куэвас не был ни благородным, ни испанцем, он был отпрыском чилийской семьи банкиров, у которых земли было больше, чем денег, и он с умом искал пути исправить эту оплошность.

В январе 1929 года Маргарет родила девочку, которую назвали Элизабет (за ней сына Джона), а позже в том же году они с Джорджем отправились в Америку «повидать старика Рокфеллера, теперь уже девяностолетнего» – описал их планы Сантаяна. «Он уже был щедр к Маргарет – у нее было семьдесят пять тысяч долларов в год, – но благодарность дает надежду на блага в будущем, и, без сомнения, они очень постараются произвести хорошее впечатление, которое старый джентльмен затем передаст Джону Д.-младшему, держащему теперь кошелек»12. Позже Джордж де Куэвас шутил, что отправился в джунгли Флориды играть в гольф, чтобы обеспечить своих детей. Он знал, какую следует занять позицию с Рокфеллером и изобразил Маргарет, как бедного брошенного ребенка, нуждающегося в защите. В 1930-х годах Маргарет и Джордж с двумя детьми переехали в Америку, часто перемежая пребывание поездками в Париж и Флоренцию, и несколько лет жили рядом с Рокфеллером в Лейквуде, как тремя десятилетиями ранее это делали Чарльз и Бесси. В своем завещании Рокфеллер представил потрясающее доказательство обеспокоенности благополучием дочери Бесси. Он уже раздал почти все деньги на филантропию и детям оставил состояние всего в двадцать шесть миллионов четыреста тысяч долларов, и шестнадцать миллионов шестьсот тысяч долларов из этого забрали федеральные и региональные налоги. Решение удивило многих, но главным получателем оставшихся денег стала Маргарет Стронг де Куэвас – дань и Маргарет, и ее теперь названой святой матери.

* * *

С шестью детьми Младшего Рокфеллер пережил гораздо меньше мучений, так как их растил отец с его неуклонной дисциплиной. Желая иметь блестящую безупречную семью и очистить имя Рокфеллера, Младший стал жестким и непрощающим отцом. Из детей чаще всего не в ладах с родителями была Бабс, единственная дочь. Она считала, что Эбби обожает сыновей, а Младший выделил ей непропорциональную долю сдержанной ярости. Младший не был способен постичь бунт молодости, особенно со стороны эмансипированной дочери. Высокая, грациозная, стройная, настоящий ребенок эпохи джаза, Бабс выглядела потрясающе в модных неприталенных одеждах и шляпках-клош, любила гонять на большой скорости в своей спортивной машине, обожала теннис и постоянно посещала джаз-клубы Гарлема. Ей удавалось искусно сбегать от провожатых, и в ночь в 1922 году, когда умер дядя Уильям, ее не сразу нашли на вечеринке на Лонг-Айленде. Она ненавидела церковь и насмешливо вспоминала «колыхание сумок» во время утренней молитвы^13. Ведя свои счета, она довольствовалась выполнением быстрой работы и отказалась следовать традиции и толкаться в очереди за карманными деньгами. «Я всегда могу взять доллар у дедушки», – хвасталась она братьям, зная слабость деда к дамам^14. В школах Брирли и Чапин она проявляла мало инициативы, и ее возмущали саркастичные комментарии отца о ее оценках, не говоря уже о его назойливых звонках в школу, чтобы проверить ее успехи.

Младший предложил детям награду в две с половиной тысячи долларов, если они не будут курить до двадцати одного года, а к награде для Бабс он добавил еще и машину, но она начала таскать сигареты в пятнадцать лет. Затянувшись единственной сигаретой в октябре 1922 года, девятнадцатилетняя Бабс села и написала отцу, признаваясь в чудовищном преступлении: «Это будет самое сложное письмо, которое мне приходилось писать… Я курила и, значит, потеряла машину. Мама сказала мне отогнать ее в Тарритаун завтра и поставить». Бабс открыто продолжила курить, и Младший вызвался удвоить ее содержание, если она воздержится в будущем. Даже после того как она курила в кровати и подожгла кровать, она так и не излечилась от этой привычки, а когда распробовала контрабандные спиртные напитки, Младший был уже в ужасе.

Бабс видела в отце зажатого человека, превратившего все в проверку морали и собственного авторитета. Как и ее братья, компенсирующие качества она нашла в дедушке, в том числе добродушную симпатию, которой ей мучительно не хватало в отце. Дважды зимой 1923–1924 годов Бабс приводили в транспортный суд за превышение скорости, и дважды она признавала вину. Младший не одобрил, а Старший черкнул ей утешительную записку, признавая, что сам неравнодушен к быстрым машинам. Стычки с отцом пугали Бабс. Дочь Лоранса позже рассказала о разговоре с Бабс о ее детстве:

«Я не могу передать горечь, закравшуюся в ее слова… Она постоянно говорила, что [ее отец] хотел, как лучше, и выражала восхищение [им], но было ясно, что она боялась и ненавидела его. Он никогда не был в гневе, в том смысле, что не повышал голос и не выходил из себя. По ее воспоминаниям, когда он злился, он становился очень саркастичным. Она видела в нем человека, не способного получать удовольствие»15.

14 мая 1925 года Бабс вышла замуж за молодого адвоката, друга семьи, красивого добродушного Дэвида Милтона. На свадьбе на 54-й Западной улице, 10, присутствовали тысяча двести человек, включая губернатора Эла Смита, а Айви Ли высился на заднем плане, следя за тем, чтобы фотографы не делали снимков Бабс в свадебном платье, чтобы никто не обвинил Рокфеллеров в выставлении богатства напоказ. В прессе историю предсказуемо подали банально, как сказочный союз «самой богатой в мире невесты» и «клерка-юриста без гроша в кармане»16. Позже, скорее правдиво, но не дипломатично, Бабс объявила день после свадьбы «своим первым днем свободы». Пока огромная толпа снаружи в ожидании вытягивала шеи, Бабс и Дэвид ускользнули через заднюю дверь. Младший увидел толпу на улице и спросил, не хотят ли они войти посмотреть, где проходила свадьба. Очень скоро он и его сыновья водили туры для любопытствующих, по двадцать человек, по заполненным цветами комнатам. Через восемнадцать лет Бабс пошла по стопам Эдит и развелась с мужем-адвокатом. Затем она вышла замуж за доктора Ирвинга Парди, невролога, а когда он умер, за Жана Мозе, старшего вице-президента «Юнайтед стейтс траст компани». В поздние годы она много жертвовала Мемориальному онкологическому центру имени Слоана-Кеттеринга и другим нью-йоркским организациям.

Джон Д. Рокфеллер III с первого вздоха рос в длинной тени династических ожиданий. Когда он родился, одна нью-йоркская газета пошутила, что брокеры Уолл-стрит спорят, это событие «поддержит рынок или он просто останется стабильным»17. Высокий и стройный, с вытянутым угловатым лицом, Джон унаследовал нервный характер от отца. Он был стеснителен, погружен в себя и жестко самокритичен. Как отец, он стремился быть образцом добродетели и, как отец, дорого заплатил за это эмоционально. При всем сходстве – или, возможно, благодаря ему – отношения Младшего со старшим сыном были очень натянуты. Джон III находился в тени отца, и его удручало чувство, что он никогда не дотянет до его высоких стандартов. Бабс утверждала, что Джона III наиболее глубоко ранили «чопорные поправки и контроль» Младшего»18. Джон сердился на ограниченность отца и однажды заметил в дневнике: «О[тец] всегда настаивает на своем. Он… широк в деловых отношениях, но так узок в некоторых семейных делах»19. В отличие от Бабс, Джон не проявлял вспышек бунта и проглатывал гнев.

Джон прошел несколько частных школ, включая школу Роджера Ашэма, школу Браунинг и институт Лумис, но, в отличие от младших братьев, ему не позволялось посещать прогрессивную школу Линкольна, открытую в 1917 году на грант Совета по всеобщему образованию. Стыдясь своей крупной челюсти и уверенный, что правая сторона его лица деформирована, в юности он начал демонстрировать тот же длинный перечень психосоматических недомоганий (головные боли, боли в животе и так далее), которые беспокоили его отца. В начале 1922 года у него начались такие мучительные боли в ушах, что пришлось провести зиму с дедом во Флориде, где он наслаждался обществом шутливого старика на поле для гольфа. Старший добавлял яркую нотку эксцентричности в его суровый мир. Джон заполнял свой дневник печальным самоуничижением: «Я совершенно не обладаю личной привлекательностью. Никто не хочет сидеть со мной за столом или что-то подобное». «В школе у меня нет настоящих друзей». «Хотелось бы мне быть более популярным». «Хотелось бы мне во многом быть не таким, каков я есть». «Слишком застенчивым временами»»20. Он унаследовал пуританскую совесть Элизы без спасительной легкости Большого Билла.

Юношей Джон откладывал или жертвовал на благотворительность половину своего дохода и даже отдаленно не представлял масштаб состояния Рокфеллера. Рассказывали, что однажды он сидел на веслах старой лодки в Сил-Харборе, и сын соседа спросил: «Почему ты не достанешь моторную лодку?» Опешив, Джон ответил: «Моторную лодку! Ничего себе! Ты думаешь, мы кто? Вандербильты!»21 В Принстоне у нескольких сотен студентов были машины, но он не входил в это число. Возможно, история придуманная, но говорили, что Джона подняли на смех, когда он попытался обналичить чек в итальянском ресторане на Нассау-стрит в Принстоне; владелец объяснил, что принимал чеки, подписанные Джорджем Вашингтоном и Юлием Цезарем, но он не такой остолоп, чтобы взять чек, подписанный Джоном Д. Рокфеллером. Первый роман Ф. Скотта Фицджеральда, «По ту сторону рая», подтвердил репутацию Принстона как места, где прожигают жизнь, но Джон III не пил, не курил, не ругался и не учил уроки по воскресеньям. Во время приемов в университетской столовой, когда передавали серебряную круговую чашу, он лишь проводил ею по губам, чтобы не допустить заражающего контакта со спиртным. Пока его знакомые упивались до беспамятства, Джон преподавал английский язык иммигрантам в местном благотворительном учреждении или работал волонтером в Юношеской христианской ассоциации. Еще в Принстоне он вошел в совет Данбарского национального банка, управляемый неграми в Гарлеме, который поддерживал его отец и другие предприниматели. Джон, вероятно, был популярнее в Принстоне, чем осознавал, но годы учебы на бакалавра видел, как одиночество и чистилище. Искалеченный совестью, он мучительно останавливался на своих несовершенствах в дневнике. «Боюсь, у меня комплекс неполноценности – правда, знаю, что есть. Никогда не чувствую, чтобы люди – и мальчики и девочки – хотели быть со мной»22. «Не могу удержать улыбку на лице, что очень неловко. Мышцы дрожат. Все бы отдал, чтобы преодолеть»23. В последний мрачный год в колледже Джон записал: «Похоже, я рад покончить с колледжем, потому что я все испортил; и почти не завел друзей»24.

После выпускного Джон поездил по миру, затем приступил к выполнению обязанностей на Бродвей, 26, где передал себя в распоряжение отца. Семейный офис теперь превратился в огромную бюрократическую структуру, где работало более сотни людей, в том числе адвокаты, бухгалтеры, управляющие по инвестициям и эксперты по недвижимости. Если Рокфеллер оставил Младшего в его первые годы на Бродвей, 26, скитаться, не понимая, что делать, Младший обошелся с сыном в гораздо более прямой и ограничивающей манере. В первый день Джона на работе 2 декабря 1929 года Младший провел пресс-конференцию и представил сына, затем сохранил доминирующую роль в обсуждении. Каждый раз, когда репортеры задавали вопрос долговязому беспокойному молодому человеку, Младший отвечал за него. Хотя Младший вскоре поместил сына в пятнадцать советов, включая Фонд Рокфеллера и Рокфеллеровский институт, и дал ему маленький прилегающий кабинет, Джон редко видел отца. Как одержимый, Джон III работал круглыми сутками, шесть дней в неделю, копаясь во всем, от детской преступности до контроля за рождаемостью. Как и отец в свои ранние годы, Джон III часто был символом Рокфеллеров в благотворительных советах, и все обязанности наложили на него отпечаток.

Легковозбудимому молодому человеку нужна была женщина, которая спасла бы его от его нервной системы, как Эбби Младшего, и он нашел идеального партнера в Бланшетт Ферри Хукер. Бланшетт, получившая образование в Вассаре, была красивой наследницей, милой и очаровательной, вела себя с достоинством, но естественно. Ее отец основал «Хукер электрокемикал компани», а мать унаследовала деньги от предприятия «Ферри» по производству и продаже семян. Джон III был таким стеснительным ухажером, что, чтобы ускорить ход вещей, Младший дал ему ключи от коттеджа в Сил-Харборе и посоветовал свозить туда Бланшетт. Пара наконец поженилась в Риверсайдской церкви 11 ноября 1932 года в присутствии двух с половиной тысяч гостей.

В Сил-Харбор, в период ухаживания, Бланшет узнала, насколько Джона терзает чувство вины, когда он сообщил ей подробный список своих недостатков, затем попросил ее ответить тем же. Она увидела, что на ее будущего мужа давит тяжесть семейного имени и состояния, и помогла ему выбраться. Это оказалось непросто. Как его тетя Эдит, Джон III, пока учился, страдал от периодических всплесков агорафобии, и после свадьбы состояние ухудшилось. Время от времени, когда они с Бланшетт выходили в свет, у него начинались головокружения, почти доводившие его до глубокого обморока. Состояние в конце концов улучшилось, но пока оно держалось, Джон и Бланшетт редко осмеливались выполнять общественные функции.

Джон, менее известный из братьев, был самым добросовестным филантропом. Кроме Фонда Рокфеллера он председательствовал в Линкольн-центре и Совете по народонаселению и стал самой значимой силой, стоящей за Обществом Азии. Избегая при любой возможности лимузинов и роскошных отелей, он, часто путешествуя под вымышленным именем Джон Дэвисон, воздерживался от любого самовозвеличивания. Странным образом, как и его отец, Джон с трудом переносил любовь жены к современному искусству, а Бланшетт, подражая Эбби, не посчиталась с его мнением и стала президентом Музея современного искусства. Как и отец, Джон реагировал на противоречивое наследие Рокфеллера совестью, ставшей суровым надзирателем. Его дочь сказала: «Он был человеком, страдавшим от того, что никогда ничего не делал просто для удовольствия»25.

Если Джон III был заперт в тюрьме многочисленных семейных правил, Нелсон казалось, вообще не обращал внимания на запреты, правившие жизнью отца. Порывистое радостное возбуждение Нелсона только еще большое подрывало уверенность Джона. Позже он записал в своем дневнике: «Нелсон очень хорошо танцует. Я слабак». «Нелсон всегда имеет успех»26. Его братья были подтянутыми, а молодой Нелсон унаследовал низкие квадратные формы Младшего. Нелсон, названный в честь сенатора Олдрича, обладал и его очарованием, и экстраверсией. Он единственный из шестерых детей демонстрировал яркую жажду публичности и жизнерадостный эгоизм в семье, неодобрительно смотрящей на самоутверждение. Он естественным образом начинал командовать и вел себя не как ученик, а скорее как директор школы Линкольна, по которой носился на ярком дорожном велосипеде «форд». Рассказывали, как он подъехал к одной изумленной новой учительнице с приглашением связаться с ним, если ей понадобится какая-то информация, потому что «вы здесь новенькая, а я уже здесь какое-то время» 27. Со времен Большого Билла не было такого любящего веселье и самовлюбленного Рокфеллера. Младший часто вздрагивал от дерзких выходок Нелсона, а Эбби во многом симпатизировала его «прямодушию и чистосердечию» и явно выделяла его из других детей^28.

Нелсон, популярный студент Дартмута, играл в футбольной команде и на второй год был избран вице-президентом класса. Уже тогда он старался понравиться людям, оттачивая политические навыки. В своих поношенных вельветовых брюках и обвисших свитерах он старался слиться с толпой, но оставался звездой и в мешковине и завел дружбу с президентом Дартмута, Эрнестом Хопкинсом. Он не пил, вел класс в Воскресной школе, получал достаточно высокие оценки, чтобы войти в «Фи Бета Каппа» и скромно ездил на велосипеде вместо машины.

После того как родители отклонили его мечту стать архитектором, Нелсон получил степень по экономике. Для курсовой работы он хотел написать эссе, которое оправдало бы его деда и «Стандард Ойл», и очень хотел услышать историю из собственных уст патриарха. Рокфеллер, чудесно рассказывавший о столь многих событиях, осторожно избегал серьезных обсуждений истории его дела. «Я подумал на днях, что Дедушка никогда не упоминал при нас компанию, – написал Нелсон отцу, – и никогда ничего не рассказывал нам о его огромной работе по организации компании и руководству ею в течение стольких лет»29. Чтобы исправить это упущение, Нелсон спросил, не мог бы его отец завести разговор, говоря, что это «был бы замечательный и незабываемый опыт в нашей жизни»30.

Пока Рокфеллер обдумывал просьбу, Младший отправил сыну агиографическую рукопись Инглиса, которую Нелсон нашел увлекательной. «Это было захватывающе! – сказал он Младшему. – Впервые я почувствовал, что в действительности мало знал дедушку – лишь мельком видел силу и величие его жизни»31. Нелсон не осознавал, что читает лишь красивую семейную сказку; детей Рокфеллера одурачили, непреднамеренно, семейные связи с общественностью. В том, что касается Рокфеллера, хотя просьба ему польстила, он отказался поговорить с внуком, и в итоге Нелсон – как и Младший и другие Рокфеллеры – оставались не лучше информированны о «Стандард Ойл», чем любой хорошо начитанный незнакомец. Поведение Старшего гарантировало, что беспокойство по поводу легитимности состояния распространится на его потомков и укрепит их сознание вины. В своем тезисе Нелсон, вслед за Инглисом, категорически отрицал, что «Стандард Ойл» когда-либо нечестным образом вытесняла конкурентов. «С этими компаниями обращались с крайне справедливо и во многих случаях щедро», – написал он, назвав мифом то, что «Стандард Ойл» набрала силу «через местную ценовую дискриминацию, подставные независимые фирмы и шпионаж»32.

В 1929 году Нелсону исполнился двадцать один год в тот же день, когда Рокфеллер достиг девяноста. «По сравнению с девяносто мои двадцать один кажутся такими мелкими и незначительными, – написал он родителям, – прямо как маленькое деревце, стоящее у могучей ели. Но у деревца еще есть время расти и развиваться, и однажды оно само превратится в дерево с некоторыми заслугами. Кто знает?»33 Нелсон бросался при первой возможности играть в гольф с Рокфеллером во Флориде и внимательно слушал его байки и остроумные замечания. После одного из посещений 1932 года Нелсон сообщил Младшему, что Рокфеллер «определенно экстраординарный человек, наверное, лучший, какого я знаю. Не так много людей, которыми я действительно восхищаюсь, как имеющими полный успех, но он возглавляет список. Его точка зрения и взгляды на жизнь так совершенно великолепны. А какое чувство юмора!»34

Осенью 1929 года в своем уверенном руководящем стиле Нелсон объявил, что женится на подруге детства Мэри Тодхантер Кларк, известной как Тод. Худенькая, с аристократическими манерами, она была внучкой Джорджа Робертса, бывшего президента Пенсильванской железной дороги. Младший пришел в бешенство, что Нелсон не посоветовался с ним и дал согласие только после уговоров Эбби. Нелсон и Тод поехали в Ормонд-Бич увидеть Рокфеллера, тот сыграл в гольф с этой молодой леди из пригорода Филадельфии Мейн-Лайн, а затем дал свое благословение. Тод производила на знакомых впечатление веселой и умной, прекрасной актрисы и отличной спортсменки, хотя прохладно-сдержанной. 23 июня 1930 года Нелсон женился на ней в Бала-Синвайд, штат Пенсильвания, а полиция сдерживала на улице тысячу зрителей. В последнюю минуту Рокфеллер не смог приехать и вместо себя отправил двадцать тысяч долларов в ценных бумагах. Он все чаще воздерживался от поездок, которые могли бы угрожать его здоровью.

В медовый месяц Нелсон и Тод провели две недели в Сил-Харбор, где им прислуживали двадцать четыре слуги. В качестве свадебного подарка Младший подарил им девятимесячное путешествие вокруг света, которое стало походить на визит государственного деятеля. В каждом порту прибытия их сопровождали представители «Стандард Ойл», которые представляли их премьер-министрам и другим важным лицам. Встреча с Махатмой Ганди в Индии принесла Нелсону суровое разочарование: «Он не выказал ко мне никакого интереса», – жаловался он^35.

Летом 1931 года Нелсон начал работать на Бродвей, 26, где почувствовал, что ряды советников Младшего отодвигают его на второй план. Он решил уйти и открыть торговую компанию и долго обсуждал проект с Рокфеллером во Флориде. «Каждое утро мы по очереди читали псалмы перед завтраком, который состоял из разливов апельсинового сока», – сказал Нелсон. Он добился успеха, сгоняя арендаторов для Рокфеллеровского центра, и закончил важной шишкой проекта. За свою насыщенную карьеру он служил помощником государственного секретаря по Латинской Америке при Рузвельте и заместителем министра здравоохранения и социальных служб при Эйзенхауэре. Принося присягу губернатора Нью-Йорка в 1959 году, он клялся, положив руку на Библию своей прабабушки Элизы. Через тридцать лет и после рождения пяти детей брак с Тод завершился разводом в 1962 году. На следующий год он женился на Маргаретте «Хэппи» Мерфи, и многие решили, что его брачная история безвозвратно вредит его президентским амбициям, и ему пришлось согласиться на пост вице-президента при Джеральде Форде.

В 1910 году, когда родился Лоранс, семья выбрала такое необычное написание имени в честь болеющей Сетти. «Мы постарались сделать его похожим на Лору, насколько возможно», – сказал Младший матери^36. Все говорили, что тонкий, с острыми чертами лица Лоранс больше похож на Старшего, чем другие дети. Смышленый, лаконичный, с острым умом, он тоже перенял загадочную отстраненность деда. Но ему не хватало «силы сконцентрироваться на сложных и рутинных задачах», – как определил Младший, когда Лоранс учился в школе Линкольна^37. Мальчик занялся фотографией, построил деревянный автомобиль, поставив на него двигатель от мотоцикла, и демонстрировал талант к техническим приспособлениям. Как выпускник философского факультета Принстона, Лоранс отбросил многие из своих детских религиозных верований и обратился к рациональному пристальному изучению. Учась в Гарвардской школе права, он в первый семестр подхватил пневмонию, и ему пришлось провести зиму со Старшим в Ормонд-Бич. Так как у него были сомнения в социальной философии права и он с трудом мог сдать экзамены, он решил бросить учебу до получения степени.

В 1934 году в Вудстоке, штат Вермонт, Лоранс женился на Мэри Френч. Очаровательная выпускница Вассара, с внутренней силой, Мэри была внучкой Фредерика Биллингса, президента Северной Тихоокеанской железной дороги. Брат Мэри жил с Нелсоном в Дартмуте. Лоренс перенял здравый инстинкт деда к деловым возможностям и ту же непоколебимую уверенность в своем суждении. Унаследовав место Рокфеллера на Нью-Йоркской фондовой бирже, он стал самым молодым членом биржи. В двадцать восемь лет вместе со своим другом капитаном Эдди Рикенбакером Лоренс вступил в синдикат, купил «Истерн эрлайнс», и в итоге стал крупнейшим акционером компании. Он купил значительную долю в «Мак-Доннелл эркрафт корпорейшн», которая поднялась во Вторую мировую войну на авиационных контрактах. Позже он вкладывал в ракету «Викинг» и другие аэрокосмические проекты, и ему нравилось летать на собственном самолете. После того как семья совершила первую поездку к Гранд-Тетон в начале 1920-х годов, сохранение природы захватило его не меньше, чем отца. «Я был там самым молодым, а значит самым впечатлительным», – признавался он. Он создал курорты в местах нетронутой природы, управлял ими через компанию «Рокрезортс» и в итоге владел самыми великолепными местами отдыха.

Жизнь Уинтропа чуть было не началась с неловкого промаха. Младший и Эбби собирались крестить его Уинтроп Олдрич Рокфеллер (в честь брата Эбби), но тут сообразили, что его инициалы будут читаться как WAR, «война», и убрали второе имя. Он был пухлым неловким мальчиком, сносившим садистские порывы Нелсона и Лоранса. Когда у него начались проблемы с почками, старшие братья предусмотрительно напомнили ему, что младший кузен по имени Уинтроп умер от заболевания почек^38. Эбби старалась оградить своего уязвимого сына и однажды сказала о нем: «Нападки делают его злее и гораздо хуже, а за любовь и доброту он сделает все, что угодно»39.

Было что-то непередаваемо грустное в детстве Уинтропа. Сжимаясь от жесткой суровости отца, он стремился сбежать более простой мир. Он легко отвлекался, плохо успевал в Линкольне и Лумисе, где ему нравилось устраивать розыгрыши и бегать за девочками. Большой, красивый, неуклюжий мальчик – в шестнадцать лет он был ростом шесть футов и один дюйм (1,86 м) и весил сто восемьдесят пять фунтов (восемьдесят четыре килограмма), – но ему не хватало энергии и напора, которые так легко проявлялись у его динамичных братьев. Уинтроп позже признавал, что, как учащийся Йеля, он овладел всего двумя предметами: как курить и как пить. Поначалу он не мог выпить больше трех порций, чтобы его не стошнило. «К сожалению, позже я с этим справился»40. В Йеле он играл в карты и – один из главных грехов Рокфеллера – забросил свою бухгалтерскую книгу. К середине первого года Уинтроп понял, что расточительность может стоить ему содержания и договорился о крупном спасительном займе у Бабс.

Во время летних каникул 1933 года Уинтроп трудился разнорабочим на нефтяных месторождениях в Техасе в «Хамбл ойл», которой теперь владела «Стандард, Нью-Джерси», и здесь чувствовал себя в своей среде, работая с простыми грубыми мужчинами, ему было лучше, чем среди одноклассников по Йелю: «Это было то, что я искал!.. мужчины, работающие руками, производящие что-то настоящее… Я был заворожен всем, что я видел – я хотел быть частью этого, делать то, что делают они, и доказать себе, что я такой же хороший мужчина, как и любой из них»41. Если техасское приключение подняло его дух, оно не улучшило успеваемость, и он все еще предпочитал выпивку и карты. В какой-то момент, пока Уинтроп был в Техасе, Керли Левайн, трактирщик из Нью-Хейвена совершил ошибку, отправив ему телеграмму на 54-ю Западную улицу. Младший прочитал сообщение и тайно связался с президентом Йеля Джемсом Р. Энджеллом, который проинформировал его, что Керли связан с азартными играми и сомнительными людьми. У Уинтропа потребовали ответа, и он сломался и признался шокированным родителям: «Керли – это еврейский трактирщик в подпольном баре в Нью-Хейвене, где я получал алкоголь, пока был в колледже»42. На второй год Уинтропа исключили из колледжа, застав в душе с молодой леди.

После Йеля Уинтроп возобновил работу на «Хамбл ойл» в Техасе. Когда он объявил новости, Рокфеллер, даже если и сомневался, выразил удовольствие, что член семьи возвращается в штат «Стандард Ойл». Когда Уинтроп посетил Лейквуд, чтобы рассказать ему о продвинутых методах производства «Хамбл» в Техасе, старик терпеливо выслушал, затем сказал: «Что ж, брат… я ценю это – но должен напомнить тебе, что важная вещь – это цифры»43. В своем дружелюбии Уинтроп напоминал людям Рокфеллера и, возможно, по этой причине очень тонко чувствовал противоречия в личности старика: «Всегда присутствовала какая-то отстраненность, отрешенность, которую я не могу описать. Он был теплым, человечным и настоящим – каждое его действие было действием теплоты, – и все же присутствовало это другое качество»44. Остальные братья не замечали этой тонкой разницы между внутренним и внешним в личности деда.

Три года Уинтроп наслаждался товариществом техасских рабочих и курил, пил и заигрывал с женщинами. Уинтроп был «большой и широкоплечий, как дружелюбный молодой коала», – описал его один современный автор журнала^45. Он вел безумный образ жизни, работал и ел с другими рабочими всю неделю, получал семьдесят пять центов в час, затем ужинал по выходным в загородном клубе с президентом компании. Уинтропу нравилась его временная простая жизнь в Техасе. Как он заметил однажды с сожалением, если ваше имя Рокфеллер, «вы практически чувствуете, как растут цены, когда вы заходите в магазин»46.

Вернувшись в Нью-Йорк, Уинтроп учился в Национальном банке Чейз, работал в «Сокони-вакьюум ойл компани» – бывший «Стандард Ойл, Нью-Йорк» – и служил заместителем председателя Фонда Большого Нью-Йорка. Его работа привлекала меньше внимания прессы, чем его вечерние скитания среди завсегдатаев кафе. Как заметил один репортер, Уинтроп «занимался ночной жизнью» за всех Рокфеллеров^47. Когда его пьянство и романы пробирались в колонки сплетен, Младший ругал его, но Уинтроп сопротивлялся автократичной манере отца и попыткам закрепить, как ему казалось, устаревший образ жизни. После очередной ссоры Уинтроп горько сказал: «Ей-Богу, если у меня когда-нибудь будут дети, я буду говорить с ними, а не просто назначать встречи, чтобы с ними увидеться, а потом через пять минут вставать уходить к парикмахеру»48.

В 1948 году после романа с актрисой Мэри Мартин Уинтроп женился на пышной блондинке по имени Барбара «Бобо» Сирс – урожденной Евуте Паулекюте, дочери литовских иммигрантов. На свадьбу во Флориде Младший и Эбби не пришли, брак едва ли продлился год. Когда Уинтроп позже купил землю, «Винрок Фарм» в Арканзасе, Младший находил один предлог за другим, чтобы не приезжать. Во многом к удивлению семьи, в 1966 году Уинтроп был избран губернатором Арканзаса, первым республиканцем, кому за девяносто четыре года удался подобный фокус.

Дэвид, как и Уинтроп, был пухлым ребенком, но его пощадило грубое внимание старших братьев. Он, как банкир в миниатюре, двигался с ясной уверенностью в себе и церемонно вел бухгалтерию. Дэвида, умного, тихого, с круглым лицом херувима, обожал Рокфеллер, любивший напевать с ним песни в Кейсментс. После одного из посещений Дэвида на праздниках Рокфеллер сказал сыну: «Он достойный сын достойных родителей, и его дед души в нем не чает»49. Дэвид отвечал на симпатию взаимностью, отзываясь о деде, как о «наименее мрачном человеке, какого я знаю. Он постоянно улыбается, шутит, рассказывает истории с неожиданными концовками»50. Старший однажды сказал Джону Йорди, что из всех внуков Дэвид похож на него больше всех.

Как младший сын, Дэвид рос обособленно, но компенсировал уединение своего замкнутого мира, собирая бабочек, мотыльков, жуков и кузнечиков. (В итоге он создал всемирно известную коллекцию из сорока тысяч жуков.) Ко времени окончания школы Линкольн, он был, как и Рокфеллер, внешне радушен и в душе сдержан. Спокойный и методичный, он не пережил ни одного скандала или кризиса в Гарварде, окончил его с отличием в 1936 году, написав диплом по фабианскому социализму. Через год магистратуры Гарварда и еще год в Лондонской школе экономики он завершил диссертацию по экономике в Чикагском университете. Его работа «Неиспользованные ресурсы и экономические потери» разбирала вопросы концентрации, которые заботили его деда, но Дэвид пришел к необходимости свободных рынков и критиковал монополии как контрпродуктивные. Отдавая дань «Стандард Ойл» за наведение порядка в анархичной отрасли, он соглашался с решением суда 1911 года разделить трест. Позже он утверждал: «Некоторые подразделения [ «Стандард Ойл»] теперь крупнее и лучше, чем дед мог бы представить даже всю компанию»51. Такое предпочтение к неоклассической экономике отражало перемены и в семье Рокфеллера, и в американском деловом сообществе.

Покинув Чикаго, Дэвид восемнадцать месяцев месяцев работал неоплачиваемым секретарем мэра Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардиа. Он имел мудрость жениться на пробивной энергичной женщине – Маргарет «Пегги» Мак-Грат, которая дополняла его более отстраненную личность. Она происходила из семьи среднего достатка и не выносила напыщенности, как у Нелсона. С несколько вспыльчивым темпераментом и активистскими склонностями, она уделяла свое время стоящим делам, в том числе спасению побережья Мэна, выращиванию скота и выступала за сохранение фермерских земель. Дэвид посвятил свою карьеру банку Чейз-Манхэттен, поднявшись до поста председателя и став ведущим международным банкиром. Он сказал в одном из интервью, что он был «первым членом семьи после деда, получившим обычную работу в компании и посвятившим значительную часть своего времени предпринимательской деятельности»52.

Глава 35

Увидимся на небесах

Самый богатый человек в мире не отказался от бережливых привычек детства, сделавших его уникумом американской коммерции. Однажды в Ормонд-Бич он изучал горящий камин, потом повернулся к дворецкому Майклу и спросил: «Какой длины хворост?» «Четырнадцать дюймов (ок. 35 см), – ответил Майкл. «Как ты думаешь, они будут гореть так же хорошо, если их резать по двенадцать дюймов (ок. 30 см)?» Майкл согласился, что это возможно. «Тогда в следующий раз, когда будут пилить дрова, пусть сделают по двенадцать дюймов»1. Так как двенадцать дюймов дали достаточно света и тепла при меньших расходах, в домашнем хозяйстве это стало новым стандартом. Прижимистость глубоко укоренилась. В одно Рождество он обрадовался, когда сын подарил ему две дюжины мячиков для гольфа и несколько чернильных ручек – именно так он представлял чудесные практичные подарки.

Рокфеллер теперь жил так долго и стал таким знаменитым, что ряд предприимчивых лиц желали нажиться на его славе. В 1930 году Сара С. Деннен, секретарь Торговой палаты Кони-Айленд в Бруклине, Нью-Йорк, нашла дом в Ричфорде, где родился титан. Теперь ветер дул сквозь щели шатающегося дощатого сооружения. Женщине привиделись неожиданные богатства: она разберет дом и отправит его на Кони-Айленд, где около пяти миллионов посетителей за деньги будут посещать новое место поклонения американского капитализма. Сжимаясь при этой мысли, Рокфеллер предпринял легальные шаги, чтобы остановить извлечение прибыли из своего имени. После того как Деннен купила и разобрала строение, адвокаты Рокфеллера обратились к местным властям и властям штата, чтобы не дать перевозить дом по общественным магистралям; груда пронумерованных досок доехала только до Бингемптона.

Во время бума на Уолл-стрит в 1920-х годов Рокфеллер испытывал виноватое возбуждение, играя на бирже, несмотря на упреки Младшего. Если сын присутствовал, когда кто-то упоминал его торги, Рокфеллер, как нашкодивший ребенок, менял тему. Если рынок рос, он радостно раздавал долларовые банкноты, как дивиденды. После завтрака он часто объявлял: «Ну, посмотрим, что я могу сделать, чтобы побороть нищету», – затем торопился в кабинет, чтобы получить свежие цены по телефону или телеграфу^2. Когда рынок либо падал, либо взмывал, посланник находил Рокфеллера на поле для гольфа и передавал сложенный листок с ценами акций. Кроме наличных, железнодорожных ценных бумаг, облигаций США и займов Уолл-стрит, Рокфеллер хранил большинство своих денег в компаниях «Стандард Ойл» и мог назвать точное количество акций, которое он держал в каждой из компаний, даже если цифра была пятизначной.

Неравнодушный к старым привычкам, Рокфеллер продолжал торги, покупая каждый раз, когда акции падали на одну восьмую пункта и продавая при каждом подъеме на восьмую пункта. Оставив почти все деньги Младшему, он часто занимал до двадцати миллионов долларов на эти трансакции и иногда выпрашивал взаймы у сына. «Джон, – сказал он ему однажды. – Я внимательно следил за рынком. Думаю, если бы у меня было немного денег, я мог бы использовать их и сделать больше. Как ты думаешь, ты не мог бы мне одолжить несколько сотен тысяч долларов?» «Отец, – усмехнулся Младший, – ты уверен, что достаточно взрослый, чтобы мудро ими распорядиться?»3

Рокфеллеры неплохо преуспели на шумном рынке бурных двадцатых. Когда рынок взлетел, Младший более чем вдвое увеличил полученные четыреста пятьдесят миллионов долларов, и его активы достигли отметки в миллиард долларов. Обрушение рынка в октябре 1929 года застало Рокфеллеров врасплох. Айви Ли убедил Младшего, что для общества было бы ценно успокаивающие заявления от его отца. Купив миллион акций «Стандард Ойл, Нью-Джерси», Рокфеллер выпустил пресс-релиз, написанный Ли: «В эти дни многие отчаялись. За девяносто лет моей жизни депрессии приходили и уходили. Процветание всегда возвращалось и вернется снова». В заключение он сказал: «Веря, что в целом страна платежеспособна, мой сын и я последние несколько дней покупали простые акции»4. Когда комедийному актеру Эдди Кантору сообщили, что Рокфеллеры возобновили покупки акций, он ответил остротой: «Конечно, у кого еще остались деньги?»5

После краха Младший и Том Дебевуаз беспокоились о финансовом здоровье «Эквитабл траст», который с 1911 года работал под контролем Рокфеллера. Они выдернули брата Эбби, Уинтропа Олдрича, из юридической фирмы «Мёррей, Олдрич и Уэбб» и поставили его во главе «Эквитабл». Через несколько месяцев Олдрич организовал слияние с «Чейз нэшнл» и появился крупнейший в мире банк, который с тех пор называли «Рокфеллеровским банком» – хотя потомки Джеймса Стиллмана и Уильяма Рокфеллера руководили соперничающим Национальным городским банком. Через несколько лет Олдрич объединил свою старую юридическую фирму с фирмой Берта Милбэнка (старого друга Младшего по Брауну), создавая компанию, сегодня известную как «Милбэнк, Твид, Хэдли энд Мак-Клой», которая будет ассоциироваться с Рокфеллерами.

Младшего отправили в Чикаго спасать, что возможно, от обломков предприятий Эдит – что не сблизило их с сестрой, которая сочла это высокомерным вмешательством. По требованию Младшего она переехала из своего особняка в Лейк-Шор в номер в отеле «Дрейк» и получила пособие от семьи. В начале 1930 года у нее диагностировали рак в правой груди, и она прошла через мастэктомию и лучевую терапию. Выздоравливая, она попыталась отодвинуть банкротство, продав жемчуга и изумруды Картье почти за миллион долларов, умоляя Младшего дать ей ссуду в один миллион долларов на ее бизнес в недвижимости и прося отца купить виллу Турикум более, чем за два миллиона долларов. Рокфеллер решил, что с него достаточно, и отказался перечислять ей дополнительные деньги.

В 1932 году у Эдит развился хронический кашель, и врачи нашли темное пятно на нижних ребрах; она старалась, но безуспешно, вылечить рак психологическими приемами. До самого конца она обещала приехать к отцу, но оба знали, что заверения – это вежливая выдумка. Ее дети и даже бывший муж, Гарольд, неоднократно посещали ее. 25 августа 1932 года Эдит умерла в номере в отеле «Дрейк». При всех своих нетрадиционных идеях Эдит никогда не отказывалась от мысли, что Гарольд уйдет от Ганны Валски и вернется; как старомодная жена, она держала его комнату на Лейк-Шор-драйв, 1000, нетронутой, мебель не изменилась, а его вещи висели в шкафу. Странная группа несла ее гроб к могиле: Гарольд, Фоулер, Младший и Эдвин Кренн. Когда Младший попытался не допустить Кренна на похороны, Гарольд, из уважения к Эдит, отклонил его возражения. В своем завещании Эдит оставила больше денег Кренну – пять двенадцатых ее состояния, – чем кому-либо из троих детей. Адвокаты Рокфеллера яростно оспаривали завещанное Кренну, пока тот не сдался и не согласился на двадцать четыре тысячи долларов ежегодно до конца жизни. Услышав о ее смерти, Джеймс Джойс произнес запоздалые слова прощения: «Мне жаль узнать о смерти миссис Маккормик, – сказал он другу. – Она проявила доброту ко мне в сложный момент и была незаурядной женщиной» 6.

* * *

При всех своих финансовых умениях, Старший в кризис демократично скатился вместе с простыми смертными и увидел, как остатки его состояния в двадцать пять миллионов долларов истощились всего до семи миллионов, из-за чего его внук Уинтроп воскликнул: «Для деда это означало практически разориться!»7 В 1932 году в краткой вспышке Рокфеллер сказал Дебевуазу, что Младший должен дать ему три с половиной миллиона долларов как «соразмерную плату» за все деньги, которые он потратил на семейный офис Рокфеллеров за предыдущие десять лет. Рокфеллер вскоре отозвал свой запрос, но его кратковременное раздражение показало, что маленький денежный запас его нервировал.

Младший тоже оказался непривычен к финансовым беспокойствам, возникшим после кризиса, когда его чистая стоимость упала почти с одного миллиарда долларов в 1929 году до менее чем пятисот миллионов в 1934-м. Его ежегодный доход пострадал еще больше: от пика в пятьдесят шесть миллионов семисот тысяч долларов в 1920-х годах он упал до шестнадцати с половиной ко второму году Нового курса. Так как он подписался на множество благотворительных проектов во время бума 1920-х годов, к началу 1930-х годов его расходы начали превышать доходы. Как раз перед инаугурацией Рузвельта Младшему пришлось продать крупные позиции в «Стандард» в Нью-Джерси и Индиане и занять почти восемь миллионов долларов, чтобы выполнить уже данные обязательства.

Все годы Рузвельта Рокфеллеры боролись с идеологической дилеммой. Как давние сторонники республиканцев, они находили значительную часть Нового курса недопустимой и боялись, как и многие другие богатые американцы, что Рузвельт раздает страну. В то же время у них было аристократическое чувство обязательств перед бедными. Пока президентом был Гувер, Старший и Младший выделили два миллиона долларов на Экстренное пособие по безработице – частное пожертвование. В 1933 году, когда Рузвельт стал президентом, сын подталкивал Рокфеллера выпустить патриотичное заявление с восхвалением «храбрости и прогрессивного руководства президента Рузвельта»8. (Задав забавный пример экономии, он начал выдавать монетки по пять центов вместо десятицентовиков.) В 1933 году Младший даже выступил по радио с поддержкой ультра-либерального национального закона о восстановлении промышленности. Но, несмотря на поддержку политики Рузвельта разговорами, Рокфеллеры все еще предпочитали частные пожертвования общественным программам. В Покантико Младший заказал пятьдесят миль (ок. 80 км) новых дорожек для экипажей, предоставляя дополнительные рабочие места, и щедро жертвовал Американскому Красному Кресту и другим агентствам по оказанию помощи. Старший быстро охладел к Новому курсу и, когда в 1935 году приняли закон о социальном обеспечении, он был уверен, что это уничтожит моральный стержень Америки.

Когда активы Младшего после краха посыпались, он начал ощущать финансовый груз Колониального Вильямсбурга и нового проекта с недвижимостью на краю центра Манхэттена, поначалу известного как Метрополитен-сквер. Последний проект оказался разновидностью маневров с высокими ставками, отличавших карьеру отца, но никогда не игравших роли в собственной карьере Младшего. Истоки проекта относились к 1928 году, когда Метрополитен-опера решила выехать из старого здания и создать новый оперный театр на земле, принадлежавшей Университету Колумбия между 48-й и 51-й улицами и Пятой и Шестой авеню. Район, с одного края которого по Шестой авеню ходили поезда надземной железной дороги, полный подпольных баров, ростовщиков, алкогольных лавок и других сомнительных мест, не обещал ничего хорошего новому пышному зданию оперы. Отто Кан, партнер в «Кан, Лёб» и председатель «Метрополитен-опера компани», убедил Младшего, что тот окажет услугу обществу и получит неплохой доход (ни один Рокфеллер не мог бы отказаться от такой комбинации), если возьмет в долгосрочную аренду у Колумбии окружающие участки земли и построит для оперы фоновые декорации. Чарльз О. Хейдт опросил пять экспертов по недвижимости, но Младший, охваченный импульсом и не проконсультировавшись с юристом, поручил Хейдту заключить сделку с Колумбией на аренду, стоимостью более трех миллионов долларов в год.

Метрополитен-опера не смогла получить достаточно высокую цену за старое здание, чтобы денег хватило на строительство нового, и предложила Младшему оплатить половину из восьми миллионов долларов за новое здание. Младший решил, что его используют и шантажируют, и отказал, а когда Метрополитен-опера вышла из проекта, неожиданно оказался с двумястами двадцатью девятью ветхими зданиями в условиях экономического спада. Без оперы проект по развитию, казалось, терял и свой центральный элемент, и смысл жизни, а счета продолжали течь рекой: к весне 1930 года Младший выплатил десять миллионов долларов. Каждый год он был обязан выплачивать четыре миллиона долларов за аренду земли и налоги, доходы от сдачи в аренду помещений едва ли покрывали десятую часть этой суммы. Одним из вариантов было быстро уйти из проекта. Но Младшего всегда преследовало назойливое чувство, что деловое сообщество относится к нему свысока, и, возможно, он теперь видел шанс отстоять, доказать, что он действительно сын своего отца. Он принял храброе решение лично профинансировать новый комплекс офисных зданий и самому набрать арендаторов. Когда он не отступил, он перенес бурю насмешек и его даже высмеивали в бродвейской пьесе «Пока тысячи рукоплещут», где изобразили, как несчастный Младший пытается всучить Рокфеллеровский центр в подарок ничего не подозревающему отцу.

Как и следовало ожидать, Младший страдал от ужасного напряжения и бессонницы по поводу проекта. «Я брожу по ночам, – говорил он архитектору Уоллесу Гарриону, – «и беспокоюсь, где я возьму деньги на строительство этих зданий»9. Действительно, необычная ситуация для Рокфеллера. Весной 1931 года, узнавая характерные симптомы, доктора посоветовали ему взять отпуск и поехать с Эбби в Аризону. В «Аризонна Инн» в Таксоне леди за соседним столиком в ресторане помахала Младшему, и он лишь позже выяснил, что это была Ида Тарбелл. К 1920-м годам ее знаменитую историю «Стандард Ойл компани» можно было найти только в букинистических магазинах, а когда книгу переиздали в 1925 году, она не продалась.

Вернувшись в Нью-Йорк, Младший пережил изнуряющий опоясывающий лишай, который доктора списали на нервное истощение. Он так часто простужался, что в Рокфеллеровском институте провели анализы, чтобы посмотреть, нельзя ли сделать сыворотку от его микробов, которая предотвратила бы насморки в будущем. Несмотря на медицинские проблемы, Младший показал новую стойкость при работе с комплексом. Во-первых, пришлось уладить непростой вопрос с именем на замену теперь уже не актуальному Метрополитен-сквер. Как и его отец, Младший колебался использовать имя Рокфеллер, но группа советников от Айви Ли, сына Нелсона и до управляющего агента Джона Тодда убедили его, что «Рокфеллеровский центр» будет самым мощным маркетинговым инструментом – покажет, насколько продвинулся образ семьи с темных дней «разгребателей грязи». Чтобы придать комплексу новаторский образ, менеджеры решили сделать его ключевым элементом «радио-сити». В июле 1931 года, после того как «Ар-Си-Эй», «Эн-Би-Си» и «Рэдио-Кит-Орфеум» (РКО) согласились снять миллион квадратных футов офисного пространства за три миллиона долларов в год, Младший совершил прорыв по первому из четырнадцати запланированных зданий.

Младший работал над Рокфеллеровским центром с решительностью, какой никогда ранее не показывал ни в одном прибыльном предприятии. Каждое утро он прибывал на работу к восьми утра, с золотистой пятифутовой (1,5 м) рулеткой в заднем кармане. Он брал со стола огромные чертежи, раскатывал на полу и ползал, измеряя их рулеткой. Сооружение в период депрессии имело явные преимущества, самое примечательное – в более низких ценах на труд и строительные материалы, и Рокфеллеровский центр дал работу семидесяти пяти тысячам строителям – членам профсоюза.

С самого начала Младший сказал Джону Тодду, что группа зданий должна быть архитектурно выдающейся и гармоничной. Уоллес Гаррисон, учившийся в Школе изящных искусств в Париже и его коллеги обратились к европейскому модернизму, чтобы придать Рокфеллеровскому центру элегантный футуристический вид. Одна уступка Младшего – и достаточно серьезная – современным вкусам имела разумные коммерческие причины. Тяжелый старомодный дизайн комплекса ослабил бы маркетинговый подход к Радио-Сити и технологически продвинутую атмосферу проекта. Украшенные мотивами ар-деко, сужающиеся башни из известняка Индианы, стали, стекла и камня поднялись на восемьсот пятьдесят футов (259 м) в воздух, но были расположены достаточно широко, чтобы площадь казалась полной воздуха. В итоге критики назвали Рокфеллеровский центр лучшим ансамблем небоскребов, а при зарождении проекта почти все высказывали свое недовольство.

Чтобы выделить проект художественно, настенную роспись для престижного места в холле Ар-Си-Эй-билдинг заказали Диего Ривере. Несмотря на его приверженность левому крылу, Эбби купила акварели Риверы, выставляла его фрески в MoMA и пригласила его с женой, Фридой Кало, в дом 10 по 54-й Западной улице. Переговоры по престижному заказу вел Нелсон, и кураторы Рокфеллеровского центра выбрали уместную, крайне важную и, на первый взгляд, не спорную тему: «Человек на распутье, смотрящий с надеждой и высоким видением на выбор нового и лучшего будущего» 10. Весной 1933 года Ривера начал делать набросок капиталистического общества – зараженный мир озверевших рабочих и прогнивших играющих в карты капиталистов и в качестве противопоставления – полный надежд революционный мир, который символизировали красные флаги и возвышающийся надо всем образ безгрешного Ленина. Его жена и помощники упрашивали убрать голову лидера большевиков, но Ривера настроился эпатировать публику, и пресса злорадствовала над затруднениями Рокфеллера. «Ривера творит сцены коммунистической деятельности для стен Ар-Си-Эй – а Рокфеллер оплачивает расходы», – написала одна газета^11. После того как Ривера отказался убрать голову Ленина, ему заплатили полную стоимость, и от его работы отказались. Он сказал Нелсону, что не хочет видеть никаких изменений и предпочитает, чтобы его работу уничтожили, и роспись, действительно, нехотя убрали. «Картина непристойна, и, по мнению Рокфеллеровского центра, оскорбляла хороший вкус, – спешно объяснил Младший отцу. – В основном по этой причине Рокфеллеровский центр решил уничтожить ее»12.

С завершением Ар-Си-Эй-билдинг в 1933 году Младший перевез семейный офис с Бродвей, 26, на 56-й этаж нового небоскреба. С тех пор комната 5600 стала престолом империи Рокфеллеров с несколькими сотнями сотрудников. Нелсон, которому еще не исполнилось и тридцати, получил лицензию агента по недвижимости и вскоре стал неистовым продавцом пустых помещений Рокфеллеровского центра. Он заманивал арендаторов привлекательными ценами и соглашался принять их старые договоры аренды. Несколько компаний окружения Рокфеллера, в том числе «Стандард Ойл, Нью-Джерси», «Сокони-вакьюум», «Стандард Ойл, Калифорния» и Национальный банк Чейз – заняли места в новом комплексе. В 1938 году – первый год, который принес доход, – Нелсон был назначен президентом Рокфеллеровского центра. К этому времени Младший вбил последний из нескольких десятимиллионных гвоздей в 1939 году, он преобразил проект из предмета злых шуток в один из выдающихся деловых триумфов депрессии.

Пока его сын создавал один город в центре Манхэттена и воссоздавал другой в Вильямсбурге, штат Виргиния, Рокфеллер оставался любопытным образом равнодушен к городскому комплексу, который увековечит его имя. Поразительно, но, вероятно, нога его ни разу не ступала на площадь Рокфеллеровского центра. «Он не интересовался вещами такого рода, – сказал Младший, – не думаю, чтобы мы обсуждали Вильямсбург, и мы редко обсуждали Рокфеллеровский центр… Он был человек широких взглядов и большой терпимости, но такого рода вещи не входили в его жизнь. Он вполне мог расспросить о финансировании или проблемах с рабочими в Рокфеллеровском центре или Вильямсбурге, но это практически единственное, что его интересовало»13. Возможно, Старший следил за прогрессом внимательнее, чем осознавал Младший, так как, по воспоминаниям Нелсона, дед дремал, проснулся, подозвал его к своему большому креслу и начал задавать проницательные, подробные вопросы о центре. Тем не менее поглощенный собственными творениями Рокфеллер предпочитал отсеивать достижения сына и проходить мимо того, что не он начинал. При всем при том Младший оставался раболепно предан отцу. Телеграмма, которую он отправил накануне визита, подытоживает это почтение: «Еду не потому, что думаю, что нужен тебе, но потому что ты нужен мне» 14.

* * *

После девяноста лет Рокфеллер лучился радостью пожилого государственного деятеля. Длинный и тонкий человечек весил меньше сотни фунтов и выглядел так, будто его уменьшил шаман. На него едва ли повлияла новая волна книг с нападками на Рокфеллера, возникшая в атмосфере депрессии. В таких книгах, как «Бароны-разбойники» Мэтью Джозефсона критики вернулись к обсуждению взглядов, изложенных Генри Демарестом Ллойдом и Идой Тарбелл, о том, что Рокфеллер был величайшей корпорацией – разбойником своих дней – и обязан успехом бессердечности и нечестности, а не предпринимательской жилке. Но всплеск старых обид оказался недолговечным. На подъеме патриотизма, сопровождавшего Вторую мировую войну, вновь вернулось одобрение людей железной воли в американской промышленности, которые дали военную мощь стране – взгляд во многом заметен в авторизованной двухтомной биографии Рокфеллера, опубликованной историком Университета Колумбия Алланом Невинсом в 1940 году и в пересмотренном виде в 1953-м. Из Рокфеллера всегда делали либо героя, либо злодея – в зависимости от нравов времен.

Рокфеллер, все еще энергичный, мог отправить мяч для гольфа на сто шестьдесят пять ярдов (ок. 150 м). В 1930 году он прошел шесть лунок за двадцать пять ударов. Затем его силы начали угасать, и ему постепенно пришлось сокращать игру. С характерной для него точностью он сократил число ежедневных лунок с шести до четырех, затем до двух; после того как в 1932 году он подхватил сильнейший насморк, ему пришлось вообще отказаться от гольфа. Девяностотрехлетний Рокфеллер вынырнул из плохого самочувствия и вернул благодушие. Одна газета рассказала: «Он был так рад опять оказаться на теплом солнышке, что остановился и пропел гимн, глядя искрящимися глазами на множество блестящих цветов и кустарников»15. Он вновь и вновь повторял свое желание дожить до ста лет и рассматривал это как окончательный вердикт Бога по его жизни. «Многие верят, что я причинил много вреда в мире, – сказал он мэру Ормонд-Бич Джорджу Н. Ригби, – но, с другой стороны, я пытался делать то добро, какое мог, и я очень хотел бы дожить до ста»16. Ригби писал, что Рокфеллер к концу жизни становился все больше отрешенным от материальных вещей:

«Я помню один день, мы сидели у него на крыльце в Ормонде, глядя, как по реке Галифакс с Палм-Бич медленно проплывает самая усовершенствованная яхта. Он выразил удивление, какое удовольствие человек может получать от такой зрелищности и претенциозности. Затем, через момент-другой, все выражение его лица изменилось, и он с энтузиазмом спросил: "Не правда ли, красивый дождь был у нас прошлой ночью?"»17

Невероятный роман Рокфеллера с кинокамерой процветал. В 1930 году его пригласили посетить празднования в Кливленде в честь шестидесятой годовщины «Стандард Ойл, Огайо». Слишком слабый для переезда, он согласился записать кинообращение, которое должны были показать на торжествах. Он сидел на освещенном солнцем крыльце, работали камеры, и Рокфеллер зачитывал поздравление тонким голосом. «И его жест, и то, как он снял очки, когда закончил читать, и как обернулся ко мне, туда, где я стоял за камерой, раскрыл в нем природного актера», – сказал его избранный оператор Кёрт Энгелбрехт. Через две недели руководитель «Стандард Ойл, Огайо» прилетел в Ормонд-Бич, и снимали, как Рокфеллер играет в гольф и приветствует его, когда самолет приземлился на поле для гольфа. С удивительной храбростью девяностооднолетний Рокфеллер забрался в самолет и хотел лететь, камеры работают, но его бдительный камердинер, Джон Йорди, отменил полет, как слишком возбуждающий. В качестве компромисса моноплан ездил взад и вперед по полю, а Рокфеллер изнутри махал камерам. «С вами я чувствую себя, как актер кино», – сказал Рокфеллер Энгелбрехту.

Хотя Рокфеллер не испытывал жалости к себе, в 1930-х годах он часто казался покинутым. Слишком гордый, чтобы просить родных приезжать, он бросал намеки и тактичные пожелания, что хотел бы видеть их чаще, но это, казалось, не работало. Он мечтал о человеческом тепле, которое никогда в полной мере не получал от собственной семьи или, возможно, не позволял ему расцвести. Энгелбрехт отметил странное восхищение Рокфеллера маленькой девочкой по имени Люсилль, дочерью его шофера, Винсента Фраски.

Она каким-то образом заполняла огромную пропасть и можно с уверенностью утверждать, что он демонстрировал привязанность к ней, какую никогда, насколько известно, не выказывал кому-то из тех, кто был его собственной крови. И дня не проходило, чтобы она не навестила его или чтобы он не пошел ее искать. В ее присутствии все остальное забывалось. Она для него была талисманом. Он разговаривал с ней и рассказывал истории. Его лицо светлело от ее ответов, и глаза теплели, когда он бросал взгляд в ее направлении^18.

* * *

Депрессия продолжалась, а Младший обнаружил себя в том же неудобном положении, что был и его отец поколением раньше: дети стали нетерпеливы и хотели, чтобы он как-то окончательно распорядился деньгами. Их раздражало, что они, уже женатые и взрослые, все еще живут на пособиях и должны ходить со шляпой в руке к отцу за новой машиной или путешествием за границу. В мае 1933 года Младший услышал первые звуки прямого бунта, когда дети написали ему совместное письмо с жалобой, что слишком много времени с ним занимают денежные перепалки, которые ставят под угрозу семейные отношения, и просили увеличить пособия. Чтобы смягчить бунтующее потомство, Младший дал трем своим старшим детям – Бабс, Джону III и Нелсону – двести тысяч акций «Сокони-вакьюум» каждому, обеспечив каждого примерно тремя миллионами двумястами тысяч долларов.

На следующий год Конгресс резко увеличил шкалу налогов. Для верхней категории доходов ставки подскакивали с пятидесяти пяти до шестидесяти трех процентов, тогда как налог на наследство взмывал с сорка пяти до шестидесяти процентов на состояния стоимостью свыше пятидесяти миллионов долларов, а налог на подарки поднимался с тридцати трех до сорока пяти процентов на суммы свыше десяти миллионов. Младший решил создать трастовые фонды для жены и детей до вступления в силу высокого налога на подарки в конце года. Чтобы обезопасить деньги, которые управлялись бы трастовым отделом Национального банка Чейз, он указал, что дети могут получать доход, но что крупные снятия должны утверждать попечители. (Младший сделал возмутительное исключение для Эбби и Бабс, которые не могли трогать основные суммы ни при каких обстоятельствах.) Так как в число попечителей входили близкие друзья Младшего Реймонд Фосдик, Том Дебевуаз и Уинтроп Олдрич, он не лишился полного контроля. Самый крупный единый фонд отошел Эбби, которая получила восемнадцать миллионов триста тысяч долларов и полную свободу покупать современное искусство на свой доход. Бабс, Джон III и Нелсон получили двенадцать миллионов долларов каждый, а Лоранс, Уинтроп и Дэвид меньшие суммы. На следующий год Младший добавил деньги к последним трем счетам, чтобы выровнять суммы.

В общей сложности Младший передал сто два миллиона долларов – или более одного миллиарда в долларах 1996 года – жене и детям через трастовые фонды. Философию этого действия он объяснил Лорансу:

«Они созданы в соответствии с политикой, которую твой дед Рокфеллер принял по отношению к своим детям и которой, я надеюсь, в будущем последуют твои дети… Как ты знаешь, дед и я всегда ясно осознавали обязанности, неизбежно возникающие при обладании богатством. Он верит, как и я, что эти обязанности и возможности, которые они несут для полезной жизни и бескорыстного служения человечеству, следует разделять с людьми следующего поколения, когда и как только они достигли такого возраста и пришли к такой зрелости, которая оправдывает это доверие»19.

Сто два миллиона долларов, которые Младший оставил наследникам, были колоссальной суммой, но составляли лишь часть унаследованных им денег. Между 1917 и 1960 годами Младший отдал пятьсот тридцать семь миллионов напрямую и еще пятьсот сорок миллионов долларов через филантропические организации Рокфеллера. (Младший не оставил себя бедняком: в 1950-х годах он все еще держал около двухсот миллионов долларов, тогда как его потомки мудро инвестировали наследство и в 1996 году стоили более шести миллиардов двух миллионов долларов.) Младший выплатил и триста семнадцать миллионов долларов налогов федеральному, региональному и местному правительствам. Поэтому, каковы бы ни были хищения Рокфеллера, значительная часть денег, в конечном итоге, превратилась в результативные проекты и вернулась в общественную казну. Однако «Стандард Ойл» вызвала такое негодование, что, возможно, только щедрость невероятного масштаба могла смягчить воспоминания о хищном монополисте.

* * *

Ходило много преждевременных рассказов о кончине Рокфеллера, а его привычка не раскрывать свое состояние здоровья держала прессу в полной боевой готовности. В 1934 году, девяностопятилетний, он пережил бронхиальную пневмонию, угрожавшую помешать ему достичь ста лет, но восстановился. Его вес упал ниже девяноста фунтов (ок. 40 кг), и он решил окончательно покинуть Кайкат. Он загрузил частный железнодорожный вагон фруктами, овощами, молоком и канистрами с кислородом и отправился в Кейсментс, где и осел постоянно. Полный решимости протянуть еще пять лет, он значительно облегчил свой распорядок, чтобы сохранять энергию. Больше никакого гольфа, дневных проказ на машине, прогулок по саду. Он снял дорогие седые парики и никогда больше не надевал их. Его шаг замедлился, слуги начали двигаться в его медленном ритме, и, казалось, дом в Ормонд-Бич накрыла сумеречная тишина. Внимательный и наблюдательный, умудренный жизнью маленький человек часами сидел на веранде. Для поддержания мышечного тонуса ног он каждый день садился на велотренажер в своей комнате и медленно крутил педали. Когда 8 июля 1935 года ему исполнилось девяносто шесть лет, его страховой компании, согласно старой традиции, пришлось выплатить ему пять миллионов долларов, номинальную стоимость его страховки. Согласно современным актуарным таблицам только один человек из ста тысяч живет так долго.

Старик, всегда готовый принять перемены, любил смотреть дома голливудские фильмы, особенно с фигуристыми блондинками, такими как Джин Харлоу. Но его жизнь все еще вращалась вокруг религии, и, когда он был слишком слаб, чтобы идти в церковь, он слушал службы по радио на тумбочке у кровати. Мыслями он обратился к вечности. Однажды, прощаясь с Генри Фордом, Рокфеллер сказал ему: «До свидания, встретимся на небесах». И Форд ответил: «Встретимся, если попадете туда»20. Но Рокфеллер, похоже, точно знал, что Господь – не один из радикальных критиков общества и вознаградит его в том мире. Он завел новый порядок, пел гимны под аккомпанемент скрипача, который приходил в дом. Но при всей его религиозной уверенности смерть оставалась единственным неупоминаемым предметом для Рокфеллера. «Никогда он не говорил о смерти по отношению к себе; он всегда говорил о жизни, активности, о достижениях», – сказал Младший^21.

В начале 1937 года, когда Рокфеллер близился к девяноста восьми годам, его тело было слабым, но ум все еще оставался ясным. «Отец в полном порядке, – написал Младший старому другу в марте 1937 года, – даже лучше, чем последний год или два. Мы прекрасно проводим с ним здесь время, и погода прекрасная»22. Он все еще играл на бирже и наслаждался своей неизменной комедией с миссис Эванс. В субботу, 22 мая, он сидел на солнце, и Эванс сказала ему: «Господин Рокфеллер, солнце придало вашему лицу цвет. Вы выглядите намного лучше». Когда в ответ он просто сверкнул улыбкой без слов, она добавила: «Господин Рокфеллер, вы ничего не сказали о том, как выгляжу я». Из своего кресла он галантно поклонился и сказал: «Миссис Эванс, это потому, что я никогда не могу воздать предмету должное»23. В тот же день он выкупил закладную организации, которая так глубоко повлияла на него – Баптистской церкви на Юклид-авеню.

До конца дня у Рокфеллера случился сердечный приступ. В пять минут пятого утром 23 мая он впал в кому и умер во сне. Официальной причиной смерти назвали кардиосклероз, уплотнение и воспаление стенки сердца, хотя точнее было бы сказать, что он умер от старости. Рокфеллер ушел мирно, не дожив всего шесть недель до своего девяносто восьмого дня рождения. Его мирная кончина разочаровала критиков, которые все еще надеялись на некоторое возмездие при жизни.

Когда распространились новости о смерти Рокфеллера, толпы собрались у его дома, и звонарь Баптистской церкви единения звонил в колокола. После церемонии прощания в Ормонд-Бич для его сотрудников и друзей охрана на мотоциклах сопроводила гроб на железнодорожную станцию, где его поместили в частный вагон для путешествия на север в Покантико. Когда поезд прибыл в Тарритаун, Младший и его пятеро сыновей ждали на платформе в одинаковых шляпах. 25 мая преподобный Гарри Эмерсон Фосдик произнес краткую трогательную надгробную речь на церемонии прощания в Покантико, а доктор Арчер Гибсон играл на органе в Кайкате. Как напоминание, что покойный никогда не испытывал недостатка в недоброжелателях, сотрудники полиции охраняли Покантико-Хиллс от нарушителей, пока шла служба. Во всем мире сотрудники всех фирм-преемниц «Стандард Ойл» почтили память пятью минутами молчания. 27 мая тело Рокфеллера вернулось в Кливленд и было опущено в могилу между двумя женщинами-баптистками, которые так преданно верили в него, – Элизой и Сетти. Из опасений, что место упокоения осквернят вандалы, гроб Рокфеллера был помещен в бомбоупорную могилу, запечатанную тяжелыми глыбами камня.

Раздав почти все деньги, Рокфеллер оставил состояние в двадцать шесть миллионов четыреста тысяч долларов, показывая, что он восстановил свои потери на бирже после краха 1929 года. Основная часть его состояния приняла форму казначейских билетов США, хотя он сохранил, из сентиментальных побуждений, одну акцию «Стандард Ойл, Калифорния», помеченную «Сертификат № 1». В течение года после смерти Рокфеллера будет найдено сказочное нефтяное богатство Саудовской Аравии и Кувейта, обеспечивая нефти ведущее место в экономике ХХ века. Через шестьдесят лет после смерти основателя четыре фирмы – преемницы «Стандард Ойл» – «Эксон», «Мобил», «Амоко» и «Шеврон» – будут входить в пятьдесят крупнейших компаний мира.

Некрологи газет подробно рассказывали о Рокфеллере – благодушном филантропе, а не о Рокфеллере – яростном короле трестов в такой степени, что показалось бы немыслимым в золотую пору Иды Тарбелл. Он был «величайшим в мире филантропом и устроителем в науке отдавать», – говорилось в одной из статей^24. Что самое поразительное, хвала шла из всего политического спектра и даже от тех, кто состязался с ним в прошлом. Адвокат Сэмюэль Унтермайер отозвался такой хвалебной песнью об уклончивом свидетеле, которого он допрашивал: «Наравне с нашим любимым президентом он был величайшим гражданином нашей страны. Это он наглядно представил, как никто другой, мудрое применение большому богатству. Благодаря ему мир стал лучшим местом для жизни. Пусть будет благословенна память о Гражданине Мира № 1»25.

По правде, Джон Д. Рокфеллер-старший оставил противоречивое наследие. Сплав набожности и жадности, сострадания и злодейской хитрости, он воплощал собой двойственное наследие пуританских предков Америки, которые поощряли бережливость и предприимчивость, но также подстегивали чрезмерную склонность к приобретению. Он извлек смешанные идеи из религиозного обучения и от своих несовместимых родителей. Не удивительно, что он стал символом и жадности корпораций, и просвещения филантропии.

Начиная с 1870-х годов управление Рокфеллера «Стандард Ойл» отметило новую эпоху жизни Америки, которая и вдохновляла, и беспокоила население. Его непревзойденные способности и ненасытность предпринимателя открыто поставили перед страной тревожащие вопросы о форме экономики, распределении богатства и должных отношениях между предпринимательством и правительством. Рокфеллер довел до совершенства монополию, которая неоспоримо демонстрировала эффективность крупномасштабного бизнеса. Создавая новые формы управления, он наметил путь для современных многонациональных корпораций, которые начали доминировать в экономической жизни ХХ века. Но, делая это, он показал и многочисленные нарушения, которые могут сопровождать свободную от ограничений экономическую силу, особенно при угрозе избранному правительству. Как архитектор первого великого промышленного треста, он доказал, по сути, хрупкость свободных рынков, вынудив правительство уточнить правила, которые в будущем обеспечат конкуренцию и честную игру.

Самый жестокий барон-грабитель оказался ведущим филантропом. Рокфеллер ускорил переход от личной, случайной благотворительности, традиционного удела богатых, к чему-то более мощному и менее личному. Он поставил продвижение знания, особенно научного знания, задачей не менее важной, чем подаяние бедным или строительство школ, больниц и музеев. Он показал ценность экспертного мнения в планировании и компетентном управлении некоммерческой работой, наметив вехи профессионализма в зарождающемся поле фондов. К моменту смерти Рокфеллера, действительно, столько добра неожиданно расцвело из такого зла, что Бог, возможно, и правда встретил его на той стороне, чего титан уверенно ждал все это время.

Хотя Младший после смерти Рокфеллера перебрался в Кайкат, он знал, что его отец неповторим, поэтому решил оставить дополнение «младший» после своего имени. Как он часто говорил в последующие годы: «Был только один Джон Д. Рокфеллер»26.

Благодарности

Чтобы изучить огромное количество материалов, которые сегодня имеются по Джону Д. Рокфеллеру, потребовалась участие многих незнакомых людей.

Так как Рокфеллер умер в 1937 году, сегодня осталось мало людей, кто мог бы дать информацию о нем либо из личного опыта, либо по слухам, поэтому я особенно благодарен членам семьи, которые встретились со мной. Дэвид Рокфеллер не только дал интервью, но и любезно позволил взглянуть на главу, посвященную его деду в готовящихся мемуарах. Другие потомки людей, описанных в этой книге – в том числе Нелсон Олдрич-младший, Элизабет де Куэвас, Джон де Куэвас, Джеймс Т. Флекснер, Эбби О’Нилл, Спелман Прентис, Энн Рокфеллер – Робертс, Дж. Стиллман – Рокфеллер и О. Стиллман – Рокфеллер – добавили полутонов и нюансов многим событиям. Питер Джонсон, историк семейного офиса Рокфеллеров, реагировал на все мои запросы информации в прекрасном товарищеском духе.

Я прежде всего обязан сотрудникам Архивного центра Рокфеллеров, который расположен в семейном поместье в Слипи-Холлоу (ранее Норт-Тарритаун), но который ведет группа профессиональных архивистов под умелым руководством Дарвина Стейплтона. Центр, открытый для исследователей в 1975 году, является подразделением Рокфеллеровского университета. Я особенно благодарен Тому Розенбауму, который мастерски направлял меня по огромной сокровищнице документов и мог сказать вдохновляющие вещи о многих из них. Его помощь была бесценна и всегда любезно предоставлялась. Кен Роуз был особенно великолепен, когда дошло до истории Кливленда, а Валери Комор оказалась незаменима в разъяснении загадки Чарльза и Бесси Стронг. Мишель Хилтцик и Роберт Баттали выполнили огромную работу, помогая мне с фотографиями. Я приветствую профессионализм всего состава и образцовую работу, который он выполняет каждый год для столь многих ученых.

Среди прочих самаритян, предоставивших помощь и утешение, мне бы хотелось выделить Джин Эштон и сотрудников Библиотеки редких книг и рукописей в Университете Колумбия, где хранится обширная коллекция материалов по Рокфеллеру Алана Невинса; Мередит Невинс – Майер, которая позволила мне цитировать бумаги ее отца; Рональда Грили и Проект устной истории Университета Колумбия; Барбару Т. Золли, Бет Дэвидсон и сотрудников Музея скважины Дрейка в Титусвилле, Пенсильвания, где хранятся многочисленные документы Иды Тарбелл по «Стандард Ойл»; Кэролайн Тарбелл – Таппер, которая дала разрешение цитировать документы ее двоюродной бабушки Иды Тарбелл; Гарольда Миллера и сотрудников Исторического общества штата Висконсин, которые предоставили бумаги Генри Демареста Ллойда по межбиблиотечному займу; Джона Грабовски и сотрудников Исторического общества Западного резерва в Кливленде; Уильяма Массу-младшего из Собрания рукописей и архивов в Библиотеке Йельского университета, который нашел некоторые важные письма; Дэниела Мейера и Департамент особых коллекций в Библиотеке Чикагского университета; Летицию Йиндл и Терезу Хелейн из Шекспировской библиотеки Фолджера в Вашингтоне, округ Колумбия, которые предоставили переписку Рокфеллера с Генри Клеем Фолджером.

Сэр Дэвид Саймон, бывший председатель «Бритиш Петролеум», проявил особый интерес к проекту и договорился, чтобы мне показали подлинные книги протоколов «Стандард Ойл, Огайо», которая была поглощена «Бритиш Петролеум» в 1970-х годах. Дороти Янковски, Барбара Рутильяно и Джордж Данн любезно приняли меня в Кливленде. Роберт Крэг Браун, председатель исторического факультета Университета Торонто не ограничился служебными обязанностями, засыпав меня информацией о Уильяме Лайоне Макензи Кинге. Мне была приятна радостная и эффективная помощь двух замечательных людей в Колледже «Спелман» – Тани Шарп, временно исполняющей обязанности директора архивов и студентки бакалавриата Даршейки Джайлз – которая просматривала многие неизученные документы, относящиеся к ранней истории Рокфеллера. Доктор Дебора Депендал Уотерз любезно сопроводила меня по Рокфеллеровским залам в Музее города Нью-Йорка. Ричард Уоршауэр, Джордж Пакон и Джон Незими позволили мне взглянуть на старые помещения «Стандард Ойл» на Бродвей, 26. Синтия Алтман, Кэрол Моберг и Дэвид Лайонс выступили знающими гидами в прогулке по Рокфеллеровскому университету, а Викки Маннинг заполнила пробелы, касающиеся Мемориальной церкви Джадсона. Питер Краус из Публичной библиотеки Нью-Йорка предоставил статистические таблицы для перевода цифр в современные доллары. Дженнифер Шоу достала много интересных статей для меня из местных библиотек. Сьюзан Сачарски, архивист Северо-Западной мемориальной больницы в Чикаго, и Уильям Битти, профессор медицинской библиографии в отставке Северо-Западного университета, проконсультировали меня по выслеживанию фантома – доктора Чарльза Джонстона. Доктор Джозеф Джелинек и Элис ДеЛури предоставили некоторые важные данные по алопеции Рокфеллера.

Три человека в Лейквуде – Дебора Керн, председатель «Наследия Лейквуда», ее муж, Джером Керн и Джудит Робинсон из Публичной библиотеки Лейквуда – помогли воссоздать яркую фазу жизни Рокфеллера. Лорел Ошампау и Энн Таунсенд из Исторического общества Озер Каюга-Оваско в Моравии, штат Нью-Йорк передала некоторый пикантный фольклор о детстве Рокфеллера и тайно посвятила меня, в служебном помещении, в тайны «Джошуа: Человек из района озер Фингер». Я был рад получить неожиданную помощь от Джорджа Плимптона, потомка генерала Эдельберта Эймса, который обобщил справочные материалы по путешествию в Ормонд-Бич. Лесли Баттарелли из Центра усовершенствования сообщества Ормонд-Бич прислал дополнительную информацию. Джин С. Хофер из Генеалогического общества округа Стивенсон и Майкл Клайн из Оклендского кладбища во Фрипорте, штат Иллинойс, помогли раскрыть тайну последних дней доктора Уильяма Левингстона в этом городе.

Щедрая Дейрдре Блер, теперь работающая над биографией Карла Юнга, дала мне наметки, кто из специалистов по Юнгу мог бы помочь раскопать историю Эдит и Гарольда Маккормиков в Швейцарии. Уильям Мак-Гуайр из Принстонского университета, редактор «Собрания работ Юнга», несколько раз нырял в свою внушительную базу данных и возвращался с великолепными открытиями. Джеймс Хиллман, бывший директор Центра Юнга в Цюрихе, познакомил меня с уморительными воспоминаниями шофера Эдит – Эмиля Амманна.

Джеймс А. Смит и Кэтлин Мак-Карти помогли найти Рокфеллера в широком потоке истории филантропии. Алан Брикли предоставил своевременный обзор зачастую запутанного вопроса коррупции в истории американской политики. Джудит Голдстейн расширила мое понимание работы Джона Д. Рокфеллера-младшего на острове Маунт-Дезерт по сохранению природы. В число прочих друзей, дававших ценные советы, дополнительные сведения, истории и предложения, включаю Роберта Каро, Джонатана Косса, Эндрю Делбанко, Паулу Джиддингс, Роберта К. Кочерсбергера-младшего, покойного Дж. Энтони Лукаса, Винсента Мак-Джи, Джона Раузманьера, Уилли Раффа, Тома Райли и Скотта Сэндаджа.

И стадия исследования, и стадия написания этой книги оказались неожиданно богатыми на медицинские трудности, и я хотел бы выразить особую благодарность великолепным врачам. Доктор Эри Ракоу, главный врач в Больнице Сент-Винсент и доктор Джей Вайнстайн спасли меня от жутких проблем с тромбом. Они близко консультировались с моим братом, доктором Бартом Черноу, теперь заместителем декана в Школе медицины Университета Джона Хопкинса. Я бы также хотел поблагодарить доктора Денниса Фабиана из Сент-Винсент за операцию на колене и доктора Джонатана Диланда из Больницы клинической хирургии за операцию на ноге.

Алберто Витале, Гарольд Эванс и другие руководители «Рэндом Хаус» щедро поддержали этот проект с самого начала. Я хотел бы выразить особую благодарность С. И. Ньюхаусу-младшему за его поддержку на раннем этапе. Мой редактор, Энн Годофф, нашла время в своем плотном графике и сочетала прекрасное, непреклонное старомодное редактирование с ее обычным невероятным энтузиазмом. Я благодарен ее помощнице Энрике Гадлер за многие мелкие услуги, оказанные за годы работы. Гэби Бордуин создала великолепную обложку для книги, а Джим Ламберт, как обычно, прекрасно потрудился над дизайном внутри. Бенджамин Дрейер был самим терпением, руководя процессом корректуры, а Тимоти Меннел выполнил великолепную работу, вычитывая рукопись. Мелани Джексон продолжает формировать мои представления об идеальном агенте. Из года в год она становится лучше, как раз когда мне начинает казаться, что она уже достигла совершенства. Мои родители, как всегда, проявили щедрость и в их любви, и в их поддержке. Самым важным человеком в создании этой книги была моя жена, Валери, которая опять вынесла длительные периоды безумия, охватывавшие ее одержимого мужа. Она не просто очаровательная мученица, она была моей музой за ужином, доверенным лицом ночью и самым восприимчивым критиком. Ее редакторский вклад в эту биографию невозможно переоценить, так как он позволил мне найти тот часто ускользающий тон – не слишком симпатизирующий и не слишком резкий, – лучше всего передающий сложности характера Рокфеллера. Снимаю шляпу, моя дорогая.

Примечания

АББРЕВИАТУРЫ

AN – Документы Аллана Невинса, Библиотека Батлера, Университет Колумбия, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

CUOH-ABF – Собрание устной истории Университета Колумбия, интервью с Абрахамом Б. Флекснером

CUOH-PM – Собрание устной истории Университета Колумбия, интервью с Полом Мэншипом

FSL – Шекспировская библиотека Фолджера, Вашингтон, округ Колумбия

HDL – Документы Генри Демареста Ллойда, Историческое общество штата Висконсин, Мэдисон, штат Висконсин

IMT – Документы Иды Минервы Тарбелл, Комиссия штата Пенсильвания по истории и музеям, Коллекция Музея скважины Дрейка, Титусвилл, Пенсильвания

RAC – Архивный центр Рокфеллера, Слипи-Холлоу, штат Нью-Йорк. Документы Джона Д. Рокфеллера-старшего, Джона Д. Рокфеллера-младшего и других членов семьи.

RAC–CAS – Архивный центр Рокфеллера, документы Чарльза А. Стронга

RAC-FTG – Архивный центр Рокфеллера, документы Фредерика Т. Гейтса

SOCMB – Книги протоколов «Стандард Ойл Компани», «Би-Пи Америка», Кливленд, Огайо

UC-JDR – Чикагский университет, документы Джона Д. Рокфеллера

UC-UPP – Чикагский университет, документы президента университета

B = Коробка

F = Документ

ПРЕДИСЛОВИЕ

1. Wells, The Work, Wealth and Happiness of Mankind, p. 454.

ПРЕЛЮДИЯ: ЯДОВИТЫЙ ЯЗЫК

1. RAC, Интервью Инглиса, с. 1062.

2. Там же, с. 916.

3. Там же, с. 375.

4. Там же, с. 962.

5. Там же, с. 601.

6. Там же, с. 493.

7. Там же, с. 891.

8. Там же, с. 1309.

9. RAC, III 2.H B30 F17.

10. RAC, III 2.HB9 F37.

11. McClure’s Magazine, July, 1905.

12. RAC, Интервью Инглиса, с. 1648.

13. Там же, с. 1650.

ГЛАВА 1: МОШЕННИК

1. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Рукопись Хостера».

2. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. I, p. 141.

3. Rugoff, America’s Gilded Age, p. 97.

4. The World, November 1, 1903.

5. Там же.

6. Там же.

7. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 151.

8. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Ричфорд».

9. RAC, Интервью Инглиса, с. 1665.

10. The World, November 3, 1903.

11. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Интервью с миссис Джон Уилкокс».

12. Там же.

13. Там же. «Интерьвю с С. Г. Стили».

14. IMT, B 4/14 T-293, «Отчет о семье Рокфеллер».

15. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Ричфорд».

16. Там же.

17. Там же. «С.Г. Стили».

18. The World, November 1, 1903.

19. Cosmopolitan, November 1908.

20. The World, November 1, 1903.

21. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 233.

22. The World, November 1, 1903.

23. RAC, III 2.H B3 F15, письмо от Уильяма О. Инглиса Айви Ли, 24 июня, 1922.

24. The World, November 1, 1903.

25. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 30.

ГЛАВА 2: ОГНИ ПРОБУЖДЕНИЯ

1. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Моравия».

2. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. I, p. 48.

3. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «Поездки в Овего и Моравию».

4. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, pp. 34–35.

5. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Интервью с Питером Брауном».

6. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 39.

7. The World, February 2, 1908.

8. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Раннее обучение».

9. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 42.

10. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 40.

11. RAC, Записи Инглиса, 4.13, «Беседы во время интервью —1929».

12. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 46.

13. RAC, III 2.Z B21, «Воспоминания мисс Спелман».

14. RAC, Записи Инглиса, 4.11, «Миссис Уильям К. Радд».

15. RAC, Интервью Инглиса, с. 1665.

16. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 47.

17. RAC, Записи Инглиса, 4.11, «Миссис Уильям К. Радд».

18. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 41.

19. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «О дисциплине матери».

20. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 42.

21. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 139.

22. RAC, Интервью Инглиса, с. 503.

23. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Г-н Рокфеллер и миф о нарушении пищеварения».

24. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 92.

25. RAC, III 2.2 B21, «Прошлое и детство».

26. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 31.

27. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Раннее обучение».

28. Там же, 4.12, «Рукопись Хостера», с. 20.

29. The World, March 1, 1908.

30. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Дэвид Деннис».

31. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 3 7.

32. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 40.

33. RAC, Интервью Инглиса, с. 124.

34. Там же, с. 390.

35. Там же, с. 1651.

36. Russell, Freedom Versus Organization, p. 316.

37. Brutcher, Joshua, p. 10.

38. Там же, с. 95.

39. Там же, с. 138.

40. IMT, B 4/14 T-293, «Отчет о семье Рокфеллер».

41. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 50.

42. IMT, B 4/14 T-293, «Отчет о семье Рокфеллер».

43. RAC, Интервью Инглиса, с. 1649.

44. RAC, Записи Инглиса, 4.8, 3.1.1, «Протоколы суда Уильяма Эйвери Рокфеллера».

45. Stasz, The Rockefeller Women, p. 19.

46. IMT, B 4/14 T-293, «Отчет о семье Рокфеллер».

47. RAC, Записи Инглиса, 4.8, 3.1.1, «Протоколы суда Уильяма Эйвери Рокфеллера».

48. RAC, Интервью Инглиса, с. 1648–1649.

49. Lundberg, The Rockefeller Syndrome, p. 104.

50. William H. Allen, Rockefeller, p. 238.

51. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 9.

52. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Овего».

53. Там же.

54. William H. Allen, Rockefeller, p. 44.

55. AN, B110 F15, письмо к Элизе Рокфеллер, 18 июля 1885.

56. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Уильям Э. Смит».

57. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 78.

58. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «К. М. Ла Монти».

59. Там же, 4.8, «Миссис С. Дж. Лайф».

60. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 65.

61. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Детские обычаи».

62. McClure’s Magazine, July 1905.

63. Tarbell, History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 40.

64. Human Life, April 1905.

65. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Овего».

66. AN, B126, письмо к Дж. О. Лейси, 9 января 1899.

67. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 73.

68. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 71.

69. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Миссис С. Дж. Лайф».

70. Там же.

ГЛАВА 3: ОБРЕЧЕН СТАТЬ БОГАТЫМ

1. IMT, B 1/14, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 3 ноября 1903.

2. Там же.

3. AN, B126, письмо к г-ну Сполдингу, 16 августа 1923.

4. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 104.

5. Там же. С. 102.

6. Flynn, God’s Gold, p. 52.

7. RAC, III 2.Z B21, «Воспоминания мисс Спелман».

8. The Atlanta Georgia, February 12, 1922.

9. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 131.

10. IMT, B II, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 10 декабря 1903.

11. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 51.

12. Там же, с. 61.

13. RAC, III 2.Z B21, «Воспоминания мисс Спелман».

14. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 51.

15. William H. Allen, Rockefeller, p. 74.

16. Goulder, John D. Rockefeller, p. 10.

17. Там же.

18. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. I, p. 83.

19. Winkler, John D., p. 45.

20. The World, March 1, 1908.

21. Там же.

22. William H. Allen, Rockefeller, p. 82.

23. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Кливленд – Первая работа».

24. RAC, III 2.H B2 F11.

25. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 10.

26. RAC, III 2.HB3 F14.

27. Hawke, John D., p. 18.

28. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 96.

29. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 43.

30. RAC, III 2.H B3 F16, письмо от Уильяма О. Инглиса к Айви Ли, 25 сентября 1926.

31. Hawke, John D., p. 18.

32. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 11.

33. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 104.

34. Winkler, John D., p. 25.

35. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 34.

36. Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, p. 22.

37. Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy, p. 123.

38. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 18.

39. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 44.

40. Winkler, John D., p. 39.

41. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 103.

42. Nevins, Study in Power. vol. I, p. 11.

43. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 46.

44. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 107.

45. IMT, B 2/14, записка от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, б/д.

46. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 105.

47. Там же. С. 111.

48. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 14.

49. Hawke, John D., p. 22.

50. New York Herald, n.d. [1897].

51. Flynn, God’s Gold, p. 65.

52. The New Yorker, January 22, 1927.

53. AN, B126.

54. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 16.

55. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 124.

56. Hawke, John D., p. 43.

57. William H. Allen, Rockefeller, p. 249.

58. Stasz, The Rockefeller Women, p. 232.

59. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, pp. 119–120.

60. IMT, B 1/14, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 26 октября 1903.

61. RAC, Записи Инглиса, 4.12.

62. Там же, 4.8, «Кливленд».

63. Там же, 4.12, «Рукопись Хостера», с. 71.

64. IMT, B 1/14, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 26 октября 1903.

65. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Кливленд».

66. William H. Allen, Rockefeller, p. 249.

67. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 52.

68. Там же, с. 55.

69. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 121.

70. Flynn, God’s Gold, p. 395.

71. Innes, Creating the Commonwealth, p. 114.

72. Swanberg, Whitney Father, Whitney Heiress, p. 71.

73. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Ранние пожертвования».

74. The New York Times, October 20, 1907.

75. Schenkel, The Rich Man and the Kingdom, p. 14.

76. Weber, Protestant Ethic, p. 53.

77. Там же, с. 17.

78. Innes, Creating the Commonwealth, p. 26.

79. Stampp, America in 1857, p. 231.

80. Там же, с. 232.

81. Там же, с. 235.

82. RAC, Интервью Инглиса, с. 390.

83. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Уверенность в себе».

84. Hawke, John D., p. 25.

85. Winkler, John D., p. 16.

86. Dreiser, The Financier, p. 29.

87. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Получение его первой работы».

88. Los Angeles Tribune, March 25, 1917.

89. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 46.

90. Там же.

ГЛАВА 4: КРЕЩЕНИЕ В КОММЕРЦИИ

1. Goulder, John D. Rockefeller, p. 44.

2. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 113.

3. RAC, Интервью Инглиса, с. 125.

4. Hawke, John D., p. 28.

5. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 10.

6. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 40.

7. Там же, с. 50.

8. Там же.

9. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Раннее обучение».

10. AN, B126.

11. RAC, III 2.H B2 F11.

12. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. I, p. 131.

13. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Первые годы в Кливленде».

14. The World, June 7, 1925.

15. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 54.

16. The World, June 14, 1925.

17. Там же.

18. Там же.

19. New York Herald, November 29, 1908.

20. The World, June 7, 1925.

21. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 18.

22. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «О заносчивости».

23. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 50.

24. RAC, III 2.H B2 F11.

25. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 135.

26. RAC, Интервью Инглиса, с. 463.

27. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 49.

28. Yakima (Wash.) Herald, January 14, 1920.

29. Winkler, John D., p. 51.

30. Там же, с. 52.

31. Flynn, God’s Gold, p. 101.

32. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 271.

33. Woman’s Home Companion, January 1907.

34. William H. Allen, Rockefeller, p. 20.

35. AN, B133, «Интервью с дочерьми Фрэнка Рокфеллера».

36. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 14.

ГЛАВА 5: АУКЦИОН

1. RAC, Интервью Инглиса, с. 1264.

2. New York Herald, November 29, 1908.

3. Там же.

4. The World Mirror, January 1909.

5. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Комментарии о Т. Дж. Галлахере».

6. RAC, Интервью Инглиса, с. 389.

7. Там же, с. 1300.

8. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 42.

9. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Об экономии в начале».

10. Там же, 4.11, «Интервью с миссис Уильям К. Радд».

11. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 33.

12. Там же.

13. New York Herald, November 29, 1908.

14. Tarbell, History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 43.

15. AN, B130, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Аллану Невинсу, 9 апреля, 1937.

16. RAC, Интервью Инглиса, с. 900.

17. Там же, с. 96.

18. Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, p. 69.

19. Dolson, The Great Oildorado, p. 43.

20. Cleveland Plain Dealer, October 5, 1902.

21. RAC, Интервью Инглиса, с. 1472.

22. Winkelman, John D. Rockefeller, p. 42.

23. Dolson, The Great Oildorado, p. 31.

24. Там же, с. 132.

25. Там же.

26. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 62.

27. Dolson, The Great Oildorado, p. 60.

28. Hawke, John D., p. 2 7.

29. RAC, III 2.H B2 F11.

30. RAC, Записи Инглиса, III 2.H B4 F20, с. 5.

31. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. I, p. 133.

32. RAC, Интервью Инглиса, с. 251.

33. RAC, III 2.HB2 F11.

34. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 183.

35. RAC, Интервью Инглиса, с. 261.

36. IMT, «Документы для каталогизации», письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 8 октября 1903; и B 14/15, «Интервью с Джеймсом Кларком».

37. RAC, Записи Инглиса, III 2.H B4 F20, с. 4.

38. RAC, III 2.H B2 F11.

39. Dolson, The Great Oildorado, p. 177.

40. Там же, с. 180–181.

41. Nevins, Study in Power, vol. I, pp. 34–35.

42. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 187.

43. Там же.

44. Там же, с. 188.

45. Там же, с. 189.

46. Там же.

47. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 59.

48. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 190.

49. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 36.

50. RAC, Интервью Инглиса, с. 260.

51. Там же, с. 367.

52. The New York Times, 13 марта 1915.

53. Там же.

54. RAC, III 1S B1 F56, письмо от Харви Б. Спелмана к «Уважаемому кузену», 6 апреля 1879.

55. In Memoriam: Mrs. Lucy Henry Spelman, p. 71.

56. Stasz, The Rockefeller Women, p. 46.

57. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 79.

58. Там же, с. 17.

59. RAC, III 2.Z B21, «Воспоминания мисс Спелман».

60. The New York Times, March 13, 1915.

61. RAC, III 1. SL B2 F11, «Напутственное послание 1855 г.».

62. Там же.

63. RAC, III 1.SL B1 F8, письмо от Лоры Спелман к миссис Хоули, 16 мая 1858.

64. RAC, III 1.SLB2 F11, неустановленный предмет, 18 марта 1859.

65. RAC, III 2.ZB20.

66. RAC, Записи Инглиса, 4.11.

67. RAC, III 1.SL B1 F8, письмо от Лоры Спелман к миссис Хоули, 30 апреля 1860.

68. Winkler, John D., p. 68.

69. The World, March 1, 1908.

70. Goulder, John D. Rockefeller, p. 67.

71. Flynn, God’s Gold, p. 115.

72. IMT, некаталогизированный материал. Письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 6 августа 1903.

ГЛАВА 6: ПОЭЗИЯ ВЕКА

1. Mellon, Thomas Mellon and His Times, p. 238.

2. Twain and Warner, The Gilded Age, p. 87.

3. Rugoff, America’s Gilded Age, p. 42.

4. Grant, Personal Memoirs of U.S. Grant, p. 589.

5. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 131.

6. Dolson, The Great Oildorado, p. 138.

7. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Скверный характер».

8. AN, B120, «Интервью с Джоном Т. Сенкабау».

9. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «Об обучении руководителей».

10. Nevins, Study in Power, vol. I, pp. 156–157.

11. Dolson, The Great Oildorado, p. 99.

12. RAC, Интервью Инглиса, с. 1086.

13. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «Г.К. Фолджер против Тарбелл».

14. Там же, 4.9, «Начало истории «Стандард Ойл».

15. RAC, Интервью Инглиса, с. 1477.

16. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. I, p. 208.

17. RAC, III 1.2 B36 F270.

18. Brady, Ida Tarbell, p. 11.

19. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 272.

20. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 59.

21. RAC, Интервью Инглиса, с. 1.

22. AN, B130.

23. Инглис, «Впечатления о Джоне Д. Рокфеллере», с. 22.

24. RAC, III 2.H B2 F11.

25. RAC, Интервью Инглиса, с. 528.

26. Там же, с. 406.

27. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 52.

28. RAC, Интервью Инглиса, с. 10.

29. Boston Herald, July 3, 1927.

30. Flynn, Men of Wealth, p. 73.

31. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «Интервью с П.С. Трейнором».

32. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 32.

33. Там же, с. 52.

34. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Интервью с Чарльзом М. Хиггинсом».

35. David Leon Chandler, Henry Flagler, p. 18.

36. Там же.

37. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 22.

38. David Leon Chandler, Henry Flagler, p. 43.

39. Там же, с. 44.

40. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 77.

41. The Cleveland Leader, March 4 and 5, 1867.

42. The New York Daily Tribune, December 23, 1906.

43. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 22.

44. Там же, с. 23–25.

45. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Интервью с Чарльзом М. Хиггинсом».

46. David Leon Chandler, Henry Flagler, p. 260.

47. RAC, Интервью Инглиса, с. 211.

48. David Leon Chandler, Henry Flagler, p. 82.

49. RAC, Интервью Инглиса, pp. 176–177.

50. RAC, III 2.H B2 F11.

51. Hawke, John D., p. 189.

52. Philadelphia Press, February 2, 1896.

53. AN, vol. 4, no. 26, B118, письмо от Генри М. Флаглера к г-ну Раттеру, 30 апреля 1878.

54. RAC, vol. 220, no. 227, письмо к г-ну Барстоу, 3 апреля 1907.

55. McClure’s Magazine, July 1905.

56. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 256.

57. AN, B113 F 28, письмо к У. Х. Томпсону, 2 мая 1885.

58. RAC, III 1.2 B36 F270, письмо к Лоре С. Рокфеллер, 19 августа 1868.

59. McClure’s Magazine, July 1905.

60. RAC, Интервью Инглиса, с. 3.

61. Nevins, Study in Power, vol. I, pp. 93–94.

62. RAC, Интервью Инглиса, с. 1446.

63. McClure’s Magazine, July 1905.

64. RAC, Интервью Инглиса, с. 1657.

65. Там же, с. 973.

66. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 264.

ГЛАВА 7: УЛИЦА МИЛЛИОНЕРОВ

1. Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, p. 71.

2. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Юмор г-на Рокфеллера».

3. Goulder, John D. Rockefeller, p. 87.

4. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Кливленд».

5. Там же, 4.12, «Джо Дэвисон».

6. Там же, 4.9, «Рокфеллер о замкнутости».

7. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 32.

8. RAC, Интервью Инглиса, с. 838.

9. RAC, Записи Инглиса, 4.13, «Гольф с Рокфеллером».

10. Там же, 4.12, «Рукопись Хостера», с. 32.

11. AN, B131, «Интервью с Тетей Лют».

12. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 9.

13. Chicago Sunday Tribune, October 6, 1907.

14. AN, B131, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Аллану Невинсу, 9 января 1937.

15. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 80.

16. The Cleveland Plain Dealer, February 12, 1922.

17. IMT, немаркированная коробка, «Беседа с г-ном Саутардом».

18. Flynn, God’s Gold, p. 232.

19. RAC, III 2.Z B46.

20. The Cleveland Plain Dealer, February 12, 1922.

21. Там же.

22. Schenkel, The Rich Man and the Kingdom, p. 10.

23. Там же, с. 11.

24. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 101.

25. Jones, The Correspondence of Mother Jones, p. 138.

26. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 32.

27. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 70.

28. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 80.

29. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 14.

30. Stasz, The Rockefeller Women, p. 195.

ГЛАВА 8: КОНСПИРАТОРЫ

1. RAC, Интервью Инглиса, с. 97–98.

2. Там же, с. 1063.

3. Там же, с. 96.

4. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 230.

5. RAC, Интервью Инглиса, с. 2.

6. Там же, с. 1647.

7. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 82.

8. RAC, Интервью Инглиса, с. 1399.

9. IMT, «Документы для каталогизации», «Интервью с Джоном Приндлом».

10. Columbus (Ohio) Dispatch, November 3, 1918.

11. RAC, Интервью Инглиса, с. 1557.

12. Там же, с. 460.

13. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 51.

14. Hawke, John D., p. 68.

15. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 27.

16. SOCMB, 1870–1885.

17. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. I, p. 100.

18. Там же.

19. RAC, Интервью Инглиса, с. 1306.

20. AN, B128.

21. RAC, Интервью Инглиса, p. 15.

22. Flynn, Men of Wealth, p. 444.

23. RAC, Интервью Инглиса, с. 19.

24. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 321.

25. Там же, с. 115.

26. RAC, III 1.2 B36 F270, письмо к Лоре С. Рокфеллер, 30 ноября 1871.

27. Там же. 1 декабря 1871.

28. Там же. 25 января 1872.

29. Там же. 1 декабря 1871.

30. Там же. 20 января 1872.

31. RAC, III 1.2 B36 F270.

32. Hawke, John D., p. 86.

33. Flynn, God’s Gold, p. 164.

34. RAC, Интервью Инглиса, с. 47.

35. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 71.

36. The Courier, February 28, 1872.

37. Pittsburgh Commercial, March 1, 1872.

38. Dolson, The Great Oildorado, p. 265.

39. Hawke, John D., p. 85.

40. AN, B120, «Интервью с Джозефом Сипом».

41. William H. Allen, Rockefeller, p. 30.

42. Tarbell, All in the Day’s Work, pp. 23–24.

43. RAC, Интервью Инглиса, с. 1369.

44. Там же, с. 115.

45. American Magazine, November 1910.

46. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 339.

47. RAC, III 1.2 B36 F270, письмо к Лоре С. Рокфеллер, 15 марта 1872.

48. Там же. 21 марта 1872.

49. Там же. 22 марта 1872.

50. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 98.

51. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 94.

52. Там же, с. 96.

53. RAC, Интервью Инглиса, с. 203.

54. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 130.

55. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 65.

56. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 384.

57. Goulder, John D. Rockefeller, pp. 112, 114.

58. Flynn, God’s Gold, p. 157.

59. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 364.

60. IMT, некаталогизированный материал, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, октябрь 1902.

61. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 63.

62. IMT, B AB-1, «Интервью с Дж. У. Фосеттом».

63. Там же.

64. IMT, B 1/14 T-082, «Интервью Дж. У. Фосетта».

65. RAC, Интервью Инглиса, с. 21.

66. IMT, B AB-1, «Интервью с Дж. У. Фосеттом».

67. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. II, p. 330.

68. Там же, с. 1037.

69. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 135.

70. RAC, III 2.H B3 F17.

71. Russell, Freedom Versus Organization, p. 317.

72. RAC, III 2.H B2 F11.

73. RAC, Интервью Инглиса, с. 30.

74. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 141.

75. RAC, Интервью Инглиса, p. 319.

76. The New Yorker, January 29, 1927.

77. Flynn, God’s Gold, p. 159.

78. RAC, Интервью Инглиса, с. 1215.

79. Flynn, God’s Gold, pp. 159-60.

80. IMT, некаталогизированный материал, «Письменные показания Джона Д. Рокфеллера», дело «Стандард Ойл» против Уильяма С. Скофилда и др.

81. Wilson, Famous Old Euclid Avenue, p. 149.

82. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Зарождение «Стандард Ойл».

83. The New York Sun, March 6, 1872.

84. RAC, Интервью Инглиса, с. 559.

85. Там же, с. 1383.

86. Там же, с. 50.

87. The New York Herald, November 29, 1908.

88. RAC, Интервью Инглиса, с. 1582.

89. Там же, с. 1210.

90. Там же, с. 200.

91. Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy, pp. 95, 91.

92. Там же, с. 88.

93. RAC, III 2.H B9 F3 7.

94. Flynn, God’s Gold, p. 401.

95. RAC, Интервью Инглиса, с. 555.

96. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 373.

97. RAC, Интервью Инглиса, с. 601.

98. Там же, с. 299.

99. Там же, с. 1589.

100. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Рукопись Хостера», с. 34.

101. RAC, Интервью Инглиса, с. 195.

102. Там же, с. 274.

103. Там же, с. 257.

104. Там же, с. 1217.

105. Там же, с. 244.

ГЛАВА 9: НОВЫЙ МОНАРХ

1. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, pp. 104–105.

2. Там же, с. 105–106.

3. RAC, Интервью Инглиса, с. 575.

4. Там же, с. 134.

5. Там же, с. 526, 757.

6. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, p. 125.

7. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 175.

8. Там же, с. 99.

9. Flynn, God’s Gold, p. 174.

10. Winkler, John D., p. 117.

11. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 16.

12. RAC, 1.2 B71 F528, письмо от Уильяма Г. Уордена, 22 ноября 1884.

13. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 271.

14. RAC, Интервью Инглиса, с. 388.

15. RAC, 1.2 B63 F468, письмо от Чарльза Пратта, 4 октября 1881.

16. RAC, Интервью Инглиса, с. 1611.

17. AN, B130, «Интервью с г-ном Эллисом».

18. RAC, Интервью Инглиса, с. 1589.

19. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 118.

20. The World, March 31, 1890.

21. Moore, John D. Archbold, p. 98.

22. The Saturday Evening Post, October 21, 1911.

23. RAC, Интервью Инглиса, с. 348.

24. RAC, 1.2 B51 F3 77, письмо от Джона Д. Арчболда, 23 января 1878.

25. Там же. 31 января 1878.

26. Lloyd, Wealth Against Commonwealth, p. 74.

27. Summers, Johnson Newlon Camden, p. 174.

28. Там же, с. 175.

29. RAC, 1.2 B54 F401, письмо от Дж. Н. Камдена, 20 марта 1878.

30. Forbes, September 29, 1917.

31. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Рукопись Хостера», с. 33.

32. RAC, Интервью Инглиса, с. 1031.

33. Там же, с. 802.

34. The Atlantic Monthly, March 1881.

35. RAC, III 2.4 B3 F14.

36. Manning, The Standard Oil Company, p. 21.

ГЛАВА 10: СФИНКС

1. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 153.

2. Middletown (Connecticut) Press, April 23, 1922.

3. The Saturday Evening Post, October 21, 1911.

4. Там же, 23 мая 1925.

5. Hawke, John D., p. 158.

6. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 190.

7. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 201, и Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 70.

8. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 91.

9. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Г-н Рокфеллер о концентрации».

10. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 328.

11. The Saturday Evening Post, October 21, 1911.

12. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 154.

13. RAC, III 2.H B9 F37, «Впечатления Инглиса».

14. IMT, «Документы для каталогизации», «Интервью с Джоном Приндлом».

15. AN, B120, «Интервью с Джоном Т. Сенкабау».

16. Hawke, John D., p. 44.

17. Lundberg, The Rockefeller Syndrome, p. 115.

18. The Saturday Evening Post, October 21, 1911.

19. Flynn, Men of Wealth, p. 448.

20. AN, B11 F19, письмо от Джона Д. Арчболда, 25 сентября 1881.

21. Там же.

22. AN, B113 F 32, письмо от Ф. Т. Барстоу, 13 сентября 1886.

23. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 328.

24. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Как развивать руководителей».

25. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 327.

26. AN, B126, письмо от Фредерика Т. Гейтса к Уильяму О. Инглису, 7 апреля 1920.

27. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 6 7.

28. Beer, Hanna, p. 249.

29. Flynn, God’s Gold, p. 290.

30. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. I, p. 74.

31. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Овего».

32. Winkler, John D., p. 67.

33. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «Красная записная книжка».

34. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 281.

35. AN, B129.

36. Moore, John D. Archbold, p. 118.

37. Flynn, God’s Gold, p. 237.

38. The New York Sun, November 30, 1878.

39. Nation’s Business, April 1931.

40. RAC, Интервью Инглиса, с. 1300.

41. Packard, «Informal History of the Standard Oil Company (Ohio)», p. 65.

42. The New York Herald, November 29, 1908.

ГЛАВА 11: СВЯТОЕ СЕМЕЙСТВО

1. McClure’s Magazine, August, 1905.

2. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. II, p. 164.

3. AN, B108 F6, письмо к Х. М. Синклеру, 5 ноября 1877.

4. RAC, III 2.Z B20 F3, письмо от Лоры Спелман – Рокфеллер к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 10 августа, 1909.

5. RAC, III 2.Z B46.

6. RAC, III 2.Z B20, письмо от Лоры Спелман – Рокфеллер к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 29 января 1896.

7. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 30.

8. Там же. С. 8.

9. RAC, III 2.Z B44, письмо от Кейт Стронг Сьюалл к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 21 декабря 1925.

10. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., pp. 8–9.

11. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 13.

12. Middletown (Connecticut) Press, April 23, 1922.

13. AN, B131, «Интервью с д-ром Биггаром».

14. The Cleveland Plain Dealer, February 12, 1922.

15. Reich, The Life of Nelson A. Rockefeller, p. 10.

16. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 81.

17. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 39.

18. The Cleveland Plain Dealer, February 12, 1922.

19. RAC, III 2.Z B44.

20. RAC, III 2.Z B46.

21. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 343.

22. AN, B110 F15, письмо к преподобному Дж. И. Клоу, 13 июня 1885.

23. RAC, Записи Инглиса, 4.12.

24. Russell, Freedom Versus Organization, p. 314.

25. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 642.

26. The Dunbar News, April 23, 1930.

27. The Cleveland Plain Dealer, February 12, 1922.

28. Goulder, John D. Rockefeller, pp. 104–105.

29. RAC, III 1.S B1 F6, письмо от Харви Б. Спелмана к г-ну Ф. Спелману, май 1878.

30. RAC, III 2.Z B21, «Воспоминания об Отце».

31. AN, B110 F15, письмо к Элизе Рокфеллер, 8 июня 1885.

32. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 26.

33. Goulder, John D. Rockefeller, p. 21.

34. AN, B128, «Интервью с г-ном Мюрреем».

35. RAC, III 1.2 B36 F273, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Бесси Отис, 18 октября 1890.

36. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 337.

37. AN, B128, «Интервью с Джеймсом К. Джонсом».

38. Flynn, God’s Gold, p. 160.

39. HDL, reel 27, «Показания Фрэнка Рокфеллера, 1876 г., перед Комитетом Палаты по коммерции».

40. Hawke, John D., p. 201.

41. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Вашингтон Гладден».

42. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, p. 3 77.

43. IMT, B 1/14 T-082, «Интервью Фосетта».

44. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 71.

45. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, p. 166.

ГЛАВА 12: МЯТЕЖ НА НЕФТЯНЫХ МЕСТОРОЖДЕНИЯХ

1. RAC, 1.2 B62 F458, письмо от Дэниела О’Дэя, 24 октября 1879.

2. AN, B127.

3. AN, B133, записка от С.К.Т. Додда.

4. RAC, Записи Инглиса, 4.11, «Теодор М. Тоул».

5. The New York Sun, November 30, 1878.

6. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 297.

7. RAC, Интервью Инглиса, с. 741; Nevins, Study in Power, vol. I, p. 235.

8. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 116.

9. Там же, с. 119–120.

10. The New York Sun, November 4, 1878.

11. Hawke, John D., p. 111.

12. RAC, Интервью Инглиса, с. 1303.

13. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 82.

14. AN, B132, «Интервью с Уильямом М. Поттсом».

15. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, p. 194.

16. AN, B108 F3, письмо от Дж. Н. Камдена к Э. К. Мак-Грегору, 17 февраля 1876.

17. AN, B108 F6, письмо к Дж. Н. Камдену, 4 февраля 1878.

18. AN, B108 F3, письмо от Дж. Н. Камдена, 18 июля 1876.

19. Там же, письмо от Дж. Н. Камдена к А. Макдоналду, 28 ноября 1876; Summers, Johnson Newlon Camden, p. 181.

20. AN, B128, письмо к Дж. Н. Камдену, 11 марта 1878.

21. RAC, 1.2 B54 F401, письмо от Дж. Н. Камдена, 21 декабря 1877.

22. AN, B113 F52, письмо от Дэниела О’Дэя к Джону Д. Арчболду, 7 августа 1886.

23. RAC, 1.2 B62 F459, письмо от Дэниела О’Дэя, 26 мая 1880.

24. Hawke, John D., p. 128.

25. RAC, 1.2 B54 F461, письмо от Дж. Н. Камдена к Г. М. Флаглеру, 17 июля 1878.

26. RAC, 1.2 B51 F377, письмо от Джона Д. Арчболда, 28 декабря 1877.

27. Hawke, John D., p. 129.

28. RAC, 1.2 B62 F458, письмо от Дэниела О’Дэя, 14 января 1878.

29. Там же. Письмо от Дэниела О’Дэя, 23 марта 1878.

30. Beer, Hanna, p. 70.

31. AN, B108 F6, письмо от Г. М. Флаглера к Дж. Г. Деверё, 31 декабря 1877.

32. Akin, Flagler, p. 81.

33. AN, B109 F8, письмо от Г. М. Флаглера к Х. Дж. Хьюитту, 25 апреля 1878.

34. Там же. Письма от А. Н. Коула, 4 марта и 14 мая 1878.

35. Flynn, God’s Gold, p. 205.

36. Martin, Florida’s Flagler, p. 74.

37. Smith, The Life and Letters of James Abram Garfield, p. 1025.

38. RAC, 1.2 B62 F458, письмо от Дэниела О’Дэя, 25 октября 1879.

39. RAC, 1.2 B56 F414, письмо от Г. М. Флаглера, 10 мая 1879.

40. Winkler, John D., p. 124.

41. AN, B110 F13, письмо к капитану Дж. Дж. Вандергрифту, 2 декабря 1879.

42. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 319.

43. Там же. Vol. I, p. 331.

44. AN, B131, letter from O. H. Payne, March 1, 1879.

45. Там же. Письмо к О. Х. Пейну, 5 марта 1879.

46. Wall and Gibb, Teagle of Jersey Standard, p. 20.

47. AN, B110 F11, письмо к капитану Дж. Дж. Вандергрифту, 19 мая 1879.

48. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 141; Nevins, Study in Power, vol. I, p. 141.

49. Flynn, God’s Gold, p. 219.

50. American Heritage, December 1964.

51. Flynn, God’s Gold, p. 218.

52. Winkler, John D., p. 125.

53. Hawke, John D., p. 150.

54. RAC, 1.2 B62 F459, письмо от Дэниела О’Дэя, 11 марта 1880.

ГЛАВА 13: ПРЕСТОЛ ИМПЕРИИ

1. Beer, Hanna, p. 124.

2. Hawke, John D., p. 99.

3. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 323.

4. The New York Sun, November 30, 1878.

5. Там же.

6. The Boston Herald, July 3, 1927.

7. RAC, III 2.Z B46.

8. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 34.

9. RAC, III 1.2 B36 F273, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 20 января 1888.

10. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 83.

11. Truth, July 1891.

12. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 3 7.

13. The New York Daily Tribune, December 23, 1906.

14. Lawson, Frenzied Finance, p. 5.

15. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 229.

16. Schreiner, Henry Clay Frick, p. 135.

17. The Saturday Evening Post, October 21, 1911.

18. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 413; Hawke, John D., p. 171.

19. Nation’s Business, April 1931.

20. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «Джозеф Сип».

21. Nevins, Study in Power, vol. II, pp. 30–31.

22. RAC, Интервью Инглиса, с. 1581.

23. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 13.

24. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 191.

25. Там же, с. 388.

26. Carr, John D. Rockefeller’s Secret Weapon, p. 48.

27. RAC, Интервью Инглиса, с. 66–67.

28. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 392.

29. RAC, Интервью Инглиса, с. 1290.

30. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. I, p. 505.

31. Amory, The Last Resorts, p. 335.

32. RAC, Записи Инглиса, 4.13, «Вопросы интервью 1929».

33. Flynn, Men of Wealth, p. 451.

34. Yergin, The Prize, p. 36.

35. RAC, Интервью Инглиса, с. 1107.

36. RAC, III 2.H B1 F8, «История Тейлора».

37. Nevins, John D. Rockefeller, vol. I, pp. 502-3.

38. Cleveland Plain Dealer, October 4, 1906.

39. Leslie’s Weekly, February 2, 1905.

40. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 84.

41. Reader’s Digest, April 1927.

42. The New York Tribune, n.d. [1906].

43. Schenkel, The Rich Man and the Kingdom, p. 14.

44. Innes, Creating the Commonwealth, p. 26.

45. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 91.

46. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 19.

47. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 3 7.

48. IMT, B 1/14 T-020, письмо от Винни К. Хикс к Иде Тарбелл, 29 июня 1905.

49. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 87.

50. RAC, III 2.Z B46.

51. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 39.

52. RAC, III 2.Z B44, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Кейт Стронг, 18 января 1888.

53. AN, B131, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Аллану Невинсу, 8 января 1937.

54. The Metropolitan Magazine, December 1904.

55. AN, B113 F32, письмо к Бенджамину Брюстеру, 3 августа 1886.

56. AN, B114 F34, письмо к Джорджу Роджерсу, 8 июня 1887.

57. Там же.

58. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 194.

59. Там же, с. 95.

60. AN, B112 F24, письмо к г-ну Доулингу, 1 декабря 1883.

61. AN, B110 F15, письмо к Преп. Эдварду У. Оаксу, 27 апреля 1885.

62. Brumberg, Mission for Life, p. 187.

63. Rose, «Why Chicago and Not Cleveland?»

64. AN, B112 F26, письмо к г-ну Рейнолдсу, 8 марта 1884.

65. Read, The Story of Spelman College, p. 64.

66. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., pp. 373–374.

67. AN, B115 F37, письмо к д-ру Морхаусу, 25 августа 1888.

68. RAC, III 1.CO B30 F233, письмо от Софии Паккард и Гарриет Джайлз, 29 декабря 1883.

69. Read, The Story of Spelman College, p. 82.

70. Там же.

71. AN, B110 F15, письмо к д-ру Морхаусу, 25 апреля 1885.

72. Rose, «Why Chicago and Not Cleveland?»

73. RAC, III 2.Z B30 F233, письмо от С. Б. Паккард и Г. Э. Джайлз, 7 ноября 1888.

ГЛАВА 14: КУКЛОВОД

1. AN, B112 F26, письмо к г-ну Барстоу, 12 июля 1884.

2. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), pp. 122–123.

3. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 10.

4. Business Week, July 17, 1995.

5. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 135.

6. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 10.

7. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. II, p. 184.

8. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 147.

9. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 115.

10. RAC, 1.2 B51, письмо от Джона Д. Арчболда, 13 июля 1892.

11. Yergin, The Prize, p. 66.

12. RAC, Интервью Инглиса, с. 627.

13. Там же, с. 582.

14. AN, B117 F68, письмо к Президенту Чальзу Элиоту, 31 декабря, 1914.

15. RAC, Интервью Инглиса, с. 992.

16. Там же, с 727.

17. AN, B110 F15, письмо к А. Дж. Кассатту, 29 марта 1881.

18. RAC, 1.2 B69 F513, письмо от У. П. Томпсона, 15 февраля 1886.

19. RAC, 1.2 B69 F570, письмо от У. П. Томпсона, 31 января 1885.

20. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 6.

21. AN, B112 F23, письмо к Оливеру Х. Пейну, 3 мая 1883.

22. The New York Herald, December 31, 1906.

23. Yergin, The Prize, p. 50.

24. AN, B110 F16, письмо к Оливеру Х. Пейну, 18 марта 1881.

25. Carr, John D. Rockefeller’s Secret Weapon, p. 69.

26. Flynn, God’s Gold, p. 259.

27. RAC, 1.2 B69 F508, письмо от У. П. Томпсона, 23 мая 1881.

28. AN, B128, «Интервью с Чарльзом М. Хиггинсом».

29. RAC, Интервью Инглиса, с. 1409.

30. RAC, 1.2 B69 F508.

31. Там же. Письма от У. П. Томпсона, 23 мая 1881 и 15 мая 1882.

32. RAC, 1.2 B69 F508.

33. AN, B112 F23, Письмо к О. Х. Пейну, 30 января 1883.

34. RAC, 1.2 B51 F379, письмо от Джона Д. Арчболда, 9 декабря 1891.

35. The Saturday Evening Post, October 21, 1911.

36. RAC, Интервью Инглиса, с. 1402.

37. The Saturday Evening Post, October 21, 1911.

38. Там же.

39. AN, B120, «Интервью с Джозефом Сипом».

40. AN, B131, письмо к Г. К. Фолджеру, 21 сентября 1885.

41. RAC, Интервью Инглиса, с. 224.

42. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 194.

43. AN, B133, письмо от Генри Демареста Ллойда к Джорджу Райсу, 20 ноября 1891.

44. The Saturday Evening Post, December 7, 1907.

45. RAC, Интервью Инглиса, с. 1407.

46. RAC, 1.2 B69 F513, письмо от У. П. Томпсона, 3 февраля 1886.

47. RAC, Интервью Инглиса, с. 1555.

48. Там же, с. 531.

49. AN, B110 F15, письмо к Колгейту Хойту, 17 июля 1882.

50. The Tribune, February 28, 1888.

51. Baldwin, Edison, p. 137.

52. AN, B115 F37, письмо от Дж. А. Шелби, 17 октября 1888.

53. RAC, 1.2 B62 F461, письмо от Дэниела О’Дэя, 16 октября 1886.

54. AN, B113 F32, письмо от Дэниела О’Дэя к Генри М. Флаглеру, 7 июля 1886.

55. AN, B114 F35, письмо от Чарльза Фостера, 4 января 1888.

56. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 213.

57. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. II, p. 63.

58. RAC, 1.2 B66 F487, письмо от анонимного нефтедобытчика из Брэдфорда, 12 мая 1887.

59. AN, B114 F33, письмо от анонимного нефтедобытчика, 12 мая 1887.

60. AN, B115 F38, письмо от П. О. Лафнера, 10 июня 1888.

61. RAC, Интервью Инглиса, с. 1210–11.

62. Там же, с. 181.

63. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 194.

64. AN, B130.

65. RAC, Интервью Инглиса, с. 527.

66. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Льюис Эмери-младший».

67. Там же.

68. RAC, 1.2 B51 F379, письмо от Джона Д. Арчболда, 13 июля 1892.

69. Nevins, John D. Rockefeller, vol. II, pp. 70–71.

70. RAC, 1.2 B68 F507, письмо от У. П. Томпсона, 21 ноября 1879.

71. RAC, Интервью Инглиса, с. 1059.

72. RAC, 1.2 B54 F404, письмо от У. Х. Тилфорда, 15 октября 1885.

73. Там же, письмо от Л. Т. Розенгартена к У. Х. Тилфорду, 10 октября 1885.

74. The Atlantic Monthly, March 1881.

75. Там же.

76. Там же.

77. Там же.

78. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 333.

79. RAC, Интервью Инглиса, с. 1302.

80. AN, B114 F35, письмо к Преп. Г. С. Ллойду, 9 марта 1888.

81. RAC, Записи Инглиса, 4.11, «Уильям У. Кларк».

82. The World, March 29, 1890.

83. Truth, July 1891.

84. Packard, «Informal History of the Standard Oil Company (Ohio), pp. 107, 144.

85. AN, B114 F34, письмо от Уильяма Г. Уордена, 24 мая 1887.

86. Там же.

87. RAC, vol. 13, p. 356, письмо к Уильяму Г. Уордену, 31 мая 1887.

ГЛАВА 15: ПОХОРОНЫ ВДОВЫ

1. The World, March 1, 1908.

2. Там же.

3. Там же.

4. Там же.

5. Там же.

6. The St. Louis Post-Dispatch, May 30, 1937.

7. The World, February 2, 1908.

8. The World, March 1, 1908.

9. Там же.

10. Там же.

11. Там же.

12. Там же.

13. RAC, vol. 19, no. 191, письмо к неизвестному кузену, 28 марта 1889.

14. RAC, vol. 3, no. 244, письмо к Фрэнку Рокфеллеру, 30 марта 1882.

15. RAC, vol. 19, no. 168, письмо к Фрэнку Рокфеллеру, 10 февраля 1889.

16. RAC, Записи Инглиса, 4.11, «Интервью с Дж. У. Слатом».

17. AN, B115 F38, письмо к Дяде Эгберту Рокфеллеру, 18 апреля 1889.

18. The St. Louis Post-Dispatch, May 30, 1937.

19. RAC, III 1.2 B36 F273, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Бесси Отис, 18 октября 1890.

20. Там же.

21. RAC, III 2.C B59 F466, письмо к Фрэнку Рокфеллеру, 28 сентября 1898.

22. RAC, Записи Инглиса, 4.11, «Интервью с Дж. У. Слатом».

23. IMT, T-057, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 6 августа 1903.

24. IMT, T-054, B1/14, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 2 мая 1903.

25. RAC, Записи Инглиса, 4.11, «Интервью с Дж. У. Слатом».

26. RAC, Интервью Инглиса, с. 23.

27. AN, B111 F21, письмо от Оливера Х. Пейна, 15 марта 1882.

28. AN, B110 F15, письмо от Фрэнка Рокфеллера, 3 апреля 1884.

29. AN, B112 F23, письмо от Фрэнка Рокфеллера, 8 апреля 1883.

30. AN, B110 F15, письмо к Фрэнку Рокфеллеру, 18 ноября 1884.

31. RAC, Интервью Инглиса, с. 23.

32. AN, B115 F38, письмо от Фрэнка Рокфеллера, 17 мая 1887.

33. RAC, 1.2 B64 F471, письмо от Фрэнка Рокфеллера, 3 сентября 1886.

34. RAC, 1.2 B64 F472, письмо от Фрэнка Рокфеллера, 10 декабря 1886.

35. Там же, письмо от Фрэнка Рокфеллера, 19 февраля 1887.

36. Packard, «Informal History of the Standard Oil Company (Ohio)», p. 126.

ГЛАВА 16: ВОПРОС ДОВЕРИЯ

1. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 97.

2. RAC, 1.2 B51 F378, письмо от Джона Д. Арчболда, 24 сентября 1885.

3. The New York Herald, October 15, 1922.

4. RAC, 1.2 B51 F377, письмо от Джона Д. Арчболда, 25 сентября 1884.

5. RAC, vol. 191, no. 134, письмо к Чарльзу Пратту, 17 сентября 1888.

6. Packard, “Informal History of the Standard Oil Company (Ohio),” p. 131.

7. RAC, Интервью Инглиса, с. 557.

8. RAC, III 2.H B1 F8, «История Тейлора».

9. RAC, Интервью Инглиса, с. 557.

10. The New York Herald, May 5, 1891.

11. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 29.

12. Collier’s, July 2, 1927.

13. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 21.

14. AN, B113 F32, письмо от Дэниела О’Дэя, 17 июля 1886.

15. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 163.

16. Baldwin, Edison, p. 48.

17. The World, June 6, 1890.

18. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 100.

19. Там же. С. 101.

20. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 165.

21. RAC, 1.2 B51 F379, письмо от Джона Д. Арчболда, 9 декабря 1881.

22. Swanberg, Whitney Father, Whitney Heiress, p. 79.

23. Там же. С. 53.

24. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. II, p. 103.

25. Swanberg, Whitney Father, Whitney Heiress, p. 39.

26. Swanberg, Pulitzer, p. 89.

27. AN, B110 F15.

28. Swanberg, Whitney Father, Whitney Heiress, p. 79.

29. RAC, vol. 232, no. 166, письмо к Г. К. Фолджеру, 24 октября 1910.

30. RAC, 1.2 B54 F403, письмо от Дж. Н. Камдена к Г. М. Флаглеру, 17 января 1881.

31. Там же, 29 января 1881.

32. Там же, 16 марта 1882.

33. The World, May 19, 1887.

34. Moore, John D. Archbold, p. 109.

35. Cleveland Plain Dealer, July 7, 1907.

36. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 61.

37. RAC, 1.2 B69 F513, письмо от У. П. Томпсона, 24 апреля 1886.

38. RAC, 1.2 B69 F570, письмо от У. П. Томпсона, 26 января 1888.

39. RAC, Интервью Инглиса, с. 861.

40. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 144.

41. Flynn, God’s Gold, pp. 283–284.

42. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 214.

43. Lloyd, Wealth Against Commonwealth, p. 28.

44. RAC, Интервью Инглиса, с. 69–70.

45. The New York Herald Tribune, March 17, 1940.

46. RAC, Интервью Инглиса, с. 861.

47. William H. Allen, Rockefeller, p. 224.

48. Nevins, John D. Rockefeller, vol. II, p. 123.

49. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. II, p. 131.

50. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 223.

51. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), pp. 206-7.

52. RAC, 1.2 B51 F378, письмо от Джона Д. Арчболда, 15 августа 1888.

53. AN, B113 F28, письмо от М. А. Ханны, 31 августа 1885.

54. The New York Weekly World, April 2, 1890.

ГЛАВА 17: ФЛАГМАНЫ ЭРУДИЦИИ

1. AN, B115 F38, письмо к г-ну Поттеру, н/д.

2. The Philadelphia Press, December 22, 1906.

3. Gates, Chapters in My Life, p. 161.

4. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 156.

5. Cleveland Plain Dealer, October 7, 1906.

6. RAC, vol. 13, no. 347.

7. Sandage, «I Do So Long to Save My Husband», p. 2.

8. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 109.

9. AN, B111 F21, письмо к г-ну Эдварду Джадсону, 29 ноября 1892.

10. Gates, Chapters in My Life, p. 312.

11. Nevins, Study in Power, vol. I, p. 342.

12. UC-JDR, B1 F2, письмо от д-ра Огастуса Х. Стронга, 26 ноября 1887.

13. IMT, B 1/14, письмо от В. К. Хикс Иде Тарбелл, 29 июня 1905.

14. McCormick, George Santayana, p. 283.

15. Там же.

16. Wacker, Augustus H. Strong, p. 84.

17. Там же, с. 101.

18. AN, B130, письмо от д-ра Огастуса Стронга, 4 января 1887.

19. Там же, редакторская пометка Т. У. Гудспида.

20. McCormick, George Santayana, p. 282.

21. Santayana, The Letters of George Santayana, p. 22.

22. UC-JDR, B1 F2, письмо от д-ра Огастуса Х. Стронга, 26 ноября 1887.

23. Там же, письмо от У. Р. Харпера, 11 января 1887.

24. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, pp. 112, 116.

25. The New York Tribune, September 21, 1890.

26. AN, B130, письмо от Уильяма Рейни Харпера к Т. У. Гудспиду, 7 ноября 1887.

27. AN, B115, письмо к Преп. Д. У. Халберту, 30 июля 1888.

28. AN, B113 F31, письмо к У. Х. Дону, 12 марта 1886.

29. RAC-FTG, B4 F80, письмо от Фредерика Т. Гейтса к Г. Л. Морхаусу, 9 октября 1888.

30. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 170.

31. RAC, Записи Инглиса, «Рукопись Хостера», с. 54.

32. Там же.

33. AN, B130, письмо от У. Р. Харпера к Т. У. Гудспиду, 5 ноября 1888.

34. Storr, Harper’s University, p. 28.

35. Gates, Chapters in My Life, p. 107.

36. Там же.

37. Там же, с. 106.

38. RAC-FTG, B3 F57.

39. Lloyd, Wealth Against Commonwealth, p. 123.

40. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. II, p. 228.

41. RAC-FTG, B4 F80, письмо от Ф. Т. Гейтса к д-ру Огастусу Стронгу, 18 ноября 1890.

42. AN, B125, Фредерик Т. Гейтс, рукопись автобиографии, с. 211.

43. Jonas, The Circuit Riders, p. 17.

44. Nevins, Study in Power, vol. II, pp. 92–93.

45. AN, B117 F59, письмо от Ф. Т. Гейтса, 24 апреля 1905.

46. RAC, Записи Инглиса, 4.13, «Вопросы интервью 1929».

47. Forbes, September 29, 1917.

48. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 119.

49. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 181.

50. AN, B130, письмо от Ф. Т. Гейтса к Т. У. Гудспиду, 9 января 1915.

51. Nevins, John D. Rockefeller, vol. II, p. 220.

52. AN, B130, письмо от Т. У. Гудспида к У. Р. Харперу, 22 января 1889.

53. Storr, Harper’s University, p. 24.

54. AN, B115 F3 7, письмо к У. Р. Харперу, 15 января 1889.

55. AN, B130, письмо к У. Р. Харперу, 11 января 1889.

56. UC-JDR, B1 F11, письмо от 6 августа 1890.

57. Storr, Harper’s University, p. 47.

58. UC-JDR, B1 F10, письмо от У. Р. Харпера, 13 июня 1890.

59. Там же, письмо от Ф. Т. Гейтса, 29 июля 1891.

60. RAC-FTG, B4 F80, письмо от Ф. Т. Гейтса к У. Р. Харперу, 27 апреля 1891.

61. Там же, письмо от Ф. Т. Гейтса к д-ру Стивенсу, 10 января 1891.

62. RAC-FTG, B4 F80, письмо от Ф. Т. Гейтса к У. Р. Харперу, 27 апреля 1891.

63. The World, June 14, 1925.

64. AN, B115 F38, письмо к г-ну Северансу, 14 июня 1889.

65. The New York Times, May 24, 1937.

66. Storr, Harper’s University, p. 31.

67. Brown, Rockefeller Medicine Men, p. 35.

68. RAC-FTG, B4 F80, письмо от Ф. Т. Гейтса, 30 июня 1892.

69. Cleveland Plain Dealer, October 7, 1906.

70. RAC, III 2.Z B21, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 11 июня 1891.

71. AN, B132, письмо к Дж. Д. Арчболду, 17 июня 1891.

72. AN, B130, письмо от Ф. Т. Гейтса к Т. У. Гудспиду, 23 февраля 1892.

73. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 88.

74. UC-JDR, B11 F6, письмо от У. Р. Харпера, 7 мая 1892.

75. Gates, Chapters in My Life, p. 193.

76. The Chicago Times Herald, November 3, 1895.

77. Там же.

78. Destler, Henry Demarest Lloyd, p. 370.

79. AN, B130, письмо от Ф. Т. Гейтса к У. Р. Харперу, 29 мая 1893.

80. RAC, III 2.Z B21, и The Dial, July 16, 1896.

81. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 50.

82. RAC, vol. 217, no. 423, письмо к Фредерику Т. Гейтсу, 14 апреля 1905.

83. RAC, Интервью Инглиса, с. 1664.

84. Там же, с. 1259.

85. Flynn, God’s Gold, p. 308.

86. AN, B128, «Интервью с г-ном Мюрреем».

87. RAC-FTG, B2 F30, письмо от Ф. Т. Гейтса к д-ру Гарри Пратту Джадсону, 6 апреля 1908.

88. Storr, Harper’s University, p. 268.

89. Gates, Chapters in My Life, p. 265.

ГЛАВА 18: ЗАКЛЯТЫЙ ВРАГ

1. AN, B115 F41, письмо от Фрэнка Рокфеллера, 8 мая 1890.

2. Carr, John D. Rockefeller’s Secret Weapon, p. 82.

3. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 230.

4. AN, B116 F43, письмо от М. А. Ханны, 7 апреля 1891.

5. Flynn, God’s Gold, p. 301.

6. Burr, The Portrait of a Banker, p. 119.

7. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 648.

8. RAC, Интервью Инглиса, с. 121.

9. Moody, The Masters of Capital, p. 58.

10. Hawke, John D., p. 200.

11. AN, B126, письмо к Лоре С. Рокфеллер, 2 сентября 1893.

12. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Помощь по прекращению паник».

13. Flynn, God’s Gold, p. 326.

14. Там же, and Burr, The Portrait of a Banker, p. 117.

15. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. II, p. 586.

16. Destler, Henry Demarest Lloyd, p. 292.

17. Там же, с. 295.

18. HDL, reel 8, письмо от Роберта Льюиса Стивенсона к г-ну Илесу, 14 декабря 1887.

19. Wiebe, The Search for Order, p. 64.

20. AN, B133, письмо от Г. Д. Ллойда к Г. М. Хайндману, 14 января 1895.

21. Destler, Henry Demarest Lloyd, p. 238.

22. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «Интервью с д-ром Г. А. Каппи».

23. Destler, Henry Demarest Lloyd, p. 248.

24. HDL, reel 27.

25. AN, B131, письмо от Г. Д. Ллойда к Сэмюэлю Джонсу, 7 августа 1899.

26. Destler, Henry Demarest Lloyd, p. 454.

27. Там же, с. 9.

28. Там же, с. 170.

29. HDL, reel 8, письмо от Г. Д. Ллойда к миссис Форд, 8 сентября 1896.

30. Yergin, The Prize, p. 103.

31. AN, B130, письмо от У. Д. Хауэллса к Г. Д. Ллойду, 2 ноября 1894.

32. The American Historical Review, April 1945.

33. RAC, Интервью Инглиса, с. 1237.

34. HDL, reel 8, письмо от Г. Д. Ллойда к миссис Форд, 8 сентября 1896.

35. RAC-FTG, B3 F57, «Секрет характера и успеха г-на Рокфеллера».

36. AN, B116 F50, письмо к Дж. Д. Арчболду, 4 июня 1896.

37. AN, B126, письмо к Сирусу Маккормику, 20 сентября 1897.

38. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 44.

39. Akin, Flagler, p. 255.

40. The New York Daily Tribune, December 23, 1906.

41. Chandler, Henry Flagler, p. 99.

42. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 241.

43. RAC, 1.2 B56 F416, письмо от Г. М. Флаглера, 8 марта 1889.

44. AN, B130, письмо к У. Р. Харперу, 28 февраля 1898.

45. RAC, III 2.Z B20, письмо от Лоры С. Рокфеллер к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 28 августа 1900.

ГЛАВА 19: ДОФИН

1. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 45.

2. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 47, и RAC, III 2.Z B46.

3. AN, B133.

4. RAC, III 2.Z B49 F24, «Участие в прибылях как лекарство от промышленных бед», Джон Д. Рокфеллер-младший.

5. HDL, reel 10, письмо от Генри Демареста Ллойда к Морли Робертсу, 23 августа 1899.

6. Ernst, «Dear Father»/»Dear Son», p. 11.

7. RAC, III 1.2 B36 F273, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 27 сентября 1893.

8. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 51.

9. Там же, с. 41.

10. RAC, III 2.Z B44, письмо от Уильяма Б. Пека к Чарльзу Тауни, 9 апреля 1953.

11. RAC, III 2.Z B49 F25.

12. RAC, III 2.Z B44, «Учеба в колледже Джонни Рока» Чарлз Тауни.

13. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 75.

14. Там же, с. 64.

15. Там же, с. 61.

16. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 85.

17. RAC, III 2.Z B46.

18. McClure’s Magazine, February 24, 1905.

19. Reich, The Life of Nelson A. Rockefeller, p. 4.

20. Time, September 24, 1956.

21. Ernst, «Dear Father»/«Dear Son», pp. 14–15.

22. Там же, с. 16.

23. Там же, с. 81.

24. RAC, III 2.Z B20, письмо от Лоры С. Рокфеллер к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 28 июня 1897.

25. RAC, III 2.ZB46.

26. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 214.

27. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 83.

28. RAC, III 2.Z B49 F25, «Интервью с Чарльзом О. Хейдтом».

29. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 107.

30. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 90.

31. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 215.

32. Там же.

33. Там же, с. 89.

34. RAC, III 2.Z B20, письмо от Лоры С. Рокфеллер к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 3 октября 1897.

35. Там же, письмо от Лоры С. Рокфеллер к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 23 июля 1899.

36. RAC, III 2.ZB46.

37. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 100.

38. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 77.

39. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 100.

40. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 79.

41. Там же, с. 3.

42. RAC, 2.Z B49 F23, письмо от Эбби Олдрич Рокфеллер к Люси Грин, 24 марта 1915.

43. The Oakland Enquirer, August 27, 1901.

44. Town Topics, August 24, 1901.

45. Aldrich, Old Money, p. 24.

46. AN, B130.

ГЛАВА 20: ПУБЛИКА «СТАНДАРД ОЙЛ»

1. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 164.

2. Fosdick, The Story of the Rockefeller Foundation, p. 1.

3. Gates, Chapters in My Life, p. 15.

4. Там же, с. 16.

5. Там же, с. 74.

6. RAC, III 2.Z B46.

7. Jonas, The Circuit Riders, pp. 24–25.

8. RAC-FTG, B3 F57, письмо от Ф. Т. Гейтса, 18 января 1892.

9. RAC-FTG, B3 F62, речь на десятилетии РИМИ.

10. Goulder, John D. Rockefeller, p. 174.

11. RAC-FTG, B3 F57, записка Ф. Т. Гейтса от 31 декабря 1926.

12. RAC, III 2.Z B46.

13. Gates, Chapters in My Life, p. 240.

14. Там же, с. 241.

15. AN, B130, цитируется в письме от Ф. Т. Гейтса к У. Р. Харперу, 30 ноября 1889.

16. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 109.

17. Gates, Chapters in My Life, p. 210.

18. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 293.

19. AN, B122, «Интервью с Эвереттом Колби».

20. Gates, Chapters in My Life, p. 160.

21. Storr, Harper’s University, p. 135.

22. RAC-FTG, B4 F80, письмо от Ф. Т. Гейтса к Брату Сандерланду, 20 апреля 1891.

23. RAC-FTG, B1 F14, письмо от Ф. Т. Гейтса, 2 января 1924.

24. Gates, Chapters in My Life, p. 163.

25. Flynn, God’s Gold, p. 131.

26. Gates, Chapters in My Life, p. 168.

27. Там же, с. 169.

28. Там же, с. 173.

29. AN, B116 F46A, письмо от Джорджа Роджерса, 25 июля 1893.

30. Gates, Chapters in My Life, p. 240.

31. AN, B117 F66, письмо от Ф. Т. Гейтса к А. С. Оксу, 18 января 1912.

32. The New York Daily Tribune, February 17, 1907.

33. RAC, vol. 215, no. 266.

34. AN, B128, «Интервью со Старром Мерфи».

35. AN, B116 F50, письмо от Ф. Т. Гейтса к У. У. Хантингтону, 6 июня 1896.

36. Gates, The Truth About Mr. Rockefeller and the Merritts, p. 16.

37. AN, B130, «Интервью с Генри Купером».

38. AN, B117 F67, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 23 октября 1913.

39. RAC-FTG, B3 F57, письмо от Ф. Т. Гейтса, 6 мая 1907.

40. AN, B117 F65, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 31 января 1911.

41. AN, B117 F67, письмо к Бертраму Катлеру, 31 декабря 1913.

42. RAC-FTG, B3 F49, Речь Фредерика Т. Гейтса в 1911 г. перед Правлением Миссури Тихоокеанской».

43. Henry Clews, 50 Years on Wall Street, pp. 745–746.

44. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Рукопись Хостера», с. 46.

45. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 90.

46. RAC, Интервью Инглиса, с. 993.

47. AN, B126, «Интервью с Уильямом Т. Шеппардом».

48. RAC, B114 F33, письмо к Уильяму Рокфеллеру, 26 марта 1887.

49. AN, B130.

50. RAC, 1.2 B56 F416, письмо от Г. М. Флаглера, 7 февраля 1897.

51. Nevins, Study in Power, vol. II, pp. 285-86.

52. Elmer, Cinderella Rockefeller, p. 4.

53. Там же.

54. AN, B116 F55, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 26 августа 1901.

55. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Рукопись Хостера», с. 47.

56. AN, B128, «Интервью с Ч. М. Хиггинсом».

57. The Evening Post, May 19, 1909.

58. Lawson, Frenzied Finance, посвящение.

59. Там же, с. 294, vi.

60. Там же, с. 35.

61. Там же.

62. Там же, с. 347.

63. Там же, с. 291.

64. AN, B116 F58, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 26 июля 1904.

65. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Мисс Тарбелл, и т. д.»

66. AN, B126, «Интервью с Уильямом Т. Шеппардом».

67. Flynn, God’s Gold, p. 335.

68. Twain, The Autobiography of Mark Twain, p. 258.

69. Там же, с. 257.

70. Twain, Mark Twain’s Correspondence with Henry Huttleston Rogers, p. 5.

71. Kaplan, Mr. Clemens and Mark Twain, p. 323.

72. Twain, Mark Twain’s Correspondence with Henry Huttleston Rogers, p. 466.

73. Twain, Mark Twain in Eruption, p. 83.

74. Там же, с. 99.

75. Lash, Helen and Teacher, p. 209.

76. Там же, с. 210.

77. Там же, с. 355.

78. Там же, с. 588.

79. AN, B130, «Интервью с Чарльзом Швабом».

80. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 80.

81. HDL, reel 27, «Вступительное слова Генри И. Харриса по делу Альфред Мерритт против Джона Д. Рокфеллера».

82. AN, B126, письмо к Лоре С. Рокфеллер, 2 сентября 1893.

83. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 80.

84. AN, B116 F49.

85. Там же.

86. AN, B116 F46a, письмо от Фредерика Т. Гейтса к Фрэнку Рокфеллеру, 7 апреля 1893.

87. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 85.

88. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 262.

89. Wall, Andrew Carnegie, p. 600.

90. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 274.

91. Wall, Andrew Carnegie, p. 170.

92. Schreiner, Henry Clay Frick, p. 134.93. AN, B132, письмо к Ф. Барстоу, 21 июля 1896.

94. Schreiner, Henry Clay Frick, p. 146.

95. Lyon, Success Story, p. 175.

96. Там же, с. 176.

97. Chernow, The House of Morgan, pp. 103–104.

98. Nevins, Study in Power, vol. II, pp. 268–269.

99. Allen, The Great Pierpont Morgan, p. 143.

100. Flynn, God’s Gold, p. 350.

101. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 269.

102. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 105.

103. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 270.

104. Там же.

105. RAC, III 2.Z B20, письмо от Лоры С. Рокфеллер к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 5 марта 1901.

106. AN, B126, «Интервью с Уильямом Шеппардом».

107. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 271.

108. Schreiner, Henry Clay Frick, p. 188.

109. AN, B116 F55, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 12 марта 1901.

110. Там же, 16 марта 1901.

111. Там же, 15 марта 1901.

112. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 274.

113. AN, B117F60.

114. AN, B120.

115. RAC, 2.C B60 F470, записка Джорджа Роджерса, 20 октября 1894.

116. Там же. Письмо к Стивенсону Берку, 19 ноября 1894.

117. IMT, B 4/14 T-298, «Примечания к интервью с Фрэнком Рокфеллером».

118. AN, B116 F49, письмо Джеймсу Корригану, 24 апреля 1895.

119. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 416.

120. RAC, III 2.C B59 F464, «Записка от 29 февраля 1896».

121. RAC, Интервью Инглиса, с. 24.

122. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 66.

123. RAC, III 2.C B60 F468, письмо к Уильяму Рокфеллеру, 20 сентября 1901.

124. Hawke, John D., p. 204.

ГЛАВА 21: ЭНТУЗИАСТ

1. The New Era, June 11, 1897.

2. RAC, Интервью Инглиса, с. 1615.

3. McClure’s Magazine, August, 1905.

4. Middletown (Connecticut) Press, April 3, 1922.

5. RAC-FTG, B3 F57, «Секрет характера и успеха г-на Рокфеллера».

6. Middletown (Connecticut) Press, April 3, 1922.

7. RAC, III 2.H B3 F15, «Интервью с Элайей М. Джонсоном».

8. Там же.

9. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 133.

10. RAC, III 2.H F18, «Гольф с Джоном Д. Рокфеллером».

11. RAC, Записи Инглиса, 4.13, «Гольф с Рокфеллером».

12. Memphis (Tennessee) Commercial Appeal, October 21, 1918.

13. RAC, vol. 214, no. 98.

14. AN, B126, письмо к Лоре С. Рокфеллер, 2 сентября 1893.

15. RAC-FTG, B3 F57, «Секрет характера и успеха г-на Рокфеллера».

16. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 34.

17. AN, B126, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Эверетту Колби, 23 сентября 1900.

18. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 293.

19. RAC, vol. 212, no. 472, письмо к Лоре Радд, 29 ноября 1904.

20. AN, B117 F60, расходы, январь – февраль 1906.

21. Veblen, The Theory of the Leisure Class, p. 37.

22. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 3 7.

23. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 291.

24. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 228.

25. AN, B132, письмо от Джорджа Д. Роджерса к Лоре С. Рокфеллер, 11 марта 1892.

26. Ernst, «Dear Father»/«Dear Son», pp. 86–87.

27. RAC, Интервью Инглиса, с. 1414.

28. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 116.

29. Biggar, Compiegne and Personal Reminiscences, p. 97.

30. RAC-FTG, B1 F21, письмо от Чарльза Элиота к Фредерику Т. Гейтсу, 23 декабря 1910.

31. The New York Herald, October 3, 1907.

32. RAC, Записи Инглиса, 4.14, «Записка Айры Уорнера».

33. Ernst, «Dear Father»«Dear Son», p. 139.

34. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Мисс Тарбелл, и т. д.».

35. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Скверный характер».

36. RAC, vol. 213, no. 307, письмо к Уотсону Ван Дайну, 27 марта 1905.

37. Ernst, «Dear Father»/«Dear Son», p. 23.

38. RAC, vol. 217, no. 355, письмо к Джорджу Роджерсу, 31 марта 1906.

39. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 23.

40. RAC, Интервью Инглиса, с. 1267.

41. RAC, vol. 213, no. 307, письмо к Уотсону Ван Дайну, 27 марта 1905.

42. RAC, III 2.Z B22, Джон Д. Рокфеллер-младший, цитируется в статье «Ассошиэйтед Пресс», приложенной к письму от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 15 мая 1935.

43. RAC, vol. 235, no. 464, письмо к д-ру Генрю Мюллеру, 15 ноября 1911.

44. RAC, III 1 SL B2 F10, дневник Лоры С. Рокфеллер, март 1901.

45. AN, B133.

46. McClure’s Magazine, August, 1905.

47. RAC, vol. 216, письмо к Эдит Рокфеллер – Маккормик, 1 ноября 1905.

48. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Рукопись Хостера», с. 31–32.

49. AN, B130, письмо от Лоры С. Рокфеллер к У. Р. Харперу, 24 сентября 1892.

50. RAC, III 1 SL B2 F10, Дневник Лоры С. Рокфеллер, апрель 1904.

51. RAC, III 2.A B32 F250, письмо от Эдит Рокфеллер – Маккормик, 14 марта 1915.

52. AN, B128, «Интервью с Г.В. Симсом».

53. Там же.

54. Там же, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Аллану Невинсу, 8 февраля 1940.

55. RAC, III 2.Z B20, письмо от Лоры С. Рокфеллер к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 17 июня 1895.

56. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 58.

57. RAC–CAS, II, письмо от Чарльза О. Стронга Уильяму Джеймсу, 6 декабря 1895.

58. Элизабет де Куэвас, интервью автору.

59. RAC, vol. 219, no. 6, письмо к Преподобному Чарльзу Эйкеду, 18 февраля 1907.

60. Flynn, God’s Gold, p. 450.

61. William James, Selected Unpublished Correspondence, p. 382, letter from William James to Macmillan Company, October 22, 1901.

62. RAC–CAS.

63. William James, The Letters of William James, vol. II, p. 229, letter from William James to his wife, May 13, 1905.

64. Lewis, The Jameses, p. 545.

65. William James, The Correspondence of William James, vol. III, p. 225, letter from William to Henry James, January 29, 1904.

66. AN, B131, письмо от Уильяма Джеймса, 1 июня 1909.

67. RAC, III 2.2 B49 F23, письмо от Бесси Стронг Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 12 марта 1904.

68. RAC–CAS, II, письмо от Чарльза О. Стронга Уильяму Джеймсу, октябрь 1903.

69. McCormick, George Santayana, p. 553.

70. Там же.

71. Lewis, The Jameses, p. 546.

72. The Chicago Daily News, March 12, 1931.

73. RAC, III 2.Z B49 F23, письмо от Гарольда Маккормика, 28 сентября 1895.

74. The New York Evening Journal, August 31, 1932.

75. Stasz, The Rockefeller Women, p. 137.

76. RAC, vol. 223, no. 102, письмо к Гарольду Маккормику, 20 апреля 1908.

77. The New York Evening Journal, August 31, 1932.

78. Там же.

79. RAC, III 2.Z B49 F23, письмо от Эдит Рокфеллер – Маккормик, 11 октября 1905.

80. RAC, vol. 215, no. 462, письмо к Сирусу Маккормику, 17 октября 1905.

81. AN, B116 F56, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 19 ноября 1902.

82. AN, B116 F57, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 26 января 1903.

83. RAC, III 2.A B33 F253, письмо от Гарольда Маккормика, 10 января 1919.

84. AN, B117 F64, письмо от Фредерика Т. Гейтса, 11 ноября 1910.

85. RAC, III 2.Z B49 F23, письмо от Алты Рокфеллер к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 2 ноября 1889.

86. RAC, III 2.Z B49 F25.

87. RAC, III 1 SL B2 F10, Дневник Лоры С. Рокфеллер, июль 1912.

88. AN, B122, «Беседа с Эвереттом Колби».

89. RAC, III 2.Z B20, цитируется в письме от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Лоре С. Рокфеллер, 25 июня, 1895.

90. RAC, III 2.Z B49 F23, письмо от Алты Рокфеллер к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 31 марта 1900.

91. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, pp. 76–77.

92. Stasz, The Rockefeller Women, p. 156.

93. RAC, R62 B31 F237, письмо от Алты Рокфеллер, 4 февраля 1915.

94. RAC, III 2.Z B49 F23, письмо от Гарольда Маккормика, 25 апреля 1915.

95. RAC, III 2.AB32 F250.

ГЛАВА 22: АНГЕЛ МЩЕНИЯ

1. The World, October 12, 1898.

2. Там же.

3. RAC, Интервью Инглиса, С. 1463, 1624.

4. The World, October 13, 1898, и The New York Herald, October 13, 1898.

5. The New York Herald, March 18, 1899.

6. Там же.

7. Bringhurst, Antitrust and the Oil Monopoly, p. 26.

8. AN, B132, письмо от Фрэнка Моннетта к Генри Демаресту Ллойду, 19 января 1899.

9. Bringhurst, Antitrust and the Oil Monopoly, p. 27.

10. Manning, The Standard Oil Company, p. 20.

11. AN, B117 F61, письмо к Гарольду Маккормику, 29 июня 1907.

12. Yergin, The Prize, p. 121.

13. Там же. С. 89.

14. AN, B126, письмо к Эндрю Уайту, 28 ноября 1900.

15. RAC, Интервью Инглиса, с. 1115.

16. Miller, Theodore Roosevelt, p. 147.

17. Bringhurst, Antitrust and the Oil Monopoly, p. 121.

18. Chandler, Henry Flagler, p. 236.

19. Bringhurst, Antitrust and the Oil Monopoly, p. 123.

20. Pringle, Theodore Roosevelt, p. 227.

21. Chandler, Henry Flagler, p. 236.

22. Flynn, God’s Gold, p. 381.

23. Bringhurst, Antitrust and the Oil Monopoly, p. 129.

24. RAC, III 2.Z B46, «Интервью с Джоном Д. Рокфеллером-младшим».

25. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 415.

26. Pringle, Theodore Roosevelt, p. 350.

27. AN, B126, письмо к г-ну Баэру, 14 мая 1900.

28. Tarbell, All in the Day’s Work, p. 203.

29. Там же.

30. Там же. С. 24.

31. Там же. С. 83.

32. Там же. С. 99.

33. Brady, Ida Tarbell, p. 91.

34. The World, n.d. [1905].

35. Lyon, Success Story, p. 146.

36. Там же. С. 117.

37. Там же. С. 199.

38. Там же. С. 152.

39. Steffens, The Autobiography of Lincoln Steffens, p. 361.

40. Там же. С. 392–393.

41. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, p. ix.

42. IMT, «Документы для каталогизации», письмо от У. У. Тарбелл к Иде Тарбелл, 14 апреля 1893.

43. Tarbell, All in the Day’s Work, p. 45.

44. Там же, с. 207.

45. Brady, Ida Tarbell, p. 123.

46. Там же, с. 129.

47. Там же, с. 130.

48. Destler, Henry Demarest Lloyd, p. 353.

49. Brady, Ida Tarbell, p. 132.

50. Twain, Mark Twain’s Correspondence with Henry Huttleston Rogers, p. 478.

51. Tarbell, All in the Day’s Work, p. 211.

52. Там же, с. 212.

53. Там же, с. 10.

54. Там же, с. 220.

55. Там же.

56. RAC, III 2.H B14 F87, письмо от Уильяма Т. Шеппарда к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 16 июня 1937.

57. AN, B131, «Интервью с Джоном Д. Рокфеллером-младшим».

58. Tarbell, All in the Day’s Work, p. 227.

59. IMT, «Документы для каталогизации», «Записка о беседе с г-ном Флаглером».

60. Tarbell, All in the Day’s Work, p. 219.

61. AN, B126, «Интервью с Уильямом Т. Шеппардом».

62. Tarbell, History of the Standard Oil Company, vol. II, p. 126.

63. Tarbell, All in the Day’s Work, p. 230.

64. Там же. С. 26.

65. Tarbell, History of the Standard Oil Company, vol. II, p. 287.

66. Там же. С. 101.

67. IMT, B 1/14, «Интервью с Генри Х. Роджерсом».

68. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 68.

69. Tarbell, History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 204.

70. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. II, p. 50.

71. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. I, p. 206.

72. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, pp. 71–72.

73. Nevins, John D. Rockefeller, vol. II, p. 51.

74. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. II, p. 94.

75. AN, B114 F36, письмо от Дж. Д. Арчболда, 2 мая 1888.

76. RAC, Интервью Инглиса, с. 1091.

77. Nevins, John D. Rockefeller, vol. II, p. 85.

78. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, vol. II, p. 110.

79. Lyon, Success Story, p. 213.

80. Tarbell, All in the Day’s Work, p. 202.

81. Yergin, The Prize, p. 102.

82. IMT, B 1/14 T-05 7, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 6 августа 1903.

83. Brady, Ida Tarbell, p. 145.

84. Там же. С. 143.

85. IMT, B 1/14, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, б/д.

86. The American Magazine, November 1910.

87. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Воспоминания».

88. IMT, B 1/14, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 15 июня 1903.

89. Там же.

90. Там же., письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 26 октября 1903.

91. Tarbell, All in the Day’s Work, p. 234.

92. Там же. С. 235.

93. Там же.

94. Там же, с. 236.

95. McClure’s Magazine, August 1905.

96. Там же.

97. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «Мифы о детстве Рокфеллера».

98. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 403.

99. IMT, B 1/14, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 8 января 1904.

100. IMT, «Документы для каталогизации», T-066, «Записка об интервью с Фрэнком Рокфеллером, 22 января 1904».

101. IMT, B 4/14 T-298, «Примечания к интервью с Фрэнком Рокфеллером».

102. IMT, «Документы для каталогизации», T-066, «Записка об интервью с Фрэнком Рокфеллером, 22 января 1904».

103. RAC, Записи Инглиса, 4.11, «Дж. У. Слат».

104. Там же.

105. Там же.

106. The Cleveland Press, n.d. [ca. 1905].

107. Brady, Ida Tarbell, p. 137.

108. IMT, B 4/14 T-288, «Записка по делу Корригана».

109. RAC, vol. 214, no. 347.

110. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 28.

111. RAC, vol. 213, no. 348, письмо к Ф. Т. Гейтсу, 3 апреля 1905.

112. McClure’s Magazine, July 1905.

113. Hughes, Music Is My Life, p. 71.

114. Tarbell, All in the Day’s Work, p. 239.

115. RAC, Интервью Инглиса, с. 13.

116. Там же, с. 1457.

117. Там же, с. 1430.

118. RAC, vol. 215, no. 49, письмо к Дж. Д. Арчболду, 29 июля 1905.

119. The Detroit Tribune, July 24, 1905.

120. The Philadelphia Ledger, July 21, 1905.

121. RAC, III 2.Z B46, «Интервью с Джоном Д. Рокфеллером-младшим».

122. Stasz, The Rockefeller Women, p. 232.

123. IMT, B 1/14 T-053, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 28 апреля 1903.

124. Там же.

125. IMT, «Документы для каталогизации», письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 30 апреля 1903.

126. IMT, B 2/14, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, б/д.

127. IMT, B 1/14, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 22 сентября 1903.

128. IMT, «Документы для каталогизации», T-066, «Записка об интервью с Фрэнком Рокфеллером, 22 января 1904».

129. Rugoff, America’s Gilded Age, p. 162.

130. Swanberg, Pulitzer, p. 187.

131. RAC, Записи Инглиса, 4.11, «Интервью с Дж. У. Слатом».

132. Там же.

133. Там же.

134. Там же.

135. The World, August 11, 1907.

136. Там же, February 2, 1908.

137. The St. Louis Post-Dispatch, May 30, 1937.

138. Там же.

139. Там же.

140. The New York Times, February 3, 1908.

141. The World, March 1, 1908.

142. Там же.

ГЛАВА 23: ВЕРА БЕЗУМЦЕВ

1. The St. Louis Post-Dispatch, July 8, 1936.

2. AN, B122, письмо от Ф. Т. Гейтса к Джорджу Б. Этвуду, 4 апреля 1921.

3. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 104.

4. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «О благодарности и дарении».

5. AN, B114 F33, письмо к Фрэнку Рокфеллеру, 24 декабря 1886.

6. Farm and Fireside, January 6, 1917.

7. Forbes, September 29, 1917.

8. Storr, Harper’s University, p. 143.

9. AN, B116 F58, письмо от Ф. Т. Гейтса д-ру Ослеру, 13 апреля 1904.

10. Storr, Harper’s University, p. 144.

11. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 421.

12. John D. Rockefeller, Jr., et al., «Addresses to Honor the Memory of Frederick Taylor Gates», privately printed, RAC, p. 15.

13. Mencken, My Life as Author and Editor, p. 276.

14. Flexner, An American Saga, p. 403.

15. Fosdick, Chronicle of a Generation, p. 218.

16. RAC-FTG, B1 F21, письмо от Чарльза У. Элиота к Ф. Т. Гейтсу, 23 декабря 1910.

17. AN, B128, «Интервью с Саймоном Флекснером».

18. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. II, p. 479.

19. CUOH-ABF, p. 36.

20. RAC, vol. 233, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 14 января 1911.

21. Forbes, September 29, 1917.

22. RAC-FTG, B1 F21, письмо от Ф. Т. Гейтса к Чарльзу У. Элиоту, 30 декабря 1910.

23. Schenkel, The Rich Man and the Kingdom, p. 85.

24. RAC, vol. 223, no. 47, письмо к Люси Фаллер, 17 января 1908.

25. RAC, vol. 226, no. 41, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 19 февраля 1909.

26. Corner, A History of the Rockefeller Institute, p. 105.

27. The Outlook, December 17, 1910.

28. Wall, Andrew Carnegie, p. 832.

29. RAC-FTG, B1 F21, письмо от Ф. Т. Гейтса к Чарльзу У. Элиоту, 30 декабря 1910.

30. AN, B119, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 11 марта 1919.

31. Brown, Rockefeller Medicine Men, p. 122.

32. Jung, Modern Psychology, p. 71. Лекции Юнга в Высшей технической школе в Цюрихе.

33. Cleveland Plain Dealer, December 7, 1919.

34. Gates, Chapters in My Life, p. 180.

35. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 116.

36. RAC-FTG, B2 F33, письмо от Ф. Т. Гейтса, 26 января 1911.

37. The St. Louis Post-Dispatch, July 8, 1936.

ГЛАВА 24: СПЕЦИАЛЬНЫЙ МИЛЛИОНЕРСКИЙ

1. Link, The Paradox of Southern Progressivism, p. 129.

2. The World, April 28, 1901.

3. Lewis, W. E. B. DuBois, p. 271.

4. Read, The Story of Spelman College, p. 139.

5. AN, B132, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Роберту К. Огдену, 25 апреля 1901.

6. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 117.

7. Link, The Paradox of Southern Progressivism, p. 2 7.

8. Gates, Chapters in My Life, p. 134.

9. RAC-FTG, B4 F80, письмо от Ф. Т. Гейтса к д-ру Огастусу Стронгу, 14 мая 1891.

10. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 118.

11. RAC, III 2.Z B21, письмо от Абрахама Флекснера к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 23 октября 1940.

12. AN, B126, письмо от А. Флекснера к Аллану Невинсу, 25 августа 1950.

13. Abraham Flexner, Autobiography, p. 141.

14. Schenkel, The Rich Man and the Kingdom, p. 75.

15. Brown, Rockefeller Medicine Men, p. 55.

16. Schenkel, The Rich Man and the Kingdom, p. 75.

17. Link, The Paradox of Southern Progressivism, p. 241.

18. Du Bois, Autobiography, p. 223.

19. The General Education Board, The General Education Board: An Account of Its Activities, p. 220.

20. Abraham Flexner, Autobiography, p. 131.

21. Morris, Those Rockefeller Brothers, p. 140.

22. Ettling, The Germ of Laziness, p. 102.

23. Sullivan, Our Times, vol. III, p. 324.

24. RAC, vol. 228, no. 230, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 22 октября 1909.

25. Ettling, The Germ of Laziness, p. 107.

26. RAC-FTG, B1 F21, письмо от Ф. Т. Гейтса к Чарльзу У. Элиоту, 30 декабря 1910.

27. Link, The Paradox of Southern Progressivism, p. 153.

28. Там же. С. 151–52.

29. RAC-FTG, B2 F34, письмо от Ф. Т. Гейтса, 10 августа 1914.

30. AN, B117 F65, письмо от Ф. Т. Гейтса, 23 октября 1911.

31. Brown, Rockefeller Medicine Men, pp. 144–145.

32. Fosdick, The Story of the Rockefeller Foundation, p. 93.

33. CUOH-ABF, p. 19.

34. Abraham Flexner, Autobiography, pp. 109-10.

35. «Обращения в память о Фредерике Тейлоре Гейтсе», RAC, с. 8.

36. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «Об управлении».

37. RAC-FTG, B3 F72, «Дар на десять миллионов».

38. IMT, B 1/14, T-056, письмо от Дж. М. Сиддалла к Иде Тарбелл, 24 июня 1903.

39. Storr, Harper’s University, p. 359.

40. AN, B131, письмо от Ф. Т. Гейтса к У. Р. Харперу, 11 февраля 1905.

41. AN, B117 F59, письмо к У. Р. Харперу, 16 февраля 1905.

42. UC-UPP, 1889–1925, B56 F1, письмо от У. Р. Харпера, 22 февраля 1905.

43. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. II, p. 625.

44. Storr, Harper’s University, p. 366.

45. RAC, vol. 217, no. 76, письмо к Гарри Пратту Джадсону, 26 января 1906.

46. Nevins, John D. Rockefeller, vol. II, p. 181.

47. RAC-FTG, B3 F72, «Дар на десять миллионов».

48. RAC, vol. 225, no. 459, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 3 февраля 1909.

49. AN, B117 F63, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 5 ноября 1909.

50. RAC-FTG, B3 F72, письмо от Ф. Т. Гейтса, 24 ноября 1909.

51. RAC, vol. 232, no. 374, письмо Чикагскому университету, 13 декабря 1910.

52. Fosdick, The Story of the Rockefeller Foundation, p. 7.

53. The World, August 20, 1905.

54. Steffens, The Autobiography of Lincoln Steffens, p. 528.

55. RAC, vol. 218, no. 460, письмо к Джорджу Роджерсу, 6 октября 1906.

56. Wells, The Work, Wealth and Happiness of Mankind, p. 461.

57. RAC-FTG, B3 F58, письмо от Ф. Т. Гейтса Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 19 октября 1911.

58. Gates, Chapters in My Life, p. 205.

59. RAC-FTG, B3 F67.

60. AN, B116 F57, письмо от Ф. Т. Гейтса к Т. У. Тодду, б/д. [Октябрь – ноябрь 1903].

61. RAC-FTG, B2 F48, письмо от Ф. Т. Гейтса, б/д.

62. Gates, Chapters in My Life, p. 201.

63. The New York Herald, March 29, 1905.

64. RAC, Интервью Инглиса, с. 1048.

65. Harper’s Weekly, April 8, 1905.

66. New York Daily News, n.d., IMT.

67. Nevins, John D. Rockefeller, vol. II, p. 546.

ГЛАВА 25: СТАРЫЙ ЧУДАК

1. The American, November 1910.

2. Pyle, Pocantico, p. 103.

3. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 198.

4. Инглис, «Впечатления о Джоне Д. Рокфеллере», машинописный текст в AN, с. 24.

5. Chicago Record-Herald, December 12, 1906.

6. Cosmopolitan, May 1902.

7. RAC, 2.Z B21, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 12 мая 1913.

8. RAC, III 2.Z B20.

9. Ernst, «Dear Father»/«Dear Son», p. 30.

10. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 3 7. (37 Или 3–7)

11. RAC, vol. 230, no. 238, письмо к г-ну Эйлсу, 9 мая 1910.

12. RAC, vol. 227, no. 65, письмо к д-ру Полу Аллену, 5 июня 1909.

13. RAC, vol. 228, no. 266, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 30 октября 1909.

14. The New York Evening World, April 27, 1901.

15. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 192.

16. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 60.

17. Ernst, «Dear Father»/«Dear Son», p. 22.

18. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 193.

19. Reich, The Life of Nelson A. Rockefeller, p. 6.

20. RAC, III 2.ZB46.

21. Там же.

22. Там же.

23. AN, B133, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к сенатору Олдричу, 14 августа 1903.

24. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 281.

25. New York Daily News, August 27, 1901.

26. RAC, III 2.ZB46.

27. UC-UPP, 1889–1925, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к У. Р. Харперу, 7 октября 1902.

28. Twain, Mark Twain in Eruption, p. 83.

29. RAC, vol. 214, no. 296, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 27 июня 1905.

30. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 197.

31. RAC, III 2.Z B44, письмо от д-ра У. Х. П. Фаунса к Джону Д. Рокфеллеру-Младшему, 12 сентября 1905.

32. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 115.

33. RAC, III 2.ZB46.

34. RAC, III 2.Z B21, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 4 января 1907.

35. Ernst, «Dear Father»/«Dear Son». pp. 35–36.

36. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 111.

37. Fosdick, The Story of the Rockefeller Foundation, p. 4.

38. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 407.

39. The New York Times, May 21, 1905.

40. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 289.

41. RAC, III 2.Z B20 F4.

42. AN, B132, «Интервью с Джоном Д. Рокфеллером-младшим, январь 1940».

43. RAC, III 1.SL B2 F10, Дневник Лоры С. Рокфеллер, октябрь 1908.

44. Там же, с. 37.

45. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 121.

46. RAC, vol. 226, no. 308, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 17 апреля 1909.

47. RAC, vol. 229, no. 194, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 11 января 1910.

48. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 45.

ГЛАВА 26: САМЫЙ БОГАТЫЙ В МИРЕ БЕГЛЕЦ

1. Yergin, The Prize, p. 107.

2. RAC, vol. 212, p. 400, письмо к президенту Теодору Рузвельту, 9 ноября 1904.

3. Там же.

4. Carr, John D. Rockefeller’s Secret Weapon, p. 134.

5. IMT, 14/15, «Интервью с г-ном Уикершамом, 7 мая 1924».

6. Tarbell, The History of the Standard Oil Company, p. 66.

7. Flynn, God’s Gold, p. 335.

8. Pringle, Theodore Roosevelt, p. 421.

9. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 359.

10. Yergin, The Prize, p. 108.

11. Там же.

12. AN, B117 F60, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 13 марта 1906.

13. The New York Herald, June 23, 1906.

14. AN, B117 F60, письмо от Джона Д. Арчболда, 5 июля 1906.

15. Там же. Цитируется в письме от Джорджа Роджерса, 25 июня 1906.

16. AN, B117 F59, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 5 декабря 1905.

17. The New York Herald, February 13, 1906.

18. Bringhurst, Antitrust and the Oil Monopoly, p. 92.

19. Там же, с. 244.

20. RAC, vol. 217, no. 44, письмо к Уильяму Радду, 18 января 1906.

21. AN, B117 F60, письмо к Джону Д. Арчболду, 24 апреля 1906.

22. RAC, vol. 217, no. 262, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 15 марта 1906.

23. RAC, vol. 217, no. 285, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 19 марта 1906.

24. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 322.

25. Yergin, The Prize, p. 100.

26. AN, B128, письмо от Ф. Т. Гейтса к У. О. Инглису, 12 января 1922.

27. RAC, vol. 214, no. 79, письмо к Ф. Т. Гейтсу, 12 мая 1905.

28. AN, B117 F59, письмо от С. Мерфи, 16 августа 1905.

29. RAC, vol. 217, no. 480, письмо к миссис Уотсон Ван Дайн, 1 мая 1906.

30. AN, B117 F59, письмо к Бесси Стронг, 20 декабря 1905.

31. RAC–CAS, III, «Письма 1906–1907».

32. Santayana, The Letters of George Santayana, p. 86.

33. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Рукопись Хостера», с. 4.

34. Там же, с. 5.

35. Там же, с. 19.

36. Там же, с. 8.

37. Flynn, God’s Gold, p. 424.

38. Там же, с… 423.

39. McCormick, George Santayana, p. 284.

40. Там же.

41. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Рукопись Хостера».

42. AN, B131.

43. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Рукопись Хостера», p. 27.

44. AN, B117 F60, письмо от Джорджа Роджерса, 9 июля 1906.

45. RAC–CAS, III, «Письма 1906–1907», письмо от Чарльза О. Стронга Уильяму Джеймсу, 23 июля 1906.

46. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. II, p. 567.

47. RAC, Записи Инглиса, 4.12, «Рукопись Хостера», с. 72.

48. The New York Herald, July 30, 1906.

49. RAC, III 2.H B112 F846, телеграмма от Чарльза О. Стронга, 14 ноября 1906.

50. Там же, телеграмма к Чарльзу А. Стронгу, 14 ноября 1906.

51. RAC–CAS, III, «Письма 1902–1905», письмо от Чарльза О. Стронга Уильяму Джеймсу, 19 октября 1902.

52. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 232.

53. RAC, III 2.Z B20 F3, письмо к Эдит Рокфеллер – Маккормик, 15 апреля 1910.

54. RAC, III 2.H B112 F846, письмо от Чарльза О. Стронга Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 16 апреля 1908.

55. RAC, III 2.Z B20 F3, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего Лоре С. Рокфеллер, 11 марта 1909.

56. RAC, III 2.AB33 F252, письмо к Гарольду Маккормику, 25 мая 1917.

57. RAC, vol. 218, no. 332, письмо к Гарольду Маккормику, 1 сентября 1906.

58. Leslie’s Weekly, May 16, 1907.

59. The Woman’s Home Companion, January 1907.

60. AN, B117 F62, письмо к Эдит Маккормик, 11 июня 1908.

61. RAC, III 2.HB1 F2.

62. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 1.

63. Там же,с. 19.

64. Там же, с. 118.

65. Там же, с. 94.

66. Chicago Record-Herald, April 25, 1909.

67. Twain, Mark Twain in Eruption, p. 101.

68. Twain, Mark Twain’s Correspondence with Henry Huttleston Rogers, p. 577.

69. Twain, Mark Twain in Eruption, p. 102.

ГЛАВА 27: СУДНЫЙ ДЕНЬ

1. AN, B117 F60, письмо к Джону Д. Арчболду, 13 ноября 1906.

2. RAC, III 2.HB1 F8, «История Тейлора».

3. AN, B131, «Интервью с г-ном Брауном».

4. AN, B130, «Интервью с Чарльзом Т. Уайтом».

5. Giddens, Standard Oil Company (Indiana), p. 110.

6. The Sun, July 7, 1907.

7. Там же.

8. Там же.

9. AN, B128.

10. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 703.

11. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 147.

12. Kaplan, Mr. Clemens and Mark Twain, p. 323.

13. Cleveland Plain Dealer, August 4, 1907.

14. Там же.

15. Там же.

16. Flynn, God’s Gold, p. 426.

17. RAC-FTG, B2 F39, письмо от Ф. Т. Гейтса, 9 августа 1907.

18. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 58.

19. Flynn, God’s Gold, p. 432.

20. Pringle, Theodore Roosevelt, p. 481.

21. RAC, vol. 221, p. 374, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 31 августа 1907.

22. Pringle, Theodore Roosevelt, p. 367.

23. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Помощь по прекращению паник».

24. Flynn, God’s Gold, p. 429.

25. John D. Rockefeller, Random Reminiscences, p. 5.

26. Там же, с. 88.

27. AN, B130.

28. AN, B117 F61, письмо к Джорджу Радду, 26 октября 1907.

29. Flynn, God’s Gold, p. 428.

30. Kolko, The Triumph of Conservatism, p. 124.

31. Bringhurst, Antitrust and the Oil Monopoly, p. 135.

32. Там же, с. 136.

33. Там же, с. 140.

34. Carr, John D. Rockefeller’s Secret Weapon, p. 147.

35. Hidy and Hidy, History of Standard Oil Company (New Jersey), p. 635.

36. Там же, с. 634.

37. RAC, vol. 230, p. 7, письмо к Г. К. Фолджеру, 14 марта 1910.

38. Flynn, God’s Gold, p. 414.

39. Там же.

40. The Morning Telegraph, November 20, 1908.

41. Cincinnati Times-Star, November 20, 1908.

42. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 277.

43. RAC, Записи Инглиса, 4.10, «Джон Д. Арчболд».

44. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 56.

45. Там же, с. 57.

46. Flynn, God’s Gold, p. 355.

47. Там же.

48. Hearst’s Magazine, June 1912.

49. Flynn, God’s Gold, p. 353.

50. Swanberg, Citizen Hearst, p. 228.

51. Goulder, John D. Rockefeller, p. 215.

52. Swanberg, Citizen Hearst, p. 260.

53. Там же, с. 261.

54. Flynn, God’s Gold, p. 435.

55. RAC, III 2.ZB46.

56. Там же.

57. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 137.

58. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 105.

59. McGovern and Guttridge, The Great Coalfield War, p. 197.

60. RAC, III 2.Z B46.

61. Flynn, God’s Gold, p. 436.

62. RAC, vol. 226, p. 488, письмо к Г. К. Фолджеру, 20 мая 1909.

63. Pringle, The Life and Times of William Howard Taft, p. 660.

64. RAC, vol. 228, p. 23, письмо к Гарольду Маккормику, 27 августа 1909.

65. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 378 и Yergin, The Prize, p. 109.

66. Ernst, «Dear Father»/«Dear Son», p. 46.

67. Yergin, The Prize, p. 109.

68. AN, B126.

69. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 59.

70. Bringhurst, Antitrust and the Oil Monopoly, p. 173.

71. Там же.

72. Pringle, The Life and Times of William Howard Taft, p. 665.

73. Flynn, God’s Gold, p. 445.

74. Bradstreet’s, September 2, 1911.

75. Kolko, The Triumph of Conservatism, p. 194.

76. Yergin, The Prize, p. 113.

77. Schreiner, Henry Clay Frick, p. 135.

78. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 157.

79. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 383.

80. RAC, vol. 235, p. 107.

81. AN, B126, «Интервью с д-ром У. М. Бартоном».

ГЛАВА 28: ТРЕСТ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ

1. RAC, III 2.H B9 F37, «Впечатления Инглиса».

2. The New Yorker, January 29, 1921.

3. The New York Herald, January 6, 1905.

4. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 65.

5. Brown, Rockefeller Medicine Men, p. 48.

6. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 82.

7. Gates, Chapters in My Life, p. 20.

8. Там же, с. 209.

9. AN, B117, письма от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 10 и 12 февраля 1908.

10. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 9.

11. Там же, с. 121.

12. Brown, Rockefeller Medicine Men, p. 169.

13. Pringle, The Life and Times of William Howard Taft, pp. 661–662.

14. Там же, с. 663.

15. Butt, Taft and Roosevelt, p. 615.

16. RAC, III 2.Z B20 F24, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Лоре С. Рокфеллер, 25 апреля 1911.

17. The Sun, January 11, 1914.

18. RAC-FTG, B4 F78, письмо к Ф. Т. Гейтсу, 19 августа 1912.

19. RAC, III 2.Z B21, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 17 апреля 1917.

20. Fosdick, The Story of the Rockefeller Foundation, p. 59.

ГЛАВА 29: БОЙНЯ

1. AN, B117 F59, письмо от Фредерика Т. Гейтса, 2 декабря 1905.

2. AN, B116 F57, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Ф. Дж. Хирну, 27 октября 1903.

3. McGovern and Guttridge, The Great Coalfield War, p. 53.

4. RAC, III 2.Z B46.

5. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Об участии в прибылях и объединению в союзы».

6. RAC-FTG, B1 F9, «Капитал и труд».

7. AN, B117 F66, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Л. М. Бауэрсу, 21 мая 1913.

8. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 419.

9. McGovern and Guttridge, The Great Coalfield War, p. 98.

10. Там же, с. 111.

11. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 110.

12. McGovern and Guttridge, The Great Coalfield War, p. 135.

13. Там же, с. 136.

14. AN, B117 F67, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к У. Б. Уилсону, 19 ноября 1913.

15. Там же.

16. Там же, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Л. М. Бауэрсу, 26 декабря 1913.

17. RAC, III 2.ZB46.

18. McGovern and Guttridge, The Great Coalfield War, pp. 198–199.

19. Там же, с. 201.

20. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 115.

21. AN, B117 F68, письмо к Э. Б. Томасу, 11 апреля 1914.

22. McGovern and Guttridge, The Great Coalfield War, p. 232.

23. Там же.

24. Gitelman, Legacy of the Ludlow Massacre, p. 23.

25. Hiebert, Courtier to the Crowd, p. 99.

26. McGovern and Guttridge, The Great Coalfield War, p. 239.

27. Lash, Helen and Teacher, p. 428.

28. Pickersgill and Forster, The Mackenzie King Record, vol. III, p. 144.

29. McGovern and Guttridge, The Great Coalfield War, p. 278.

30. RAC, III 2.Z B21, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 7 августа 1914.

31. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 152.

32. Gitelman, Legacy of the Ludlow Massacre, p. 20.

33. McGovern and Guttridge, The Great Coalfield War, p. 257.

34. AN, B117 F68, письмо к Гарольду Маккормику, 11 мая 1914.

35. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 144.

36. Dawson, William Lyon Mackenzie King, p. 229.

37. RAC, III 2.Z B46.

38. Dawson, William Lyon Mackenzie King, p. 229 и Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 132.

39. Там же.

40. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 133.

41. Gitelman, Legacy of the Ludlow Massacre, p. 64.

42. RAC, III 2.ZB46.

43. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 133.

44. Там же.

45. Hearst’s International, July 1923.

46. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 116.

47. Hiebert, Courtier to the Crowd, p. 9 7.

48. Там же. С. 100.

49. RAC, III 2.H B1 F3, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Уолтеру К. Тиглу, 25 июня 1918.

50. Hiebert, Courtier to the Crowd, pp. 4–5.

51. Gitelman, Legacy of the Ludlow Massacre, p. 59.

52. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 130.

53. Dawson, William Lyon Mackenzie King, p. 237.

54. Hiebert, Courtier to the Crowd, p. 104.

55. RAC, III 2.ZB46.

56. McGovern and Guttridge, The Great Coalfield War, p. 318.

57. Там же.

58. RAC, Интервью Инглиса, с. 332–33.

59. The New Republic, January 30, 1915.

60. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 158.

61. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, pp. 138–139.

62. Jones, Autobiography of Mother Jones, p. 201.

63. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 201.

64. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 151.

65. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 162.

66. AN, B128, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Аллану Невинсу, 3 апреля 1939.

67. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 165.

68. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 151.

69. RAC, Записи Инглиса, 4.8, «Миссис С. Дж. Лайф».

70. Pickersgill and Forster, The Mackenzie King Record, vol. III, p. 360.

ГЛАВА 30: ИНТРОВЕРТ И ЭКСТРАВЕРТ

1. Jones, The Correspondence of Mother Jones, p. 134.

2. Nevins, John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise, vol. II, p. 676.

3. RAC, III 1 SL B2 F10, Дневник Лоры С. Рокфеллер, декабрь 1909.

4. Там же, 25 сентября 1913.

5. Flynn, God’s Gold, p. 463.

6. RAC, III 2.Z B49 F25.

7. Ernst, «Dear Father»/«Dear Son», p. 49.

8. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 426.

9. RAC, III 2.A B33 F257, письмо к Эдит Рокфеллер – Маккормик, 12 сентября 1922.

10. RAC, Интервью Инглиса, с. 233 и Записи Инглиса, 4.9, «Рокфеллер и Кливленд».

11. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Рокфеллер и Кливленд».

12. The New York Tribune, March 15, 1915.

13. RAC, III 1 SL B2 F13, письмо от М. С. Ричардсона к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 12 августа 1915.

14. Там же.

15. The Detroit Free Press, 3 января 1916.

16. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 190.

17. The New York Evening Journal, August 30, 1932.

18. Там же.

19. Dedmon, Fabulous Chicago, p. 315.

20. Burnham, Jelliffe, p. 247.

21. Там же, с. 245.

22. Jung, Modern Psychology, p. 71.

23. Jung, Nietzsche’s Zarathustra, p. 583.

24. Там же.

25. Noll, The Aryan Christ, p. 207.

26. Там же.

27. RAC, III 2.A B32 F249, письмо от Гарольда Маккормика, 28 декабря 1913.

28. RAC, III 2.A B32 F250, письмо к Гарольду Маккормику, 30 декабря 1915.

29. Spring 52, 1992.

30. RAC, III 2.A B32 F250, письмо от Гарольда Маккормика, 1 сентября 1915.

31. Noll, The Aryan Christ, p. 215.

32. Stasz, The Rockefeller Women, p. 192.

33. RAC, III 2.A B32 F250, письмо от Гарольда Маккормика, 18 июня 1915.

34. Noll, The Aryan Christ, p. 216.

35. RAC, III 2.A B33 F252, письмо от Гарольда Маккормика, 25 августа 1917.

36. RAC, III 2.A B32 F250, письмо от Эдит Рокфеллер-Маккормик, 22 октября 1915.

37. RAC, III 2.A B33 F252, письмо от Эдит Рокфеллер-Маккормик, 22 июня 1917.

38. Там же, письмо к Эдит Рокфеллер-Маккормик, 27 июля 1917.

39. RAC, III 2.A B32 F251, письмо от Гарольда Маккормика, 16 февраля 1916.

40. RAC, III 2.A B32 F259, письмо к Гарольду и Эдит Маккормик, 26 января 1916.

41. Noll, The Aryan Christ, pp. 230–231.

42. RAC, III 2.A B32 F250, письмо от Эдит Рокфеллер – Маккормик, 4 сентября 1915.

43. Stasz, The Rockefeller Women, p. 201.

44. Там же.

45. Noll, The Aryan Christ, pp. 225-26.

46. Там же, с. 232.

47. Ellmann, James Joyce, p. 422.

48. Там же, с. 469.

49. Noll, The Aryan Christ, p. 231.

50. RAC, III 2.A B33 F233, письмо от Эдит Рокфеллер – Маккормик, 24 марта 1919.

51. Spring 52, 1992.

52. Там же.

53. Там же.

54. Walska, Always Room at the Top, p. 24.

55. RAC, III 2.A B33 F254, письмо к Гарольду Маккормику, 27 января 1920.

56. RAC, III 2.Z B22, письмо к Эдит Рокфеллер – Маккормик, 9 апреля 1921.

57. RAC, RG2 B34 F262, письмо от Эдит Рокфеллер – Маккормик, 17 апреля 1931.

58. The Chicago Daily News, March 12, 1931.

59. RAC, RG2 B34 F259, письмо к Эдит Рокфеллер – Маккормик, 27 декабря 1923.

60. Birmingham, The Grandes Dames, p. 140.

61. RAC, RG2 B34 F259, письмо от Эдит Рокфеллер – Маккормик, 14 января 1924.

ГЛАВА 31: ИСПОВЕДЬ

1. RAC, III 2.Z B22, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 11 октября 1926.

2. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 196.

3. RAC, III 2.H B9 F37, «Впечатления Инглиса».

4. William H. Allen, Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol, p. 250.

5. AN, B128, письмо от Джорджа Н. Ригби к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 27 апреля 1940.

6. The Salt Lake City Tribune, April 27, 1919.

7. Strickland, Ormond’s Historic Homes, p. 57.

8. The New York American, February 5, 1927.

9. Engelbrecht, Neighbor John, p. 98.

10. Chandler, Henry Flagler, p. 301.

11. RAC, III 2.Z B21, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 15 марта 1916.

12. RAC, Записи Инглиса, 4.11, «Интервью с Джоном С. Сарджентом, 27 ноября 1922».

13. CUOH-PM, p. 23.

14. RAC, III 2.H B9 F37, «Впечатления Инглиса».

15. Дэвид Рокфеллер, интервью автору.

16. Engelbrecht, Neighbor John, p. 148.

17. The Brooklyn Citizen, March 4, 1923.

18. RAC, Интервью Инглиса, с. 363–364.

19. Там же, с. 1061.

20. RAC, Записи Инглиса, 4.7, 3.1.1, письмо от Айви Ли, 11 февраля 1915.

21. RAC, III 2.H B3 F17, письмо от Айви Ли, 14 октября 1915.

22. RAC, III 2.HB3 F18, «Знакомство с г-ном Рокфеллером».

23. Там же.

24. RAC, Интервью Инглиса, с. 237.

25. RAC, III 2.H B3 F14, письмо от У. О. Инглиса к Айви Ли, 25 марта 1918.

26. RAC, Интервью Инглиса, p. 343.

27. RAC, III 2.Z B21, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 28 сентября 1917.

28. Brady, Ida Tarbell, p. 231.

29. RAC, Интервью Инглиса, с. 23.

30. Там же, с. 1313.

31. RAC, III 2.H B1 F8, «История Тейлора».

32. RAC, Интервью Инглиса, с. 1280.

33. Yergin, The Prize, p. 183.

34. RAC, Интервью Инглиса, с. 1252.

35. Там же, с. 105.

36. Там же, с. 1647.

37. Там же, с. 149.

38. Там же, с. 1396.

39. Там же, с. 1264.

40. Там же, с. 1291.

41. RAC, Записи Инглиса, «Биография Джона Д. Рокфеллера», письмо от Уильяма Аллена Уайта к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 21 мая 1925.

42. RAC, III 2.Z B46, «Интервью с Джоном Д. Рокфеллером-младшим».

43. RAC, III 2.ZB44, «Записка о Уильяме Дж. Роузе, 10 марта 1953».

ГЛАВА 32: ДИНАСТИЧЕСКАЯ ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ

1. Mencken, Prejudices: Fifth Series, p. 287.

2. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 136.

3. RAC, Интервью Инглиса, С. 177.

4. RAC, III 2.H B3 F14, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к У. О. Инглису, 19 февраля 1918.

5. RAC, III 2.Z B46.

6. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 334.

7. Там же.

8. RAC, III 2.Z B21, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 25 мая 1915.

9. Дэвид Рокфеллер, интервью автору.

10. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 158.

11. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Что отдал г-н Рокфеллер, чтобы выиграть войну».

12. RAC, III 2.ZB21.

13. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 411.

14. RAC, Интервью Инглиса, с. 239.

15. Дэвид Рокфеллер, интервью автору.

16. Chase, Abby Aldrich Rockefeller, p. 47.

17. Там же. С. 85.

18. Там же. С. 120.

19. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 208.

20. Chase, Abby Aldrich Rockefeller, p. 59.

21. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 208.

22. Reich, The Life of Nelson A. Rockefeller, p. 116.

23. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 228.

24. Pyle, Pocantico, p. 180.

25. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 419.

26. Chase, Abby Aldrich Rockefeller, p. 32.

27. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, pp. 172-73.

28. Chase, Abby Aldrich Rockefeller, p. 46.

29. The New Yorker, November 4, 1972.

30. RAC, III 2.Z B64.

31. RAC, III 2.H B9 F37, «Впечатления Инглиса».

32. RAC, III 2.Z B46.

33. The Saturday Evening Post, July 16, 1938.

ГЛАВА 33: ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ, БУДУЩЕЕ

1. AN, B128, «Интервью с Джеймсом К. Джонсом».

2. AN, B131.

3. Nevins, Study in Power, vol. II, p. 419.

4. FSL, JDR, B23, письмо к Генри Клею Фолджеру, 28 июня 1922.

5. Там же, письмо к Генри Клею Фолджеру, 1 января 1923.

6. The Evening World, November 30, 1926.

7. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 254.

8. Wells, The Work, Wealth and Happiness of Mankind, p. 462.

9. AN, B126, «Интервью с Уильямом Т. Шеппардом».

10. Winkler, John D., p. 47.

11. Engelbrecht, Neighbor John, p. 42.

12. Pyle, Pocantico, p. 111.

13. AN, B119, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 28 февраля 1928.

14. AN, B126.

15. Engelbrecht, Neighbor John, p. 102.

16. AN, B128, письмо от Джорджа Н. Ригби к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 27 апреля 1940.

17. Engelbrecht, Neighbor John, p. 107.

18. The World, May 20, 1923 и Hearst’s International, July 1923.

19. RAC, Записи Инглиса, 4.9, «Г-н Рокфеллер и алкоголь».

20. Winkler, John D., p. 189.

21. RAC, III B36 F273.

22. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 355.

23. Fosdick, Chronicle of a Generation, p. 223.

24. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 206.

25. Fosdick, The Living of These Days, p. 146.

26. Там же, с. 178.

27. Schenkel, The Rich Man and the Kingdom, p. 222.

28. The Jacksonville Times-Union, November 15, 1935.

29. Roberts, Mr. Rockefeller’s Roads, p. 6.

30. Fosdick, John D. Rockefeller, Jr., p. 278.

31. Там же, с. 292.

32. Там же, с. 297.

33. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 389.

34. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 172.

35. RAC, III 2.ZB46.

36. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 110.

37. RAC, III 2.Z B46.

38. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 283.

39. RAC, III 2.ZB46.

40. Reich, The Life of Nelson A. Rockefeller, p. 102.

41. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 219.

42. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 262.

43. Там же, с. 304.

44. Там же, с. 283.

45. Там же, с. 284.

46. Там же, с. 418–419.

47. Там же, с. 377.

ГЛАВА 34: НАСЛЕДНИКИ

1. Noll, The Aryan Christ, p. 208.

2. RAC, III 2.A B33 F257, письмо от Эдит Рокфеллер – Маккормик, 19 октября 1922.

3. Stasz, The Rockefeller Women, p. 236.

4. The Chicago Journal, October 25, 1921.

5. RAC, III 2.A B33 F252, письмо к Матильде Маккормик, 28 января 1922.

6. RAC, III 2.A B33 F256, письмо от Эдит Рокфеллер – Маккормик, 28 января 1922.

7. Там же.

8. RAC, III 2.A B33 F258, письмо к Эдит Рокфеллер – Маккормик, 19 апреля 1923.

9. RAC, III 2.A B33 F256, письмо от Эдит Рокфеллер – Маккормик, 22 октября 1922.

10. RAC, RG2 B34 F261, письмо от Матильды Озер, 3 июля 1929.

11. Там же, телеграмма от Эдит Рокфеллер – Маккормик, 27 мая 1929.

12. McCormick, George Santayana, p. 288.

13. Reich, The Life of Nelson A. Rockefeller, p. 16.

14. Stasz, The Rockefeller Women, p. 244.

15. Harr and Johnson,The Rockefeller Century, The Rockefeller Century, p. 102.

16. Там же, с. 254.

17. Там же, с. 90.

18. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 227.

19. Там же, с. 228.

20. Harr and Johnson,The Rockefeller Century, pp. 246, 248.

21. Winkler, John D.: A Portrait in Oils, p. 207.

22. Harr and Johnson,The Rockefeller Century, p. 261.

23. Там же, с. 258, 261.

24. Там же, с… 274.

25. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 366.

26. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 246.

27. Morris, Those Rockefeller Brothers, p. 56.

28. Reich, The Life of Nelson A. Rockefeller, p. 247.

29. Там же, с. 59.

30. Там же.

31. Там же.

32. Там же, с. 60.

33. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 199.

34. RAC, III 2.Z B22, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 1 августа 1932.

35. Newsweek, April 28, 1958.

36. RAC, III 2.Z B20 F4, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего к Лауре С. Рокфеллер, 30 июля 1910.

37. RAC, III 2.Z B22, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего 28 февраля 1934.

38. Reich, The Life of Nelson A. Rockefeller, p. 29.

39. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 52.

40. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 220.

41. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 366.

42. RAC, III 2.Z B21, письмо от Уинтропа Рокфеллера к Джону Д. Рокфеллеру-младшему и Эбби Олдрич – Рокфеллер.

43. Winthrop Rockefeller, A Letter to My Son, pp. 83–84.

44. Там же, с. 85.

45. The Saturday Evening Post, July 16, 1938.

46. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 9.

47. Harr and Johnson, The Rockefeller Century, p. 391.

48. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 256.

49. AN, B119, письмо к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 28 декабря 1927.

50. Дэвид Рокфеллер, интервью автору.

51. Morris, Those Rockefeller Brothers, p. 30.

52. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 430.

ГЛАВА 35: УВИДИМСЯ В РАЮ

1. AN, B126.

2. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 71.

3. AN, B128.

4. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 172.

5. Chernow, The House of Morgan, p. 319.

6. Ellmann, James Joyce, p. 469.

7. Winthrop Rockefeller, A Letter to My Son, p. 88.

8. RAC, III 2.Z B22, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшего, 28 июня 1933.

9. Manchester, A Rockefeller Family Portrait, p. 118.

10. Kert, Abby Aldrich Rockefeller, p. 357.

11. Там же, с. 360.

12. Reich, The Life of Nelson A. Rockefeller, p. 111.

13. RAC, III 2.Z B46.

14. Time, September 24, 1956.

15. The New York Evening Post, February 9, 1932.

16. AN, B128, письмо от Джорджа Н. Ригби к Джону Д. Рокфеллеру-младшему, 27 апреля 1940.

17. Там же.

18. Там же, с. 71.

19. Collier and Horowitz, The Rockefellers, p. 204.

20. RAC, Записи Инглиса, 4.14, «Записка Айды Уорнера».

21. AN, B129.

22. RAC, III 2.Z B44, письмо от Джона Д. Рокфеллера-младшегок Кейт Сиуолл, 19 марта 1937.

23. Winthrop Rockefeller, A Letter to My Son, p. 86.

24. The Argonaut, June 16, 1937.

25. Winkelman, John D. Rockefeller, p. 4.

26. Pyle, Pocantico, p. 189.

Библиография

Ahlstrom, Sydney E. A Religious History of the American People. New Haven: Yale University Press, 1972.

Akin, Edward N. Flagler: Rockefeller Partner & Florida Baron. Kent, Ohio: Kent State University Press, 1988.

Aldrich, Nelson W., Jr. Old Money: The Mythology of America’s Upper Class. New York: Alfred A. Knopf, 1988.

Allen, Frederick Lewis. The Great Pierpont Morgan. Reprint. New York: Harper and Row, 1949 [1948].

Allen, William H. Rockefeller: Giant, Dwarf, Symbol. New York: New York Institute for Public Service, 1930.

Amory, Cleveland. The Last Resorts. New York: Harper and Brothers, 1948.

Axel-Lute, Paul. Lakewood-in-the-Pines: A History of Lakewood, New Jersey. Self-published. South Orange, N.J. Copy in Lakewood Public Library.

Baldwin, Neil. Edison: Inventing the Century. New York: Hyperion, 1995.

Beer, Thomas. Hanna. New York: Alfred A. Knopf, 1929.

Biggar, Hamilton F. Compiègne and Personal Reminiscences: A Souvenir of a Very Pleasant Trip to France with Mr. and Mrs. John D. Rockefeller and Party Summer 1906. Экземпляр в RAC, отпечатанный по частному заказу.

Birmingham, Stephen. The Grandes Dames. New York: Simon and Schuster, 1982.

Brady, Kathleen. Ida Tarbell: Portrait of a Muckraker. New York: Seaview/Putnam, 1984.

Branch, Taylor. Parting the Waters: America in the King Years, 1954-63. New York: Simon and Schuster, 1988.

Bringhurst, Bruce. Antitrust and the Oil Monopoly: The Standard Oil Cases, 1890–1911. Westport, Conn.: Greenwood Press, 1979.

Brown, E. Richard. Rockefeller Medicine Men: Medicine & Capitalism in America. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1979.

Brumberg, Joan Jacobs. Mission for Life. New York: The Free Press, 1980.

Brutcher, Charles. Joshua: A Man of the Finger Lakes Region: A True Story Taken from Life. Privately printed. Syracuse, N.Y., 1927. Экземпляр Исторического общества Озер Каюга-Оваско (Моравия, штат Нью-Йорк).

Burnham, John C. Jelliffe: American Psychoanalyst and Physician. Chicago: University of Chicago Press, 1983.

Burr, Anna Robeson. The Portrait of a Banker: James Stillman, 1850–1918. New York: Duffield and Co., 1927.

Butt, Archie. Taft and Roosevelt: The Intimate Letters of Archie Butt, Military Aide. Vol. 2. Garden City, N.Y.: Doubleday, Doran and Co., 1930.

Carr, Albert Z. John D. Rockefeller’s Secret Weapon. New York: McGraw-Hill, 1962.

Chandler, Alfred D., Jr. Scale and Scope: The Dynamics of Industrial Capitalism. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, Belknap Press, 1990.

Strategy and Structure: Chapters in the History of the Industrial Empire. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1969.

Chandler, Alfred D., Jr., and Richard S. Tedlow. The Coming of Managerial Capitalism: A Casebook in the History of American Economic Institutions. Homewood, Ill.: Richard D. Irwin, 1985.

Chandler, David Leon. Henry Flagler: The Astonishing Life and Times of the Visionary Robber Baron Who Founded Florida. New York: Macmillan, 1986.

Chase, Mary Ellen. Abby Aldrich Rockefeller. New York: Macmillan, 1950.

Chernow, Ron. The House of Morgan: An American Banking Dynasty and the Rise of Modern Finance. New York: Atlantic Monthly Press, 1990.

Cigliano, Jan E. The Euclid Avenue Elite. Master’s thesis, Oberlin College, May 1978. Экземпляр в Историческом обществе Западного резерва.

Collier, Peter, and David Horowitz. The Rockefellers: An American Dynasty. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1976.

Corner, George W. A History of the Rockefeller Institute 1901–1953: Origins and Growth. New York: Rockefeller Institute Press, 1964.

Dawson, R. MacGregor. William Lyon Mackenzie King: A Political Biography, 1879–1923. Toronto: University of Toronto Press, 1958.

Dedmon, Emmett. Fabulous Chicago, New York: Random House, 1953.

Delbanco, Andrew. The Death of Satan: How Americans Have Lost the Sense of Evil. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1995.

Destler, Chester McArthur. Henry Demarest Lloyd and the Empire of Reform. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1963.

–. Roger Sherman and the Independent Oil Men. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1967.

Diggins, John Patrick. Max Weber: Politics and the Spirit of Tragedy. New York: Basic Books, 1996.

Dolson, Hildegarde. The Great Oildorado: The Gaudy and Turbulent Years of the First Oil Rush: Pennsylvania, 1859–1880. New York: Random House, 1959.

Dreiser, Theodore. The Financier, Reprint. New York: Penguin, 1981 [1912].

Du Bois, W.E.B. The Autobiography of W.E.B. Du Bois: A Soliloquy on Viewing My Life from the Last Decade of Its First Century. New York: International Publishers, 1968.

Ellmann, Richard. James Joyce. New and revised edition. New York: Oxford University Press, 1982.

Elmer, Isabel Lincoln. Cinderella Rockefeller. New York: Freundlich Books, 1987.

Ely, Richard T. Monopolies and Trusts. London: Macmillan, 1912.

Engelbrecht, Curt E. Neighbor John: Intimate Glimpses of John D. Rockefeller. New York: Telegraph Press, 1936.

Ernst, Joseph W., ed. «Dear Father»/«Dear Son»: Correspondence of John D. Rockefeller and John D. Rockefeller, Jr. New York: Fordham University Press, 1994.

–. Worthwhile Places: Correspondence of John D. Rockefeller, Jr., and Horace M. Albright. New York: Fordham University Press, 1991.

Ettling, John. The Germ of Laziness: Rockefeller Philanthropy and Public Health in the New South. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1981.

Finke, Roger, and Rodney Stark. The Churching of America, 1776–1990: Winners and Losers in Our Religious Economy. New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press, 1992.

Flexner, Abraham. An Autobiography. New York: Simon and Schuster, 1960.

Flexner, James Thomas. An American Saga: The Story of Helen Thomas and Simon Flexner. Boston: Little, Brown, 1984.

–. Maverick’s Progress: An Autobiography. New York: Fordham University Press, 1996.

Flynn, John T. Men of Wealth: The Story of Twelve Significant Fortunes from the Renaissance to the Present Day. New York: Simon and Schuster, 1941.

–. God’s Gold: The Story of Rockefeller and His Times. Westport, Conn.: Greenwood Press, 1932.

Fosdick, Harry Emerson. The Living of These Days: An Autobiography. New York: Harper and Brothers, 1956.

Fosdick, Raymond B. Chronicle of a Generation: An Autobiography. New York: Harper and Brothers, 1958.

–. John D. Rockefeller, Jr.: A Portrait. New York: Harper and Brothers, 1956.

–. The Story of the Rockefeller Foundation. New Brunswick, N.J.: Transaction Publishers, 1989.

Franklin, Benjamin. The Autobiography of Benjamin Franklin. Reprint. Roslyn, N.Y.: Walter J. Black, 1941 [1818].

Garden, Mary, and Louis Biancolli. Mary Garden’s Story. New York: Simon and Schuster, 1951.

Gates, Frederick Taylor. Chapters in My Life. New York: The Free Press, 1977.

–. The Truth About Mr, Rockefeller and the Merritts. Отпечатано по частному заказу. Экземпляр в RAC.

Gay, Peter. Freud: A Life for Our Time. Reprint. New York: Anchor Books, 1989 [1988].

The General Education Board: An Account of Its Activities, 1902–1914. New York: GEB, 1930.

Gibb, George Sweet, and Evelyn H. Knowlton. The Resurgent Years, 1911–1927. New York: Harper and Brothers, 1956.

Giddens, Paul H. Standard Oil Company (Indiana): Oil Pioneer of the Middle West. New York: Appleton-Century-Crofts, 1955.

Gitelman, H. M. Legacy of the Ludlow Massacre: A Chapter in American Industrial Relations. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1988.

Gladden, Washington. Recollections. Boston: Houghton Mifflin, 1909.

Goldstein, Judith S. Crossing Lines: Histories of Jews and Gentiles in Three Communities. New York: William Morrow and Co., 1992.

Goodspeed, Thomas Wakefield. A History of the University of Chicago: The First Quarter Century. Reprint. Chicago: University of Chicago Press, 1972 [1916].

Goulder, Grace. John D. Rockefeller: The Cleveland Years. Cleveland: Western Reserve Historical Society, 19 72.

Grant, Ulysses S. Personal Memoirs of U. S. Grant. Ed. E. B. Long. New York: Da Capo, 1982 [1885].

Hannah, Barbara. Jung: His Life and Work. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1976.

Harr, John Ensor, and Peter J. Johnson. The Rockefeller Century. New York: Charles Scribner’s Sons, 1988.

–. The Rockefeller Conscience: An American Family in Public and in Private. New York: Charles Scribner’s Sons, 1991.

Harris, Leon. Upton Sinclair: American Rebel. New York: Thomas Y. Crowell, 1975.

Hawke, David Freeman. John D.: The Founding Father of the Rockefellers. New York: Harper and Row, 1980.

Hays, Samuel P. The Response to Industrialism: 1885–1914. Chicago: University of Chicago Press, 1957.

Hidy, Ralph W., and Muriel E. Hidy. History of Standard Oil Company (New Jersey): Pioneering in Big Business, 1882–1911. New York: Harper and Brothers, 1955.

Hiebert, Ray Eldon. Courtier to the Crowd: The Story of Ivy Lee and the Development of Public Relations. Ames, Iowa: Iowa State University Press, 1966.

«A History of the Rise and Fall of the South Improvement Company». Report of the Executive Committee of the Petroleum Producers’ Union. Lancaster, Pa., 1872. Машинописный документ в HDL.

Howells, William Dean. The Rise of Silas Lapham. Reprint. New York: W. W. Norton and Co., 1982 [1885].

Hoyt, Edwin P. The Whitneys: An Informal Portrait, 1635–1975. New York: Weybright and Talley, 1976.

Hughes, Adella Prentiss. Music Is My Life. Cleveland: World Publishing Co., 1947.

Inglis, William O. «Impressions of John D. Rockefeller». Машинописный документ в AN.

In Memoriam: Mrs. Lucy Henry Spelman—1810–1897. Funeral Services at Forest Hill, September 9, 1897. New York: Knickerbocker Press, 1898.

Innes, Stephen. Creating the Commonwealth: The Economic Culture of Puritan New England. New York: W. W. Norton and Co., 1995.

James, Henry. The American Scene. New York: Charles Scribner’s Sons, 1946 [1907].

James, William. The Correspondence of William James. Vol. 3, William and Henry, 1897–1910. Ed. Ignas K. Skrupskelis and Elizabeth M. Berkeley. Charlottesville: University Press of Virginia, 1994.

–. The Letters of William James. Vol. 2. Ed. Henry James. Boston: Atlantic Monthly Press, 1920.

–. Selected Unpublished Correspondence, 1885–1910. Ed. Frederick J. Down Scott. Columbus: Ohio State University Press, 1986.

Johnson, Arthur M. Winthrop W. Aldrich: Lawyer, Banker, Diplomat. Boston: Graduate School of Business Administration, Harvard University, 1968.

Johnson, Paul E. A Shopkeeper’s Millennium: Society and Revivals in Rochester, New York, 1815–1837. New York: Hill and Wang, 1978.

Jonas, Gerald. The Circuit Riders: Rockefeller Money and the Rise of Modern Science. New York: W. W. Norton and Co., 1989.

Jones, Mary Harris. Autobiography of Mother Jones. Ed. Mary Field Parton. Chicago: Charles H. Kerr and Co., 1925.

–. The Correspondence of Mother Jones. Ed. Edward M. Steel. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1985.

Jowett, John Henry. My Daily Meditation for the Circling Year. New York: Fleming H. Revell Co., 1914.

Joyce, Henry. Tour of Kykuit: The House and Gardens of the Rockefeller Family and a Property of the National Trust for Historic Preservation. Blauvelt, N.Y.: Historic Hudson Valley Press, 1994.

Jung, C. G. Letters. Selected and ed. Gerhard Adler and Anieda Jaffé. Trans. R.F.C. Hull. Vol. 2, 1951–1961. Princeton: Princeton University Press, 1976.

–. Modern Psychology. Notes on Lectures Given at the Eidgenossische Technische Hochschule, Zurich, October 1933 – February 1934. Comp. and trans. from shorthand notes by Elizabeth Welsh and Barbara Hannah. Multigraphed typescript. Zurich, 1934–1942.

–. Nietzsche’s «Zarathustra»: Notes of the Seminar Given in 1934–1939, Vol. 1. Princeton: Princeton University Press, 1988.

Kaplan, Justin. Mr. Clemens and Mark Twain: A Biography. New York: Simon and Schuster, 1966.

Kert, Bernice. Abby Aldrich Rockefeller: The Woman in the Family. New York: Random House, 1993.

Kolko, Gabriel. The Triumph of Conservatism: A Reinterpretation of American History, 1900–1916. Reprint. Chicago: Quadrangle Paperbacks, 1967 [1963].

Lash, Joseph P. Helen and Teacher: The Story of Helen Keller and Anne Sullivan Macy. New York: Delacorte Press, 1980.

Lawson, Thomas W. Frenzied Finance. New York: Ridgway-Thayer, 1906.

Lewis, David Levering. W.E.B. DuBois: Biography of a Race. New York: Henry Holt and Co., 1993.

Lewis, R.W.B. Edith Wharton: A Biography. Reprint. New York: Fromm International, 1985 [1975].

–. The Jameses: A Family Narrative. New York: Anchor Books, 1991.

Link, William A. The Paradox of Southern Progressivism, 1880–1930. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1992.

Lloyd, Henry Demarest. Wealth Against Commonwealth. Reprint. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice, Hall, 1963 [1894].

Lottman, Herbert R. The French Rothschilds: The Great Banking Dynasty Through Two Turbulent Centuries. New York: Crown, 1995.

Lundberg, Ferdinand. The Rockefeller Syndrome. Secaucus, N.J.: Lyle Stuart, 1975.

Lyon, Peter. Success Story: The Life and Times of S. S. McClure. New York: Charles Scribner’s Sons, 1963.

Manchester, William. A Rockefeller Family Portrait: From John D. to Nelson. Boston: Little, Brown, 1958.

Manning, Thomas G. The Standard Oil Company: The Rise of a National Monopoly. Revised by E. David Cronon and Howard R. Lamar. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1962.

Marcus, George E., with Peter Dobkin Hall. Lives in Trust: The Fortunes of Dynastic Families in Late Twentieth-Century America. Boulder, Colo.: Westview Press, 1992.

Marten, Hans-Georg. Rockefeller: L’Homme le Plus Riche du Monde. Trans. Max Roth. Paris: Buchet/Chastel, 1964.

Martin, Sidney Walter. Florida’s Flagler. Athens, Ga.: University of Georgia Press, 1949.

Marty, Martin. Pilgrims in Their Own Land: 500 Years of Religion in America. Boston: Little, Brown, 1984.

McCarthy, Kathleen. Noblesse Oblige: Charity & Cultural Philanthropy in Chicago, 1849–1929. Chicago: University of Chicago Press, 1982.

McCormick, John. George Santayana: A Biography. New York: Alfred A. Knopf, 1987.

McCormick, Richard L. The Party Period and Public Policy: American Politics from the Age of Jackson to the Progressive Era. New York: Oxford University Press, 1986.

McFeely, William S. Grant: A Biography. Reprint. New York: W. W. Norton and Co., 1982 [1981].

McGovern, George S., and Leonard F. Guttridge. The Great Coalfield War. Boston: Houghton Mifflin, 19 72.

McPherson, James M. Battle Cry of Freedom: The Civil War Era. Reprint. New York: Ballantine Books, 1989 [1988].

Mellon, Thomas. Thomas Mellon and His Times. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1994.

Mencken, H. L. My Life as Author and Editor. Reprint. New York: Vintage, 1995 [1992].

–. Prejudices: Fifth Series. New York: Alfred A. Knopf, 1926.

Miller, Nathan. Theodore Roosevelt: A Life. Reprint. New York: William Morrow, Quill, 1992.

Moody, John. The Masters of Capital: A Chronicle of Wall Street. New Haven: Yale University Press, 1919.

Moore, Austin L. «John D. Archbold and the Standard Oil Company». Машинописный экземпляр. AN.

Morris, Joe Alex. Those Rockefeller Brothers: An Informal Biography of Five Extraordinary Young Men. New York: Harper and Brothers, 1953.

Neatby, H. Blair. William Lyon Mackenzie King: 1924–1932: The Lonely Heights. Toronto: University of Toronto Press, 1963.

–. William Lyon Mackenzie King: 1932–1939. The Prism of Unity. Toronto: University of Toronto Press, 1976.

Nevins, Allan. John D. Rockefeller: The Heroic Age of American Enterprise. 2 vols. New York: Charles Scribner’s Sons, 1940.

–. Study in Power: John D. Rockefeller, Industrialist and Philanthropist. 2 vols. New York: Charles Scribner’s Sons, 1953.

Noll, Richard. The Aryan Christ: The Secret Life of Carl Jung. New York: Random House, 1997.

Packard, Roy D. «Informal History of the Standard Oil Company (Ohio) (1870–1911)». 2 vols. Typescript in archives of British Petroleum (Cleveland). July 1958.

Parker, Elizabeth C., ed. The Cloisters: Studies in Honor of the Fiftieth Anniversary. New York: Metropolitan Museum of Art, 1992.

Penrose, Edith T. The International Petroleum Industry. London: George Allen and Unwin, 1968.

Pickersgill, J. W. The Mackenzie King Record: Volume 1, 1939–1944. Toronto: University of Toronto Press, 1960.

Pickersgill, J. W., and D. F. Forster. The Mackenzie King Record: Volume 3, 1945–1946. Toronto: University of Toronto Press, 1970.

–. The Mackenzie King Record: Volume 4, 1947–1948. Toronto: University of Toronto Press, 1970.

Popp, Richard L. The Presidents of the University of Chicago: A Centennial View. Chicago: University of Chicago Library, 1992.

Pringle, Henry F. The Life and Times of William Howard Taft. 2 vols. New York: Farrar and Rinehart, 1939.

–. Theodore Roosevelt: A Biography. New York: Harcourt, Brace and Co., 1931.

Pyle, Tom, as told to Beth Day. Pocantico: Fifty Years on the Rockefeller Domain. New York: Duell, Sloan and Pierce, 1964.

Read, Florence Matilda. The Story of Spelman College. Atlanta. Printed by Princeton University Press, Princeton, N.J., 1961.

Reed, Henry Hope. Rockefeller New York: A Tour. New York: Greensward Foundation, 1988.

Reich, Cary. The Life of Nelson A. Rockefeller: Worlds to Conquer, 1908–1958. New York: Doubleday, 1996.

Roberts, Ann Rockefeller. Mr. Rockefeller’s Roads: The Untold Story of Acadia’s Carriage Roads & Their Creator. Camden. Mc.: Down East Books, 1990.

Rockefeller, John D. Random Reminiscences of Men and Events. Tarrytown, N.Y.: Sleepy Hollow Press and RAC, 1984 [1909].

Rockefeller, John D., Jr., et al. «Addresses to Honor the Memory of Frederick Taylor Gates». Delivered at a meeting of the Rockefeller Institute for Medical Research, May 15, 1929. Отпечатано по частному заказу. Экземпляр в RAC.

Rockefeller, Winthrop. «A Letter to My Son». Машинописный экземпляр. RAC.

Rose, William Ganson. Cleveland: The Making of a City. Kent, Ohio: Kent State University Press, 1990.

Rousmaniere, John. The Life and Times of the Equitable. New York: Equitable Companies, 1995.

Rugoff, Milton. America’s Gilded Age: Intimate Portraits from an Era of Extravagance and Change, 1850–1890. New York: Henry Holt and Co., 1989.

Russell, Bertrand. Freedom Versus Organization, 1814 to 1914. New York: W. W. Norton and Co., 1934.

Sampson, Anthony. The Seven Sisters: The Great Oil Companies and the World They Shaped. Reprint. New York: Bantam Books, 1975 [1973].

Santayana, George. The Letters of George Santayana. Ed. Daniel Cory. New York: Charles Scribner’s Sons, 1955.

–. Persons and Places: The Background of My Life. New York: Charles Scribner’s Sons, 1944.

Schenkel, Albert F. The Rich Man and the Kingdom: John D. Rockefeller, Jr, and the Protestant Establishment. Minneapolis: Fortress Press, 1995.

Schreiner, Samuel A., Jr. Henry Clay Frick: The Gospel of Greed. New York: St. Martin’s Press, 1995.

Schumpeter, Joseph A. Capitalism, Socialism and Democracy. Reprint. New York: Harper Torchbooks, 1950 [1942].

Smith, James Allen. The Idea Brokers: Think Tanks and the Rise of the New Policy Elite. New York: The Free Press, 1991.

Smith, Theodore Clarke. The Life and Letters of James Abram Garfield. Vol. 2, 1877–1882. New Haven: Yale University Press, 1925.

Stampp, Kenneth M. America in 1857: A Nation on the Brink. New York: Oxford University Press, 1990.

Stasz, Clarice. The Rockefeller Women: Dynasty of Piety, Privacy, and Service. New York: St. Martin’s Press, 1995.

Steffens, Lincoln. The Autobiography of Lincoln Steffens. New York: Harcourt, Brace and Co., 1931.

Storr, Richard J. Harper’s University: The Beginnings. Chicago: University of Chicago Press, 1966.

Strickland, Alice. Ormond’s Historic Homes: From Palmetto-Thatched Shacks to Millionaire’s Mansions. Ormond Beach, Fla.: Ormond Beach Historical Trust, 1992.

Sullivan, Mark. Our Times: The United States, 1900–1925. Vol. 3, Pre-War America. New York: Charles Scribner’s Sons, 1930.

Summers, Festus P. Johnson Newlon Camden: A Study in Individualism. New York: G. P Putnam’s Sons, 1937.

Swanberg, W. A. Citizen Hearst: A Biography of William Randolph Hearst. New York: Charles Scribner’s Sons, 1961.

–. Pulitzer. New York: Charles Scribner’s Sons, 1967.

–. Whitney Father, Whitney Heiress. New York: Charles Scribner’s Sons, 1980.

Tarbell, Ida M. All in the Day’s Work: An Autobiography. New York: Macmillan, 1939.

–. The History of the Standard Oil Company. 2 vols. Gloucester, Mass.: Peter Smith, 1963 [1904].

Tolf, Robert W. The Russian Rockefellers: The Saga of the Nobel Family and the Russian Oil Industry. Stanford, Calif.: Hoover Institution Press, 1976.

Twain, Mark. The Autobiography of Mark Twain. With an introduction by Albert Bigelow Paine. Vol. 1. New York: Harper and Brothers, 1924.

–. Mark Twain in Eruption. Ed. Bernard De Voto. New York: Harper and Brothers, 1922.

–. Mark Twain’s Correspondence with Henry Huttleston Rogers, 1893–1909. Ed. Lewis Leary. Berkeley: University of California Press, 1969.

Twain, Mark, and Charles Dudley Warner. The Gilded Age: A Tale of Today. Garden City, N.Y.: Nelson Doubleday, n.d. [1873].

Veblen, Thorstein. The Instinct of Workmanship and the State of the Industrial Arts. Reprint. New York: Augustus M. Kelley, 1964 [1914].

–. The Theory of the Leisure Class: An Economic Study of Institutions. Reprint. London: George Allen and Unwin, 1924 [1899].

Wacker, Grant. Augustus H. Strong and the Dilemma of Historical Consciousness. Macon, Ga.: Mercer University Press, 1985.

Wall, Bennett H., and George S. Gibb. Teagle of Jersey Standard. New Orleans: Tulane University Press, 1974.

Wall, Joseph Frazier. Andrew Carnegie. New York: Oxford University Press, 1970.

Walska, Ganna. Always Room at the Top. New York: RichardR. Smith, 1943.

Weber, Max. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. Trans. Talcott Parsons. Reprint. New York: Charles Scribner’s Sons, 1958 [1920].

Wells, H. G. The Work, Wealth and Happiness of Mankind. London: William Heinemann, 1934.

White, William Allen. The Autobiography of William Allen White. New York: Macmillan, 1946.

Wiebe, Robert H. The Search for Order: 1877–1920. New York: Hill and Wang, 1967.

Wilson, Ella Grant. Famous Old Euclid Avenue of Cleveland. Privately printed, 1937. Экземпляр в Историческом обществе Западного резерва.

Winkelman, B. F. John D. Rockefeller: The Authentic and Dramatic Story of the World’s Greatest Money Makerand Money Giver. Philadelphia: Universal Book and Bible House, 1937.

Winkler, John K. John D.: A Portrait in Oils. New York: Blue Ribbon Books, 1929.

Yergin, Daniel. The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power. Reprint. New York: Simon and Schuster, Touchstone, 1993 [1991].

Zweig, Phillip L. Wriston: Walter Wriston, Citibank, and the Rise and Fall of American Financial Supremacy. New York: Crown, 1995.

Избранные статьи

Ammann, Emile. «Driving Miss Edith». Spring 52: A Journal of Archetype and Culture, (1992).

Archbold, John D. «The Standard Oil Company: Some Facts and Figures». Saturday Evening Post, December 7, 1907.

Atwood, Albert W. «The Rockefeller Fortune». Saturday Evening Post, June 11, 1921.

Ballinger, Willis J. «The Man Who Saved an Industry». Nation’s Business, April 1931.

Bedford, Edward T. «Human Side of John D. in Early Days of Standard Oil». Boston Herald, July 3, 1927.

–. «My Partner, John D.» Reader’s Digest. April 1927.

Briggs, H. M. «An Intimate View of John D. Rockefeller». The American Magazine, November 1910.

Chenoweth, Austin K. «Rockefeller». Middletown (Conn.) Press, April 23, 1922.

Churchill, Winston. «An Appraisal of John D. Rockefeller». St. Louis Post-Dispatch, July 8, 1936.

«Circular Letter Regarding Freight Rates on Oil, and Past and Present Discriminations in Favor of the Standard Oil Trust». Privately printed in Cleveland, Ohio, by Scofield, Shurmer, and Teagle, August 23, 1888.

Couch, W. S. «Rockefeller Urges National Development». Cleveland Plain Dealer, October 4 and 7, 1906.

Davis, Aaron. «The Responsibility of Wealth». Saturday Evening Post, May 23, 1925.

«Death of Mr. Rockefeller Recalls His Many Benefactions to Spelman». Spelman Messenger, May 1937.

Decker, Norman. «Neighbor Recalls Rockefeller’s Boyhood in the Hill Country». New York Herald Tribune, June 3, 1928.

«Father and Five». Newsweek, April 28, 1958.

«First Ledger of a Successful Man of Affairs». Dunbar News, April 23, 1930.

Fistere, John Cushman. «The Rockefeller Boys». Saturday Evening Post, July 16, 1938.

«Follow the Ball and Don’t Talk Too Much – John D». Salt Lake City Tribune, April 27, 1919.

Forbes, B. C. «John D. Rockefeller Tells How to Succeed». Forbes, September 29, 1917.

Fox, J. Dewitt. «How John D. Rockefeller Lived to Be 97!» These Times, December 1956.

Giddens, Paul H. «“The Search for a New Illuminant and Lubricant». Titusville (Pa.) Herald, August 27, 1980.

–. «True Significance of the Drake Well». Titusville (Pa.) Herald, August 27, 1980.

–. «Why Ida M. Tarbell Wrote History of Standard Oil Company». Titusville (Pa.) Herald, August 27, 1980.

Gilcreest, Edgar Lorrington. «Rockefeller, Osler and Welch». The Argonaut, June 16, 1937.

«The Good Man». Time, September 24, 1956.

Gordon, John. «John D. Rockefeller’s Right Hand: H. H. Rogers of Standard Oil». Chicago Tribune, October 23, 1904.

Heilbroner, Robert. «The Grand Acquisitor». American Heritage, December 1964.

Hellman, Geoffrey T. «Out of the Cocoon on the Fifty-sixth Floor». The New Yorker, November 4, 19 72.

«History of Spelman Seminary». The Home Mission Monthly, October 1895.

«History of Spelman Seminary». Spelman Messenger Supplement, April 1891.

«The Human Side of John D. Rockefeller». Woman’s Home Companion, January 1907.

«John D. Rockefeller». New York Weekly World, April 2, 1890.

«John D. Rockefeller Discusses Big Questions». New York Sun, January 11, 1914.

«John D. Rockefeller’s Pocantico Estate». The Country Calendar, November 1905.

Jones, Roger M. «The Rockefeller Fleet». Inland Seas – Quarterly Bulletin of the Great Lakes Historical Society, July 1947.

Kelly, Fred C. «Tales of Rockefeller». The World, May 31, June 7, 14, 21, and 28, and July 5, 1925.

«The King of the Oil Trade». New York Sun, November 30, 1878.

Lewis, Alfred Henry. «Owners of America: John D. Rockefeller». Cosmopolitan, November 1908.

Lippmann, Walter. «“Mr. Rockefeller on the Stand». The New Republic, January 30, 1915.

Lloyd, Henry Demarest. «Story of a Great Monopoly». Atlantic Monthly, March 1881.

Macdonald, A. B. «How I Found the Lost Father of John D. Rockefeller». Kansas City (Mo.) Star, May 30, 1937.

March, F. O. «The Human Side of John D. Rockefeller». Leslie’s Weekly, May 16, 1907.

Mayo, Earl. «John D. Rockefeller – The World’s First Billionaire». Human Life, April 1905.

McCormick, Edith, as told to Mary Dougherty. «Life as It Seemed to Me». New York Evening Journal, August 30–31, 1932.

McGuire, William. «Firm Affinities: Jung’s Relations with Britain and the United States». Journal of Analytical Psychology 40 (1995).

Miller, Ernest C. «Ida Tarbell’s Second Look at Standard Oil». Western Pennsylvania Historical Magazine 39 (Winter 1956).

«Millions to Spend and the Brains to Spend Well». New York Daily Tribune, February 17, 1907.

Montague, Gilbert Holland. «History of the Standard Oil Company». North American Review, September 1905.

Morrow, James B. «Standard Oil’s First Rebate: Henry M. Flagler Tells How He Got It from President Scott». New York Daily Tribune, December 23, 1906.

Nevins, Allan. «Letter to the Editor About Henry Demarest Lloyd». American Historical Review 50 (April 1945).

«New Facts About Oil King’s Father Told by Partner». The World, March 1, 1908.

Norden, Van. «Rockefeller: Man or Monster?» The World Mirror; January 1909.

Patteson, Suzanne Louise. «At Home with the Rockefellers in the Seventies». Cleveland Plain Dealer, February 12, 1922.

Paulson, F. M. «The House by the Side of the Road». The Sohioan, October 1947.

Ralph, Julian. «John Davison Rockefeller». Cosmopolitan, May 1902.

Randall, S. E. «A Square Deal for John D. Rockefeller». Leslie’s Weekly, September 20, 1906.

Roan, Leonard. «Atlanta Knows the Real John D.». The Atlanta Georgia, February 12, 1922.

Rockefeller, John D. «Giving Away Money». Farm and Fireside, January 6, 1917.

«Rockefeller Sees No Portent of Disaster». The New York Times, October 20, 1907.

«The Rockefeller Story». New York Daily News, August 23, 1959.

Rose, Kenneth W. «Why Chicago and Not Cleveland? The Religious Imperative Behind John D. Rockefeller’s Early Philanthropy, 1855–1900». Машинописный эземпляр. RAC.

Sandage, Scott. «‘I do so long to save my husband’: Ruined Men and Desperate Wives in Nineteenth-Century America,» presented at the annual meeting of the Organization of American Historians Conference, Washington, D.C., March 1995.

Schmitt, J. P. «John D. Rockefeller as He Is and the Lesson His Life Teaches». New Yorker Echo, May 30, 1908.

«Secret Double Life of Rockefeller’s Father Revealed by The World». The World, February 2, 1908.

«Standard Oil Company (N.J.) Passes Half-Century Mark». Oil, Paint and Drug Reporter, January 19, 1920.

«The Standard Oil Melons». The Literary Digest, October 28, 1922.

Stapleton, Darwin H. «Religion, Reform, Race and Rockefeller: Cleveland History Viewed Through the Lens of Philanthropy». Машинописный эземпляр. RAC.

Steffens, Lincoln. «Rhode Island: A State for Sale». McClure’s Magazine, February 22, 1905.

Tarbell, Ida M. «John D. Rockefeller: A Character Study». McClure’s Magazine, July and August 1905.

–. «The Oil Age». McClure’s Magazine, November 1924.

Train, Arthur. «Rockefeller Challenges Capital». Hearst’s International, July 1923.

Vandegrift, Josephine. «Brooklyn Citizen Writer Spends a Week with John D. Rockefeller on Vacation». Brooklyn Citizen, March 4, 1923.

Wallis, Louis. «Mr. Rockefeller’s Dilemma». Harper’s Weekly, November 8, 1913.

Ware, Louise. «The Rockefeller Benefactions». Seminar Report, May 20, 1937.

Waters, Deborah Dependahl. «Guide to the Rockefeller Rooms». Typescript. The Museum of the City of New York, April 1993.

«What Rockefeller Thinks of Rockefeller». The World, March 7, 1915.

«What the Town That Makes Him Shudder Thinks of John D. Rockefeller». The World, November 1, 1903.

White, Clarice F. «Over Fifty Years a Cleveland Doctor». Cleveland Plain Dealer, December 7, 1919.

Williamson, Samuel T. «The Rockefeller Boys». The New York Times Magazine, April 9, 1939.

Wills, Garry. «Sons and Daughters of Chicago». New York Review of Books, June 9, 1994.

Wilson, George, and N. W. Winkelman. «Generalized Alopecia». Journal of the American Medical Association, May 8, 1926.

Winkler, John K. «“otes on a Well-Known Citizen». The New Yorker, January 22 and 28, 1927.

Woodbury, Charles J. «Rockefeller and His Standard: Some of the Unwritten Rules He Enforced». Saturday Evening Post, October 21, 1911.

Content

Рональд Черноу
Титан. Жизнь Джона Рокфеллера

Предисловие

Вступление: ядовитый язык

Глава 1 Мошенник

Глава 2 Огни пробуждения

Глава 3 Обречен стать богатым

Глава 4 Крещение в коммерции

Глава 5 Аукцион

Глава 6 Поэзия века

Глава 7 Улица миллионеров

Глава 8 Конспираторы

Глава 9 Новый монарх

Глава 10 Сфинкс

Глава 11 Святое семейство

Глава 12 Мятеж на Нефтяных месторождениях

Глава 13 Престол империи

Глава 14 Кукловод

Глава 15 Похороны вдовы

Глава 16 Вопрос доверия

Глава 17 Флагманы эрудиции

Глава 18 Заклятый враг

Глава 19 Дофин

Глава 20 Публика «Стандард Ойл»

Глава 21 Энтузиаст

Глава 22 Ангел мщения

Глава 23 Вера безумцев

Глава 24 Специальный миллионерский

Глава 25 Старый чудак

Глава 26 Самый богатый в мире беглец

Глава 27 Судный день

Глава 28 Трест благотворительности

Глава 29 Бойня

Глава 30 Интроверт и экстраверт

Глава 31 Исповедь

Глава 32 Династическая преемственность

Глава 33 Прошлое, настоящее, будущее

Глава 34 Наследники

Глава 35 Увидимся на небесах

Благодарности

Примечания

Библиография

Избранные статьи