Чак Паланик

На затравку: моменты моей писательской жизни, после которых все изменилось

Chuck Palahniuk

Consider This

Moments in My Writing Life after Which Everything Was Different

Печатается с разрешения автора при содействии его литературных агентов ICM Partners.

© Chuck Palahniuk, 2020

Школа перевода Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Тому Спэнбауэру с благодарностью и уважением

От автора

В этой книге вы найдете советы и истории многих выдающихся людей. Их имена я обязательно упоминаю в тексте, но двоих хочу указать здесь: это Уэс Миллер, который редактировал мою рукопись для издательства «Гранд централ», и Скотт Элли, который вычитал ее годом ранее и нашел художника-иллюстратора для татуировок с цитатами. Без помощи этих людей книга получилась бы куда менее полезной.

Отдельную порцию благодарностей заслужили Сара Рейнхарт – она помогала мне работать с иллюстрациями, и художник Тоби Линвуд из портлендской студии «Тату 34». Захотите сделать себе татуировку, не бейте что попало. Обратитесь к Тоби.

Предисловие

Большую часть жизни я не следил за состоянием своих счетов и горько за это поплатился – когда узнал, сколь мало мне удалось скопить. Какой мизер я нажил за долгие годы.

Пока чеки проходили, я даже не пытался выяснить, сколько именно жалких грошей лежит на моем счету. По той же причине я откладывал работу над этой книгой – боялся узнать, какое ничтожное количество полезной информации я способен предложить читателю. Каким тупицей остаюсь после стольких лет неустанного писательского труда.

Образование у меня кухонное высшее, а получал я его главным образом на кухнях таких писателей и редакторов, как Андреа Карлайл, Том Спэнбауэр, Сюзи Вителло и Челси Кейн. Учусь я с 1988 года по сей день. Ни диплома, ни выпускного мне не светит.

Сначала я записался на курсы писательского мастерства к Андреа. Вместе со мной их посещали другие славные люди. Спустя пару лет Андреа отвела меня в сторонку – на той неделе я как раз сдал ей сцену с описанием полового акта: молодой человек занимается любовью с медленно сдувающейся резиновой куклой из секс-шопа (кстати, пятнадцать лет спустя эта сцена вошла в роман «Снафф») – и сообщила от имени остальных участников семинара, что мое творчество их пугает. Им неспокойно рядом со мной. В утешение Андреа предложила поучиться у другого писателя, Тома Спэнбауэра, недавно переехавшего в Портленд из Нью-Йорка.

Том. У Тома все было иначе. Мы встречались в заброшенном доме, который он купил с целью отремонтировать и привести в порядок. Нарушая требование желтой таблички «НЕ ВХОДИТЬ. ОПАСНО», пришпиленной к двери, мы уже чувствовали себя уголовниками. Бывший хозяин дома затянул стены прозрачным целлофаном и поддерживал внутри теплую влажную атмосферу, необходимую для его обширной коллекции орхидей. Дом прогнил насквозь: далеко не все половицы могли выдержать человеческий вес. Писательница Моника Дрейк вспоминала, как впервые приехала к Тому на занятие и обнаружила, что оба крыльца развалились. Она бродила вокруг дома и пыталась понять, как ей подобраться к дверям, висевшим высоко над захламленным и заросшим сорняками двориком. С тех пор этот немыслимый прыжок над битым стеклом и ржавыми гвоздями всегда символизировал для нее трудности, которые необходимо преодолеть начинающему писателю на пути к профессионализму.

Том сказал, что расчистка двора от ежевичных зарослей и мусорных куч сплотит нашу команду. Мало было приносить ему работы на проверку; по выходным он обязал нас копаться в ржавых консервных банках и кошачьих трупах, сгребать это все в мешки и вывозить на свалку. Что мы, двадцатилетние, знали тогда о жизни? На обед Том делал нам клеклые сэндвичи с тунцом.

Сами занятия проходили в чуть более традиционном ключе. Именно что «чуть». Если у кого-нибудь случался творческий затык, Том мог погадать нам на китайской книге перемен «И-цзин» или порекомендовать своего любимого ясновидящего из Сиэтла. Он приглашал на занятия других писателей – Питера Кристофера и Карен Карбо, например, – которые учили нас тому, чему он научить не мог. Это была не столько учеба, сколько диалог, и мне хочется, чтобы моя книга тоже стала таким диалогом. Я делюсь в ней не только собственными соображениями, но и опытом своих учителей и их учителей, вплоть до пещерного человека. Эту книгу можно сравнить с цветочной гирляндой, уходящей в прошлое и будущее, – на веревочку нанизаны наблюдения нескольких поколений писателей. Кто-то должен был их упорядочить и собрать воедино, так пусть это буду я.

Впрочем, меня терзают сомнения.

Я решился на создание этой книги после Худшего Писательского Семинара В Истории Человечества. Вел его один редактор с западного побережья, который общается со студентами по электронной почте. В своих глянцевых рекламных буклетах он предстает эдаким Редактором от Бога и перечисляет имена множества легендарных писателей, которых вытащил из болота безвестности и привел к славе.

Желающие приобщиться к великой мудрости должны были заранее перевести на счет Редактора от Бога несколько тысяч долларов. А тот заявлялся на три дня в принимающий город, селился в самом роскошном отеле и проводил занятия в конференц-зале. Понятное дело, что такие мастер-классы могли позволить себе лишь состоятельные люди. В основном жены бизнесменов и парочка университетских профессоров для разнообразия. Ну, и я. Учеба строилась следующим образом: ученики собирались вместе и по очереди зачитывали вслух свои работы. Редактор от Бога тяжко вздыхал и просил собравшихся прокомментировать услышанное. И так все три дня.

Подобная стратегия позволяла ученикам почувствовать себя умными, а Редактору от Бога – тянуть время и ничего не делать. Мнений о своей работе ученики получали с лихвой, а практических советов не получали вовсе. Оппоненты схлестывались не на жизнь, а на смерть; в ходе долгих оживленных прений Редактор от Бога обновлял списки адресатов, проверял сообщения на телефоне и мудро кивал.

За минуту до конца семинара Редактор вносил свою лепту, произнося какую-нибудь сакраментальную фразу в духе: «Вы проявили себя внимательным и тонким наблюдателем, так держать. Эта работа может лечь в основу романа». Или: «В вашем творчестве чувствуются задатки [тут вставить имя какого-нибудь покойного писателя, которого якобы открыл и вознес на вершину славы наш Редактор: Хемингуэй, Фолкнер, Гарриет Бичер-Стоу]. Прошу вас, продолжайте писать».

Потом все радостно жали друг другу руки и льстили напропалую. К обеду воскресенья Редактор от Бога успевал погладить по головке каждого из двадцати пяти учеников, не предоставив нам ни крупицы полезной информации, и покидал город с сорока тысячами долларов в кармане.

Поучаствовав в этом безобразии, я и задумал написать книгу. Когда-нибудь. Жесткое, но справедливое практическое руководство для молодого писателя, в котором будет масса практических советов – больше, чем на семинарах дюжины гуру, дерущих втридорога за свои секреты писательского мастерства. Однако я в сомнениях.

Главным образом мне не дают покоя мертвецы. Вспоминая тех, кто мне помогал, – книготорговцев и коллег-писателей, – я сознаю, что многих уже нет с нами. Я рад, что знаком с таким количеством прекрасных людей, но у этой медали есть обратная сторона: я часто хожу на похороны. В книге мне придется отдать дань уважения многим покойникам. А это очень непростое и невеселое дело.

Еще мне мешает мысль о своем лучшем учителе. Увы, когда я это пишу, Том Спэнбауэр больше не учит писательскому мастерству. Говорит, что чувствует себя мошенником. Тридцать лет подряд он свято верил, что простые люди – ребята из простых семей, которые каждый день ходят на самую обычную работу, – способны писать великие книги. Многие из его учеников стали успешными авторами, включая Монику Дрейк, Стевана Оллреда, Джоанну Роуз, Дженнифер Лаук и меня. Однако его собственный писательский дар зачах, и потому он считает себя не вправе учить людей.

Есть еще один фактор. Здоровье Тома оставляет желать лучшего. Но это слишком личная тема, и я не хочу ее здесь поднимать.

Том поделился с учениками массой эффективных литературных приемов, которые позволяют любому писать лучше – причем сразу. Сам он многому научился у знаменитого редактора и писателя Гордона Лиша. Том показывал людям – пока еще читателям, как равняться на величайших авторов. Он знакомил своих учеников с редакторами и агентами. Все это он делал у себя в заброшенном доме начиная с 1990 года, беря за занятие по двадцать долларов с человека. При этом ему хватает совести переживать, что у его учеников мало шансов на выживание в мире литературы.

А теперь вспомните Редактора от Бога, мастер-классы которого стоили тысячи долларов и который плевать хотел на своих учеников. Он общался с людьми в течение трех дней, заверял их, что они гении и весь книгоиздательский мир вот-вот ляжет к их ногам, а потом исчезал – и больше никто его не видел.

В этой книге я хочу быть пессимистом.

Если уж вы решили посвятить жизнь писательству, никакие мои слова вас не остановят. А если нет, никакие мои слова не сделают из вас писателя.

* * *

Итак, если бы вы пришли ко мне и попросили научить вас всему, что я умею, я сообщил бы вам, что книжная индустрия вот-вот отбросит коньки. По мнению Брета Истона Эллиса, литературный роман как культурное явление давно отжил свое. Вы опоздали. Пираты уничтожили наши шансы на достойный заработок. Те, кто раньше читал, теперь смотрят кино, сериалы и играют в компьютерные игры. Я сказал бы вам: «Сынок, иди-ка ты лучше домой».

Человек не рождается писателем. Рассказчиком – да. Но становясь автором, вы начинаете искать других писателей, как вампир Энн Райс искал себе подобных. Вам нужен ментор. В этом смысле мне повезло. Мою первую книгу одобрили четыре замечательных писателя: Роберт Стоун, Кэтрин Данн, Том Джонс и Барри Ханна. Помню, как подкарауливал их под видом молодого автора, желающего выразить свою признательность. Стоун приехал в Портленд на круглый стол, посвященный творчеству Зельды Фицджеральд. Когда мы встретились в гостинице «Хисман», он сказал: «Проверку временем проходит только гранит. И слова».

В каком-то смысле эта книга – памятный альбом, посвященный моей писательской судьбе. Здесь найдется место разным историям: начиная с того, как я бродил по барселонскому блошиному рынку с Дэвидом Седарисом, и заканчивая встречей в «Коньяке» с Норой Эфрон за несколько месяцев до ее смерти. Про эпизодическую переписку с Томом Джонсом и Айрой Левиным тоже расскажу. Да, в свое время я подкараулил немало менторов – и у всех клянчил советы.

Роберт Стоун

Таким образом, если после первого разговора вы все же вернетесь ко мне и попросите научить вас уму-разуму, я скажу, что писателю мало иметь талант и навыки. Знавал я немало даровитых писателей, которые не удосужились закончить ни один проект. И тех, чьи блестящие идеи так и не увидели свет. А еще тех, кто написал одну-единственную книгу и был настолько разочарован процессом, что больше не вымучил из себя ни строчки. Я бы вспомнил слова Джой Уильямс, которая считает, что писателю необходимо иметь живой ум, чтобы родить блестящую идею, а также упертость и терпение, чтобы изучить материал, навести все необходимые справки, набрать текст, вычитать его раза два, потом просмотреть гранки, дать сотню интервью и написать пару промоматериалов, а в конце концов объездить дюжину городов с автограф-сессиями и подписать тысячи и десятки тысяч экземпляров новой книги…

Потом я скажу вам: «Все, кыш с моего крыльца».

А вот если вы вернетесь в третий раз, я скажу: «Сынок… Не говори, что я тебя не предупреждал».

Открытка из тура

Боб Молл здорово меня напугал. Этот коротышка с копной белых волос и длинными моржовыми усами владел книжным магазинчиком на 23-й авеню в Портленде, штат Орегон, и был основателем Тихоокеанской северо-западной ассоциации книготорговцев. Если вы начнете зарабатывать на хлеб писательским трудом, вы узнаете, что региональные ассоциации книготорговцев могут быть очень полезны. В августе 1996-го, когда «Бойцовский клуб» вышел в твердой обложке, я приехал подписывать книги в магазин Боба. Он отвел меня в сторонку и сказал: «Сынок…»

Мне было тридцать четыре, и я по-прежнему пахал на заводе «Фрейтлайнер тракс». В сборочный цех иногда заглядывали представители фирм-поставщиков – «Рокуэлл», «Камминс дизель», «Джейкобс энджин брейкс» – и, чтобы нас подмаслить, приносили пончики. На столе лежали картонные розовые чемоданы с аппетитными кругляшами: баварский крем и джем, цветная глазурь, сахарная обсыпка и кокосовая стружка… Мои коллеги придумали розыгрыш: с помощью плунжерного шприца заполнить несколько пончиков смазкой, а потом спрятаться за корзинами с запчастями и поджидать жертву. Рано или поздно кто-нибудь подходил, брал паленый пончик и откусывал от него добрый кусок. Смешно было всегда.

В 1986 году я получил диплом журналиста. Множество моих коллег по сборочному цеху имели точно такой же диплом. Мы шутили, мол, факультету журналистики Орегонского университета впору учить студентов сварке (потому что операторам конвейера, умевшим варить, платили дополнительные три доллара за каждый час смены).

После первого промотура в поддержку «Бойцовского клуба» я попрощался с мечтой уйти с завода. В сиэтловский магазин «Барнс энд Ноубл» на встречу с вашим покорным слугой пришли два человека. А в Сан-Франциско, куда меня два часа везли на машине, не пришел никто. На это я убил неделю отпуска – после чего вернулся в Портленд собирать грузовики на заводе «Фрейтлайнер тракс».

В книжном на 23-й авеню Боб сказал мне:

– Если хочешь сделать достойную карьеру, надо писать по книге в год. Никогда не тяни больше шестнадцати месяцев, потому что спустя шестнадцать месяцев люди перестанут приходить и спрашивать, не вышла ли у тебя новая книжка.

По книге в год, ясно. Жребий был брошен.

Боб знал, что говорит. Писательский труд – это вам не малый бизнес, где нужно иметь лицензию и… все остальное. Однажды, к слову, мне позвонили из администрации города и попросили выслать им перечень имеющегося на складе инвентаря. Я объяснил, что пишу книги и мой инвентарь – это идеи. Тогда они спросили, есть ли у меня на столе карандаши и ручки. Ну да, говорю. Отлично, вот пересчитайте все карандаши и ручки у себя на столе, сказали они, и пришлите нам перечень. Они не шутили. Я тоже не шучу. И Боб не шутил.

– Да, и вот что, – сказал мне Боб, – не налегай на запятые. Народ терпеть не может предложения с кучей запятых. Пиши покороче. Читатель такое любит.

Боб потом ушел на пенсию и переехал на Кейп-Код. Он был ярым фанатом «Ред Сокс». И да, он умер.

Книжный на 23-й авеню закрылся.

Покойся с миром, Боб Молл. Да пребудет одна из твоих многих, многих могил навеки в моей памяти.

Текстуры

Что ж, начнем.

Считайте, что ваша история – это поток информации. В идеале она представляет собой последовательность часто меняющихся ритмов. А писатель – это диджей, миксующий треки.

Чем больше у вас в запасе разнообразной музыки – винила, на котором вы можете играть, – тем выше вероятность, что ваша публика пустится в пляс. Надо иметь как можно больше фишечек для управления настроением. Можно слегка успокоить народ, а потом опять довести до предела. Но надо постоянно вносить разнообразие, менять, модифицировать поток информации, чтобы он всегда казался свежим, современным и держал читателя на крючке.

Своему ученику я рассказал бы про разные текстуры, имеющиеся в нашем распоряжении. Для наглядности приведу несколько примеров.

Когда рассказываете историю, подумайте, не подмешать ли в нее что-нибудь из этого списка.

ТЕКСТУРЫ: ТРИ ВИДА КОММУНИКАЦИИ C ЧИТАТЕЛЕМ

Описание: Человек входит в бар.

Указание: Войди в бар.

Восклицание (звукоподражание): Эх!

В художественной литературе чаще всего используется описание, но хороший рассказчик умеет миксовать. Например: «Человек входит в бар и заказывает «Маргариту». Что может быть проще? Три части текилы, две части трипл-сека и одна – сок лайма. Льешь это все в стакан на лед и – вуаля! – «Маргарита» готова».

Используя все три вида коммуникации с читателем, мы получаем легкий и естественный текст в разговорном стиле. Описания в сочетании с указаниями, сдобренные звуковыми эффектами и восклицаниями, – именно так говорят живые люди.

Указания – это обращение напрямую к читателю, верный способ сломать четвертую стену. Глаголы активны и напористы. «Ходи только так». Или «Ищите красный дом на Оушен-авеню». К тому же указания подразумевают, что мы делимся некой полезной информацией, то есть повышают наш писательский авторитет. Вспомним роман Норы Эфрон «Оскомина», текст которого перемежается рецептами.

В рассказе «Кишки» я растягиваю указания на целый абзац: «…Если хотите узнать, каковы ваши кишки на ощупь, купите пачку естественных презервативов из кожи, которые делают из слепой кишки ягнят. Достаньте один, разверните. Набейте его арахисовым маслом. Намажьте вазелином и подержите под водой. Потом попробуйте его разорвать»[1]. Такой переход от подробного описания событий к указаниям создает дополнительное напряжение, поскольку действие на секунду прерывается. Ну а потом – бах! – и мы снова в гуще событий.

Безусловно, большая часть ваших текстов будет состоять из описаний, однако не бойтесь время от времени сдабривать их указаниями. Звуковые эффекты тоже необязательно ограничиваются «бумсами» и «бахами» из комиксов. В романе «Пигмей» я использовал их всякий раз, когда мне нужно было подчеркнуть конец эпизода: «Долго-долго клетушка сиди, затем туалет встань пойди – чпок! – тромб головная мозг вырубай»[2]. Прерывая поток информации коротким звукоподражанием, мы усиливаем эффект от написанного.

Под конец расскажу, как однажды, когда я учился на первом курсе, мы с группой стояли в коридоре перед кабинетом немецкого, и один парень в красках описывал недавно произошедший с ним случай: «…и вот мы на скорости входим в затяжной поворот – ви-и-иу, вру-у-ум! – и пролетаем мимо копов…»

Одна девчонка наклонилась ко мне и прошептала: «Почему мужчины всегда используют звукоподражания, рассказывая историю, а женщины нет?»

Прекрасное наблюдение. Мотайте на ус.

Писателям любого пола следует использовать все три вида коммуникации с читателем. Три части описаний. Две части инструкций. Одна часть звукоподражаний. Смешать, но не взбалтывать.

ТЕКСТУРЫ: МИКСУЕМ ПОВЕСТВОВАНИЯ ОТ ПЕРВОГО, ВТОРОГО И ТРЕТЬЕГО ЛИЦА

Вспомните какой-нибудь хороший анекдот.

«Вчера прихожу в бар. Ну знаешь, как это бывает. Заходишь в бар, а там за стойкой бармен, в зале игровой автомат какой-нибудь. Простому парню много для счастья не надо. Никто не хочет после работы зайти в бар и увидеть, что коктейли готовит пингвин…»

В разговоре мы то и дело переключаемся с первого лица на второе и третье. Эта постоянная смена помогает установить авторитет и доверительные отношения с читателем. Например, «прихожу в бар» внушает доверие – мы понимаем, что слышим рассказ из первых уст. Второе лицо – «знаешь», «заходишь» – помогает вовлечь читателя в происходящее, делает его соучастником. И переход к третьему лицу («Простому парню много не надо») позволяет автору немного расслабиться, сбавить темп, перевести внимание с конкретного «я» на абстрактного «парня».

Пожалуй, можно считать, что первое лицо имеет самый большой авторитет, так как нам есть на кого свалить ответственность за происходящее (чего не сделаешь, когда повествование ведет некое третье лицо, всеведущий и богоподобный автор-пророк). Повествование во втором лице – редкая форма и почти никогда не встречается в чистом виде. Джей Макинерни умело использовал этот прием в романе «Яркие огни, большой город». Он имеет гипнотический эффект, но вместе с тем коварен: если сюжет провисает или история слишком затянута, постоянное обращение к читателю может раздражать.

Штука в том, что, если вы пытаетесь вести повествование сразу в трех режимах, все равно саму историю вы будете рассказывать от первого лица. И даже сочетание только последних двух точек зрения предполагает наличие постороннего автора-повествователя. В тех же «Ярких огнях» повествование идет во втором лице, однако автор у него все-таки есть – кто-то ведь описывает происходящее.

В этой книге я часто буду подмечать то, что хорошие писатели делают интуитивно.

Своему ученику я посоветовал бы свободно переключаться между тремя режимами повествования. Не постоянно, а с умом, когда это необходимо, чтобы установить доверительные отношения с читателем и задать нужный темп.

ТЕКСТУРЫ: БОЛЬШОЙ И МАЛЕНЬКИЙ ГОЛОС

Этот приемчик вы встречали миллион раз. Когда Кэрри Брэдшоу сидит за ноутбуком и пишет свою колонку… Когда Джейн Фонда откровенничает с психиатром в фильме «Клют»… на сцену выходит большой голос.

Камера – это маленький голос. Закадровый рассказчик – это большой голос.

Маленький голос (так называемый «ангел-живописатель») просто показывает происходящее, шаг за шагом, минута за минутой. Большой голос это происходящее комментирует.

Маленький голос объективен: он передает запахи, звуки, вкусы, фактуры, описывает действия. Большой просто размышляет.

Маленький голос предоставляет нам факты. Большой раскрывает их смысл – или, по крайней мере, дает субъективную трактовку событий.

В большинстве историй используются оба голоса. В «Звездном пути» большой голос – это бортовой журнал. В «Танце-вспышке» – исповедальня в церкви. В фильме «Социальная сеть» происходящее разъясняется в сценах дачи показаний. То и дело какой-нибудь персонаж обсуждает свою жизнь с психотерапевтом, пишет дневник или письмо, уходя при этом от приземленной реальности и обыденных глаголов действия. Он начинает задавать риторические вопросы от имени читателя, а-ля Кэрри Брэдшоу: «Неужели мне одной не нравится анальный секс?» Эми Адамс в «Чистке до блеска» общается с покойной матерью на гражданских радиочастотах. Маргарет спрашивает Бога: «Ты здесь?» Шарлиз Терон в «Бедной богатой девочке» справляется с жизненными невзгодами, с головой уходя в написание книг для подростков и от имени подростка.

В своих произведениях я обычно ввожу большой голос посредством нехудожественных форм, которые черпаю из жизни персонажа. В «Невидимках» это «открытки из будущего», которые герои пишут и выбрасывают. В «Уцелевшем» – черный ящик падающего самолета. В «Удушье» – записи четвертой ступени, дневник бывшего «наркомана от секса». Роман с них начинается, а затем быстро переходит к действию.

Учтите, что большой голос – не самый эффективный способ зацепить читателя с первых страниц. В «Великом Гэтсби» Фитцджеральд посвящает большую часть первой главы пространному описанию разбитого сердца рассказчика. То же самое мы видим в начале «Стеклянного зверинца». Авторы обеих книг пожелали сразу пояснить, что все описываемые далее события – в прошлом. Они просят читателя посочувствовать рассказчику, который оплакивает свою утраченную невинность. И лишь потом пускаются в подробнейшие флешбэки, рассказывая, как именно было разбито их сердце.

Да, викторианцы любили украсить фасад романа эдаким «крыльцом». «Это было лучшее из всех времен, это было худшее из всех времен»… Бла-бла-бла. Увы, в наши дни никто на такой зачин не поведется. Уж прости, Ник Каррауэй, сегодня мало какой читатель станет слушать причитания женоподобного юноши о том, как ему разбили сердечко.

В современном мире правильней начать с места в карьер – герой находит труп или убегает от зомби. Не с большого, а с маленького голоса. Вините в этом кино, если угодно пресловутый экшен – остросюжетные сцены, цепляющие внимание зрителя. Том Джонс однажды сказал мне: «Как ни крути, экшен – это сила». Он увлекает. И кстати, зарубежные переводчики будут носить вас на руках за использование глаголов действия. Как и экшен в боевиках, глаголы в литературе одинаково хорошо работают на всех языках. Поцелуй – это по-прежнему поцелуй. А вздох – всего лишь вздох.

Ко второй сцене или второй главе можете рискнуть и аккуратно ввести большой голос. Помните: сначала Индиана Джонс расхищает гробницу и скрывается бегством, несясь мимо ядовитых змей и разлагающихся трупов. Змеи, скелеты и отравленные дротики вызывают у человека физиологическую реакцию, адреналин зашкаливает – вот тут можно и нудную лекцию включить. Болтовня для завязки хороша только в порнухе.

Имейте в виду, что большой голос не всегда говорит словами. Для примера рассмотрим истории, где автор поясняет, комментирует или дополняет мысли и переживания персонажей с помощью произведений искусств. В «Дне саранчи» это огромная фреска, которую Тодд пишет у себя дома. Она называется «Сожжение Лос-Анджелеса»: в классическом инферно на фоне нелепой архитектуры горят все персонажи романа. Похожим образом в «Близких контактах третьей степени» Ричард Дрейфус облекает свои навязчивые идеи в конкретную форму, изготавливая у себя в комнате огромную копию вайомингской Башни дьявола. В киноверсии моей книги «Удушье» прошлое также материализуется в виде фрески.

Том Джонс

И да, вкрапления большого голоса бывают очень полезны. Большой голос прекрасно задает тон. С его помощью можно сделать акцент на каком-то событии или повороте сюжета. Своему ученику я посоветовал бы свести философствования большого голоса к минимуму. Всякий раз, переключаясь на большой голос, мы выдергиваем читателя из вымышленного мира и таким образом замедляем скорость повествования до черепашьей. Да и вообще, менторский тон или умничанье раздражают. Читателю не нравится, когда ему диктуют, как он должен реагировать.

Зато с помощью большого голоса можно обозначить ход времени. Он станет хорошим буфером между сценами с большим количеством действия. И позволит коротко подытожить случившееся, ввернув заодно какой-нибудь остроумный или мудрый мем о жизни.

ТЕКСТУРЫ: СЛОВА АВТОРА

Под словами автора я подразумеваю короткие вставки в диалогах, которые указывают, кому принадлежит прямая речь. Например:

– Не вынуждай меня останавливать машину, – сказала она.

Или:

– Он спросил: «А с каких пор ты у нас Росс Перро?

Слишком часто мы встречаем в книгах длинные каскады никому не принадлежащей прямой речи. Диалоги растягиваются на целые страницы, персонажи острят напропалую, ничего не делая и даже не жестикулируя. Бедный читатель растерянно отсчитывает реплики, пытаясь понять, кто что сказал.

В немом кино актеры гримасничали и махали руками, лишь изредка на экране мелькала какая-нибудь фраза. Первые звуковые фильмы грешили обратным. Примитивные микрофоны вынуждали народ кучковаться рядом с ними – и при этом почти не двигаться, чтобы не шуршать одеждой. Лишь много лет спустя киношники получили возможность комбинировать огромный вокабуляр жестов из эпохи немого кинематографа с остроумными сценическими диалогами начала звуковой эры.

В идеале диалоги должны сочетать выразительную речь с жестами и действиями.

Во-первых, обязательно используйте слова автора, чтобы не путать читателя. Ни в коем случае не давайте ему почувствовать себя идиотом! Наоборот, читатель должен думать, что он умнее главного героя. Только тогда он сможет искренне сопереживать персонажу. Скарлет О’Хара обаятельна, умна и умеет подать себя мужчинам. У нас есть все причины невзлюбить ее с первых страниц романа, но она слишком глупа – не видит, дурочка, что Ретт Батлер просто создан для нее! И вот мы уже на крючке. Мы ощутили свое превосходство и готовы по-отечески, извращенно-снисходительно научить ее уму-разуму. В каком-то смысле мы ее «удочерили».

Так вот, почаще вставляйте слова автора, чтобы читатель не заблудился в ваших длинных диалогах. А еще лучше – вообще избегайте длинных диалогов. Но об этом позже.

Во-вторых, слова автора незаменимы для создания… пустоты. Часто в прямую речь ритмически просится короткая пауза, отсутствие чего-либо, – это как мгновения тишины в музыке. Есть теория, что читатель не проговаривает все эти «сказал он», а просто перескакивает их, с размаху влетая в последующие слова персонажа. Например:

– Сестра, – сказал он, – свежую селезенку, быстро!

С помощью слов автора вы контролируете подачу прямой речи и вставляете эффектную тишину, как делал бы это актер. Иначе читатель просто проглотит строчку, не понимая, где следует расставить паузы.

В-третьих, ваши персонажи во время разговора обязательно должны совершать действия, которые либо подчеркивают, либо дискредитируют сказанное.

Например:

– Будешь кофе? – Повернувшись спиной к комнате, она разлила по чашкам кофе и подбросила Эллен таблетку цианида. – У меня какой-то новый, французской обжарки. Тебе понравится.

Или:

– Вампиры? – Деклан усмехнулся, но невольно схватился рукой за грудь в том месте, где в детстве носил крестик. – Что за чушь!

Создавайте напряжение, подчеркивая слова жестами. У ваших персонажей есть руки, ноги и лица. Используйте их. Используйте слова автора. Контролируйте подачу фраз. Поддерживайте прямую речь действиями – или же перечеркивайте ими все сказанное. А самое главное, не позволяйте читателю гадать, кто что говорит.

В заключение приведу результаты одного исследования, проведенного в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса (люди часто присылают мне подобные вырезки из «Сайентифик американ»). Авторы эксперимента хотели выяснить, как именно люди коммуницируют во время беседы. Выяснилось, что 83 % информации сообщают нам жесты, интонация и громкость речи. Словами же передается всего лишь 17 % процентов информации.

Тут мне вспоминается один случай: мой итальянский редактор, Эдуардо, однажды повел меня смотреть картину Леонардо да Винчи «Тайная вечеря». Для этого нужно заранее записаться на просмотр и через специальный шлюз войти в зал с контролируемым микроклиматом, где висит шедевр. Там можно провести ровно пятнадцать минут, после чего тебя попросят на выход. За это короткое время я успел понять, что картина в действительности представляет собой каталог жестов. Язык тела преодолевает границы языков. Честное слово, на «Тайной вечере» представлены все эмотиконы, вместе взятые!

Если коротко, то диалог – самый слабый повествовательный инструмент.

Как нас учил Том Спэнбауэр: «Язык состоит не только из слов».

Своему ученику я бы посоветовал составить список всех мелких бессловесных жестов, которыми мы пользуемся каждый день. Показываем большой палец. Соединяем большой и указательный в кольцо – «окей». Постукиваем себя по лбу в попытке что-то вспомнить. Хватаемся за сердце. Отмахиваемся рукой. Прижимаем указательный палец к губам – «ш-ш». Подманиваем кого-то. Я могу с ходу придумать по меньшей мере пятьдесят подобных сигналов. С этим списком вы уже никогда не забудете, каким огромным количеством жестов можно разбавить диалог.

Том Спэнбауэр

ТЕКСТУРЫ: ЧТО СКАЗАТЬ, КОГДА СКАЗАТЬ НЕЧЕГО?

Вы с этим сталкивались. Сидите за столом с друзьями и что-то бурно обсуждаете. После очередного взрыва хохота или вздоха наступает тишина. Тема исчерпана. Молчать как-то неловко, но никому не приходит в голову, о чем бы еще поболтать. Как вы обычно выходите из положения?

В моем детстве подобные паузы заполнялись фразами вроде «седьмая минута часа пошла». По легенде, Авраам Линкольн и Иисус Христос оба испустили дух на седьмой минуте часа, поэтому человечество всегда замолкает в этот миг, чтобы почтить их память. У евреев, говорят, есть другая поговорка для заполнения тишины: «Еврейский младенец родился». Суть в том, что подобные неловкие мгновения были всегда. И способы перебросить мостик через эту пропасть есть у многих народов и групп, они возникают из нашей общей истории.

Людям необходимо… что-то, чтобы спрятать шов между темами. Безвкусный сорбет для очистки вкусовых сосочков перед следующим блюдом. В кино есть приемы для монтажного перехода, наплыв и затемнение. В комиксах читатель просто переходит от одной панели к другой. А как добиться этого эффекта в прозе, красиво завершить одну часть истории и начать другую?

Понятное дело, можно просто пошагово описывать происходящее и вообще ни на что не прерываться. Но это так долго и скучно. Слишком долго и скучно для современного читателя. Высоколобые интеллектуалы могут сколько угодно ныть про клиповое мышление – читатель, мол, измельчал, – однако я совершенно убежден, что все ровно наоборот. Сегодня мы искушены как никогда. Мы видели все, что может предложить литература; такого количества сюжетных ходов и форм повествования не знала ни одна эпоха.

Поэтому нам нравится, когда действие в романе развивается так же быстро и интуитивно, как в кино. За счет чего можно этого добиться? Давайте посмотрим, как живые люди делают это в беседе. Они закрывают тему всевозможными «ясно»: «Останемся при своих мнениях» или «Я вас понимаю, миссис Линкольн. Как вам спектакль?».

Моя подруга Айна любит цитировать «Симпсонов», то и дело вставляя невпопад: «А у меня нарциссы во дворе». Так вы признаете, что зашли в тупик, и просите разрешения ввести новую идею.

В романе «Невидимки» для этих целей у меня есть две фразы: «Прости меня, мама» и «Прости меня, Господи». В рассказе, который позже стал «Бойцовским клубом», это повторение правил.

Наша цель – придумать персонажу узнаваемую фразочку, эдакий припев. В документалке про Энди Уорхола он рассказывает, что девизом его жизни стали слова: «И что?» В самой неприятной ситуации он мог закрыть глаза на происходящее и сказать себе: «И что?» У Скарлет О’Хара тоже была такая фраза: «Я подумаю об этом завтра». В каком-то смысле подобные коронные фразы – защитный механизм психики.

В повествовании они играют роль плинтуса, которым мы закрываем стык между полом и стенами. Кроме того, они позволяют немного абстрагироваться от происходящей драмы и двигаться дальше по сюжету, а нерешенные вопросы тем временем накапливаются, создавая напряжение.

Если все сделать правильно, такая фраза еще и напомнит читателю о каком-то событии в прошлом. Поговорка про седьмую минуту часа сплачивала нас, как христиан и американцев. Готов поспорить, что в большинстве культур есть подобные приемы, уходящие корнями в историю страны.

Короткое отступление: в детстве, когда мы всей семьей садились смотреть телевизор и вдруг начиналась реклама тампонов или женских спреев для интимной гигиены, меня очень смешила реакция родителей, бабушек, дедушек, тетушек и дядьев: они сразу начинали оживленно болтать. То есть всю «Бонанцу» мы молча пялились в экран, но стоило на экране появиться рекламе какой-нибудь очищающей дымки-спрея, как все принимались дружно трещать. Кажется, что эта история о другом, но на самом деле феномен тот же.

В универе у нас в ходу были разнообразные кодовые фразочки. Например, если во время еды кто-то пачкал соусом подбородок, другой прикасался к тому же месту на лице и говорил: «У тебя газель из парка сбежала». В долгих автомобильных поездках, если кому-то срочно надо было в туалет, человек говорил: «Тормози, уже черепаха голову высунула!»

Я пытаюсь донести простую мысль: подобные фразы укрепляют групповую идентичность. Они усиливают эффект избранного нами способа прохождения тупиков. И они легко переносят читателя от одного книжного эпизода к другому – совсем как монтажные переходы в кино.

Своему ученику я предложил бы составить список таких заполнителей. Найдите их в собственной жизни, а потом поищите в других языках и культурах.

И используйте их в своей прозе. Режьте, монтируйте текст, как кинопленку.

ТЕКСТУРЫ: ОБОЗНАЧАЕМ ХОД ВРЕМЕНИ

Самый простой способ обозначить ход времени – это, конечно, прямо сказать, сколько времени прошло. Потом описать какие-то события. Снова объявить время. Скукотища. Другой способ – это перечислять разные занятия и поступки персонажей, во всех подробностях, шаг за шагом, а потом раз – и сообщить, что уже загораются фонари на улице и мамы зовут детей ужинать. Все эти способы годятся только в том случае, если вы хотите потерять читательский интерес. Кроме того, в минималистичной литературе абстрактные единицы измерения времени («два часа», «полночь») не приветствуются по причинам, которые я изложу в главе «Устанавливаем авторитет».

Есть вариант получше: монтаж. Представьте себе главу или абзац, где автор перечисляет города на пути персонажа, снабжая каждый коротким описанием происходящих там событий. Город – событие, город – событие. Примерно так сделано в финале «Правил секса» Брета Истона Эллиса, где читатель за пару абзацев объезжает всю Европу. Или вспомните маленький рисованный самолетик в старых фильмах, который моментально переносит зрителя в Стамбул.

В «Рабах Нью-Йорка» Тамы Яновиц нарезка представляет собой недельное меню в сумасшедшем доме. В понедельник нас кормят тем-то. Во вторник этим. В среду еще чем-то. В фильме Боба Фосса «Весь этот джаз» такую же функцию выполняет повторяющаяся короткая сцена: главный герой чистит зубы, принимает бензедрин и сообщает зеркалу в ванной: «Шоу начинается!»

Неважно, кого или что вы перечисляете – бойфрендов, города, еду, – старайтесь делать описания как можно более емкими и сжатыми. Когда нарезка закончится и начнется новая сцена, у читателя будет ощущение, что прошло много времени.

Другой способ обозначить его ход – это перебивки. Закончите одну сцену и вставьте флешбэк, перескочив из настоящего в прошлое. Когда будете прыгать обратно в настоящее, вовсе не обязательно возвращаться ровно в то же самое время, из которого вы ушли. Такие прыжки позволяют смухлевать и перенести действие вперед.

Еще перебивками можно перемещаться от персонажа к персонажу. Вспомним, к примеру, книгу Джона Берендта «Полночь в саду добра и зла» («Midnight in the Garden of Good and Evil») или «Городские истории» Армистеда Мопина («Tales of the City»). Стоит на пути одного персонажа возникнуть какому-то препятствию, как «камера» сразу переключается на другого. Это может бесить, если читатель эмоционально привязан только к одному персонажу, зато каждый скачок позволяет нам перенестись во времени.

Или же делайте перебивки с использованием большого и маленького голоса. Здесь уместно вспомнить роман Стейнбека «Гроздья гнева». Вот мы путешествуем по стране с семьей Джоудов: их странствия описываются маленьким голосом. А потом включается большой, рассказывающий о положении дел в стране, засухе, непрерывном потоке мигрантов и враждебно настроенных калифорнийских шерифах и землевладельцах. И вот мы уже снова в пути вместе с Джоудами. Затем большой голос повествует о погоде и наводнениях. А в следующей главе мы опять возвращаемся к странствующей семье.

Своему ученику, помекав и поэкав для приличия, я сказал бы еще вот что: не стесняйтесь использовать отбивку для обозначения временных переходов. После окончания сцены или эпизода можно оставить в тексте большой разрыв. Говорят, что первые низкопробные романы печатались вообще без деления на главы, там была только отбивка. Издатели старались таким образом избавиться от пустых или полупустых страниц – то есть сэкономить несколько листов газетной бумаги и тем самым увеличить чистую прибыль.

В романе «До самых кончиков» я нарочно использовал отбивку вместо деления на главы: хотелось, чтобы внешне книга напоминала первые бульварные порнографические романы в мягких переплетах. В «1984» Оруэлла упоминается дешевая порнография для пролетариата, которую сочиняет специальная машина. Эти книжки и непристойный, абсурдный жанр слеш-литературы вдохновили меня на то, чтобы попытаться скопировать их визуальное оформление и использовать отбивку для временных переходов.

Писательница Моника Дрейк рассказывает, как посещала писательские курсы Джой Уильямс при Аризонском университете. Уильямс взглянула на чью-то свежую работу и вздохнула: «Ах эти отбивки… ложный друг писателя».

Вероятно, дело в том, что отбивка сама по себе – если она используется не для смены времени, персонажа или голоса – не создает напряжения. Например, если поделить день Роберта на события простой отбивкой, получится монотонная тягомотина. А вот если той же отбивкой мы отметим переходы между разными точками зрения – повествованием от лица Роберта, Синтии и их предка из Венеции эпохи Возрождения, – у читателя появится возможность немного отдохнуть от каждого персонажа и элемента, а значит, оценить их по достоинству и сильнее переживать.

В общем, своему ученику я разрешил бы использовать отбивку для обозначения хода времени. Но не спешите радоваться. Эти страховочные колесики рано или поздно придется снять.

ТЕКСТУРЫ: СПИСКИ

Для усложнения текстуры текста смело вставляйте в него разнообразные списки. Смотрите, как здорово выглядит список гостей в 4-й главе «Великого Гэтсби». Брет Истон Эллис мне рассказывал, что именно Фицджеральд вдохновил его на создание подобного списка для «Гламорамы». Также обратите внимание на списки Тима О’Брайена в «Что они несли с собой» («The Things They Carried»). Мой личный фаворит – 18-я глава «Дни саранчи» Натанаэла Уэста. Главный герой ищет девушку на съемочных площадках голливудской киностудии 1920-х годов, встречая на своем пути копии статуй и прочих древностей из папье-маше; залы забиты памятниками всевозможных культур и эпох, современный мир изображен бок о бок с динозаврами. Пожалуй, это самая сюрреалистичная сцена в истории литературы.

Своему ученику я посоветовал бы прочитать эту главу, а затем ознакомиться с эпизодом из «Последнего магната» Фицджеральда, где землетрясение вызывает потоп на похожей голливудской студии, и мимо главного героя проплывает парад бутафорских идолов и древностей. Обратите внимание: у Уэста мы сами движемся среди перечисляемых объектов, у Фицджеральда же читатель стоит на месте, а объекты плывут мимо него.

Списки визуально разбивают страницу. Заставляют нас внимательно читать каждое слово. Я получил огромное удовольствие, перечисляя цвета икеевской мебели в «Бойцовском клубе», и мечтал написать целую книгу списков, составляющих единый мифический «расстрельный список» для «Ссудного дня».

Итак, списки. Используйте их.

ТЕКСТУРЫ: СТРОИМ СОЦИАЛЬНУЮ МОДЕЛЬ ПРИ ПОМОЩИ ПОВТОРОВ

Помните, как в детстве нам было достаточно бросить пару досок в грязь, чтобы создать новую реальность? «Давай как будто грязь – это лава. Ходить можно только по доскам». Дети моментально рисуют новый мир и создают правила жизни в нем. На дереве – безопасно. Тротуар – вражеская территория.

Со своим учеником я непременно поделился бы секретом, который мне открыл Бэрри Ханна: «Читатели от такого прутся».

Возьмем для примера несколько популярных романов, где устанавливаются правила поведения в той или иной группе. Это книги вроде «Лоскутного одеяла» («How to Make an American Quilt»), «Божественных тайн сестричек Я-Я» («The Divine Secrets of the Ya-Ya Sisterhood») и «Клуба радости и удачи» («The Joy Luck Club»), посвященные историям сообществ, участники которых разработали определенные правила и живут по ним. Сюда же отнесем «Союз “Волшебные штаны”» Энн Брешерс, где молодые девушки встречаются и делятся друг с другом своими историями. Книг про новые модели социального взаимодействия мужчин куда меньше. На ум приходит разве что «Общество мертвых поэтов» и, конечно, «Бойцовский клуб».

Позволю себе предположить, что люди понятия не имеют, как находить общий язык с другими людьми. Нам нужен строгий набор правил, условностей и ролей. Когда такие правила установлены, можно спокойно собираться и сравнивать свои жизненные пути. Учиться друг у друга.

Том Спэнбауэр всегда говорил: «Писатели пишут, потому что их не зовут на вечеринки». Так знайте: читатель тоже одинок. Ему часто бывает не по себе в обществе, и он обязательно оценит историю, подсказывающую ему способ влиться в ряды себе подобных. Читатель лежит один в кровати или ждет рейса в аэропорту, так давайте предложим ему сцену грандиозной вечеринки в духе тех, что закатывал Джей Гэтсби.

Бэри Ханна

Вот почему я часто описываю в своих книгах модели социального взаимодействия людей (общество автосалочников в «Биографии Бастера Кейси», съемочная площадка в «Снаффе»). Когда устанавливаешь правила и начинаешь их повторять, они образуют своеобразные рамки, в которых персонажи чувствуют себя спокойно и уверенно. Они знают, как себя вести, а потому расслабляются и готовы показать свое истинное «я».

Лишь много лет спустя до меня дошло, почему я так часто описывал подобные модели в своих книгах. Чтобы это понять, пришлось ознакомиться с работами антрополога культуры Виктора Тэрнера. Он утверждает, что изначально «лиминальные» мероприятия носят характер социального эксперимента. На короткое время возникает сообщество, в котором все участники равны, – это «коммунитас». Если эксперимент проходит успешно, то есть все участники получают возможность испытывать удовольствие, самовыражаться, снимать стресс и так далее, такое сообщество со временем институционализируется. Самый удачный пример из недавних – фестиваль «Burning Man» («горящий человек») в невадской пустыне Блэк-Рок. Или «Новогоднее безумие» – мероприятие, на которое ежегодно собираются тысячи людей в костюмах Санта-Клауса. Оба задумывались как спонтанные неформальные хеппенинги, но с годами обрели статус народной традиции.

Сложно представить более одинокого человека, чем писатель. Литературоведы утверждают, что прототипами психов из «Пролетая над гнездом кукушки» Кена Кизи стали люди, с которыми он посещал курсы писательского мастерства в Стэнфорде. Вероятно, персонажи романа «Возлюбленная» Тони Моррисон тоже позаимствованы на подобных курсах, и пассажиров автобуса из романа «Мистер Спейсмен» Роберта Олена Батлера («Mister Spaceman») автор списал со своих однокашников.

Лингвист-антрополог Ширли Брайс Хит утверждает, что книга переходит в разряд классики только в том случае, если вокруг нее может сформироваться сообщество единомышленников. Поэтому учитывайте, что чтение – одинокое занятие. Не стесняйтесь придумывать ритуалы. Изобретайте правила и сочиняйте молитвы. Давайте людям роли и слова, возможность объединяться и исповедоваться, рассказывать свои истории и находить общий язык.

Для пущего ритуального эффекта можно создать что-то вроде главы-заготовки и использовать ее снова и снова, меняя лишь незначительные детали и всякий раз выдавая ее за свежее откровение. Читатель, вероятно, не поймет, что вы сделали, но подсознательно заметит повторы. Разбросайте три такие заготовки по роману, выдерживая между ними равные промежутки.

Своему ученику – в мире, где сообщества, братства и религии стремительно отходят в прошлое, – я посоветовал бы создавать новые, используя для этого ритуалы и повторы. Дайте читателю модель, которую можно скопировать, и персонажей, которым можно подражать.

ТЕКСТУРЫ: ПАРАФРАЗ И ПРЯМАЯ РЕЧЬ

Обратите внимание: когда вы помещаете слова персонажа в кавычки, он становится объемнее и правдоподобнее. И наоборот, перефразируя говорящего, вы дистанцируете от него читателя и умаляете его слова.

Вот, например, парафраз:

Я сказал им, чтобы поставили коробку в угол.

А вот прямая речь:

Я сказал: «Поставьте коробку в угол».

В «Бойцовском клубе» я решил использовать прямую речь для всех персонажей, кроме рассказчика. Благодаря этому даже Тайлер кажется настоящим. Если же вы хотите умалить значение сказанного, пользуйтесь парафразом. Если хотите ослабить или дискредитировать персонажа – пересказывайте его речь своими словами.

И наоборот: если нужно выставить персонажа напоказ, заключайте его речь в кавычки. Не забывайте про слова автора. Подчеркивайте сказанное жестами и действиями.

Эффект от использования этого приема едва уловим, однако своего ученика я заверил бы, что он работает.

Открытка из тура

Ким Рикеттс рассказала мне любопытную историю про Стивена Кинга. После одного мероприятия в книжном магазине при Вашингтонском университете мы с ней отправились в Беллтаун выпить пива. Ким сообщила, что расширяет дело и скоро будет организовывать лекции и встречи со спикерами для таких корпораций, как «Старбакс» и «Майкрософт». Мне пора было возвращаться в отель, но Ким оказалась прекрасным собеседником и рассказчиком. Еще до истории про Кинга она поведала мне про Эла Франкена, по вине которого Вашингтонский университет теперь требует, чтобы люди, пришедшие на творческую встречу с автором, обязательно купили его книгу. Эл Франкен собрал полный «Кейн-холл» на восемьсот мест, и публика дружно хохотала над всем, что он говорил. Вход на лекцию был бесплатный. К концу вечера Франкен продал аж восемь (!) экземпляров своей книги.

После этого университет решил, что отныне зрители обязаны покупать книгу выступающего автора.

Чтобы провести встречу со Стивеном Кингом, Ким пришлось выполнить его стандартные условия: нанять телохранителей и подобрать площадку, которая вместит пять тысяч человек. Один зритель может принести на подпись не более трех книг. Автограф-сессия продлится восемь часов, и все это время кто-то должен стоять за спиной писателя и постоянно прикладывать лед к его плечу.

День встречи настал, и Ким все восемь часов держала лед у вышеупомянутого плеча. Площадка – «Таун-холл» – представляла собой бывшую церковь на вершине Кэпитол-хилла, откуда открывался сногсшибательный панорамный вид на Сиэтл. В зале был аншлаг. Пять тысяч преимущественно молодых людей готовы были хоть весь день дожидаться своих трех автографов.

Кинг сел и начал подписывать книги. Ким стояла и прикладывала лед к его окаянному плечу. Примерно на сотой книге (из пятнадцати тысяч) Кинг обернулся к ней и попросил: «Можно попросить у вас бинт?»

Он показал ей свои пальцы: за годы подписывания книг кожа вдоль большого и указательного превратилась в толстую сухую мозоль. Такие мозоли – аналог боксерского «вареника», изувеченного уха. Твердые, как шкура стегозавра, они имеют свойство трескаться.

– Я заляпал товар кровью, – посетовал Кинг и показал свежий кровавый отпечаток на титульной странице книжки.

Впрочем, юный хозяин книги ничуть не огорчился, что его собственность теперь испачкана кровью великого короля ужасов.

Ким хотела пойти за пластырями, но было поздно. Следующий человек в очереди услышал эту беседу и закричал:

– Так нечестно! Раз мистер Кинг оставил кровавый след на его книжках, пусть и на моих оставит!

Эти слова услышали все собравшиеся. Возмущенные вопли наполнили гулкий зал: пять тысяч любителей ужасов хотели крови. Своды церкви огласило разъяренное эхо, сквозь которое Ким едва расслышала просьбу Кинга:

– Выручите?

Все еще прижимая лед к его плечу, она ответила:

– Это ведь ваши читатели. Как скажете, так я и сделаю.

Кинг стал подписывать книги дальше. Истекать кровью и подписывать. Ким осталась рядом; когда народ увидел, что бинт так и не принесли, возмущение толпы понемногу сошло на нет. Пять тысяч человек. По три книги на брата. Итого пятнадцать тысяч книг на подпись. Ким сказала, что это заняло восемь часов, но Кинг умудрился подписать ручкой и кровью все до единой. К концу мероприятия он так ослаб, что телохранителям пришлось под руки вести его к машине.

Однако и на этом катастрофа не закончилась.

«Линкольн таун кар» Кинга отъехал от церкви и двинулся в сторону отеля, но несколько человек, которых не пустили на мероприятие из-за нехватки мест, прыгнули в свою машину и начали преследовать писателя. Представьте себе, в итоге эти книголюбы разбили тачку Кинга – все ради встречи с любимым автором.

А мы с Ким сидели в баре и смотрели в окно на пустую улицу. Просто размышляли о своем.

У нее была мечта: открыть в модном районе Сиэтла – Балларде – собственный книжный магазинчик, где продавались бы только поваренные книги. Ким Рикеттс умерла от амилоидоза в 2011 году. Магазин ее мечты – «Книжная кладовая» – работает по сей день.

А в тот вечер мы с Ким остались одни в пустом баре. Оба были слегка навеселе. Выслушав ее историю про Стивена Кинга, я покачал головой и сказал:

– Неужели это то, к чему мы все стремимся?

Ким вздохнула.

– Ха, нам такое и не снилось.

Покойся с миром, Ким Рикеттс. Да пребудет одна из твоих многих, многих могил навеки в моей памяти.

Устанавливаем авторитет

«Установи авторитет – и делай что хочешь», – учил Том Спэнбауэр. Мы, его ученики, сделали себе значок с этим изречением и носили его так, как верующие носят кресты и прочую религиозную атрибутику. Это был наш символ веры. Одна из Десяти Заповедей Минимализма: «Не злоупотребляй латинизмами. Не используй абстрактные образы. Избегай штампов… А когда установишь авторитет – делай что хочешь».

Здесь уместно вспомнить совет Тома Джонса: «Как ни крути, экшен – это сила». Если писать глаголами действия, простыми и понятными – персонажи что-то делают, взаимодействуют с предметами, – разум читателя будет неотрывно следить за происходящим, как собака следит за белкой.

Своего ученика я попросил бы рассмотреть следующие способы установления писательского авторитета. Читатель должен вам поверить. Пусть невозможное покажется ему неизбежным.

АВТОРИТЕТ: АВТОРИТЕТНАЯ РЕЧЬ

В кино такие авторитетные речи не редкость. Например, в «Моем кузене Винни» Мариса Томей в конце судебного слушания, воспользовавшись моментом, читает присяжным пылкую лекцию о своем «шевроле бел-эйре» 1955 года выпуска с двигателем объемом 327 кубических дюймов и четырехкамерным карбюратором.

В «Дьявол носит Прада» это длинная тирада о небесно-голубом цвете, которую произносит героиня Мерил Стрип, подбирая наряд для модели.

В фильме «Блондинка в законе» сразу две такие речи. Первую Риз Уизерспун произносит в магазине одежды на Родео-драйв, когда вываливает продавщице целый вагон фактов и выставляет ее лгуньей. Вторая речь звучит в суде: героиня Уизерспун читает лекцию о перманентной завивке и тем самым опровергает показания свидетеля со стороны обвинения.

Есть несколько приемов, чтобы быстро установить авторитет персонажа, и не последний из них – нагромождение фактов, демонстрирующих неожиданно глубокое знание героиней какой-то сложной темы. В современной политике этот прием успешно используют женщины, но с мужчинами такое не прокатит. Во-первых, публика изначально должна быть невысокого мнения об умственных способностях персонажа. Неожиданная грамотность безмозглой на первый взгляд девицы застает нас врасплох. Вспомните сцену из фильма «Роми и Мишель на встрече выпускников», где Лиза Кудроу подробно описывает технологию производства клея. Увы, так уж повелось: недалекие персонажи обычно женского пола.

Если сегодня подобную речь произнесет мужчина, это в лучшем случае будет выглядеть как унылое потрясание мудями. В худшем – как синдром Аспергера. Однако подобные примеры существуют: вспомним «Умницу Уилла Хантинга» и сцены, где Мэтт Деймон блещет эрудицией в университетских барах, разнося в пух и прах будущих гениев.

Еще одно отступление: Уэс, незримый редактор этой книги, – он всегда рядом, хотя никто его не видит, – убежден, что персонажи, которые произносят авторитетные речи, более «приятны» читателю. Мне же концепция «приятности» претит. Мы еще к этому вернемся, но лично я предпочитаю уважать персонажа. Если уж совсем начистоту, приятные люди мне неприятны.

Поэтому своему ученику для установления авторитета персонажа, – а заодно и собственного писательского авторитета, – я посоветовал бы сперва выставить этого персонажа недалеким, а затем дать ему отвести душу: пусть с ходу выложит пяток неочевидных, сложных фактов и тем самым шокирует аудиторию.

АВТОРИТЕТ: ПОКОЙНЫЙ ПАПА

Если поскрести поверхность любой комедии, под верхним слоем непременно обнаружится покойник, обычно мать или отец. За остроумием и сумасбродными выходками всегда стоит непроходящая, хроническая боль.

Даже в драмах фоновая трагедия помогает легче справиться с основным несчастьем, которое на первом плане.

Мертвые родственники повсюду.

В телесериале Эрла Хэмнера «Уолтоны» это погибший на войне старший брат Джона Уолтона – незримый призрак, в честь которого назвали юного Бена. В «Большой долине» это покойный патриарх Том Баркли (после его смерти ранчо переходит к главной героине – Барбаре Стэнуик). В «Бонанце» умерла мать семейства. В «Джулии», где главную роль играет Дайан Кэрролл, отец семейства погиб во Вьетнаме. В «Невесте для отца Эдди» у Эдди умерла мама. В «Призраке и миссис Мьюр» – отец. В «Няне и профессоре» – мать. В «Эллери Куин» – снова мать.

Количество покойников в комедиях просто зашкаливает. «Шоу Энди Гриффита», «Деревенщины из Беверли-Хиллз», «Три моих сына» – покойная мать. «Живем сегодняшним днем», «Элис», «Филлис», «Семья Партридж» – покойный отец. «Дела семейные» – умерли оба родителя. «Нас пятеро» – снова оба родителя.

Своего ученика я спросил бы: «Почему такое количество популярных сюжетов основаны на утрате родственника?»

Причина проста: по большей части все мы – особенно в молодости – очень боимся потерять родителей. Это наш главный страх. Создавая мир, в котором умер один или оба родителя, вы рисуете персонажей, уже переживших самое ужасное. Читатель начнет уважать их с порога. Даже если они еще дети или подростки, подразумеваемая душевная боль и горе утраты делают их взрослыми и сильными в наших глазах.

Кроме того, с первой страницы читателю будет казаться, что все можно преодолеть. Смерть родителей сплачивает оставшихся в живых членов семьи, и именно такой сплоченности в собственной семье хочет читатель.

Если вы затеяли историю, главного героя которой никто не посмеет критиковать, убейте его мать или отца еще до начала повествования.

АВТОРИТЕТ: НЕ ЗАБИВАЙТЕ НА МЕЛОЧИ

Кто-то однажды раскрыл мне тайну церковных витражей. Изображенные на цветных стеклах библейские сюжеты могли понять даже неграмотные. То были киноэпопеи Сесила Демилля своего времени, этакие летние блокбастеры: в блистательной вышине парили сцены с Ионой в чреве кита и Вознесения Господня.

Чтобы сделать чудо правдоподобным, наши предки придумали такой фокус: поместить нужную сцену как можно выше, подальше от недостойных зрителей. Вся по-настоящему тонкая работа шла по нижнему краю окна, который первым бросался в глаза публике.

Когда подробности на уровне глаз внушают доверие – растения, сандалии, складки одеяний, – зритель охотно верит и в то чудо, которое изображено наверху: манна действительно падает с небес, над головами святых сияют нимбы, а в облаках парят ангелы.

Когда снимали «Бойцовский клуб», я спросил режиссера Дэвида Финчера, сможет ли зритель принять тот факт, что персонаж Брэда Питта – вымышленный. Финчер ответил: «Если до сих пор они верили всему, что видели, то и последний сюжетный поворот не вызовет вопросов».

Своего ученика я попросил бы, имея это в виду, раскладывать жесты и действия персонажей на мельчайшие подробности; описывать их так, чтобы читателю невольно захотелось их повторить. Конечно, разбивать на атомы нужно не все подряд, а лишь ключевые предметы и действия. Обратите внимание, как в рассказе «Лотерея» Ширли Джексон подробно описывает черный ящик, из которого достают билетики. Мы узнаем, где его хранят, как его изготовили и что было до него. Благодаря тому что ящику уделено такое немыслимое количество внимания, читатель охотнее принимает и то, для чего он нужен. Если мы поверили в лотерейный ящик, то поверим и в ритуальное убийство, для совершения которого он предусмотрен.

Допустите малейший промах в описании незначительных подробностей – и пеняйте на себя. Во время промотура, посвященного книге «До самых кончиков», я познакомился с молодой читательницей, которая заявила, что главная героиня у меня получилась неправдоподобная. Я попросил привести хотя бы один пример – что именно показалось ей неправдоподобным в Пенни Харриган (девушке из Небраски, которая мастурбирует при помощи мумифицированного пальца покойной наставницы и терпит эротические пытки от крошечных роботов, имплантированных в ее тело самым богатым человеком на свете, пытающимся генетически воспроизвести свою давно умершую жену).

– Что самое неправдоподобное в Пенни? – переспросила читательница.

Да, мне хотелось знать, что же резануло ей глаз.

Она подумала с минуту, а потом сказала:

– Элементарно! Вы написали, будто она любит мороженое со вкусом сливочной ириски.

– А какое мороженое должна, по вашему мнению, любить Пенни Харриган? – спросил я.

– Шоколадное, – ответила девушка. – Любое с шоколадом.

Такие дела. Промахнетесь даже в самой малости – и ваш персонаж лишится всякого правдоподобия.

АВТОРИТЕТ: СИЛА ТРЮИЗМОВ

Задача творческой личности – подмечать и описывать что-то за других. Не всем удается в полной мере осознать собственные чувства. Другие не могут адекватно выразить свои чувства или идею. А кому-то просто не хватает на это смелости.

В любом случае читатель сразу узнает правду в лицо, когда видит. Великие писатели как будто читают наши мысли и метко описывают то, что нам самим не удавалось облечь в слова.

В романе «Оскомина» Нора Эфрон писала: «Одиночки общаются с другими одиночками, а пары – с другими парами». Лично мне хватило одного этого предложения, чтобы заранее поверить всему написанному далее.

То же самое относится к словам Эми Хемпель: «У собак одна мечта – чтобы никто никуда не уходил».

Фрэн Лебовиц однажды написала: «Действие, обратное говорению, – не слушание, а ожидание».

Армистед Мопин придумал «закон Моны», суть которого сводится к следующему. Каждому человеку хочется иметь превосходного любовника/любовницу, превосходную работу и превосходную квартиру. Но в действительности у вас может быть только одно благо из перечисленных, в лучшем случае – два из трех. Все три не получить никому.

Холли Голайтли говорила: «Всегда можно сказать, что думает о тебе мужчина, по тем серьгам, которые он тебе дарит». Прекрасно сформулированный афоризм под стать Конфуцию или Оскару Уайльду. Мудрая, интуитивно понятная любому человеку фраза таит в себе больше силы, чем все факты Википедии, вместе взятые.

АВТОРИТЕТ: ВАЖНОСТЬ КОНТЕКСТА

В нашем мире фейковых новостей, где благодаря интернету никакая информация не может считаться надежной, людям важно не только услышать саму историю, но и знать ее контекст. Сейчас источник информации и контекст важны как никогда.

Эми Хемпель

Своего ученика я спросил бы: «Кто это рассказывает? Где? Зачем и почему?»

Оглянитесь по сторонам. Мир полон форумов, на которых люди делятся своими историями. Вот где настоящая золотая жила для писателей! И там же можно найти прекрасные декорации, место действия. Собирая материал для книг «Удушье» и «Невидимки», я частенько баловался сексом по телефону. Десятки каналов, и на каждом люди рассказывают байки из жизни. Одна надоест – переключаешься на другую. Даже если сюжет был не слишком интересный, я записывал в блокнот языковые особенности и слова-паразиты, усиливающие драматический эффект. Дождливыми вечерами я сидел у телефона с прижатой к уху трубкой и делал заметки. Эти устные рассказы были чудесны и самобытны: я подбирал несколько на одну тему и складывал из них готовый сюжет. Как знать, возможно, когда-нибудь я напишу роман, действие которого будет разворачиваться на такой «горячей» линии. Особенно проникновенно звучала бы из трубки человеческая драма, история личной трагедии. А еще лучше – история возмездия.

Интересным контекстом можно разжиться на сеансах групповой терапии для жертв различных зависимостей. В наши дни такие группы действительно стали для многих церковью, куда можно прийти и исповедаться в самых страшных грехах, выставить себя с худшей стороны – и знать, что тебя все равно примут. Даже если сами истории не впечатляют, их рассказывают люди, у которых за плечами годы тяжелого опыта. Сказительство как жанр почти отсутствует в современной Америке и сохранился разве что в выступлениях стендап-комиков. Зато он процветает в группах психологической поддержки. Стоящие комики против сидящих трагиков. Разумеется, все услышанное на таких собраниях строго конфиденциально, однако там вы можете поучиться эффективным нарративным приемам и получить больше полезных навыков, чем на лекциях в университете. А как насчет такого сюжета: герой в самом деле украл историю, подслушанную на встрече бывших алкоголиков, и снял на ее основе кино, которое моментально стало популярным?.. Представьте себе, сколько гнева, зависти, злобы обрушится на его голову, при этом читатель все равно будет сочувствовать герою.

Еще один прекрасный контекст – ночные радиошоу. Всякая болтовня про Бигфута, черные вертолеты, неупокоенные души, марсиан… для взрослых это что-то вроде сказки на ночь. Как и сказка, странное и непостижимое проникает вглубь нашего подсознания. Голос ночного диджея навевает причудливые образы, которые увлекают нас прямиком в ночной кошмар. Слушатели звонят в эфир и рассказывают собственные истории по теме вечера, совсем как Шахерезада с ее бесконечными сказками «Тысячи и одной ночи».

Также заслуживает внимания контекст (пусть и неправдоподобный) кабельных телемагазинов. Подойдет любой товар, но я отдал бы предпочтение каналам, торгующим ювелирной продукцией, где всякие придурковатые типы с деревенским говорком впаривают вам жемчужные ожерелья, вешая лапшу на уши про восхищение и зависть, в которые повергнет друзей и близких ваша покупка. Эти речи похожи на медитацию с личным тренером: «Только представьте, как вы придете в церковь с этим изумрудным колечком на пальце – да все охнут! Вы моментально окажетесь в центре внимания! Подруги позеленеют от зависти!» А если статус вам не нужен, они сыграют на родственных чувствах: «Любимая внученька будет трепетно беречь кольцо и всякий раз, надевая его, вспоминать вас добрым словом…»

Своему ученику я посоветовал бы написать рассказ про человека, который звонит на такой канал и рассказывает ведущему историю о недавней покупке.

Есть одно большое преимущество в использовании существующих контекстов: структура повествования уже готова. Даже переходы придумывать не надо. Секс по телефону подразумевает, что над героем висит дамоклов меч поминутной оплаты. Радиошоу прерывается рекламой. Все рамки заданы – бери и пользуйся.

В качестве последнего примера приведу свой любимый контекст. Почему-то самые суровые мужики из всех, кого я знаю, – бывшие пожарные, военные и т. п. – обожают телешоу про оценку антиквариата. Например, есть такая передача: «Оценщики на колесах» («Antiques Roadshow»). Эксперты приезжают в какой-нибудь город, и местные несут им свои фамильные ценности, рассказывая истории о том, как они появились в семье, а эксперт после осмотра предмета либо подтверждает, либо опровергает услышанное. Часто выходит так, что владелец приходит в ужас, узнав, что его покойные родственники были либо дураки, либо лжецы: фамильная ценность не представляет никакой ценности. А иногда вещь действительно стоит целое состояние.

Короткое публичное действо являет нам целую семейную сагу, душещипательные события которой развивались вокруг означенного предмета. А в следующее мгновение миф развенчивают. Самоидентификация семьи терпит серьезный удар, и все это – на глазах у телезрителей. Потому суровые мужики и любят шоу, ведь персонажи постоянно находятся под угрозой унижения. Те, кто наверху, будут низвергнуты. Гордые – опозорены.

Даже если окажется, что фамильная ценность действительно стоит больших денег, это все равно утрата. Сияющий ореол семейных преданий о благородном дедушке Таком-то, бросавшемся в бой с мечом наголо, все это волшебство можно измерить в долларах и центах. Сила, которой была наделена вещь, низведена до ее рыночной стоимости.

Вот такая диккенсовская «Лавка древностей» на новый лад.

Своему ученику я посоветовал бы сочинить рассказ о пресыщенном и утомленном оценщике антиквариата, которого в прямом эфире просят оценить проклятую обезьянью лапку… мумифицированную голову… святой Грааль.

АВТОРИТЕТ: ЗАИМСТВУЕМ ДОСТОВЕРНОСТЬ У НЕХУДОЖЕСТВЕННЫХ ФОРМ

Один из простейших способов установить писательский авторитет – это украсть его. Вспомним радиопостановку Орсона Уэллса по роману Герберта Уэллса «Война миров». Преподнеся бредовую историю в виде настоящего новостного репортажа, Уэллс сумел вогнать в панику миллионы людей.

Или взять кино «Ведьма из Блэр». Попросту сказав, что фильм основан на документальном материале, отснятом пропавшими студентами-кинематографистами, создатели сумели отвлечь внимание зрителей от многочисленных изъянов картины и хорошенько их напугать. Точно так же и фильм «Фарго» мог стать просто очередным криминальным фарсом в духе «Воспитывая Аризону», не додумайся братья Коэн поместить в начале ленты предупреждение: белым по черному зрителю сообщалось, что история основана на реальных событиях (конечно, это не так).

«Гражданин Кейн» начинается с киновыпуска новостей, кратко пересказывающего события фильма, а последующие сцены представляют собой расследование группы журналистов. Интервью с участниками событий используются для переключения между различными точками зрения и периодами жизни Кейна. Тот факт, что это «журналистское расследование», придал мелодраматичной истории вес и достоверность, обеспечившие фильму грандиозный успех.

Нехудожественные формы оказывали влияние на творчество многих великих писателей. Хемингуэй начинал свой путь в газете «Канзас-сити стар», где работал репортером криминальной хроники. Он принял близко к сердцу требования внутренней памятки для журналистов – писать короткими рублеными предложениями с обилием активных глаголов – и с тех пор всю жизнь так и писал: лаконично, максимально просто для восприятия. Фицджеральд начинал копирайтером в рекламном агентстве, и его проза наполнена рекламными образами, названиями марок и манящим лиризмом, который по сей день привлекает читателей.

Своему ученику я сказал бы, что с помощью документальных, нехудожественных приемов можно сделать вполне правдоподобным даже самый фантастический, сентиментальный или глупый сюжет.

Я и сам нередко прибегаю к нехудожественным формам. В «Удушье» это записи четвертой ступени 12-ступенчатой реабилитационной программы для бывших наркоманов – короткое письменное описание своей жизни. В «Биографии Бастера Кейси» это устные интервью – многочисленные вставки с рассказами об отсутствующем человеке. За образец я брал, в числе прочих, книгу Джин Стайн «Эди: американская биография», повествующую о жизни Эди Седжвик. Хаотичную структуру романа «Невидимки» я позаимствовал у модных журналов, которые я разглядывал в прачечной, куда приходил раз в неделю стирать одежду.

Нехудожественные формы не только дарят произведению убедительность, но и диктуют определенную структуру, подсказывают способы перехода от сцены к сцене. В модных журналах, к примеру, статья может запросто оборваться и продолжиться на указанной странице. В устных интервью повествование от лица персонажа следует после его имени и двоеточия.

Мой «Пигмей» оформлен в виде ряда «донесений», которые шпион в ходе секретной миссии отсылает руководству. Челси Кейн, посещавшая курсы писательского мастерства вместе со мной, однажды предложила использовать в тексте черные прямоугольники, чтобы вымарать часть деталей и придать тексту вид цензурированного «документа». Прием произвел такой эффект, что я решил поместить «настоящие» лепестки роз и таблетки на страницы «Бойцовского клуба 2» – спрятать за ними лица некоторых персонажей и, таким образом, заставить читателя усомниться в правдивости их слов. Или же скрыть часть реплик и тем самым их дискредитировать. Спасибо, Челси.

Любые изъяны, присущие нехудожественным формам, – трясущаяся камера в «Монстро» и переигрывание актеров, – пойдут на пользу вашему произведению. Зернистость картинки с черно-белых камер скрытого наблюдения, к примеру, добавит новую текстуру и свежий ракурс фильму, снятому в традиционном ключе. Режиссер «Бойцовского клуба» Дэвид Финчер использует этот прием, чтобы показать «со стороны», как главный герой дерется с самим собой.

Итак, своему ученику я посоветовал бы изучить особенности и несовершенства различных нехудожественных форм и жанров, а затем использовать их в своем произведении, чтобы снять с него ненужный лоск, чтобы придать ему объем и достоверность.

АВТОРИТЕТ: НЕ ПЫТАЙТЕСЬ НРАВИТЬСЯ

Добро пожаловать в Америку, где каждый волей-неволей принимает участие в бесконечном состязании на популярность. В капиталистический мир, где умение нравиться – превыше всего.

Своему ученику я посоветовал бы даже не пытаться нравиться читателю. Вкусы со временем меняются – причем как вкусы публики, так и наши личные предпочтения. Возможно, сейчас люди не примут ваше творчество, но, если оно западет кому-то в душу, есть вероятность, что со временем вас все-таки оценят. Когда я впервые читал книги, которые нам задавали в универе, – «Джейн Эйр», «Пролетая над гнездом кукушки», «Кавказский меловой круг», – они мне совершенно не понравились. А позже я к ним вернулся, и они вошли в число моих любимых произведений.

Давайте вспомним фильмы, плохо встреченные критиками. «Ночь живых мертвецов», «Гарольд и Мод», «Бегущий по лезвию бритвы». Они нашли место в памяти людей и со временем перешли в разряд классики. Поэтому не пишите так, чтобы нравиться людям. Пишите так, чтобы вас запомнили.

АВТОРИТЕТ: ОПИСЫВАЙТЕ МИР ГЛАЗАМИ ПЕРСОНАЖА

Вполне возможно, что именно это умение освоить будет тяжелее всего. Но стоит приноровиться, как писать сразу станет намного проще и увлекательнее.

Не надо писать про персонажа, пишите изнутри него.

Это означает, что все способы, какими персонаж описывает мир, должны свидетельствовать о его жизненном опыте. Мы с вами никогда не войдем в одну комнату, ибо каждый воспримет ее через призму собственной жизни. Сантехник увидит ее совсем не так, как художник.

Стало быть, нельзя использовать абстрактные меры. Больше никаких мужчин ростом шесть футов. Вместо этого следует описать человека так, как его воспринимает персонаж. Скажем, для вашей героини мужчина ростом семьдесят два дюйма будет «высоченный, попробуй дотянись и поцелуй». А коротышка – «ростом с отца, когда тот преклоняет колени в церкви». Не нужно писать, что температура воздуха была сто градусов по Фаренгейту или что дорога была длиной в пятьдесят миль – стандартизированные системы измерения мешают вам описать мир глазами персонажа.

Так что никаких больше пятилетних девочек, хорошо? И семи часов вечера не надо. Двухтонных грузовиков тоже избегайте.

Да, анализировать каждую подробность и описывать все так, как видел бы ваш герой, – мучительно. Однако трудно будет лишь поначалу. Это дело практики. Когда научитесь вживаться в персонажей, описания начнут возникать в голове сами собой.

Рано или поздно станет весело.

Жить внутри своих героев – это возможность хоть ненадолго отдохнуть от самих себя. Однако будем смотреть правде в лицо: от себя не убежишь. Какой бы мир мы ни создали, в нем все равно придется иметь дело с собственным дерьмом. Дерьмо то же, маска другая. Тех или иных персонажей мы выбираем не просто так, они приходят нам на ум по какой-то причине. Не надо думать, что, ведя повествование от лица другого человека, вы совершаете побег из реальности. Этот фокус лишь дает вам больше свободы и смелости в изучении тех закоулков собственного «я», куда раньше вы боялись заглянуть.

Еще одно важное требование: если вы описываете мир глазами персонажа, то и язык должны использовать соответствующий. Мы все говорим по-разному. У каждого – свой багаж фразочек и сленга. И ошибки в речи мы допускаем разные. Например, я заметил, что люди, выросшие в больших семьях, часто предваряют свои слова вводными конструкциями, привлекая таким образом внимание собеседника.

Они говорят: «Нет, ты подумай! Сегодня опять холодина».

Короткое отступление: собирая материал для «Биографии Бастера Кейси», я посетил семинар для продавцов подержанных автомобилей. Преподаватель объяснил, что покупатели обычно делятся на три категории: визуалы, аудиалы, кинестестики. Визуалы предваряют свою речь словечками, имеющими отношение к видению: «смотрите-ка», «глянь» и т. п. Аудиалы используют слова про слушание – «слушай», «я тебя услышал». Кинестетики чаще пользуются глаголами активного действия: «сечешь?», «заруби себе на носу» и т. п. Даже если это чушь собачья, для начала будет полезно ответить себе на вопрос: кто ваш персонаж?

И еще важнее: какие ошибки он допускает в речи?

Том Спэнбауэр рассказывал, что его учитель Гордон Лиш называл сознательные неправильности в речи персонажа «обожженным языком». Он утверждал, что повествование не должно быть оформлено идеально и по всем канонам, словно его ведет сам писатель. Вам поверят куда охотней, если вы будете писать с экспрессией (а следовательно, и речевыми изъянами) живого человека, который излагает некую правдивую, глубоко волнующую его историю.

Поэтому, когда пишете изнутри персонажа, «обжигайте» язык. Адаптируйте его под говорящего. Даже когда пишете от третьего лица. Язык должен отражать жизненный опыт и взгляды героя.

К этим советам Спэнбауэра и Лиша я могу добавить лишь вот что: пусть язык станет вашей «шестеркой». Эксплуатируйте его без всякой жалости.

Можно придумать какой-нибудь ломаный язык-гибрид. Смотрите, как здорово этот прием работает в сборнике Дэвида Седариса «Однажды я говорить красиво» («Me Talk Pretty One Day»). Или в моем романе «Пигмей» и рассказе «Элеанор». Не говоря уже о «На игле» Ирвина Уэлша. У читателей есть множество способов извлечь смысл из предложения. Они опираются не только на слова, но и на контекст. Отличный способ немного их встряхнуть – это написать длинный элегантный пассаж, а в самом конце ввернуть совершенно неуместное, неправильное словцо.

На заре моей писательской карьеры один редактор поведал мне, что самые успешные редакторы – это те, у кого английский неродной. Они полжизни скрупулезно учили то, что американцы освоили кое-как. В результате они лучше знают, где ставить запятые и двоеточия, зато грешат гладкописью: вымарывают из текста все шероховатости, которые придают ему свежее и аутентичное звучание.

Персонажа-дурака слушать интереснее, потому что он измывается над языком как хочет. То же самое делает ребенок или персонаж, который говорит на неродном языке. В романе «Цвет лиловый» Элис Уокер мы с первых слов понимаем, что рассказчик – невинное дитя. А значит, с первых слов симпатизируем персонажу и волнуемся за него.

Кроме того, помните: никаких стандартных единиц измерения (дюймы, мили, минуты, дни, децибелы, тонны, люмены – все долой!), потому как любое ваше описание должно в первую очередь описывать самого персонажа. Если, конечно, вы описываете не ученого-аутиста.

Забудьте о прилизанном, идеально правильном языке: история не должна звучать так, будто ее написал писатель.

Наконец, избегайте того, что Спэнбауэр и Лиш называли «общепринятым текстом» – то есть никаких штампов.

АВТОРИТЕТ: ИСПОЛЬЗУЙТЕ ПРЕИМУЩЕСТВА ВЫБРАННОГО СРЕДСТВА ВЫРАЖЕНИЯ

Преимущества:

Писать книжки ничего не стоит. Они не потребуют от вас финансовых вложений, нужно только время. Печатать и продавать их тоже недорого, особенно по сравнению с фильмами, успех которых зависит от множества переменных. Книги читает человек с определенным уровнем интеллекта, поэтому они с меньшей вероятностью попадут не в те руки – руки ребенка, например. А значит, в книгах можно поднимать вопросы, о которых детям думать еще рано (фильмы же легко потребляются и усваиваются, поэтому их создатели вынуждены постоянно заниматься самоцензурой).

Кроме того, книги можно потреблять в одиночестве. В большинстве случаев это означает, что один человек прикладывает продолжительное усилие для чтения вашей книги, то есть заведомо дает согласие на получение информации, которую вы хотите сообщить. Совсем иначе обстоит дело с фильмами, которые показывают в самолете всем подряд, согласным и несогласным. Производство фильмов стоит целое состояние, а значит, они должны быть рассчитаны на широкую телеаудиторию, чтобы приносить прибыль. Комиксы… комиксы и графические романы почти так же зрелищны, как кино, разве что музыки в них нет. Но поскольку их тоже легко потреблять, без самоцензуры не обойтись.

Недостатки:

На потребление книги уходит уйма времени и сил (по сравнению с теми же фильмами). Проза не настолько зрелищна. Очень трудно сделать так, чтобы человек с головой ушел в повествование – книги, безусловно, воздействуют на разум и эмоции, но редко вызывают физиологическую реакцию. По сравнению с видеоиграми текст не дает возможности контролировать происходящее. Зато видеоигры с меньшей вероятностью охватывают весь спектр эмоций – а значит, и сердце разбить не могут.

Отступление: кинематограф позволяет передавать движение, и это, несомненно, плюс. Активное действие имеет огромный вес. Вспомните, к примеру, какое количество зрелищных танцевальных сцен в кино: «Наполеон Динамит», «Большое приключение Пи-Ви» (танец на барной стойке), «Роми и Мишель на встрече выпускников», «Танец-вспышка», «Свободные», «Лихорадка субботнего вечера»… А много ли подобных эффектных сцен вы знаете в литературе?

Поэтому, обдумывая какую-либо идею, убедитесь, что наиболее выигрышно она будет смотреться именно в книге. Если же она годится скорее для фильма, комикса или видеоигры, зачем вы вообще затеяли книгу?

Своему ученику я посоветовал бы не бояться самых абсурдных, тяжелых, провокационных историй. Литература дает нам почти безграничную свободу. Пренебречь этой свободой – значит не воспользоваться одним из главных преимуществ выбранного вами средства выражения.

АВТОРИТЕТ: ПОДВОДИМ ЧИТАТЕЛЯ К НЕВОЗМОЖНОМУ

Как заставить читателя поверить в то, с чем он никогда не сталкивался?

Начать нужно с того, что ему уже знакомо и понятно. А затем крошечными шажками пробираться дальше. Один из моих любимых примеров – роман Крэга Клевенджера «Человек-змея». Позволю себе пересказать своими словами один пассаж: автор предлагает читателю представить утро понедельника. Вы в ужасе просыпаетесь, сознавая, что впереди целая неделя опустошительных будней. Придется ходить на работу и делать то, что никогда не входило в ваши планы на оставшуюся жизнь. Вы стареете, тратите дни впустую, вашим мечтам не суждено сбыться. А потом до вас вдруг доходит, что сегодня не понедельник, а воскресенье. Какое облегчение… вас наполняют радость и счастье бытия, тело будто покачивается на волнах эйфории. Помножьте это чувство на десять… Именно так действует на человека викодин.

Браво, Клевенджер. Он взял за основу чувство, знакомое всем нам, и с его помощью протянул мостик к тому, что читатель, возможно, никогда не испытывал: наглядно описал, как действует обезболивающее.

Это я называю «культурным прецедентом» – способом постепенно подготовить читателя, обладающего ограниченным опытом, к тому немыслимому, чего он никогда не принял бы, столкнись он с этим в самом начале.

Обожаю эту форму. В своем самом, вероятно, известном рассказе – «Кишки» – я привожу несколько смешных и неприятных историй о неудачных попытках мастурбации, понемногу увеличивая накал. Первая история вызывает только смех. Вторая тоже вызывает смех, но плохо заканчивается. Третья провоцирует такой взрыв хохота, что мне приходится умолкнуть и дождаться, пока публика немного успокоится. К этому моменту читатели уже полностью в моей власти. Посреди третьей истории я делаю резкий поворот и на полном скаку влетаю в сущий кошмар. Если бы вы сразу узнали конец, вы бы покинули зал еще до начала моего выступления.

То же самое в рассказе «Принц-лягушонок» (изначально он назывался «Сады Итана», надеюсь, не надо объяснять почему). Я постепенно подвожу читателя к правде, рассказывая о различных методах изменения человеческого тела. Каждый новый способ хлеще предыдущего. Шажок за шажком – и вот мы подошли к неожиданному, полному подробностей финалу.

В общем, прием очень полезный – нанизать на нитку несколько историй одной тематики. Так можно постепенно подготовить читателя к переходу от знакомого и понятного к невероятному.

Еще обратите внимание на то, как уже существующие рассказы создают прецедент для создания новых версий. Например, мне очень нравится тема «горящие животные». За образец можно взять эпизод с горящей мышью из «Когда ты объят пламенем» («When You Are Engulfed in Flames») Дэвида Седариса. Помню историю, которую мне поведала одна лос-анджелесская агентша. По дороге в Скирболл-центр она показала мне дом своих друзей в Холидей-Хиллз, стоявший на крутом склоне холма: сплошные окна от пола до потолка, плоская крыша. Какое-то время после покупки дома друзья не могли понять, почему с наступлением холодов комнаты наполняются жуткой вонью. В гостиной имелся газовый камин: голубые языки пламени танцевали на открытой плите, засыпанной белой гранитной крошкой.

Впоследствии выяснилось, что у предыдущих владельцев был кот. И гадил он исключительно в этот «лоток» с гранитной крошкой. Поэтому всякий раз, когда включали камин, он превращался в огромный гриль для жарки кошачьего дерьма.

Приехав в рамках того же промотура в Сиэтл, я рассказал эту историю другому агенту. С ее друзьями, как ни странно, произошел похожий случай. Как-то раз они вернулись домой поздно вечером и включили камин. Вдруг оттуда вылетел пылающий, орущий демон: он поджег шторы и оказался их собственной кошкой.

Вот вам и пример того, как знакомый миф получает новое прочтение. Получилась ужасная и грустная история, но мы вполне способны ее принять, поскольку уже знакомы с ее культурным прецедентом.

Своему ученику я порекомендовал бы прочесть рассказ «Исполинское радио» Джона Чивера. А потом – «Мальчик по вызову» («Call Guy») Алекса Уилкинсона, напечатанный в 1995 году в журнале «Нью-Йоркер». Теперь давайте представим паренька, который заказывает себе очки с рентгеновским зрением, рекламу которых он видел в каких-то комиксах. Культурный прецедент – образ некоего всевидящего устройства – уже существует в нашем сознании. Очки действительно позволяют пареньку видеть сквозь одежду. Знакомый мотив позволит читателю спокойно принять такое развитие событий. Однако вместо голых тел парень начинает видеть шрамы, синяки, сокровенные свидетельства мук и трагедий. У его любимого учителя на груди вытатуирована свастика. У его лучшего друга, самого крутого парня в школе, вместо члена влагалище.

Используйте то, что читателю уже знакомо, и постепенно продвигайтесь к фантастическому. Трагичному. Сложному и глубокому.

АВТОРИТЕТ: ОБМАНЫВАЕМ ОЖИДАНИЯ

Лингвист-антрополог Ширли Брайс Хит утверждает, что читатель больше всего любит, когда его удивляют.

Своему ученику я посоветовал бы нарисовать ясную, недвусмысленную картину. Описывайте действия персонажей без всяких оценок и выводов, как будто просто снимаете их на камеру – здесь уместно привлечь «ангела-живописателя». Пусть ваш читатель сам строит догадки относительно сути происходящего, ожидает определенной развязки, а потом – бах! – вы открываете ему свой изначальный замысел. То есть удивляете.

В 20-й главе «Бойцовского клуба», к примеру, у читателя складывается впечатление, что Тайлер измывается над Раймондом К. Хесселем. Постепенно начинает казаться, что происходит ограбление, и Тайлер жестоко глумится над своей жертвой. Народ обожает эту сцену, потому что в итоге я переворачиваю все с ног на голову: на самом деле Тайлер практикует «жестокое милосердие». Узнав, о какой работе мечтал Хессель, он просто потом напомнил ему, что человек смертен. В конце он пригрозил Хесселю, что вернется и убьет его, если тот не начнет воплощать в жизнь свои мечты.

Эта сцена была одной из первых прочитанных мной на публике, и люди тогда, помню, пришли в восторг. Опросы показывают, что зрители выделяют ее и в фильме.

Словом, направляйте читателей или сбивайте их с толку сколько влезет, но никогда ничего не объясняйте. Дождитесь, чтобы у них в голове сложилась неправильная картинка. В «Кишках» рассказчик описывает кульминационную (во всех смыслах) сцену в мельчайших подробностях – как некий фантастический удав пытался утопить его в бассейне. Намеренное введение в заблуждение позволяет читателю догадаться, что происходит, раньше самого рассказчика. Ужас мешается со смехом, ведь бедный рассказчик до последнего отказывается верить в происходящее.

Своему ученику я попытался бы втолковать следующее: всегда, всегда делайте так, чтобы читатель разгадал ваш замысел прежде, чем вы напишете о нем прямым текстом.

Однажды я приехал в Англию с двумя тысячами автомобильных ароматизаторов с запахом бекона. Такие длинные картонные прямоугольники в виде полосок жареного бекона, пропитанные ароматическим маслом. На шнурке, чтобы удобно было повесить на зеркало заднего вида. Таможенник в аэропорту открыл мой чемодан, увидел эти штуки – и даже бровью не повел. Сменной одежды у меня с собой не было, потому что кроме ароматизаторов в чемодан ничего не влезло. Зато все две тысячи человек, что пришли на мой творческий вечер в Лондоне, получили по такому ароматизатору. Они открывали их, вертели в руках, и очень скоро весь зал пропах жареным беконом.

В тот вечер я читал рассказ «Кипящие ключи» про молодых людей, которые ездят отдыхать на природные геотермальные источники. История движется в спокойном темпе, пока однажды ночью рассказчица не выходит из гостиницы на улицу. Там пахнет готовящимся мясом. Опасность таких походов в том, что пьяные туристы иногда падают в кипящий источник и свариваются в нем заживо. Когда рассказчица почуяла запах бекона, было уже слишком поздно.

К тому времени вся аудитория провоняла беконом; большинству собравшихся было невдомек, что означает этот запах, и кто-то в шутку натирал ароматизированным картоном руки и лицо.

В данном случае прямой текст даже не понадобился. Любые последующие разъяснения лишь подтвердили бы опасения публики.

Славный получился вечерок.

В общем, никогда не разъясняйте смысл написанного. Можно намеренно сбивать читателя с толку. Однако пусть он осознает подвох прежде, чем вы о нем расскажете. Доверяйте читателю – и он ответит вам тем же.

АВТОРИТЕТ: КАК ОБМАНУЛИ МОИ ОЖИДАНИЯ

Однажды после семинара – и после того, как мой рассказ не приняли в очередной журнал или десяток журналов, а может, очередной агент написал мне, что представляет только авторов, которые умеют «нравиться», – Том Спэнбауэр подошел к книжному шкафу и осмотрел корешки. Достал один томик и тут же убрал его обратно. Затем достал второй – и снова убрал. Наконец взял с полки очередную книгу и протянул мне. «Прочитай, – сказал он. – На следующем занятии обсудим. Она тебе очень поможет, гарантирую».

Только не просите назвать вам книгу и автора. Ее напечатало уважаемое издательство, которое славится тем, что печатает литературу высшей пробы. Суперобложка пестрела лестными высказываниями известных писателей об авторе и его работе.

Всю следующую неделю я читал и перечитывал книгу – небольшую, страниц на сто от силы. Чтение давалось мне нелегко, потому что персонажи были всеми обиженные, затюканные деревенщины, едва сводящие концы с концами в какой-то выжженной лесной глуши. Они жили на ферме, каждое утро жевали мамалыгу, ничего особенного не делали, и ничего с ними не происходило. Дочитывая книжку до конца, я злился, что потратил столько времени на эту тягомотину, и проклинал автора. А еще я проклинал самого себя – что же я за болван такой, раз не могу по достоинству оценить произведение искусства о жизни простых людей – таких же, как мои земляки?

В четверг я вернул книгу хозяину.

Том спросил:

– Ну как, понравилась? – При этом он не стал сразу ее забирать.

– Написана отлично, – ответил я и замешкался, поскольку имел в виду лишь отсутствие грамматических и орфографических ошибок. Редактор хорошо потрудился над книгой, этого не отнять.

Том не унимался:

– Да, но что нового ты для себя узнал? Чему научился? – Книгу он по-прежнему не забирал.

– Если честно, я ничего не понял. – Книга была ужасная. К тому же я чувствовал себя круглым идиотом, потому что не смог понять книгу, изданную самыми умными людьми Нью-Йорка. Какое же я быдло необразованное, раз история про необразованное быдло не задела меня за живое! Почему-то мне и в голову не пришло, за что искушенные ньюйоркцы ее полюбили. Да ровно за то же, за что худые белые любят фильм «Сокровище»: он позволяет им почувствовать свое превосходство.

Остальные ученики Тома уже садились за стол. А он все не успокаивался:

– Что именно ты не понял?

Побоявшись прослыть дураком в обществе умных людей, я соврал.

– Вообще-то мне очень понравился язык. – Это такое негласное правило в литературных кругах: если похвалить больше не за что, хвалите язык.

Наконец Том взял книгу у меня из рук. Начался семинар. Кто в тот вечер зачитывал свою писанину – не помню. Вот уже отзвучали последние мнения о последнем прочитанном отрывке. Вот уже Том начал читать из своей книги, над которой тогда работал. Кто-то уехал, кто-то остался, и мы откупорили бутылочку вина.

Был вечер четверга, впереди маячили выходные. Мы с упоением слушали состоявшегося писателя – которого издавали, который сумел добиться невозможного. Мы пили, а Том читал. Потом мы обсуждали олтменовский фильм «Короткие истории» и спорили, насколько он соответствует оригиналу Карвера. А может, обсуждали «Магнолию». Или «Игрока». Оба фильма в ту пору наделали много шума. И вдруг я не выдержал.

– Это было ужасно, – сказал я.

Кто-то – допустим, Моника Дрейк – уточнил:

– Тебе не понравились «Короткие истории»?

Нет, мне не понравилась книга, которую порекомендовал Том.

– Значит, я идиот. – Прилюдно расписаться в собственной слабости оказалось даже приятно. Это первый шаг на пути к новым знаниям.

Своему ученику я дал бы ту же самую книгу и заставил бы прочитать ее от корки до корки, чтобы он тоже почувствовал себя идиотом. А потом я принялся бы изводить своего ученика вопросами о том, чем именно она ему понравилась или не понравилась.

В следующий миг Том улыбнулся.

– Я дал тебе эту книгу не для того, чтобы ты получил от нее удовольствие.

Он все еще не убрал ее на полку. Она лежала у него под рукой на столе. Взглянув на обложку, Том сказал:

– Книга отвратная. – Он улыбался так, словно уже не раз проворачивал эту аферу со своим учеником – и каждый раз радовался как ребенок. – Я лишь хотел показать, что даже такие отвратные книжки кто-то печатает.

С этими словами Том наконец убрал книгу на полку, чтобы потом вручить очередному безнадежному писателю.

АВТОРИТЕТ: ПРЯЧЕМ «Я»

Своему ученику я порекомендовал бы прочесть рассказ Питера Кристофера «Костры мертвых» («Campfires of the Dead»). Именно Питер научил меня прятать «я».

Повествование, которое ведется от первого лица, заведомо заслуживает доверия читателя: рассказчик как бы берет на себя ответственность за историю, ведь ее излагает не какой-то там всеведущий пророк, а тот, кто принимал или принимает непосредственное участие в происходящем. Загвоздка в том, что читателей бесит местоимение «я» – оно постоянно напоминает им, что они тут не при делах. Ведь все описываемое пережил рассказчик, а не они.

Согласитесь, это неприятно – слушать бесконечное яканье.

Однако существует одна хитрость. Писать от первого лица можно, главное – прятать «я». Пусть ваша камера будет всегда направлена на других персонажей. Безжалостно урежьте все упоминания рассказчиком самого себя. Именно поэтому народ так любит «апостольскую» литературу. В книгах вроде «Великого Гэтсби» рассказчик главным образом описывает не себя, а другого, более интересного, персонажа. Ник Каррауэй – апостол Гэтсби, так же как рассказчик «Бойцовского клуба» – апостол Тайлера Дердена. Доктор Ватсон поет оды Шерлоку Холмсу и служит для подсветки главного героя, потому что роман, в котором героический персонаж рассказывал бы о собственных подвигах, получился бы донельзя скучным и отталкивающим.

И еще, не надо писать: «Я услышал колокола», напишите лучше: «Звонили колокола». Куда интереснее будет смотреться не «Я увидел Эллен», а «Из толпы вышла Эллен. Она расправила плечи и зашагала мне навстречу».

Своему ученику я посоветовал бы писать от первого лица, но нещадно вымарывать большую часть назойливых «я».

АВТОРИТЕТ: СОВОКУПНОСТЬ ЗНАНИЙ ПЕРСОНАЖА

Если бы мы с вами пошли куда-нибудь выпить, я рассказал бы вам, в каких единицах раньше измерял деньги. Когда я только начинал писать, в «Райтерс дайджест» появилась информация, что журнал «Плейгерл» платит авторам по три тысячи долларов за рассказ. Я тогда как раз написал «Негативное подкрепление» и считал, что он как нельзя лучше зайдет аудитории этого журнала. В том году в центре Портленда, штат Орегон, как раз достраивали новый небоскреб «КОИН тауэр», штаб-квартиру телеканала «КОИН», над студиями которого поместили квартиры фешенебельного кондоминиума. То было самое престижное жилье в городе – каждая квартира стоила триста тысяч долларов, – и я произвел нехитрые расчеты: если «Плейгерл» купит мой рассказ, а потом еще девяносто девять рассказов, я смогу позволить себе шикарную квартирку.

Это я к тому, что люди многое (деньги, силу, время, вес) измеряют одним только им понятными единицами. Расстояние между городами – количеством песен по радио. Двести фунтов – это «та гантель в тренажерке, типа меч короля Артура. Никто к ней не прикасался, пока какой-то качок с улицы не снял эту дуру со стойки и не начал тягать ее одной рукой».

Как сказала однажды Кэтрин Данн, «два человека не могут войти в одну комнату».

Это мы уже обсуждали. Когда пишешь изнутри персонажа, надо учитывать, что сантехник и художник увидят одну и ту же комнату совершенно по-разному. Несколько лет назад у меня брал интервью журналист из Шотландии. В какой-то момент зашел разговор о музыке, которая нам нравилась в юности, и он вспомнил дуэт Холла и Оутса – их песню про девушку, которая крала еду у своего любимого, и тот понемногу загибался от голода.

Девушка крала еду?! «Что-то не припоминаю такую песню, напойте пару строк», – попросил я.

И журналист пропел в трубку: «Every time you go away, you take a piece of meat with you»[3]…

Еще один пример из жизни. У дочери моей подруги впервые началась менструация. Опыт для девочки оказался травматичный, ведь он символизировал конец беззаботного детства. Да и вообще – живот болит, возни много. Когда все наконец закончилось, дочь подошла к маме и, вздохнув со смирением и облегчением, сказала: «Фух, слава богу, это происходит только раз в год!»

Кэтрин Данн

Такие моменты смешны и разбивают сердце. С одной стороны, ты рад исправить чью-то ошибку, а с другой – жалко рушить чей-то творческий подход к толкованию того или иного явления, особенно если он родом из далекого детства.

Тут я пытаюсь сказать, что мы все воспринимаем мир с определенными погрешностями и искажениями. Если бы я тогда не поправил журналиста, он до конца жизни думал бы, что в песне Холла и Оутса пелось про кусок мяса. Восприятие вашего персонажа необязательно должно быть основано на фактах; будет даже интересней, если на его картину мира повлияла какая-то ошибка.

Вот не помню – Кьеркегор или Хайдеггер, в общем, какой-то умник сказал, что картина мира формируется у человека в очень раннем возрасте. И с тех пор он старается вести себя так, чтобы преуспеть в этом мире. Если вас с детства хвалили за физическую силу, вы начнете вкладываться именно в физическое развитие. А может, станете умной девочкой. Или остряком. Или красоткой. И так будет лет до тридцати.

Когда учеба подойдет к концу, вы поймете, что избранный вами путь оказался ловушкой. Причем кусок сыра в ней заметно уменьшился. Вы – клоун, которого никто не воспринимает всерьез. Или стареющая королева красоты. Приходится осознать, что вы сами когда-то выбрали этот путь и надо выбирать другой. Однако пойти по нему с прежним, детским, пылом уже не получится. Теперь вы делаете выбор сознательно, понимая, что когда-нибудь краски, скорее всего, вновь померкнут. Многие выдающиеся книги как раз об этом: главная героиня, пользуясь юностью и красотой, выходит замуж, затем использует брак, чтобы получить образование, а новые знания использует для того, чтобы разбогатеть. «Ярмарка тщеславия», «Великий Гэтсби», «Унесенные ветром» – все эти романы о том, как честолюбивый персонаж прокладывает себе путь наверх, меняя каждый ценный ресурс на другой, еще более ценный.

Однако есть другой вариант развития событий. Забавный мальчик или красотка могут отказаться от своего выбора. Не идти по тому пути, который якобы должен привести их к успеху. Остряк превращается в злого циника. Теперь это умный, сильно пьющий, побитый жизнью художник, который живет с одной целью – причинять окружающим боль. Красотка превращается в злую королеву из «Белоснежки», готовую уничтожить любую, кто окажется краше.

Большинство моих книг как раз о тех людях, которые исчерпали возможности одной, рано избранной модели поведения. Кто-то был послушным пай-мальчиком («Бойцовский клуб»), кто-то – сногсшибательной красавицей («Невидимки»), и каждый рано или поздно сознает необходимость перемен. Им нужно искать в себе другие сильные стороны. Или продолжать заниматься самообманом и эксплуатировать старую модель, давно доказавшую свою несостоятельность.

Вспомните Джея Гэтсби. Дейзи его отвергла, однако он уже строит новый план по завоеванию ее сердца. Ему страшно искать себе новую мечту, хотя он знает, что на самом деле Дейзи вовсе не подарок.

Холли Голайтли вечно сбегает от любых обязательств, поэтому она обречена до конца дней странствовать по миру, ни к кому эмоционально не привязываясь.

Салли Боулз жаждет любви всего мира, поэтому отвергает ухажера, – и ее поглощает хаос фашистской Германии.

Пожалуй, лучший пример слепой приверженности старым идеалам можно увидеть в рассказе Дороти Паркер «Уровень жизни» («The Standart of Living»).

Итак, выбирая, какой совокупностью знаний о мире обладают ваш персонажи, вы не просто определяете, как нынешние приоритеты и прошлое окрашивают их картину мира. Вы подбираете им модель успешного поведения. Остряк входит в комнату и с ходу пытается найти повод для шутки, а в речи собеседника ищет «зацепки», чтобы сострить. Красотка в той же комнате будет высматривать потенциальных соперниц: у кого кожа чище, у кого фигура лучше или зубы белее.

Своему ученику я рассказал бы, что «Плейгерл» так и не принял мой рассказ «Негативное подкрепление». Вместо роскошных апартаментов в кондоминиуме я сумел позволить себе лишь тесную хибару на окраине города, куда нельзя было провести даже нормальное телевидение и радио. Кабельного тоже не было, а интернет еще не изобрели. Крыша текла, но именно в том крошечном домике, где ничто меня не отвлекало, я и написал свои первые четыре книги (ладно, пять – включая абсолютно провальную, так и не изданную «Если бы ты жил тут, то уже был бы дома»).

Я спросил бы своего ученика: какую стратегию успеха выбрал ваш персонаж? Какое у него образование и жизненный опыт? Какие у него приоритеты? Сможет ли он принять новую стратегию или новую мечту?

Детали, которые ваш персонаж подмечает в окружающем мире, напрямую зависят от ответов на эти вопросы.

Открытка из тура

Видели мой рекламный ролик для «Суперкубка»?

Я не шучу. Это была реклама банка, которую хотели крутить на местном телевидении во время турнира 2016 года. То есть не на всю страну, в отличие от рекламы, допустим, «Будвайзера». Мне позвонили из агентства и объяснили, что хотят сделать ролик для «регионов» – то есть его увидят несколько миллионов глаз, а не миллиард. Концепция простая: на пустой сцене будет стоять один-единственный актер и зачитывать монолог из «Бойцовского клуба». «Мы – нежеланные дети истории, которым с утра до вечера внушают по телевизору, что когда-нибудь мы можем стать миллионерами и рок-звездами…» Да-да, тот самый монолог, который в фильме произносит Брэд Питт. Милый и коротенький. А следом пойдет рекламный слоган банка: «Возьмите жизнь в свои руки, пока ее не взял кто-нибудь другой».

На бумаге все выглядело хорошо. Ну ладно, ладно, хорошо выглядели деньги – агентство посулило мне шестизначную сумму, в десять раз больше того, что я получал за год на заводе. Да и мысль о миллионах глаз была соблазнительная. Только одно смущало: необходимость продаваться за бабки. Не то чтобы книги – это мои детища, я не испытываю к ним сентиментальных чувств, но за некоторые идеи все же обидно. В ответ я предложил агентству не привлекать актера: я сам зачитаю монолог. Да, по ТВ. Во время «Суперкубка». Если уж продаваться, так продаваться самому и со всеми потрохами.

Не хочу хвастать, но за годы писательства я уже не раз отвергал подобные ухаживания. Первыми были «Вольво», бедные «Вольво», которые хотели заказать мне серию завлекательных коротеньких рассказов. Дело было в эпоху «вирусных» реклам. Действие всех историй, сказали представители марки, должно происходить в глухой шведской деревушке, где продажи «Вольво» по какой-то причине взлетели до небес. Причина может быть любая, заверили они меня, хотя приветствуется вампирская тематика. Фрагменты истории будут постепенно выкладываться в Сеть, и в конце концов заинтригованная публика соберет картину по кусочкам. Если не ошибаюсь, за эту работу мне сулили десятки тысяч долларов.

Я сказал «нет». Ну как. На самом деле «нет» никто не говорит, скорее: «Спасибо большое за предложение. Проект невероятно интересный, просто в данный момент я очень загружен. Пожалуйста, имейте меня в виду на будущее…» Никогда не знаешь, как жизнь повернется. Сегодня ты делаешь рекламу, а завтра – кино.

После «Вольво» были «БМВ»: им хотелось записать на диск аудиокнигу с моими рассказами и дарить его всем покупателям в качестве приятного бонуса к новенькому авто. Опять-таки, деньги очень манили. Деньги всегда манят. Однако и «БМВ» я ответил: «Проект невероятно интересный…»

Да будет вам известно, я читал бичующую статью Дэвида Фостера Уоллеса о том, как Фрэнк Конрой опустился до писания рекламных текстов для глянцевой брошюры круизного лайнера. Конрой и его семья потом отправились в роскошный океанский круиз, что, впрочем, не помешало автору горько сожалеть о содеянном (он сочинил любовное письмо, которое появилось в качестве рекламы на страницах брошюры). НО. Помимо уоллесовского разноса я просмотрел немало старых журналов «Нэшнл географик», где целые страницы были заполнены хвалебными речами Эрнеста Хемингуэя о небезызвестной марке виски, нападками Уильяма Фолкнера на некую марку сигар и восторженными одами Теннесси Уильямса – чему? – океанским круизам, конечно.

Просто примите этот факт. Реклама существует. Величайшие писатели XX века не гнушались брать такие заказы. А я чем хуже?

В конце концов, не в пещере живу. Когда моим людям написали люди Энтони Бурдена и предложили сопровождать Тони (для своих он Тони) Бурдена в промотуре по Портленду и Орегону, я согласился. Беда в том, что заявляться куда-либо в обществе Тони – не самое приятное дело. Постоянно чувствуешь себя крошечным пузырьком, болтающимся туда-сюда на волнах моря энергии, которое бушует и пенится вокруг мистера Бурдена. Когда мы проходили вместе мимо какого-нибудь ресторана, сотрудники выбегали на улицу, хватали Тони под руки, усаживали его на самое лучшее место и принимались метать на стол все позиции меню.

Если как-нибудь решите посмотреть это шоу, то где-то на отшибе кадра заметите и меня. Приглядитесь, и вам станет ясно, что я под кайфом: для снятия стресса мне пришлось принять 600 мг викодина. Я бормочу что-то себе под нос, но в «Вуду донат», когда мне преподносят огромный пончик в виде полового члена и тот брызжет липким заварным кремом мне на лицо, я… совершенно спокоен.

В свое оправдание скажу: когда люди Тони снова позвонили и позвали меня на новый выпуск шоу, я вежливо отказался. Мой запас викодина подходил к концу, поэтому я предложил им связаться с писательницей Челси Кейн, моей подругой, которая гораздо лучше знает Портленд. Челси умная, смешная и телегеничная. Они погуглили ее – и не пригласили. Почему? Челси не привлекает нужную им аудиторию (мужчин в возрасте от 18 до 35, как-то так). А я, стало быть, привлекаю… В общем, им нужен был не я, а мои читатели.

Каюсь, я и прежде предпринимал колоссальные усилия по торговле собственной персоной. Однажды на торжественном приеме в Чикаго мой издатель усадил меня за стол рядом с Терри Гросс и велел хоть в лепешку расшибиться, но попасть на ее популярнейшее шоу на станции «Нэшнл паблик радио». Весь ужин я отчаянно изображал заинтересованность ее кошками – да, кошками! – практически умоляя Терри полюбить меня и пригласить на интервью. Полагаю, приглашение мне все-таки не светит. Печаль.

Нельзя также сказать, что я никогда не брал денег. В году 2000-м или 2001-м «Шевроле» предложило мне пять тысяч долларов за право упомянуть «Бойцовский клуб» в телерекламе их пикапа «Рэм». За вычетом агентского вознаграждения и налогов, денег получилось даже меньше, чем в 1978 году я выложил за свой первый подержанный автомобиль – «шеви бобкэт» (погуглите). Да, это было что-то кармическое. Круг замкнулся. «Шеви» мне отплатил.

Потом позвонили из «Ягуара/Лендровера». Предложили полмиллиона долларов за рассказ. По рассказу хотели снять фильм, где в самых напряженных сценах должен был блистать «лендровер». Пятьсот тысяч долларов. Я вспомнил, как обхаживал за ужином Терри Гросс. В принципе, за деньги мне приходилось делать и что похуже. Однако… я вновь ответил отказом.

Не прошло и года, как мне позвонили рекламщики «Суперкубка».

Предложение было лестное, ничего не скажешь. Интересно, Чивера когда-нибудь звали почитать на «Суперкубок»? Или, если уж на то пошло, Шекспира?

Рекламное агентство обдумывало мою идею ровно две минуты. Им предстояло заплатить мне за использование цитаты из «Бойцовского клуба». А кроме того, за само исполнение. Не моргнув глазом они сняли предложение.

Вот почему вы так и не увидели меня на экране телевизоров во время «Суперкубка» 2016 года. Не из-за моих железобетонных принципов, нет. Просто я попросил слишком много денег – и они оказались не готовы заплатить столько за то количество потенциальных зрителей, которых я мог привлечь.

Впрочем, я еще жив. Да, я уже немолод, но телефон мой включен. На случай, если мне вдруг позвонят из «Вольво», «Ягуара»… или Терри Гросс захочет взять у меня интервью. Умоляю, пожалуйста, расскажите мне о своих кошках.

АВТОРИТЕТ: ЗАДЕЙСТВУЕМ ФИЗИОЛОГИЮ

Представьте, что у вашего тела есть собственная память. Оно может рассказать немало историй. Всем нравятся телешоу, где эксперт приходит на место преступления, осматривает его и мигом «считывает» всю информацию о произошедшем. Под недремлющим оком Шерлока Холмса или мисс Марпл даже самые безобидные подробности обретают особый смысл. Так хороший врач способен поставить страшный диагноз по единственной родинке или какому-нибудь нервному тику.

Большинство литературных произведений обращаются к нашему разуму и чувствам – интеллекту и эмоциям, но мало какие истории вызывают в нас еще и физиологическую реакцию. Ужасы и порнография заклеймены как второсортные приемчики. Однако своего ученика я спросил бы: почему высокая литература не может обращаться к разуму, чувствам и телу читателя?

Несколько лет назад я давал интервью репортеру издания «Ю-Эс-Эй Тудэй». Мы сидели во внутреннем дворике ресторана «Айви» в Лос-Анджелесе, среди белых шпалер, заросших бугенвиллией, и пили чай со льдом. Она была приятельницей Тома Хейдена, политического активиста и второго мужа Джейн Фонды: тот хотел пригласить меня в гости, чтобы поговорить об анархии. Он прочел мой «Бойцовский клуб» и думал обсудить его за игрой в крокет. Да, в крокет. Зазывая меня на радикалистские игрища на травке, журналистка без конца замыкала запястье левой руки в тугой браслет из большого и указательного пальцев правой руки.

В разгаре беседы я обратил ее внимание на этот жест. Она удивленно опустила глаза на собственные руки – словно они принадлежали другому человеку. Оказывается, она делала это безотчетно. В подростковом возрасте она страдала анорексией и в попытке избавиться от лишних килограммов разработала несколько способов определения количества жира в организме. Когда его осталось два процента, она смогла нащупать впадинки между сухожилиями. Вот чем занималось тело без ведома хозяйки: измеряло слой жира. Порой она сама замечала за собой эти машинальные движения. А в тот день их заметил я.

Вот вам пример физиологической «подсказки». Если сделать все правильно, читатель даже попытается изобразить такой жест. Подражание у нас в крови. В старших классах школы я устроился на работу в кинотеатр, где у меня был коллега, тоже по имени Чак. Мы не дружили и почти не разговаривали, но я заметил, что у него есть нервный тик: один уголок его рта без конца подрагивал.

Ученые говорят о «зеркальных нейронах» и людской склонности имитировать выражение лица и эмоции собеседника. Кстати, зомби вселяют такой ужас именно потому, что на их лицах ничего не отражается, они в любых обстоятельствах совершенно безэмоциональны. Из-за неспособности зеркалить эмоции они воспринимаются нами как нечто чужеродное и опасное.

В общем, не проработал я с Чаком и недели, как начал невольно имитировать его тик. Клянусь, я делал это не нарочно. Бывает, что молодые ребята сознательно собирают коллекцию интересных жестов и повадок, создавая из них собственный образ. Но нет, в данном случае тик оказался заразен.

Именно эту физиологичность я предлагаю вам прорабатывать в своих произведениях.

С этой целью можно описывать, как персонаж употребляет наркотики или страдает каким-то недугом. Секс, насилие, врачебные манипуляции – все это усилит физическое присутствие вашего персонажа и заставит читателя из солидарности испытывать схожие физические ощущения. Наркотики, секс или болезнь также позволяют исказить восприятие реальности персонажем: даже привычные предметы и события выглядят причудливыми и зловещими. Роза и дуб превращаются в гротескные, чужеродные объекты, какими видел их Жан-Поль Сартр. Студент под ЛСД в моем рассказе «Лошара» принимает участие в телеигре и посреди шоу понимает, какое это безумие – биться с другими людьми за возможность сгребать без разбору ненужные товары.

В рассказе Элвина Брукса Уайта «Сумерки в окаянной пижаме» («Dusk in Fierce Pajamas») больной конъюнктивитом рассказчик листает модные журналы, которые потихоньку сводят его с ума.

Том Спэнбауэр называл это «проработать тело» – то есть сосредоточиться на физических ощущениях персонажа. Обычно рекомендация звучала так: «А вот здесь будет уместно проработать тело…» Это надежный способ подчеркнуть драматизм момента: просто переключитесь с описания происходящего снаружи на происходящее внутри. Как говорил писатель Мэтью Стэдлер: «Если вы в тупике и не знаете, о чем писать дальше, опишите ротовую полость рассказчика». Он, конечно, шутил… и в то же время нет.

Если сделать все правильно, такой прием вызовет у читателя моментальную физиологическую реакцию. Теперь можно переключаться обратно на описание события или вставить большой голос, а может, добавить еще стрессоров – словом, делайте то, что позволит вам держать читателя в напряжении.

Прорабатывая «тело», вы вовлекаете в процесс чтения не только разум и сердце человека, но и физиологию. Вы целиком узурпируете его реальность.

Своему ученику я посоветовал бы наблюдать за бессознательными движениями людей и коллекционировать истории, объясняющие их поведение.

В следующем разделе главы я приведу еще несколько примеров.

АВТОРИТЕТ: ЗАВТРАК В МАГАЗИНЕ «БРАТЬЯ БРУКС»

Когда умерла моя мать, я попросил знакомых порекомендовать мне какого-нибудь психолога-юнгианца. Хотелось разобраться в своих чувствах сразу, не откладывая в долгий ящик.

Юнгианца я искал потому, что мне импонирует подход Карла Юнга к изложению историй – толкование снов, ведение дневника сновидений и прочее. И вот по четвергам, рано утром, еще до открытия магазинов в центре города, я стал встречаться с психологом. Его кабинет находился на одном из последних этажей небоскреба. Он заваривал мне чай, и мы обсуждали неприятные события недели. Я платил ему сто пятьдесят долларов за консультацию и покидал здание, дрожа от стыда (за то, что слишком откровенничал и не сказал при этом ничего важного) и от гнева (сам-то психолог почти весь сеанс молчал!).

Он рассказал, что у него есть старый пес, шерсть которого он собирает в мешочек. Одна интернет-компания сделает из этой шерсти пряжу и свяжет из нее свитер, который будет утешать психолога, когда пса не станет. Идея прелестная, но все же не стоит ста пятидесяти баксов, которые я платил за консультацию. Наши встречи начались примерно в ту пору, когда зацвели нарциссы, и продолжались вплоть до первых тюльпанов. От «Суперкубка» до последнего дня уплаты налогов.

Что там обычно делают аналитики? Наблюдают за птицами, скачущими по подоконнику, и время от времени спрашивают пациента, есть ли у него мечта? Что ж, это он делал. Мечты у меня не было. Тишина казалась напрасной тратой ста пятидесяти долларов, и я усиленно пытался ее заполнить. Проходил час, и вот я уже стоял у лифта с больным от пустой болтовни горлом. А потом шел к машине мимо магазина «Братья Брукс». Однажды в их витрине появилось объявление о распродаже.

Да, я мог позволить себе спускать деньги на светские разговоры и наблюдения за городскими птицами, но «Братья Брукс»?! Какая-то незримая сила толкала меня в спину, заставляя шагать дальше – то есть мимо.

К тому времени я рассказал психологу почти все, что знал о своих покойных родителях. Возможно, в этом и заключалась терапия: выговорить из себя всю эмоциональную привязанность до последней капли. Психолог то и дело тайком поглядывал на часы, стоявшие в книжном шкафу у меня за спиной. «Братья Брукс» по-прежнему звали заглянуть на распродажу. И однажды утром я туда зашел. На стойке с уцененными вещами я обнаружил коричневый твидовый блейзер, и продавец тут же накинул его мне на плечи. Цена по акции – 150 долларов. Портной с русским акцентом поманил меня в примерочную и попросил встать на невысокую платформу.

– Не так, – пожурил меня он. – Стойте естественно.

То есть не навытяжку, как юный кадет. Я зачем-то расправил плечи, выпятил грудь и втянул живот.

Он имел в виду: расслабься. Зажав губами десяток французских булавок, портной мелом наметил место подгиба на рукавах и заколол лишнюю материю на лопатках. Украду сравнение у Крэга Челленджера: мне казалось, что я на викодине. Телу было тепло. Транс Холли Голайтли, лучше эти ощущения не описать. Я даже не смотрел, что там делает этот русский портной: убавляет плечи, разглаживает материю на груди, проверяя, не надо ли перенести пуговицы… Когда мне в последний раз было так спокойно – не помню. Казалось, здесь, среди благородных деревянных стенных панелей, клетчатых шорт и шетландских свитеров, со мной не может случиться ничего плохого.

Короткое отступление: помню, в детстве меня восхищал тот факт, что церкви целыми днями, а некоторые и ночами, стоят незапертые. На двери нашей церкви Святого Патрика замок повесили, когда я уже был подростком. А до тех пор все желающие могли в любой момент заглянуть, посидеть в тишине и безопасности, собраться с мыслями. Теперь так работают разве что магазины: неудивительно, что шопинг стал нашим любимым досугом. Круглосуточный супермаркет заменил нам круглосуточный храм.

Забрать можно будет через неделю, сообщил портной, аккуратно снимая с моей спины ощетинившийся булавками блейзер. В назначенный день я прикупил к нему еще и пару слаксов. Оказалось, их тоже надо подогнать по фигуре. Портной как раз входил в магазин, расстегивая под подбородком черный мотоциклетный шлем. Я встал на платформу, а он принялся чертить мелом и подкалывать мои новые брюки. Психолог попросил перенести наши встречи на среду, но я сказал, что среды у меня заняты. Моя терапия как таковая закончилась. Я не исцелился, зато обрел свободу.

В следующий четверг я купил пиджак – серый в едва заметную голубую полоску. Он сел совсем плохо, пришлось три раза являться на примерки. В такую рань я был в магазине единственным покупателем. Примерно в то же время приходил на работу портной в мотоциклетном шлеме (иногда я видел, как он снимает черную кожаную куртку) и осматривал мое очередное приобретение: разрез сзади топорщился, лацканы плохо лежали на груди. Всегда находился какой-нибудь изъян. А если нет, если пиджак садился идеально, тогда… Тогда я покупал еще один.

Мое тело знало что-то такое, чего не знал я сам, и мне хотелось раскрыть эту тайну. Почему французские булавки, замусоленный мелок в руках портного и необходимость довольно долго стоять неподвижно на платформе – прямо-таки йога, – почему все это наполняет меня таким чистым, подлинным счастьем?

Несколько лет спустя я поехал в Милан. Стоматолог уговорил меня купить ультразвуковую щетку – мол, она заменит мне зубную нить (которой я никогда не пользовался). Каждые тридцать секунд щетка пищала, давая сигнал приступать к чистке следующей зоны, а спустя две минуты автоматически отключалась. Из-за возни с розетками я стараюсь не брать в Европу лишние устройства, поэтому вместо новой щетки взял старую. Утром в Италии я проснулся и начал чистить зубы. Я тер, тер и тер, остервенело работал щеткой: изо рта уже текла красная пена, ободранные десны кровоточили, а щетка все не выключалась. Я вытащил ее изо рта – свою древнюю, обыкновенную щетку, просто палку с щетинками на конце – и воскликнул: «Черт, сломалась, что ли?!»

А недавно я положил палец на листок с работой своего ученика и попытался опустить бегунок, гадая: «Почему страница не двигается?!»

Потому что это бумага, идиот! Потому что моя электрическая щетка осталась дома! Вот на таком автопилоте мы обычно и живем. Как-то раз – дело было в далекие темные времена – мои друзья арендовали на выходные домик на пляже, и мы все вместе поехали туда отдыхать. Пить, играть в настолки. В ходе «Тривиал персьют» одна моя подруга дала неправильный ответ на вопрос, и ее муж, который играл с ней в одной команде, не выдержал и набросился на нее с упреками: «Черт подери, Синди! Сколько можно тупить?!»

Молодые супруги начали орать друг на друга. Скаля зубы и багровея, они припоминали друг другу все обиды и ошибки. Остальные игроки остолбенели, съежились и опустили глаза.

Когда крики наконец стихли, я обнаружил, что вскочил на ноги и стою за столом. Нет, я не хотел вмешиваться в ссору, я… наслаждался. От перебранки мужа и жены исходило тепло пылающего очага или, если хотите, свет, как со слащавого идиллического пейзажа Томаса Кинкейда с каким-нибудь деревенским домиком среди роз на закате дня. Мое тело отреагировало инстинктивно, им двигала мрачная ностальгия по давно забытым временам.

Крики, проклятия. Да, ссорились не мои родители, но мое тело считало иначе.

В тот день я понял, что должен исследовать свой страх перед конфликтами и тягу к ним. В пляжном домике оказалось мало кроватей, и я ушел спать в чью-то машину. Именно тогда, в те выходные, я начал писать «Бойцовский клуб».

Поняли, что я сейчас сделал?

Своего ученика я попросил бы написать о том, как его посетило озарение. Отыскать в памяти или придумать случай вроде того, когда я осознал, что портной из магазина «Братья Брукс» утешает меня куда быстрее и эффективнее, чем именитый психолог-юнгианец. Сам я решил не останавливаться на одном примере физической памяти, а привел еще несколько – про зубную щетку и про бегунок, которого не оказалось на бумажной странице.

Я рассказывал, что моя мать обшивала всю семью? Нет, конечно, я ведь и сам про это забыл. Вернее, я-то забыл, а тело помнило.

Все детство мама шила одежду для меня, двух моих сестер и брата. Каждый вечер она вызывала кого-то из нас наверх – мы смотрели телевизор в подвале, – чтобы снять мерки и прикинуть, как сядут будущие брюки или платье. Сначала она прикладывала к нам выкройки, потом раскроенную и сметанную ткань. Приходилось целую вечность стоять неподвижно, пропуская все самое интересное: киноантологию на канале ABC («Бульдозер-убийца» с Клинтом Уокером в главной роли), «Макмиллан и жена», «Коломбо» с Питером Фальком, «Старски и Хатч» с Дэвидом Соулом и «Волшебный мир Диснея».

Во рту мама держала булавки и цедила одним уголком: «Стой смирно!»

Мое тело сразу признало тупое скольжение портновского мелка по коже и вспомнило угрозу острых булавок. Конечно, этот русский портной в черной кожанке и мотоциклетном шлеме не был моей матерью, но мое тело считало иначе.

К тому времени мой шкаф уже был битком набит одеждой. Я купил кремовый блейзер в тонкую розово-голубую полоску, идеально подходящий к дюжинам моих розовых и голубых рубашек из магазина «Братья Брукс»: на шоу Тэвиса Смайли я пришел одетым с иголочки. Еще у меня были легкие жатые пиджаки и пиджак в шотландскую клетку, который я надел на выступление в Карнеги-холле. Портленд – не то место, где мужчины изысканно одеваются, поэтому большую часть своих обновок я брал в поездки и впервые надевал для выступлений на немецких и испанских телеканалах.

Свою полосатую пижаму «Братья Брукс» – точь-в-точь как у Дагвуда Бамстеда из комикса «Блонди» – я в течение двух лет надевал на ночное шоу «Взрослые сказки», которое мы записывали в разных городах страны с коллегами Челси Кейн, Моникой Дрейк и Лидией Юкнавич. После съемок мы спускались в бар бруклинского «Ритц-Карлтон» или балтиморского «Фор сизонс» и там пили. Я – в своей козырной пижаме, дамы – в воздушных, отороченных перьями неглиже. У каждого на груди блестели усыпанные стразами броши, которые я нашел в антикварной лавке города Уичито, принадлежавшей двум вышедшим на пенсию девяностолетним актрисам шоу трансвеститов. На шее у Лидии, Моники и Челси красовались еще и громадные трансвеститские ожерелья, похожие на павлиньи хвосты. Однажды в чикагском отеле «Пенинсьюла» в бар вошла пожилая пара: он в смокинге, она в вечернем платье и бриллиантах. Видимо, только-только из оперы. Они возмущенно уставились на нас, и старичок громко, на потеху всему бару, произнес: «Так в «Пенинсьюле» не одеваются!»

Своему ученику я рассказал бы про первое упражнение, которое Том Спэнбауэр задавал молодым писателям на своих курсах: «Опишите что-то давно забытое». Сначала людям припоминались запахи. Или вкусы. Одно воспоминание тут же будило другое. Складывалось впечатление, что их тела «записывали» происходящее куда лучше и точнее, чем разум.

Еще раз: память тела сильнее памяти разума.

Как только я разобрался, в чем секрет примерочной, она сразу утратила волшебную силу. Портной превратился в обыкновенного парня с портновским метром на шее. На сцену вышел разум. Раньше я никогда не покупал себе одежду в магазинах «Братьев Брукс» и «Барниз», потому что боялся этим обидеть мать: она такое шить не могла. До поздней ночи она приметывала и строчила, то и дело вызывая к себе одного из нас – проверить, не тесно ли в плечах, не жмет ли пояс. Но, несмотря на все мамины старания (как-то раз ее даже хватил тепловой удар, и отец нашел ее без сознания, растянувшуюся на полу между «зингером» и гладильной доской), по нашей одежде было видно, что она самодельная. Ткань брали по дешевке на распродаже, то есть тех расцветок, которые никто не брал, пуговицы спарывали со свадебных платьев и так далее. Если бы теперь я начал покупать себе дорогую одежду, это стало бы плевком ей в душу.

Поэтому, даже став знаменитым писателем, одевался я исключительно в комиссионках.

И язык у меня был соответствующий. Дорогие шмотки и длинные слова казались в равной мере претенциозными, выпендрежными, поэтому одевались мы с братом и сестрами в секондах, а разговаривали только о погоде.

Осознав, что живу на автопилоте, я обрел свободу. Мать умерла. Я имею право немного принарядиться. Мои идеи тоже могут расти, а с ними – и словарный запас.

Своему ученику я посоветовал бы прислушиваться во время работы к своему телу. Например, обратите внимание на руки – они могут по весу чашки определить, сколько кофе в ней осталось. Пусть читатель воспримет вашу историю не только умом и глазами, но и кожей, носом, нутром, ступнями ног.

АВТОРИТЕТ: БЕРЕМ ЗА ОСНОВУ АРХЕТИПЫ

У нас с Челси Кейн есть огромные чемоданы, которые мы берем с собой только в длинные промотуры. Когда я достаю свой из кладовки, мои собаки начинают плакать. Они понимают, что я уезжаю надолго. Собаки Челси залезают в чемодан и спят среди ее сложенных вещей.

Так родилась идея рассказа. Во многих семьях родитель вынужден то и дело уезжать в длительные командировки… А что, если сочинить историю про кошку, которая забралась в чемодан? Отец семьи садится на ночной рейс и летит в Европу, а приземлившись, получает от жены эсэмэску или голосовое сообщение: пропала кошка. Тревога нарастает. Герой поднимается в номер отеля, но не может заставить себя открыть чемодан и посмотреть, жива его кошка или мертва.

Сюжет кажется мне достойным внимания, потому что наглядно иллюстрирует парадокс кота Шредингера. Погуглите, если не слышали.

Собственно, на этом рассказ может и закончиться: главный герой рыдает у закрытого чемодана. Или прижимает ухо к его крышке. Или сокрушенно гладит его бочок. Или проявляет милосердие: убедившись, что кошка умерла, он звонит жене и врет, что кошки в чемодане не было – значит, она где-то дома. Или?..

Или кошкой мы не ограничимся. Допустим, в семье есть двухлетка, который, не желая расставаться с папой, прячется в чемодан. Отец в неведении садится в самолет и отключает телефон, а в Лондоне его встречает полиция с требованием открыть багаж. Или же он получает голосовое сообщение от жены о пропавшем сыне.

Неважно, кот в чемодане или мальчик, жив он или мертв, – история по-прежнему иллюстрирует парадокс Шредингера. Это архетип. И потому читатель с готовностью погружается в происходящее.

Мораль: если вам удастся определить архетип, заложенный в основу истории, вы сумеете в полной мере оправдать подсознательные ожидания читателя.

В рассказе «Феникс» я создаю ситуацию, в которой жена требует, чтобы муж доказал ей свою любовь, причинив боль их ребенку. Она в командировке, а дочь отказывается говорить с ней по телефону. Мать боится, что девочка, возможно, умерла, а муж это скрывает. Если он сделает ей больно, крик дочери станет доказательством того, что с ней все в порядке. Звучит бредово и ужасно, однако рассказ производит нужное впечатление, поскольку основывается на ветхозаветном сюжете об Исааке и Аврааме. Здесь не Господь призывает Авраама принести в жертву любимого сына, а встревоженная мать заставляет мужа уколоть дочь иглой.

Похоже на то, как мы использовали культурный прецедент, чтобы постепенно подвести читателя к неизвестному, только глубже.

Если вам удастся определить, какая легенда лежит в основе вашей истории, вы сможете придумать финал, наиболее оправдывающий ожидания читателя.

АВТОРИТЕТ: ПЕРСОНАЖИ ДОЛЖНЫ ОШИБАТЬСЯ

Среди простых способов заслужить доверие читателя есть и неожиданный: пусть ваши персонажи ошибаются.

На мой взгляд, существует два вида авторитета. Первый я называю «авторитет разума»: автор демонстрирует мудрость или глубокие познания, превосходящие познания читателя. Это может быть что-то приземленное и простое: как в «Гроздьях гнева», когда герои обматывают латунной проволокой поршневые кольца, собирая двигатель. Или что поинтереснее: например, мать героя романа «Удушье» вскрывает коробки с краской для волос и меняет пузырьки, зная, что покупательницы получат совсем не тот цвет, который хотели. Авторитет разума основан на знании, которое используется во зло или во благо.

Второй вид – «авторитет сердца», которого вы добиваетесь, когда ваш персонаж рассказывает откровенную историю из своей жизни или совершает поступок, демонстрирующий его крайнюю уязвимость. Например, проявляет духовную мудрость и отвагу, несмотря на чудовищную боль. Часто это связано с убийством животного – как в «Биографии Бастера Кейси», где герой вынужден убить своего мопса, когда у того проявляются явные симптомы бешенства. Или вспомните сцену из романа «Положитесь на Пита» («Lean on Pete») Вилли Влотина, где рассказчику приходится убить старую покалеченную скаковую лошадь. В рассказе «Грязная свадьба» («Dirty Wedding») Дениса Джонсона главный герой ждет, пока его девушке делают аборт. Наконец к нему выходит медсестра и сообщает, что у Мишель, его девушки, все хорошо. «Она умерла?» – спрашивает парень. Няня потрясенно отвечает: «Нет». «А жаль, – говорит герой, – мне немного этого хотелось».

Читатель тоже потрясен, но «авторитет сердца» теперь установлен. Мы знаем, что автор не боится сказать правду, даже нелицеприятную. Возможно, писатель не умнее нас, зато храбрее и честнее. Это и есть «авторитет сердца».

То же самое происходит в моем рассказе «История одной любви». Девушка главного героя ведет себя все более странно, и он вынужден уйти в полное отрицание происходящего, отречься от друзей и родных. «После всей этой суеты на свадьбу народу пришло куда меньше, чем ожидалось».

Эмоциональный авторитет также устанавливается путем совершения какого-то ужасного поступка из благородных побуждений. В «Девочке, что живет в конце улицы» главная героиня Ринн вынуждена убить тех, кто хочет над ней надругаться. Долорес Клэйборн из одноименного романа Стивена Кинга пытается убить свою страдающую хозяйку с суицидальными наклонностями.

Ошибки и проступки персонажа дают читателю почувствовать себя умнее и лучше. Он берет на себя роль заботливого родителя и хочет, чтобы персонаж выжил и преуспел в жизни.

Еще один способ установить авторитет сердца – сделать так, чтобы герой говорил о себе в третьем лице. Вспомните сцену из «Бойцовского клуба», где полиция и «Скорая» приезжают спасать Марлу Сингер, которая хочет покончить жизнь самоубийством. Скрываясь бегством, Марла кричит спасателям, чтобы не утруждались, ведь девушка из номера 8Г – зловредная, ни на что не годная дрянь. В пьесе «И вдруг минувшим летом» персонаж Кэтрин Холли говорит: «И вдруг минувшей зимой я стала вести дневник от третьего лица». И в том и в другом случае третье лицо подразумевает либо ненависть к самому себе, либо раздвоение личности – либо и то и другое вместе.

В общем, своему ученику я сказал бы, что для установления эмоционального авторитета нужно создать неидеального персонажа, умеющего совершать ошибки.

Открытка из тура

Идея с бутафорскими руками родилась благодаря татуировкам. Тем, что набивали себе читатели. В ходе моих первых промотуров люди частенько просили оставить им автограф на руке или ноге. Год спустя мы встречались вновь, и те же читатели показывали мне мою подпись, увековеченную под кожей.

Что я придумал? Сделал оптовый заказ на китайской фабрике (да, поддержав тем самым рабский труд). Руки, ноги, кисти, ступни приходили целыми контейнерами. Реалистичные, бутафорские отрубленные руки со студенистой красной кровью и желтыми обломками костей в нужных местах. Желтушная кожа. На своем пикапе «тойота такома» я вез их домой с почты – путь через лес был неблизкий, по извилистому двухполосному шоссе № 18. Как-то раз, в первую свою ходку, я по незнанию допустил оплошность: никак не закрепил коробки в кузове. В двух милях от дома я вдруг заметил в зеркало заднего вида, как одна коробка исчезла. А за ней и вторая. Я съехал на обочину, вышел из машины и увидел растерзанные картонные коробки. Дорога была усыпана окровавленными частями тел. При этом машин и грузовиков за мной ехало прилично – они тянулись до самого горизонта. Никто не гудел. Народ в потрясении смотрел, как я бегаю по дороге и закидываю обрубленные руки и ноги на обочину.

Водитель одного лесовоза – последнего в длинной веренице автомобилей, терпеливо ждавших, когда я освобожу дорогу, – выглянул из кабины и сказал:

– Первую коробку ты еще три мили назад потерял.

Большую часть отрубленных конечностей я нашел. Но некоторые наверняка отлетели слишком далеко и теперь лежат в зарослях папоротников. Розовые пальчики ждут своего туриста-походника.

Да, я сделал это не нарочно. Причем шутка получилась неуместная, учитывая, что в этих лесах когда-то прятали трупы серийные маньяки: убийца с Грин-ривер и маньяк из Форест-парка.

Дома я садился на крыльцо и подписывал конечности толстым маркером «Маркс-э-лот». Никому не советую дышать этой дрянью в помещении – ни резиной, ни вонючими перманентными чернилами.

Затем я отвозил их в службу доставки UPS, и коробки с отрубленными конечностями разъезжались по всем книжным магазинам моего грядущего тура. В конце очередного творческого вечера я приглашал на сцену сотрудников магазина и после аплодисментов говорил: «Спасибо, что не жалеете рук! Мы хотим отплатить вам тем же…»

Под дружные охи и ахи мы вываливали на сцену содержимое коробок и принимались бросать их в зал, словно куски мяса, а читатели их ловили.

Вот мой ответ всем, кто попросит оставить им автограф на руке или ноге. Больше никаких татуировок.

В Энн-Арбор один парень задрал штанину джинсов и показал мне мою шрамированную подпись – он обвел ее кончиком макетного ножа. Парень, кстати, был приятный и вовсе не псих.

Промотуры шли как по маслу, один за другим. По одному контейнеру китайских рук и ног на каждый. И в каждом городе я произносил: «Спасибо, что не жалеете рук…»

Все закончилось в Майами, где я читал отрывок из новой книги со сцены на берегу моря, принадлежавшей фонду «Выше ногу!». Только я об этом не знал. Откуда мне было знать? Лишь после того, как я швырнул в толпу пару сотен отрубленных рук и ног, меня познакомили с основателем фонда, Гарри Хоганом, которого полностью парализовало в результате дорожной аварии. Для помощи людям, попавшим в такую же беду, он создал фонд «Выше ногу!». Мне оставалось лишь рассыпаться в извинениях.

Никто не хотел никого обидеть. К счастью, никто и не обиделся.

Катастрофы удалось избежать. Заодно я попрактиковался в принесении извинений.

То была единственная накладка к востоку от Миссисипи. На западе получилось иначе. Так уж вышло, что все города к западу от Миссисипи я посещал на следующий день после другого писателя, Арона Ральстона. Несмотря на предупреждения, которые я наклеил на коробки с бутафорскими частями тела («НЕ ВСКРЫВАТЬ ДО ПРИЕЗДА ПАЛАНИКА»), продавцы большинства книжных магазинов из любопытства их вскрывали. А как же – столько таинственных вонючих коробок! Обнаружив внутри отрубленные конечности, они думали: «Тоже мне способ продвигать книгу… Вот идиот».

Не заметив моих предупреждений, продавцы шли к Арону и сообщали ему: «Ваши отрубленные руки доставлены в целости и сохранности». Арон Ральстон, на минуточку, – это автор книги «Между молотом и наковальней», по которой Джеймс Франко снял фильм «127 часов». Да-да, тот самый Арон Ральстон. Альпинист, которому пришлось ампутировать себе руку. Теперь он был вынужден вежливо просить продавцов внимательней читать надписи на коробках, предназначенных для встречи с Чаком Палаником.

Клянусь, сотрудники множества магазинов допустили эту ошибку. А потом кто-то решил: видимо, я каким-то образом узнал, что буду выступать после Арона, и захотел таким образом его разыграть. Ну, потому что я больной на всю голову и чувство юмора у меня соответствующее.

На самом же деле мои встречи с читателями несколько лет заканчивались раздачей бутафорских рук и ног. Я преследовал простую цель: шуточным образом отговорить людей набивать себе татуировки с моим автографом. Я вовсе не бесчувственный псих, но впредь, пожалуй, буду тщательнее организовывать свои промотуры.

Напряжение

В реальной жизни писатели хреново справляются с напряжением. Мы избегаем конфликтов. Мы и стали писателями, потому что предпочитаем разбираться с происходящим на расстоянии. Задним числом. Однако писательский труд дарит нам возможность поиграть с напряжением. Создать конфликт, а затем благополучно его разрешить. Если у персонажа последняя стадия рака, это наших рук дело. Мы должны бросать читателю вызов, однако это невозможно, если мы будем постоянно избегать напряжения и конфликтов.

Как говорил Айра Левин: «Великие книги рождаются из сложных проблем, а не из удачных решений».

Это значит, что не надо пугаться незавершенности. Научитесь с ней жить. Будь то незаконченный проект или события, с которыми сталкиваются ваши персонажи. Кстати, о незавершенных проектах Том Спэнбауэр говорил: «Чем дольше вы сможете жить с неопределенностью, тем эффектнее будет развязка».

Айра Левин

Когда дело доходит до того, чтобы подвергать своих персонажей мукам и страданиям, писатели частенько опускают руки. Особенно те, кому в жизни пришлось пострадать, кто сам столкнулся с насилием и болью. Обычно им так и не удается оторвать сюжет от земли. Сколько раз я видел, как персонаж гладит кошку и пьет успокаивающий травяной чай, глядя на дождь за окном. Или как герои обмениваются остроумными репликами, не создающими решительно никакого напряжения. Нужна практика, чтобы создавать, поддерживать и усиливать хаос. Кроме того, читатель должен верить, что вы способны все разрулить.

Вспомните, как в классическом бурлеске на сцену после стриптизерш выходят комики. Секс нагнетает напряжение. Смех моментально его снимает. Такая программа позволяет держать зрителей на крючке, сперва возбуждая их, а затем даря необходимую разрядку. Похожая формула используется в эротических журналах, где голые фото сменяются скабрезными картинками. Здесь то же самое: один элемент создает напряжение, а следующий его снимает.

Своему ученику я сказал бы, что понимаю, как это непросто – иметь дело с напряжением. Однако на бумаге вы можете сознательно эскалировать конфликт, подчиняя его тем самым своей власти. Вот увидите, это поможет вам лучше справляться с напряжением и конфликтами в реальной жизни.

НАПРЯЖЕНИЕ: ВЕРТИКАЛЬ ПРОТИВ ГОРИЗОНТАЛИ

Из творческого тупика меня вывела телевизионная реклама «Скипперз Сифуд».

На писательских курсах Том Спанбауэр часто говорил нам о горизонтальной и вертикальной линии развития любой истории. Под горизонталью имеется в виду последовательность сюжетных поворотов: семья Вудхаузов переезжает в новую квартиру, Розмари знакомится с соседкой, соседка прыгает из окна и так далее. Вертикаль – это нагнетание эмоционального, физического и психологического напряжения. Вместе с развитием событий должно усиливаться и напряжение. Уберете вертикаль – история превратится в тупой пересказ: «…а потом, а потом, а потом…»

Один из способов эффективно проработать вертикаль, имеющихся в арсенале писателя-минималиста, – это ограничить число элементов в рамках истории. Чтобы ввести нового персонажа или обозначить новое место действия, необходимо использовать описательный, то есть пассивный, язык. Вводя ограниченное число элементов и делая это на раннем этапе, минималист получает возможность агрессивно двигать сюжет вперед. Кроме того, немногочисленные элементы – персонажи, предметы, время и место действия – приобретают все больший вес и значение по мере того, как вы используете их снова и снова.

Том приводил нам аналогию, подсказанную когда-то Гордоном Лишем. Основные мотивы, движущие силы истории Том называл «лошадками». Например, он спрашивал ученика: «Какие у нас тут лошадки?» Согласно этой аналогии, переезжая с семьей из Висконсина в Калифорнию в крытой повозке, вы прибудете в Стоктон на тех же лошадях, с которыми выехали из Мэдисона. Или, если угодно, сравните это с симфонией: как бы ни усложнялась партитура, в основе всегда будет лежать главная тема.

Можете считать меня тормозом, но понял я это далеко не сразу. Долго мучился, пока однажды не пришел домой после очередного занятия и не включил телевизор. Там шла реклама сети закусочных «Скипперз Сифуд»: улыбчивые люди на экране ели жареную рыбу. На столе при этом красовались бумажные стаканы содовой с логотипом закусочной. Стройные и красивые люди отирали губы салфетками с тем же фирменным логотипом. Затем в кадре появлялась жизнерадостная официантка в фирменной косынке и фартуке… далее фирменная упаковка… дымящаяся жареная рыбка… всюду «Скипперз», «Скипперз», «Скипперз».

Понимаете? В рекламе не было никаких посторонних образов – алых роз или лошадей, скачущих по берегу моря. Одно и то же послание повторялось на всевозможные лады.

Тут я понял. Вот что такое минимализм. Горизонталь рекламного ролика рассказывала нам о семье, отправившейся ужинать в закусочную. Вертикаль все ближе и ближе подводила зрителя к их радости от употребления пищи, быстро подключая эмоции и аппетит.

Своему ученику я посоветовал бы ограничить число элементов и удостовериться, что каждый из них является «лошадкой» истории. Найдите сотню способов сказать одно и то же.

Например, одна из повторяющихся тем в «Удушье» – «все не то, чем кажется». Сюда можно отнести часы с голосами птиц, зашифрованные объявления службы безопасности, имитацию удушья, музей живой истории, докторшу Пейдж.

Я порекомендовал бы вам чаще смотреть рекламу на ТВ. Замечали, что в рекламе «Доминоз» или «Бургер Кинг» никогда не показывают толстяков? Вертикаль там проработана мастерски, причем ровно за тридцать секунд.

НАПРЯЖЕНИЕ: «ЧАСИКИ» И «РУЖЬЕ»

Если вы придете ко мне и станете жаловаться, что ваши истории еле плетутся или вовсе стоят на месте, я задам пару вопросов: «Где у вас “часики”?» и «Где “ружье”?».

Помню, в промотурах по Германии я всегда нервничал, если мне предстояла встреча с читателями в Берлине. Зал мог пустовать до последнего, а потом – опа! – за минуту до начала набивался публикой. В Лос-Анджелесе такая же история. Берлинские организаторы пожимали плечами и говорили: «Жизнь в Берлине идет сразу по нескольким часам», имея в виду, что у людей есть масса вариантов, как провести время с пользой, и окончательное решение всегда принимается в последний момент.

В литературе под «часиками» я имею в виду то, что ограничивает продолжительность истории, вынуждая ее закончиться в строго определенное время. Такими «часиками» часто становится беременность главной героини. В «Ребенке Розмари», «Гроздьях гнева» и «Оскомине» мы знаем, что час икс наступит примерно через девять месяцев. Когда ребенок появится на свет, пора закругляться. Это естественно и понятно; кроме того, беременность героини создает дополнительное напряжение, потому что мы боимся за ее благополучие и благополучие нерожденного ребенка – столько всего на кону!

Однако «часики» могут обретать самые разные формы. Если память мне не изменяет, в фильме «Воспитание крошки» это сборка скелета динозавра. В моем романе «Уцелевший», действие которого разворачивается на терпящем крушение авиалайнере, время отмеряют поочередно отказывающие двигатели. Отказом двигателя отмечен конец первого акта, второй акт, третий акт и конец книги. Моих друзей бесило осознание, что финал неотвратим: о его близости говорило количество оставшихся страниц. Поскольку поделать с этим было ничего нельзя, я решил на этом сыграть. Пустив нумерацию страниц задом наперед, я таким образом создал еще одни «часики», усиливающие ощущение неотвратимости.

Не все «часики» служат для обратного отсчета. Некоторые используются просто для констатации хода времени. Вспомним обхват талии Скарлетт, к примеру. В начале «Унесенных ветром» он равен семнадцати дюймам («такой тонкой талии нет ни у кого во всех трех графствах»). Но с годами Скарлетт полнеет, а читатель убеждается, что время идет.

«Часики» могут тикать всю книгу, а могут быть упомянуты в одной-единственной сцене. Помните мой роман «Снафф» и дырявую резиновую куклу? Это тоже «часики». Только вместо песка в них – воздух. Как только кукла превратится в плоский розовый призрак, время выйдет.

В фильме «Семь» у героя есть семь дней. В «Девятой сессии» – пять. В обоих случаях прием позволяет пощекотать нервы зрителю, который точно знает, что история не будет тянуться вечно.

Короткое отступление. Однажды я прочитал в интервью с Билли Айдолом, почему почти весь панк-рок звучит одинаково. Типичная песня в этом жанре начинается резко, с места в карьер, длится две с половиной минуты и так же внезапно обрывается. Только тогда до меня дошло, как сильно панковская эстетика повлияла на мое творчество. Вот почему мои лучшие рассказы начинаются внезапно, редко бывают длиннее десяти страниц и в конце на полном скаку срываются в пропасть. В некотором смысле я впитал панковские «часики» и теперь использую их в своем творчестве. Форма эта строгая, как хайку.

Во всех историях, посвященных «Титанику», «часиками» служит заранее известный всем финал. Для верности, чтобы уж точно никто не усомнился в неизбежности катастрофы, перед началом некоторых историй авторы помещают что-то вроде краткого содержания. В фильме «Титаник», к примеру, океанографы показывают зрителю компьютерную модель тонущего корабля, подробно и досконально описывая, что сейчас будет происходить на экране. Фильм «Гражданин Кейн» начинается с выпуска новостей, в котором кратко излагаются события фильма. Такой прием сразу дает нам четкую горизонталь, чтобы мы не отвлекались на попытку предугадать неизбежное. Мы с самого начала знаем, что будет дальше и сколько времени это займет, а значит, можем расслабить аналитический ум и дать волю эмоциям.

В фильме «Звонок» героине говорят: «Осталось семь дней». На таинственном видео с проклятой кассеты – намеки на то, что будет происходить дальше. По мере того как разворачивается действие, мы с восторгом подмечаем визуальные подсказки, которые нам дали вначале. Похожий прием Сэм Рэйми использует в фильмах «Зловещие мертвецы» и «Затащи меня в ад». А в метахоррорах вроде «Крика» и «Хижины в лесу» применены «часики» из ранних фильмов ужасов.

Вы можете заметить, что такого рода введения с кратким изложением реже используются в литературе – вероятно, потому, что на бумаге это слишком упрощает восприятие событий. Однако если использовать прием умело, можно поймать читателя на крючок, заранее посулив ему интересное развитие сюжета. Прекрасный пример – «Человек, который влюбился в Луну» («The Man Who Fell in Love with the Moon») Спэнбауэра (мальчик выполняет свои утренние обязанности по хозяйству, и одновременно читатель видит короткие отсылки к дальнейшему сюжету). Еще один пример можно найти в моей «Биографии Бастера Кейси», где некий персонаж кратко излагает события всей книги, объясняя рассказчику, как получить скидку на авиабилеты «по смерти близкого».

Хорошие «часики» ведут обратный отсчет и тем самым создают дополнительное напряжение. А также подсказывают нам, чего ждать, давая отдых мозгу и позволяя дать волю эмоциям.

«Ружье» – совсем другое дело. Если «часики» будут тикать в течение определенного промежутка времени, то «ружье» вы можете достать в любой момент – и тем самым подвести историю к кульминации. Называется оно так в честь чеховского ружья, знаменитого принципа драматургии: если персонаж в первом акте вешает на стену ружье, то в последнем оно должно выстрелить.

Классический пример: неисправный котел в кинговском «Сиянии». Нам почти сразу сообщают, что рано или поздно он взорвется. История могла бы тянуться до самой весны, если бы не… взрыв котла.

В «Бойцовском клубе» и «Удушье» таким «ружьем» стала ложь, с помощью которой персонаж добивался сочувствия других людей. В первом случае это группа психологической поддержки, во втором – герои, спасшие его от удушья. Чтобы схлопнуть повествование, мне оставалось лишь публично вывести лжеца на чистую воду, а дальше сообщество либо принимало его, либо уничтожало.

«Часики» – то, о чем вы постоянно напоминаете читателю, а «ружье» надо показать в самом начале и спрятать до лучших времен, надеясь, что читатель о нем забудет. Когда же вы наконец выстрелите, это должно быть неожиданно и неизбежно одновременно. Как смерть. Или как оргазм в конце полового акта.

Еще один пример идеального американского «ружья» – Салли Томато из «Завтрака у Тиффани», сидящий в тюрьме гангстер, о котором мы узнаем в начале повести и тут же забываем. Время идет, действие разворачивается – а про гангстера ни слова. И наконец все погружается в хаос: главную героиню арестовывают и обвиняют в содействии видному криминальному «боссу». Далее следуют два события меньшего масштаба: разбивается на джипе брат Холли, Фред, а у нее самой случается выкидыш после падения с лошади в Центральном парке.

В качестве «ружья» может сыграть «жертвоприношение второго акта». Это неизбежная смерть какого-нибудь незначительного персонажа, отмечающая переход от комедии к драме. Например, смерть Большого Боба в «Бойцовском клубе». Аборт в «Кабаре» или гибель пожилого друга Вудхаузов, Хатча, в «Ребенке Розмари».

В «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» «часиками» служит постоянно уменьшающееся число участников танцевального марафона. «Ружьем» можно назвать сердечный приступ Рэда Баттонса, из-за которого Сюзанна Йорк впадает в истерику – и начинается хаос. Кстати говоря, Рэд – классический положительный персонаж, ветеран Первой мировой, он даже танцует в форме и умирает по своей вине – его смерть в каком-то смысле сродни самоубийству. Ну а Джейн Фонда – бунтарка, которую необходимо казнить. Как и в «Пролетая над гнездом кукушки», свидетель становится палачом. Он же и рассказывает нам историю, пользуясь необычным приемом – постоянно забегая вперед. Вся картина целиком открывается зрителю лишь в конце фильма.

Так, погодите. Я сам забежал вперед. Понятия пай-мальчика, бунтаря и свидетеля мы рассмотрим позже.

А пока подытожу. Если вы придете ко мне и скажете, что ваш роман насчитывает уже восемьсот страниц, а конца-края не видно, я спрошу вас: «Где ваши «часики»? «Про «ружье» не забыли?»

Я посоветую вам убить Большого Боба или Рэда Баттонса и тем самым подвести свой выдуманный мир к шумной, шальной и яростной кульминации.

НАПРЯЖЕНИЕ: ИСПОЛЬЗУЙТЕ НЕОБЫЧНЫЕ СОЮЗЫ И СВЯЗКИ

Вспомните, как рассказывает историю взбудораженный ребенок. Предложения хлещут из него сплошным потоком, почти без пауз. Вот это скорость! Получается очень похоже на музыку, на песню.

Этот энтузиазм можно сымитировать, используя необычные связки между набегающими друг на друга предложениями. Да, начинать все предложения с союза «и» – допустимый прием, я сам так делаю в «Истории одной любви». Но есть бесчисленное множество псевдосоюзов, которые так и ждут, когда вы их изобретете.

В рассказе «Правда жизни» я использую короткие фразы из двух слов: «даже если», «даже тогда», «пускай даже», имитируя звучание драм-машины в музыке «новой волны» 80-х. Если точнее – песню «Heartbreak Beat» группы «Psychodelic Furs». Бесконечные простые предложения в составе сложного громоздятся друг на друга, но все эти «даже тогда» поддерживают заданный ритм.

То же самое в рассказе «Весь отец», где я постоянно прерываю длинные предложения словом «отец», превращая его в звукоподражание, эдакое «бах!» или «чпок!». Оно отбивает ритм и, по мере приближения к финалу, звучит все чаще и настойчивей, имитируя усиление динамики в музыке и заодно (надеюсь) крик ребенка, который вновь и вновь зовет папу.

Любая история – это эксперимент.

В рассказе «Посмотрим, что будет» я наращиваю темп и напряжение, нанизывая простые предложения в составе одного очень длинного и сложного при помощи слов «а затем», «после чего», «и тут». Читать такое утомительно, поэтому я перемежаю эти свирепые стремительные пассажи сценами поспокойней, написанными в более традиционном ключе.

В рассказе «Лошара» я хотел сделать упор на предложениях, в которых заложено противоречие. Например: «Книжка на вид красная, хотя она голубая». Или: «Салли тянется за палкой, только это дохлая змея». Постоянно используя слова вроде «только», «хотя», я создаю ощущение ритма и одновременно абсурда: утверждаю что-то и тут же противоречу сам себе.

Своего ученика я призвал бы резать повествование, как режиссер режет пленку. С этой целью можно использовать повторяющийся припев: «Первое правило Бойцовского клуба – никому не рассказывать о Бойцовском клубе…» или «Прости меня, мама. Прости меня, Господи». Таким образом мы подсказываем читателю, что сейчас будет переход к другой части повествования.

Или же организуйте сплошной поток событий, наращивая темп с помощью повторяющихся союзов и связок.

Своему ученику я посоветовал бы послушать речь детей. Или того, кто боится, что его перебьют, и выработал какие-то свои приемчики для привлечения внимания слушателя. Да, от самих историй недолго и заскучать, зато в вашей копилке появится немало приемов для того, чтобы повествование лилось непрерывной рекой, причем выглядеть это будут естественно.

НАПРЯЖЕНИЕ: ПРЕДМЕТЫ КАК ВТОРСЫРЬЕ

Своему ученику я порекомендовал бы использовать предметы повторно. То есть показывать некий предмет, прятать, а потом опять вводить в повествование. Появляясь вновь, он будет обрастать смыслами и значением. Каждое появление этого предмета означает эволюцию персонажа.

Вероятно, проще всего показать это на наглядном примере.

Вспомните кольцо с бриллиантом из романа Норы Эфрон «Оскомина». Впервые мы видим его на рассказчице, когда она едет в нью-йоркском метро. Ей подмигивает какой-то подозрительный тип. Побоявшись, что это может быть грабитель, она сперва поворачивает кольцо бриллиантом внутрь, чтобы оно казалось простым обручальным колечком. Затем рассказчица вовсе снимает его с пальца и прячет в бюстгальтер. Добравшись до места назначения – на сеанс групповой терапии, она обнаруживает, что тот тип из метро проследил за ней. Выхватив пистолет, он обчищает всех присутствующих, а в конце приставляет дуло к ее груди и требует отдать украшение. Полиция принимает у нее заявление, и мы благополучно забываем про кольцо.

Через некоторое время оно появляется во флешбэке. Кольцо ей подарил муж, когда она родила первенца. Ребенок едва не погиб при родах, и теперь кольцо напоминает им о великой силе любви. Здесь оно описывается во всех подробностях: бриллиант огромный, похож на снежинку, очень редкий и дорогой.

Много позже, когда в романе случилось столько всего, что про кольцо мы напрочь забыли, рассказчице звонят из полиции: вор пойман, кольцо найдено. Она забирает его и обнаруживает, что камень расшатался – плохая примета. Она приносит его ювелиру, который изначально продал кольцо ее мужу, и тот любуется красотой камня. И как бы невзначай добавляет, что всегда готов выкупить его обратно по хорошей цене. Рассказчица поддается внезапному порыву и продает украшение за пятнадцать тысяч долларов. Именно столько ей нужно, чтобы развестись с мужем и начать самостоятельную жизнь. Потом кольцо исчезает, появляется, исчезает и появляется, исчезает – и каждое его появление несет определенную смысловую нагрузку.

Читатель всегда рад новой встрече с предметами, которые казались безвозвратно утерянными. А поскольку предмет – это все-таки не персонаж (не может эмоционально реагировать), читатель вынужден сам испытывать соответствующие эмоции.

Еще один хороший пример с кольцом можно встретить в «Завтраке у Тиффани». Сначала это просто безделушка, детское «сокровище», погребенное среди других «сокровищ» в коробке из-под печенья. Бывший муж Холли отдает его рассказчику (главному герою), и колечко на какое-то время пропадает из нашего поля зрения. Когда герой начинает встречаться с мисс Голайтли, колечко приносят в «Тиффани», чтобы сделать на нем гравировку. Оно исчезает в руке ювелира и появляется вновь лишь в самый роковой момент. Рассказчик дарит кольцо – с гравировкой – Холли. Оно приходится впору. В фильме герои влюбляются. В книге Холли принимает подарок, но сама пропадает.

Вспомните также золотой портсигар из «Кабаре». Богач дарит его бедняку, бедняк отказывается, портсигар исчезает. Затем он появляется вновь – выпадая из кармана брюк богача. Тут уж его неохотно принимают. Обратите внимание: если некий предмет выпадает из мужских брюк, что это означает? Разумеется, богач соблазняет бедняка! Когда мы видим портсигар в последний раз, бедняк смиренно прикуривает богачу сигарету. Обратите внимание: параллельно богач дарит шубу женщине, и эту шубу потом продают, чтобы заплатить за аборт. Жаль, автор не поиграл так же с зажигалкой.

А теперь вспомните пса по кличке Грустец из «Отеля «Нью-Гэмпшир»» («The Hotel New Hampshire»). Он погибает. Из него делают чучело. Оно вываливается из взорвавшегося самолета. Его выносит на берег океана. Чучело находят и сушат феном. Оно портит кому-то свидание. Затем его прячут, но в конце концов находят – и оно вызывает у персонажа сердечный приступ.

Сама кличка пса указывает на важный лейтмотив книги: «Грусть не тонет».

Наконец, вспомним зеленые бархатные портьеры мисс Эллен из «Унесенных ветром» – символ статуса и матриархата. Когда для семьи наступают трудные времена и мисс Эллен умирает, ее дочь снимает с окон портьеры и шьет из них платье, которое должно спасти семью от потери самого главного источника их благосостояния – земли. Символ эволюционирует и получает новую смысловую нагрузку.

Отступление: предлагаю немного углубиться в эпоху. Темно-зеленый цвет в те годы пользовался большой популярностью. Пауки, мухи и прочий гнус почему-то избегали комнат, в оформлении которых преобладал темно-зеленый, а окна, задернутые зелеными шторами, можно было смело оставлять открытыми: комары к ним не подлетали. Члены семьи О’Хара прохлаждались в своих темно-зеленых покоях, не боясь быть укушенными переносчиками желтой лихорадки. Как стало известно позже, при изготовлении изумрудно-зеленого пигмента («парижская зелень») использовалось большое количество мышьяка. Чем темнее цвет – тем больше в ткани яда. Мышьяк мог составлять до половины веса бархата; получается, Скарлетт О’Хара, платье которой весило шесть фунтов, носила на себе около трех фунтов отравы.

Зеленые шторы, обои, обивка и ковры убивали любых насекомых. Кожа людей, живших в таких комнатах, приобретала характерную бледность, которую викторианцы считали аристократической. А теперь представьте, как Скарлетт красуется перед Реттом в своем ядовитом платье – ее лицо бледнеет с каждой минутой! Когда тот отвергает ее, она очаровывает Фрэнка Кеннеди и попадает под сильнейший ливень. Мокрой до нитки и одетой в мышьяк Скарлетт меньше всего стоит волноваться об уплате налогов за Тару. Она не беспринципная, она – жертва «синдрома вредного помещения». Построение таких причинно-следственных связей становится отдельным удовольствием, заслуженной наградой для читателя, даря ему радость и облегчение.

Для этого необходимо трансформировать объект (шторы, платье, пропитанный одуряющим ядом саван) в ключе постмодерна и метапрозы, но если вы чувствуете в себе силы – дерзайте.

В книге вашего скромного слуги – «Бойцовском клубе» – жир, выкачанный у пациенток в ходе липосакций, становится мылом. Вырученные с продажи мыла средства идут на финансирование проекта «Разгром». А потом оно становится нитроглицерином, с помощью которого главные герои взрывают здания.

Итак, мой ученик, сегодняшний урок звучит так: используйте предметы повторно. Вводите их, а затем прячьте. Находите заново – и опять прячьте. При каждом повторном появлении наполняйте их новыми смыслами и эмоциями. Пользуйтесь ими снова и снова. И не дайте им пропасть даром, пусть уходят красиво.

НАПРЯЖЕНИЕ: ИЗБЕГАЕМ ЭФФЕКТА ТЕННИСНОГО МАТЧА В ДИАЛОГАХ

Своему ученику я посоветовал бы не злоупотреблять остроумием. Вы не Ноэль Кауард. Не надо прятаться за остроумными репликами персонажей. Они не доводят до слез, очень редко заставляют смеяться в голос и никому не разобьют сердце.

Поэтому избегайте бесед, которые похожи на игру в теннис. Это когда один персонаж что-то говорит, а другой отвечает ему идеальной остротой. Такими часто бывают диалоги в комедиях. Безупречные отповеди. Блестящие ответы. Саркастичные комментарии. Мгновенное удовлетворение.

Напряжение создается – и тут же спадает. Оно просто не успевает накопиться, а следовательно, энергии в таком диалоге нет.

Например.

«Венди украдкой покосилась на него.

– У тебя есть герпес?

Брэндон опустил глаза, но потом робко их поднял.

– Да. Есть».

Ответ получен. Конфликт улажен. Сколько в этой беседе энергии? Большой жирный ноль.

Своему ученику я посоветовал бы не закрывать проблемный вопрос, пока не введете вместо него другой.

Например.

«Венди украдкой покосилась на него.

– У тебя есть герпес?

Брэндон опустил глаза, но потом робко их поднял.

– Я купил те сервировочные салфетки, которые ты хотела».

Или: «Венди, милая, я никогда тебя не обижу».

Или: «Что ты вообще несешь?»

Или: «Да эта Менди Уитни врет как дышит».

На что Венди может ответить:

«Какая еще Менди Уитни?»

И тут уж Брэндон скажет: «Я купил те сервировочные салфетки, которые ты хотела».

Всегда помните, что мы стараемся избегать конфликтов (мы же писатели, да?), а еще – жульничаем и норовим двигать сюжет при помощи диалогов (смертный грех!). Так вот, чтобы успешно осуществлять первое и избегать второго, используйте обтекаемые диалоги и недопонимания. Это создает постоянное напряжение. Длинные диалоги вам ни к чему: они-то как раз напряжение снимают.

Опять же, это не только мое мнение. Однажды, сидя на полу в тихом уголке аудитории Портлендского государственного университета, Урсула Ле Гуин дала мне ценный совет. Мы оба выступали на мероприятии, организованном в рамках курсов независимого издательства «Улиган». Я рассказал историю про то, как повел одну женщину – журналиста итальянского журнала «Вог» – в парк аттракционов. Еще у входа я подарил ей огромную связку фольгированных шариков. В парке она их отпустила: шарики полетели прочь. И тут что-то грохнуло. Аттракционы начали медленно останавливаться. Орущие дети зависли в воздухе. Воцарился хаос: с неба сыпались искры, пожарные подвозили лестницы и спасали застрявших отдыхающих.

Оказалось, мой подарок зацепился за линию электропередачи, снабжавшую электричеством весь парк. Высоко над нашими головами трещали и капали расплавленной фольгой воздушные шарики. Сотрудники парка матерились, потому что аттракционы вырубило на весь день, а в торговых лотках портилась еда. Никто не узнал, кто принес шарики. Мы с журналисткой потихоньку улизнули. Ну и все. История закончилась на этой невразумительной ноте.

Когда я сошел со сцены, Урсула отвела меня в сторонку. Мы были незнакомы, но она захотела помочь мне с концовкой. В ходе мозгового штурма она сказала: «Не снимай угрозу, пока не создашь новую».

НАПРЯЖЕНИЕ: НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ДИАЛОГИ ДЛЯ РАЗВИТИЯ СЮЖЕТА

Вспомните второсортные телефильмы, в которых какой-нибудь лейтенант врывается в штаб и кричит: «Марсиане пробили защитное поле Земли и скоро испепелят Нью-Йорк тепловыми лучами!»

Чуете обман? Лично я – да. Даже если форма лейтенанта в подпалинах от тепловых лучей, а лицо обуглено до кости, и он падает замертво, произнеся эти слова… все равно не верю. Покажите мне сперва картинку горящего Манхэттена.

Если вы решили использовать какой-то сюжетный ход, значит, он достоин отдельной сцены. Не надо упоминать о нем в диалоге. Вы не Шекспир, ограниченный сценой «Глобуса» и выносливостью ног стоящих в партере мещан. У вас есть бюджет и время.

Например, в фильме «Китайский квартал», который в остальном всем хорош – процесс выяснения истины (расследование кражи воды для Лос-Анджелеса) подается тщательно и неторопливо, – главная тайна раскрывается с помощью диалога. Дочь Эвелин Малрэй – дитя инцеста. Фильм получился бы в тысячу раз страшнее, будь расследование посвящено этой тайне: сперва можно погадать, кто отец, затем найти свидетельство о рождении, послушать сплетни бывших слуг, выяснить, почему у Эвелин нет матери. Спросите себя: какая история драматичней? О водопроводных войнах на юге Калифорнии? Или о половой связи между отцом и дочерью и о потенциальном растлении внучки дедом?

Урсула Ле Гуин

Пусть это прозвучит слишком строго, но я запрещаю вам развивать сюжет при помощи диалогов. Слышите? Это пошлый и низкопробный прием.

Помню, как однажды Том начал занятие с рассказа о недавно состоявшихся публичных чтениях. После него на сцену вышел еще один молодой автор, практически подросток, который работал тогда над книгой под названием «После Нирваны». Роман был посвящен жизни юных наркоманов, занимающихся проституцией, чтобы заработать денег на дозу. Том восхищенно рассказывал, как смело этот автор – Ли Уильямс – выписал откровенную сцену в книжном магазине. Пока тот читал, наш учитель слушал и гадал: «Да ладно?! Неужели сейчас он возьмет и опишет, как ребенок делает минет старику?»

И Уильямс действительно это описал. Не спустил на тормозах. Не позволил герою мысленно отвлечься на какие-нибудь идиллические картинки из детства о поедании хот-догов в День независимости. Не перескочил в будущее, чтобы потом вернуться к этой сцене в диалоге или обойтись парочкой ярких воспоминаний. Нет. Он в красках и подробностях описал все происходящее – и публично зачитал это вслух. Том был в восхищении. Нужно обладать недюжинной смелостью, чтобы такое написать. И прочесть. Своему ученику я сказал бы, что это – ваш долг.

Процитирую Джой Уильямс: «Вы пишете не затем, чтобы заводить друзей».

Поверьте, я тоже не тяну на светлое божество, когда выхожу на сцену и зачитываю вслух рассказ «Кишки». Совершаю своего рода публичное самоубийство. Но хорошая литература – это не про то, чтобы хорошо выглядеть.

Так что подробно выписывайте основные моменты. Не подавайте важную информацию в диалогах.

НАПРЯЖЕНИЕ: НИКАКИХ ТЕЗИСОВ

Представьте себе: стриптизер или стриптизерша выходит на сцену, сбрасывает штаны и говорит: «Вот мои причиндалы. Вопросы есть?»

Неважно, Ченнинг Татум на сцене или Дженна Джеймсон, – вас обманули, это точно. Неважно, любим мы экзотические танцы или хорошую литературу, – нам подавай напряжение. Мы хотим совершать открытия постепенно. Финал, как ни крути, предсказуем: нам покажут гениталии. Поэтому мы хотим, чтобы нас вовлекали и возбуждали потихоньку.

Распространенная ошибка авторов – выкладывать все сразу:

«Лилла немного опоздала на танцульки, но все же успела увидеть, как Рейнольдс целовался с Доун Тейлор».

Да, какой-то намек на напряжение здесь есть. Что будет дальше? Кто как отреагирует? Но все самое пикантное автор вывалил в самом начале, лишив читателя удовольствия постепенного погружения. Мы не знаем, как выглядел клуб и чем там пахло. Мы понятия не имеем, что чувствует Лила. Может, ей туфли жмут? Или ноги болят, потому что она целую смену обслуживала столики в местной закусочной? Нас просто взяли и с бухты-барахты сунули в гущу событий.

Джой Уильямс

Такое краткое изложение годится для комедий, где постоянный уход от драмы создает комизм. Но ведь и самые смешные анекдоты основаны на быстром нагнетании и моментальном снятии напряжения. Иногда зачин получается длинный, власть несколько раз переходит из рук в руки, например:

Бизнесмен заселяется в гостиничный номер, открывает мини-бар, наливает себе стаканчик скотча и набирает номер досугового агентства. Когда те берут трубку, он тут же, пока не растерял запал и решимость, выставляет им свои требования: «Значит, так. Пришлите мне самого мощного негра и самого забитого тощего хлюпика. Я хочу смотреть, как черный верзила дерет белого хлюпика, а потом как белый хлюпик дерет черного верзилу. Затем я отдеру их обоих. Все записали? Можете это устроить?» Следует долгая пауза. Вежливый и подозрительно знакомый голос в трубке произносит: «Сэр, вы позвонили на ресепшен. Чтобы позвонить в город, наберите девятку…»

Видите? Длинный зачин. Сюжет разбит на простые действия. Сильный мира сего желает увидеть, как другой сильный присунет слабому. Затем все должно перевернуться: слабый присунет сильному. А потом главный герой присунет обоим. Однако в финале он сам терпит унижение, полностью утрачивая власть и инициативу. Видите, даже в комедии без драматического напряжения никуда.

Каждое ваше предложение должно вызывать небольшой вопрос. Отвечая на него, вы тут же ставите следующий – крупнее предыдущего. Стриптизерша стягивает белые перчатки. Клиент снимает галстук. Она начинает расстегивать платье. Он сбрасывает пиджак.

Зачин должен создавать напряжение и обещать, что все ответы будут даны, только не прямо сейчас. Вспомните первую строчку «Унесенных ветром»: «Скарлет О’Хара не была красавицей, но мужчины вряд ли отдавали себе в этом отчет, если становились жертвами ее чар…»

Прочитав эти слова, вы сразу спрашиваете себя: «Почему?» Все, вы на крючке.

НАПРЯЖЕНИЕ: НИКАКИХ СНОВИДЕНИЙ

Том говорил, что Гордон Лиш запрещал им пересказывать сновидения персонажей. Как я понял, он считал этот прием жульническим. Сюра много и в нашей с вами реальности. Вспомните любое произведение Натанаэла Уэста.

Как бы неприятно это ни звучало, ваши сны никому не интересны. Даже Карлу Юнгу – если только вы не платите ему 150 долларов в час, да и то вряд ли его интерес будет искренним. Сны – это неправда, а неправда не может создавать напряжение. Художественная литература – сама по себе вымысел, не надо разбавлять ее еще большим вымыслом.

Учтите, вы сами ко мне пришли. Сами попросили у меня совета. И я говорю вам: никаких сновидений.

НАПРЯЖЕНИЕ: ИЗБЕГАЕМ ГЛАГОЛОВ «БЫТЬ», «ИМЕТЬ» И «ЯВЛЯТЬСЯ»

В другой статье из журнала «Сайентифик американ», которую прислал мне читатель, рассказывается об исследовании, посвященном реакции людей на различные виды глаголов.

Когда мы видим активный, динамичный глагол вроде «шагнул», «пнул» или «схватил», он активирует ту часть нашего мозга, которая отвечает за указанное действие. Мозг реагирует так, словно вы действительно плывете брасом или чихаете.

А формы глаголов вроде «быть» и «иметь» не вызывают в нашем мозгу никакой ответной реакции. То же самое касается абстрактных глаголов вроде «верить», «любить» или «помнить». Когда мы их видим, когнитивного отзеркаливания не происходит.

Поэтому текст: «В дверях была Арлин. У нее были длинные каштановые волосы, а лицо имело изумленное выражение» вызовет куда меньший отклик, нежели: «В открытую нараспашку дверь вошла Арлин. Одной рукой в перчатке она откинула упавшие на глаза длинные каштановые волосы; подведенные карандашом брови изумленно взлетели вверх…»

Итак, избегайте всевозможных «быть, «иметь» и «являться» во всех формах. Абстрактных глаголов тоже: лучше пишите так, чтобы ваши читатели сами вспоминали, верили и любили. Не диктуйте им, какие эмоции испытывать. Ваша задача – выписать сцену так, чтобы читатель испытал нужное вам чувство.

НАПРЯЖЕНИЕ: ПОЕЗДКА В КОНЦЕ ВТОРОГО АКТА

Когда вы уже задействовали все возможные декорации, попробуйте собрать своих персонажей и отправить их на поиски свежих впечатлений в большой мир.

В конце второго акта очень кстати может прийтись поездка. Вспомним «Великого Гэтсби». В какой-то момент чуть ли не все главные герои романа прыгают в авто и едут на Манхэттен, где в жарком и душном номере отеля «Плаза» происходит эмоциональная развязка. Миртл не присутствует, но она видит, как по дороге проезжают машины. Эта напряженная, хмельная сцена отлично замыкает собой историю с ужином у Тома и Дейзи, во время которого Тому названивала Миртл. По возвращении из «Плазы» она бросается под машину Джея Гэтсби и тем самым учиняет хаос в третьем акте.

В «Пролетая над гнездом кукушки» пациенты сумасшедшего дома отправляются на морскую рыбалку в компании двух проституток, после чего Билли Биббит уединяется с одной из них, а наутро кончает жизнь самоубийством – и опять-таки учиняет хаос в третьем акте.

В «Бойцовском клубе» рассказчик отправляется в большой мир на поиски Тайлера Дердена и выясняет, что Дерден – это он сам. Истина становится причиной суицида/убийства.

Словом, как только вы определились с персонажами и окружающим их пространством, дайте своим ребяткам посмотреть на мир. Этот прием основан на учении Хайдеггера (вроде как) – его идеи о том, что попытки уйти от своей судьбы или Dasein лишены смысла. Внешний мир лишь напоминает персонажам о ничтожности бытия и подталкивает их к страшным поступкам, которые приводят к катастрофе. Вспомните финальный флешбэк в пьесе «И вдруг минувшим летом». Себастьян наконец готов действовать, но его судьба уже предрешена.

Возможно, именно поэтому люди мечтают много путешествовать на пенсии. Когда увидишь мир и убедишься в незначительности своей жизни, легче будет вернуться домой и умереть.

НАПРЯЖЕНИЕ: РАЗРЯДКА ЧЕРЕЗ ЮМОР ИЛИ РАДОСТЬ

Своему ученику я расскажу анекдот. Спрошу: «Как называется черномазый, который управляет самолетом?»

И тут же сам заору в ответ: «Пилот, расист ты вонючий!»

То, что мы называем юмором, происходит от стремительного снятия напряжения – разрядки. Сперва вы подумали, что я скажу какую-то злобную гадость. Но ничего такого я не говорю, наоборот, перекладываю вину на ваши плечи. Классический вариант перехвата инициативы.

Смех или просто счастливый финал возможны, когда вы устранили напряжение. Чем сильнее оно было и чем дольше вы его поддерживали, не отталкивая читателя, тем больше удовлетворения принесет ему концовка. И даже если вы оттолкнули читателя, высока вероятность, что он все-таки вернется к вашей книге, пусть из одного лишь любопытства. В 1996 году, когда «Бойцовский клуб» только вышел, многие рецензенты жаловались, что в какой-то момент забросили книгу – некоторые в буквальном смысле швыряли ее об стенку, – однако в конце концов вернулись к ней, чтобы узнать, чем же закончилось дело.

НАПРЯЖЕНИЕ: ОСТРЫЕ ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ

Неразрешимые социальные вопросы и проблемы позволяют создавать колоссальное напряжение. Французский философ Жак Деррида говорил, что западная культура строится на бинарных оппозициях. Есть только черное и белое. Правда и ложь. Жизнь и смерть. Мужчины и женщины. Все, что не попадает четко под одну из двух категорий, сбивает нас с толку. Он любил приводить в пример зомби, которые мертвы и живы одновременно. То же самое относится и к вампирам. Любая история с упырями должна завершиться их окончательным переходом в категорию мертвых.

По этой же причине я часто изображаю сомнительное поведение тех или иных персонажей, но не выношу ему оценок, не осуждаю и не одобряю. Зачем лишать читателя удовольствия хорошенько перемыть косточки персонажу на каком-нибудь форуме?

Бывает, что читатель сам не понимает, чем именно произведение задело его за живое. Некоторые историки кинематографа полагают, что причиной успеха фильмов «Франкенштейн» и «Призрак оперы» студии «Юниверсал пикчерз» стало то, что они подарили людям возможность наконец отреагировать на ужасные отголоски Первой мировой. Благодаря развитию медицины с войны вернулось множество солдат, которые раньше просто скончались бы от полученных травм. Эти калеки то и дело появлялись на публике. Фильмы-страшилки, конечно, пугали людей, но благодаря им «чудовища» постепенно стали чем-то привычным и уже не вселяли такого ужаса.

Так же и «Дракула» Брэма Стокера подарил читателям законный способ испытать ужас перед зажиточными евреями, эмигрировавшими в Лондон в XIX веке. «Ребенок Розмари» безопасно осветил остро стоявший вопрос того, как мало власти над собственным телом и репродуктивным здоровьем имели женщины той поры. Отнеся свою историю к жанру «ужасов», Айра Левин тем самым снизил градус поднимаемой темы, отчего она стала казаться менее угрожающей, менее реальной.

В похожем ключе можно рассмотреть и другие вопросы, на которые до сих пор нет четкого ответа. Лично мне на ум первым делом приходят аборты и мужское обрезание. Сколько копий уже сломано на эти темы! Ваша задача как писателя – не давать ответы, а поднимать вопросы и использовать напряжение, которое они несут.

Вот вам на затравку сюжетец. Муж хочет, чтобы его забеременевшая жена сделала аборт. Она готова – при условии, что он согласится на обрезание. То есть она пожертвует ребенком, если он пожертвует кусочком себя – и, возможно, частью приятных ощущений во время секса. Ему не придется воспитывать еще одного ребенка. А ей не придется иметь дело с дряблым куском мужской плоти, от которого всегда попахивает не тем, чем хотелось бы.

Еще сюжет. Попробуйте написать историю про консервированное мясо «Спэм». Писатель Дуглас Коупленд рассказывал, что у антропологов есть теория, почему это мясо так популярно на островах Тихого океана. Мол, консистенция и вкус тушенки «Спэм» напоминает человечину, и потомки племен, некогда практиковавших каннибализм, безотчетно полюбили этот продукт. Итак… представим некий тайный клуб, который увозит своих гостей на океанском лайнере за сотни миль от берега и устраивает на борту роскошный пир, где главное блюдо – человечина. Только на самом деле организаторы готовят и подают «Спэм». Этично ли это – брать немыслимые деньги с людей (да, пусть не самых достойных людей) за блюдо из липовой человечины?

Ну и напоследок. Представьте, что вы – профессор физики или химии и ваша самая перспективная студентка совершает открытие: обнаруживает новое молекулярное свойство шоколада. Девушка поразительно умна и при этом наивна. Вы-то понимаете, что ее открытие в конце концов приведет к созданию самой разрушительной бомбы в истории человечества. Если позволить ей опубликовать работу, рано или поздно она погубит миллиарды людей. Вы, конечно, предостерегаете студентку, но где гарантия, что в какой-то момент она не решится на публикацию? Может, лучше ее убить? А для верности – ведь однажды, в старческой деменции, вы случайно раскроете кому-то смертельную тайну – убить и себя?

Ну, вы меня поняли. Своему ученику я посоветовал бы поднять вопрос, на который нет однозначного ответа. Это моментально создаст напряжение и подтолкнет читателей к бурному обсуждению вашей работы.

НАПРЯЖЕНИЕ: РАССКАЗЫ, КОТОРЫЕ СКАТЫВАЮТСЯ В БЕЗУМИЕ

Следующий тип рассказов – мой любимый. Они всегда короткие. Если их затянуть, читатель быстро заскучает. В них есть место кафкианскому хаосу, иррациональности и при этом – юмору и сатире. Я не стану портить вам удовольствие от прочтения, зато сэкономлю уйму времени, потому что каждый такой рассказ – редкая и ценная находка.

«Сумерки в окаянной пижаме» («Dusk in Fierce Pajamas») Элвина Брукса Уайта. Герой валяется в постели с температурой и разглядывает модные журналы. Мало-помалу картинки беззаботной жизни богатых и знаменитых начинают сводить его с ума.

«Моя жизнь с Р. Х. Мейси» Ширли Джексон. Молодая женщина – вероятно, прототипом героини стала сама Джексон, – устраивается на работу в самый крупный универмаг мира и вязнет в безликом бюрократическом болоте. Чудесное противоядие хоррору «Лотерея» того же автора.

«Сад Огоморра» («And Lead Us Not into Penn Station»)[4] Эми Хемпель. Перечень нелепых, абсурдных и обидных ситуаций из жизни Нью-Йорка.

«Постановление #388475848-5» («Reference #388475848-5») Эми Хемпель. Самая смешная попытка уйти от уплаты штрафа за парковку.

«По пятам» («In Hot Pursuit») Фрэн Лебовиц. Очень болтливый, надменный, гомосексуальный Шерлок Холмс вылетает в Нью-Йорк в поисках организованной группы педофилов.

«Лошара» Чака Паланика. Студент под ЛСД участвует в телеигре «Цена удачи».

«Элеанор» Чака Паланика. Зубодробительным языком, изобилующим малапропизмами, эта путаная история повествует о лесорубе, который сбежал от смертоносных орегонских елей лишь затем, чтобы встретить страшную смерть от рождественской елки в розовом оштукатуренном доме на юге Калифорнии.

«Правда жизни» Чака Паланика. Отец пытается рассказать сыну, откуда берутся дети, и его лекция по половому воспитанию не обходится без горящих гениталий и Салли Струтерс.

Своему ученику я подсказал бы такой сюжет для рассказа. Пишите от имени целого коллектива – допустим, совета кинокритиков, которых попросили уставить возрастные ограничения для еще не вышедшего в прокат фильма. И вот это коллективное «мы» начинает смотреть кино и делать все более абсурдные выводы относительно увиденного. Облака на небе имеют фаллическую форму и оттого могут нанести травму детской психике. Тени, отбрасываемые животными и людьми, взаимодействуют на стенах и полу каким-то подозрительным образом. Дети слишком вызывающе едят пончики. В своем отчете вы подчеркиваете, что члены совета смотрели ленту по отдельности и затем высказывали свои соображения на общем обсуждении. В результате кинокритики единогласно постановили, что все упомянутые недочеты действительно являются грубейшими нарушениями. Пусть ваш рассказ представляет собой эдакий «снежный ком», в котором нелепые обвинения нагромождаются, вскрывая не столько огрехи фильма, сколько извращенное сознание рецензентов.

В общем, удачи. Не рассусоливайте. И приятно вам сойти с ума.

НАПРЯЖЕНИЕ: СОЗДАЕМ САСПЕНС С ПОМОЩЬЮ ОТРИЦАНИЯ

Есть такой старомодный литературный термин: когда вы затрагиваете некую тему, но отказываетесь ее развивать или тут же опровергаете собственные слова. Это называется occupatio (также: паралепсис, апофазия). Например: «Первое правило Бойцовского клуба – никому не рассказывать о Бойцовском клубе».

Сюда же подойдет и такое утверждение: «Ты ведь знаешь, что я никогда тебя не убью, верно?»

Или: «Он приказал себе не бить ее».

Всякий раз, когда вы отрицаете вероятность чего-то, вы тем самым создаете эту вероятность. Такие высказывания на самом деле служат угрозой, которую якобы отрицают. Например:

«Этот корабль не может утонуть».

«В консервированном лососе не может быть паразитов».

«Прошу, даже не заикайся про убийство Дэниела. Мы не должны это обсуждать».

Всякий раз, когда хотите в произведении намекнуть на существование некоей угрозы, заверьте читателя, что ее нет. Поклянитесь, что это ужасное, немыслимое событие никогда не произойдет. Категорично заявите, что это невозможно. Вы вроде как гарантируете читателю безопасность, но на самом деле это отличный способ намекнуть: хаос и катастрофа неотвратимы.

Открытка из тура

Когда это случилось в первый раз, я даже не понял, что это случилось. В комнате было жарко и людно, поэтому никто особо не удивился.

Я задался целью написать рассказ, который по мощи производимого на читателей эффекта был бы сравним с «Лотереей» Ширли Джексон. После первой его публикации в «Нью-Йоркере» в 1948 году сотни читателей отменили подписку на журнал. Сегодня рассказ входит в школьную программу. Это натолкнуло меня на размышления: что же такое можно написать в наши дни, чтобы посеять в людях аналогичную тревогу?

В те времена, полагаю, рассказ вызвал такой резонанс, потому что лотерея Ширли Джексон в чем-то напоминала призыв на воинскую службу. Все мы живем мирно и счастливо благодаря тому, что отобранные случайным образом молодые ребята гибнут на войне самой мучительной смертью, какую только смогла придумать наука. Конечно, прямо об этом не говорится. Когда книга вроде «Степфордских жен» неожиданно оказывается в топе, люди обращают внимание только на поверхностные детали. Никто не осмеливается сказать, что автор намекает на угрозу удара со стороны мужчин в ответ на укрепление прав женщин.

«Лотерея» стала классикой, и люди по сей день отказываются признавать, что ужас Тэсси – это ужас миллионов молодых парней, ждущих, когда их имена вытянут из барабана очередной лотереи. Ведь если что-то признать, придется с этим что-то делать.

По чистой случайности я стал обладателем части кремированных останков Ширли Джексон. Ее дочь Сейди дружила с моими приятелями из сан-францисского общества «Какофония». Сейди стала продавать прах матери в интернете под брендом «Ширли Боун», а когда узнала, что я поклонник ее творчества, выслала немного и мне. Я вскрыл коробку прямо за кухонным столом – вопреки протестам моих соседей по дому, которые в тот момент завтракали. Внутри был прах и перемолотые кости. Реликвия поистине бесценная – грех такое дома прятать. Я купил две старинные шкатулки (резное дерево и слоновая кость) и поделил останки Ширли на две части. Одну с пояснительной запиской послал своему агенту, а вторую – редактору.

При этом я не переставал гадать, как бы мне повторить успех «Лотереи».

Со времен учебы в университете я берег историю, приключившуюся с одним моим хорошим другом. Однажды он попробовал заняться «саундингом» (погуглите) при помощи воскового стержня. Огромные счета за экстренную операцию положили конец его научной карьере. Десять лет спустя еще один мой друг, находясь в сильном подпитии, рассказал, как закупил в магазине ингредиенты для морковного торта – плюс вазелин. Муку и сахар он выбросил, а морковку понес домой, чтобы заняться пеггингом (погуглите) во время мастурбации. Две хорошие истории на одну тему, но на рассказ пока не тянет.

Наконец, собирая материал для романа «Удушье», я встретил человека, который едва не умер, пытаясь заниматься самоудовлетворением в бассейне. Вот он, недостающий третий элемент! Я закинулся викодином и в один присест написал черновик будущего рассказа. Когда я прочитал его впервые на курсах писательского мастерства, мои друзья смеялись, даже стонали, но в обморок никто не упал. А насчет собаки Грен Нетцер сказал: «Спасибо за смешную концовку».

Рассказ я назвал «Кишки».

Если смотреть поверхностно, история шокирует, однако ее сила не в этом. В первую очередь это рассказ о взрослении и о том, как зарождающаяся сексуальность приводит подростков к разрыву со старшими. После того как рассказ напечатали в «Плейбое» и в воскресном приложении газеты «Гардиан» (что стоило обоим изданиям множества подписчиков), мне пришло письмо от одного читателя. Он сказал, что это самый грустный и трогательный рассказ из всех, что он читал. Мне всегда греет душу, когда люди видят не только то, что лежит на поверхности.

Первое публичное чтение рассказа состоялось в магазине «Пауэллз букз» на последнем этаже «Перл рум». Было жарко. После мероприятия мне рассказали, что один парень на краю толпы потерял сознание. Знайте: никто не пишет рассказы с целью доводить читателей до обморока.

Следующим вечером в книжном магазине «Бордерз» в Тайгарде, Орегон, сознание потеряли еще два человека.

Словом, когда я готовился к встрече с читателями в магазине «Кодиз букз» на Телеграф-авеню в Беркли, я уже примерно знал, чего ожидать. Зал был набит битком. Со своего возвышения я видел напряженные лица людей – из-за тесноты, духоты и полного отсутствия личного пространства все тихо ненавидели друг друга.

Местный пиар-агент Дэвид Голиа, ставший свидетелем обмороков в Сан-Франциско, клялся, что каждый раз слушателей добивает строчка про кукурузу и арахисовое масло. В Беркли, когда я прочитал заветные слова, я заметил в центре зала молодого человека: тот резко уронил голову и привалился к сидевшей рядом девушке. Судя по выражению ее лица, они были незнакомы. Девушка с отвращением оскалилась, а потом закричала, когда он сполз ей на колени и оттуда – на пол.

Крик привлек всеобщее внимание. Я перестал читать, а люди начали вскакивать с мест и смотреть, что же случилось. Одни хватались за сердце, другие закрывали руками лицо. Все явно были очень обеспокоены – а вдруг парень умер? Те, кто сидел рядом, быстро подняли несчастного с пола и уложили его на колени той самой девушке, потому что больше было некуда.

Со стороны все это до странности напоминало сцену оплакивания Христа: умирающий юноша на коленях молодой женщины. И было еще что-то от Тайной вечери, поскольку окружающие тянули руки к парню, желая как-то ему помочь. Четыре сотни человек с одинаковым выражением сочувствия и тревоги на лице.

Я взглянул на Дэвида Голиа. Мы оба знали, что будет дальше.

Упавший в обморок парень заморгал. Обнаружив себя в центре внимания, он покраснел до корней волос. Люди стали ласково помогать ему сесть.

А потом они просто как с цепи сорвались: рыдали, аплодировали. До меня уже никому не было дела. На глазах у народа произошло практически чудо, мертвый воскрес! Юноша был не иначе как Лазарь. Напряжение исчезло, его сменило теплое чувство единения. От тихой ненависти к ближнему не осталось и следа: людей сплотил общий опыт. Они уже вовсю обсуждали случившееся, делились друг с другом впечатлениями. Совместно пережитые ужас и радость сделали их одной семьей.

С разрешения потрясенного юноши я продолжил читать рассказ.

Во всех городах, в Англии, Италии и прочих странах, события развивались примерно одинаково. На кукурузе и арахисе слабонервные не выдерживали. Где-то на семьдесят третьем обмороке я перестал вести им счет. Несколько раз люди теряли сознание в очереди, в магазине, кто-то падал в метро. Недавно в исторической синагоге на пересечении 6-й и 1-й улиц в Вашингтоне сразу пять человек потеряли сознание (им тут же оказал помощь врач, по счастью оказавшийся среди слушателей). Когда я дочитывал рассказ, витражное окно вспыхивало голубыми и красными огоньками приехавшей «Скорой помощи».

Вот вам история одной истории. На сегодняшний день она довела до обморока сотни людей.

Мне кажется, Ширли Джексон одобрила бы.

Процесс

Меня часто спрашивают: «Где вы берете идеи?» На самом деле вопрос следует поставить куда шире.

Порой все начинается с какой-то строчки. Одна-единственная фраза или предложение могут послужить отправной точкой для целого рассказа или романа. Один мой коллега как-то сказал: «Я-то вижу, что вижу так же, как видишь ты». Прекрасное предложение, полное отзвуков и двусмысленности. Однажды я рассказал о нем своим коллегам-писателям на курсах, и они чуть не подрались, решая, кому оно достанется. Когда мы с Тоддом Доути – дражайшим Тоддом, лучшим пиар-агентом из ныне живущих – летели в Канзас-Сити, мы попросили менеджера по продаже авиабилетов записать весь багаж на меня (потому что у меня не было ограничений по багажу, ведь я летел бизнес-классом). Менеджер пожала плечами и весело ответила: «Я так раньше никогда не делала, но давайте попробуем. Посмотрим, что будет». Опять-таки, чудесные слова, полные любопытства и предвкушения. Они стали заглавием одного из рассказов в «Приманке» – раскраске для взрослых, проиллюстрированных фантастическим художником Дунканом Фегредо.

ПРОЦЕСС: МОЙ МЕТОД

В 1850-х Служба береговой и геодезической съемки США составила карту калифорнийской береговой линии – с целью определить местоположение будущих маяков. Среди художников, нанятых для изготовления медных гравировальных форм, был юноша, который имел обыкновение оставлять на полях работы крошечные портреты – небольшие этюды, посвященные игре света на человеческом лице. Они были хороши, но, когда они начали появляться на официальных документах, посвященных береговой линии Санта-Барбары, художника уволили.

Его звали Джон Эббот Мак-Нейл Уистлер, и он стал великим художником. Сегодня эти крошечные этюды наглядно демонстрируют постоянную работу творческого разума.

Никогда не знаешь, где тебе попадется интересная идея, образ, фраза или слово. На днях я шел мимо стройки, где несколько рабочих высоко на лесах клали кирпичи, а подручный без конца подносил им свежий кладочный раствор. Работа жуткая – бегать туда-сюда по лестницам с тяжеленным ведром мокрого цемента. Чтобы как-то его подбодрить, один из рабочих крикнул: «Малой, да у тебя раствор живой!»

Ладно, ладно, то было не на днях, а одиннадцать лет назад. Наглядный пример того, как одно чудесное предложение может годами жить в памяти писателя. Это же настоящая поэзия, гласные и согласные сами собой образуют симметрию (обратите внимание на «-ой» в начале и конце предложения). Многие писатели ведут «дневники», куда записывают идеи и разные факты, интересные словечки, но все самое лучшее постоянно сидит в памяти и годами ждет своего часа.

«Малой, да у тебя раствор живой!» Теперь эта фраза нашла дом.

На мероприятии, организованном Национальным государственным радио в Портсмуте, Нью-Гемпшир, одна обаятельная продюсерша рассказала мне историю про то, как ей довелось присутствовать на ужине в семье чопорных протестантов. Она молча изобразила, как они, поджав губы, безмолвно орудовали ножами и вилками – за весь ужин никто не вымолвил и словечка. В заключение она назвала их «новоангличане, отмороженный богом народ».

Разве я мог такое забыть? Разве мог не использовать? Теперь всякий раз, когда мне приходится чинно сидеть на каком-нибудь одуряюще скучном ужине, я пихаю в бок приятеля и шепчу: «Отмороженный богом народ». Вот и эта чудесная фраза теперь нашла дом.

Долгие годы я вел переписку с писателем Айрой Левиным. Он благосклонно отозвался о моем «Дневнике», и я был безумно рад возможности пообщаться с автором «Ребенка Розмари» и прочих замечательных книг (в числе которых – пьеса «Смертельная ловушка»). На мой вопрос о его писательских привычках и методах он ответил притчей про старика с очень длинной бородой. Однажды старика спросили, как он спит: оставляет бороду под одеялом или укладывает ее сверху. Ответить сразу он не сумел, поскольку никогда об этом не задумывался. Ночью старик попытался спать, положив бороду на одеяло – и не смог уснуть. На следующую ночь он спрятал ее под одеяло – и опять не заснул. С тех пор он больше не спал.

Айра Левин имел в виду вот что: не надо усложнять. Не анализируйте слишком подробно свой творческий процесс.

Однако если тот же вопрос задал бы мне мой ученик, я ответил бы ему так. Во-первых, лучше всего мне работается в скучных местах, там, где нечего делать, но рядом есть люди. Например, в аэропорту. Или в автосалоне. Или в вестибюле больницы. Работая на заводе «Фрейтлайнер тракс», я записывал свои первые идеи в блокнот – вперемешку с таблицами усилий затяжки, размерами метизов и номерами запчастей, необходимых для сборки того или иного проекта. Примерно так же Уистлер делал наброски на полях карт, которые рисовал для заработка.

Лично я воображаю себя эдаким проводником. Чем-то недолговечным и преходящим, пытающимся обозначить вечность. Входит опыт – выходит продукт.

Я признаю механистический уклон своих взглядов. Годы работы на конвейере не прошли даром для моего творческого процесса. Мелкие узлы или блоки после сборки поступают на главный конвейер – так небольшие истории становятся частью одного крупного сюжета. Каждый представляет собой отдельный эксперимент, а вместе они становятся общим голосом книги. Такой вот коллаж.

Отступление: много лет назад мне объяснили, что промотуры создают инфоповод и нужны для продвижения местных СМИ на большом рынке. То было давно, в эпоху ежедневных газет и местного телевидения. Таких СМИ теперь почти не осталось. Современного писателя скорее попросят написать несколько коротких эссе или рассказов, которые можно использовать в качестве контента для вебсайтов и журналов. В Великобритании дела обстоят таким образом уже много лет. Вместо того чтобы спать, писатель, посещающий Лондон в рамках промотура, вынужден ночами просиживать в гостиничном бизнес-центре, впопыхах клепая статьи о своем любимом ужастике, интересных исторических личностях или верных способах выхода из творческого кризиса. Чтобы не угодить в эту ловушку, пишите роман так, чтобы отдельные его главы или эпизоды могли сойти за рассказ. Журналы и сайты с удовольствием напечатают такой отрывок – и он послужит рекламой вашей книги. Вы должны понимать, что каждому СМИ нужен бесплатный контент.

Вернемся к процессу… Чтобы начать книгу или рассказ, я собираю воедино имеющиеся части – просто записываю их от руки в блокнот. Этот блокнот я всюду ношу с собой, чтобы сразу занести в него все подходящие идеи, мысли, образы и формулировки. Когда испишу так несколько страниц, перепечатываю текст в компьютер, нарезаю на куски и кручу эти куски по-всякому – смотрю, как работают различные комбинации.

На этой зачаточной стадии я уже распечатываю черновик, кладу его в папку и ношу с собой, а при любом удобном случае читаю и правлю от руки. А потом дома, за компьютером, вношу исправления в текст и снова распечатываю, чтобы сложить в папку, носить с собой и править.

Один художник сказал мне, что любому художнику необходимо правильно организовывать свое время, обязательно отводя для творческой работы много часов в день. Набрасывая заметки к своим текстам в течение дня, я собираю все необходимое заранее и сажусь за компьютер только «писать». То есть не трачу бесценное творческое время на обдумывание истории с нуля.

Еще советую постоянно проверять свои идеи на друзьях и коллегах по цеху – на семинарах по писательскому мастерству, например. Так вы будете видеть, какой отклик получит выбранная вами тема. Кроме того, коллеги могут разглядеть нюансы и закономерности, которых вы сами не замечали, или дать вам неожиданную пищу для размышления. Еще они подскажут, не мелькала ли ваша тема недавно в популярной культуре.

Когда картинка более-менее склеивается, я ищу в ней дыры – где паузу вставить, где сделать более плавный переход. Где проработать тело или добавить говорящий жест. А может, надо глубже изучить какую-то тему, добрать материала. Когда все дыры заполнены, получается история, которая в конечном итоге станет частью будущей книги.

Так я создаю несколько ключевых сцен. Например, описываю работу персонажа. Или начало романтических отношений, «случайное знакомство». Или недобросовестный способ удовлетворения эмоциональных нужд персонажа – допустим, как он втирается в доверие к другим людям, добивается их любви. Все это я оформляю в виде отдельных рассказов. Сперва зачитываю их друзьям и коллегам – смотрю, какой они производят эффект, собираю мнения. Затем читаю публично и тем самым проверяю, где сюжет просел, где энергии маловато, а где люди почему-то смеются (иногда – в самых неожиданных местах). Случай из жизни: когда я читал во время промотура «Историю одной любви», народ всегда смеялся на словах «разбиваем палатку». Персонажи приехали с палаткой на музыкальный фест, что тут смешного? Наконец мне объяснили: «разбить палатку» – это такой новый эвфемизм, используемый для обозначения эрекции. Век живи – век учись.

Кроме того, самодостаточную историю можно продать в журнал – это и деньги, и способ заверить потенциального издателя, что другие редакторы текст уже одобрили.

Такие рассказы потихоньку копятся. Каждый помогает обозначить вербальные особенности, «фишки» персонажа, которые я затем использую в остальных историях. К этому времени я распечатываю их все и таскаю с собой целую кипу бумаг. Когда выдается свободная минутка, я тасую эти истории по-всякому и смотрю, где для поддержания напряжения лучше вставить лирическое отступление или флешбэк, а где немного отвлечь читателя, чтобы потом огорошить внезапной развязкой.

Такой трудоемкий процесс создания первоначального черновика Тим называет «высиранием кирпича». Например: «Да расслабься, пока сойдет, ты ж еще кирпич не высрал».

И вот я ношу с собой готовый черновик – будущий текст уже рожденной книги. Все основные части (те самые истории, с которых все начиналось) готовы. Конструкция будущего дома проработана и более-менее надежна. Осталось лишь подрегулировать темп повествования и поиграть с концовками.

Преимущество данного метода заключается в том, что я получаю удовлетворение уже на этапе создания первоначальных историй. У меня в сумке – не сырое хрен пойми что, а готовые рассказы. Когда каждый из них закончен и принят, можно браться за следующий. Маленькие блоки, которым суждено стать частью машины, собраны и работают по отдельности (ведь их уже напечатали в журнале, либо вы зачитали их на публике и увидели реакцию людей).

Будь я вашим учителем, я признал бы, что со стороны все это выглядит довольно бесхитростно. Но если у вас есть постоянная работа, семья и куча повседневных обязанностей, а писать хочется, такое поэтапное экспериментирование поможет не сойти с ума.

ПРОЦЕСС: ЗАСЕВ ЗАЛА

Еще одна история с завода «Фрейтлайнер». В холодную погоду бездомные кошки часто приходили туда жить – несмотря на постоянный грохот производства и висящую в воздухе пелену краски и машинного масла. Народ их подкармливал, и я то и дело замечал, как они шныряют между ящиков с запчастями. Иногда вскроешь коробку, а там целый выводок новорожденных котят, розовых и писклявых. Устав обязывал нас бросать этих котят в измельчитель – тот мгновенно превратил бы их в пыль, точно картон или упаковочную бумагу. Конечно, бессердечных среди нас не находилось, и мы на свой страх и риск прятали котят в каком-нибудь ящике, кормили до самой весны, а там уж они уходили на улицу.

Новая работа – это новый мир. В мой первый день на заводе начальник цеха отправил меня в соседний цех за неким инструментом под названием «станок для заточки ракелей». Тот начальник отправил меня к третьему начальнику, а третий – к четвертому. При этом каждый из них осыпал меня проклятьями. К концу смены я побывал во всех цехах – от предварительной сборки до техконтроля, познакомился со всеми начальниками и наслушался отборной брани. Станка для заточки ракелей я не нашел, но, как позже выяснилось, меня отправили по цехам не для этого. Теперь я хорошо представлял себе расположение цехов и увидел живьем всех боссов, к которым меня могли приставить.

К чему это я? Много лет спустя я рассказал эту историю на вечеринке, после чего все присутствующие стали наперебой делиться похожими историями из собственной жизни. Одну женщину, устроившуюся в бургерную «Ред Робин», послали искать «нож для чистки бананов», а парня, который пришел работать в гипермаркет «Таргет», отправили на поиски «удлинителей полок».

Понимаете? Хорошая история способна погрузить в потрясенную тишину целый зал. А отличная история заставляет нас припоминать похожие истории из собственной жизни и, таким образом, объединяет людей. Мы сознаем, что у наших судеб куда больше общих черт, чем различий.

Начинается своеобразный дружеский конкурс на лучшую историю. Кто-то рассказывает, как пришел работать на кирпичный завод в Торонто, и ему велели принести ведро горячего пара. Коллеги показали, как поднять ведро над паровым краном, а потом бежать с перевернутым ведром куда нужно. Бедняге даже в голову не пришло возразить, и весь первый день на новой работе он бегал туда-сюда с обожженными до волдырей руками – носил пар.

А вот история от телевизионщика. Всем новеньким в телецентре поручали мыть светофильтры, которые назывались «гелики» – такие тонкие цветные пластинки, используемые для придания свету нужного оттенка. Раньше они делались из тончайшего, невероятно хрупкого желатина. И вот представьте, что вы приходите работать в телецентр, и в первый же день ваш непосредственный начальник поручает вам отмыть несколько таких пластинок. Если поцарапаете или порвете – сразу уволят. Мыть нужно самой горячей водой, какую только терпит рука. Вы приходите в кладовую уборщика, включаете горячую воду… в ту же секунду пластинки тают и исчезают в сливном отверстии раковины. Телевизионщик, который мне это рассказывал, весь остаток первого дня прятался от босса, боясь его гнева.

Детский хирург поведал историю о том, как его разыграли в первую же ночную смену последипломной практики в роддоме. Все случилось среди ночи, когда парню дали пару часов на отдых. Он прилег на каталке в коридоре и сразу заснул, а проснулся от объявления по системе общего оповещения: его срочно звали в палату номер такую-то, расположенную в дальнем крыле неиспользуемого этажа клиники. Выскочив из лифта, он слышит, что из палаты доносятся женские вопли. Он бежит туда и видит на больничной койке голую женщину, вымазанную кровью и с новорожденным младенцем на руках. Женщина орет: «Это ты! Ты его убил, сволочь! Ты убил моего ребенка!» – и бросает ему мертвого младенца. Кровь липкая и пахнет тухлятиной. Младенец тяжелый и какой-то обмякший. Палата странно освещена, жуткий свет бьет прямо из-под койки, всюду ширмы и задернутые шторы…

Потому что за ширмами и шторами прячется весь персонал клиники. Голая женщина – медсестра. Мертвый младенец так похож на настоящего, потому что это кукла, на которой молодых сотрудников учат подключать детей к аппарату ИВЛ. А кровь – настоящая кровь с истекшим сроком годности. Все собрались в темной палате, потому что хотят увидеть это своими глазами – ведь когда-то точно так же разыграли и их.

Ох уж эти истории! Истории посвящения. Я рассказывал самые интересные, и тут же совершенно незнакомые люди припоминали случаи еще более вопиющие – из собственной жизни. Самую жуткую историю я услышал в Париже. Мужчина в деловом костюме и начищенных до блеска ботинках отвел меня в сторонку и вручил мне свою визитку. Он работал ветеринаром. Стать ветеринаром во Франции – дело непростое. Этот человек семь раз подавал заявку в академию, прежде чем его туда приняли. Когда он наконец поступил, репетиторы и наставники закатили вечеринку в его честь. Прямо в одной из лабораторий ветеринарной академии.

Все пили вино и поздравляли его с началом учебы. В какой-то момент ему подсунули бокал с вином, куда подсыпали снотворное. Такая у ветеринаров была традиция. Когда бедняга уснул, его раздели догола, скрутили в позу эмбриона и в таком положении зашили в выпотрошенное брюхо недавно умершей лошади.

– Когда ты просыпаешься, – рассказывал он мне, – то понятия не имеешь, где находишься. Голова болит от снотворного. Ты дрожишь от холода. Вокруг стоит темнота и такая вонь, что не продохнуть. Пошевелиться невозможно. Тебя мутит, но даже сблевать некуда. При этом снаружи раздаются голоса. Где-то за пределами этого темного и тесного пространства твои учителя и наставники по-прежнему веселятся. Заметив, что брюхо лошади зашевелилось, они начинают орать.

– Думал, это так просто – стать одним из нас?! – кричат они. – Думал, можно заполнить пару бумажек, и все – ты ветеринар?! Не-ет! – Со всех сторон летят их пьяные вопли: – За право быть ветеринаром надо побороться!

И вот они уже скандируют: «Борись! Борись!» Под крики толпы ты начинаешь лягаться и толкаться, пробивая себе путь наружу. Когда твоя окровавленная рука наконец разрывает крепкую шкуру мертвой лошади, кто-то вставляет в нее бокал вина.

Ты медленно появляешься на свет из лошадиного трупа, голый и окровавленный. Наконец ты на свободе; твои учителя и друзья встречают тебя с искренним теплом, и ты продолжаешь праздновать вместе с ними, заслужив право войти в их ряды.

Человек в костюме и начищенных ботинках объяснил мне смысл этой абсурдной вековой традиции. Она дает юным ветеринарам некий базовый совместный опыт, который однажды послужит им утешением. Сколько бы чудесных щенят и котят ни погибло под твоим скальпелем, как бы ни болело за них сердце, все эти муки не сравнятся с тем, что ты чувствовал, когда очнулся внутри холодного лошадиного трупа.

Самые лучшие истории порождают новые истории. Я называю этот процесс «засевом зала». По аналогии с засевом облаков для вызова осадков, прием позволяет вам поделиться неким универсальным личным опытом и мгновенно получить отклик. Никто не живет настолько нетипичной жизнью, что остальные не смогут поставить себя на ваше место.

Заметьте, Коул Портер был знаменит не тем, что выдумывал прилипчивые фразочки, которые потом распевала вся страна, а тем, что умел эти фразы подслушать. Он посещал общественные места, подслушивал чужие беседы, выбирал самые популярные разговорные выражения и писал на их основе тексты песен. Когда выходила очередная песня, люди и так вовсю использовали в речи выражения вроде «you are the top!» («ты просто топ!») или «anything goes» («все сойдет»), и потому творчество Портера моментально попадало в активный обиход. Джон Стейнбек тоже любил сесть где-нибудь в уголочке и подслушивать, о чем и как говорят живые люди, что происходит в их жизни. Когда к нему пришла известность, он запаниковал, потому что очутился в центре внимания и больше не мог тайком собирать необходимый материал.

Засев зала помогает во многом.

Во-первых, он позволяет увидеть, насколько ваша история цепляет людей. Находит ли она эмоциональный отклик у читателей? Заставляет ли вспомнить другие, вроде бы давно забытые истории? Дает ли разрешение поделиться тем, чем в любой другой ситуации они никогда не поделились бы?

Это важно. Часто люди утаивают какие-то случаи из своей жизни, боясь, что рассказ о них может кого-то обидеть или вызвать осуждение. Например, одна женщина – моего возраста – поведала мне такую историю из своего детства. Во втором классе она стала «брауни» – это будущие герлскауты. Ей было семь лет. Однажды у нее разболелся живот, и мама положила ее лицом вниз на вибрирующую электрическую грелку. «Видимо, она случайно оказалась у меня между ног, – пояснила женщина, – потому что проснулась я от таких ощущений!»

Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Конечно, она не знала, что это было, и на следующем слете брауни, который состоялся у нее дома, она объявила: «Девочки, вы просто обязаны испытать эту грелку!» Конечно, все испытали. И с тех пор слеты брауни проходили только у нее дома.

«Это было как «Секс в большом городе» для семилетних девочек, – продолжала она, гордо улыбаясь. – Я стала самой популярной девчонкой в школе! Все хотели со мной дружить!»

Как-то раз ее мама пораньше вернулась домой и застала дочь и ее подружек с грелкой. Девочек она отправила домой, а дочь избила шнуром от грелки. «Она хлестала меня и хлестала, приговаривая: “Да как же это у меня выросла такая шлюха? Как ты могла придумать такую гадость?!”»

С тех пор эта женщина ни разу не испытывала оргазма. «И вот я подумала… если у вас хватило духа встать и рассказать историю про то, как вы онанировали с морковкой в заднице, так, может, и мне стоит… ну, прийти к маме и обсудить с ней тот случай с грелкой, поговорить по душам? Вдруг это поможет мне избавиться от травмы?»

Я чуть было не поправил ее: «Нет-нет, истории из «Кишок» происходили не со мной!» Но кому какое дело? Мы пишем не для того, чтобы хорошо выглядеть. Мы пишем, чтобы дать людям возможность рассказать собственную историю, прожить связанные с ней эмоции и разрешить, таким образом, некий внутренний конфликт.

Помимо того, что засев зала позволит вам проверить на людях привлекательность своей истории, он также обеспечит вас огромным количеством примеров на ту же тему. Вы ведь помните, что минимализм – это про то, как сказать одно и то же сотней разных способов? Моя история про станок для заточки ракеля забавная, ничего не говорю, однако благодаря ей я услышал десяток куда более интересных историй – про ведро с горячим паром, желатиновые светофильтры, розыгрыш с мертвым младенцем и, наконец, про француза-ветеринара и лошадиный труп.

Пожалуй, самое приятное в засеве зала – то, что можно наконец поработать среди людей. Львиная доля писательского труда происходит в одиночестве, либо наедине с ручкой или клавиатурой. Ты или стоишь один на сцене, или сидишь в гостиничном номере. И как же здорово, что иногда можно просто закинуть в толпу идею и послушать, что говорят другие. По образованию я журналист. С фантазией у меня не очень, зато память хорошая. И я умею слушать. Лично для меня писательский труд – это попытка выявить и обозначить общие закономерности в жизнях многих, очень многих людей.

Итак, своему ученику я посоветовал бы чаще ходить на вечеринки. Рассказывать людям о неловких и даже позорных моментах своей жизни. Пусть они делятся с вами своими историями – и вы непременно увидите закономерность.

ПРОЦЕСС: МОЕ КУХОННОЕ ВЫСШЕЕ

По словам Тома, смысл писательских курсов заключается в том, чтобы дать людям разрешение писать. Семинары как бы узаконивают деятельность, которая большей части населения планеты кажется бессмысленной.

Наши занятия у Тома Спэнбауэра всегда проходили одинаково. Мы собирались по четвергам, около шести вечера, у него дома. Он спрашивал, как у нас дела. Обычно в третьем лице, например: «Как сегодня дела у Моники?» или: «Что творится в мире Чака?».

Мы общались, а потом Том рассказывал, что происходит у него. Мы с раскрытыми ртами слушали его истории про авторские договора и продажу прав на экранизацию романа. Уже одно присутствие Тома позволяло нам поверить, что мечты иногда сбываются.

Социализация помогала тем, кто испытывал трудности, добиваться нужных результатов. Том читал лекцию о каком-нибудь аспекте писательства вроде «лошадок» или «обезьяньего ума против воловьего». Порой на огонек заглядывали другие писатели и делились с нами своими секретами мастерства. Например, Питер Кристофер научил нас «прятать “я”», а Карен Кирбо рассказала, что ружье не может быть просто ружьем. Ему надо уделить много внимания, описать его во всех подробностях. Эту лекцию она прочитала нам после того, как я зачитал вслух первую главу «Бойцовского клуба». Я вернулся к «Поваренной книге анархиста», нашел информацию о том, как изготовить глушитель своими руками, и «ружье» у меня получилось куда более убедительным.

Когда с перекличкой было покончено, Том спрашивал, есть ли желающие почитать вслух. Для этого у него была специальная фраза, ставшая для нас культовой: «Ну, кто сегодня распечатался?»

Ученик, который собирался читать, приносил на семинар распечатку своего отрывка в нескольких экземплярах, чтобы остальные могли следить за текстом и делать в нем пометки. Примерно так же вел свои курсы при Колумбийском университете Гордон Лиш. Это страшное мучение – читать свою работу вслух и слышать все огрехи. Кроме того, чтение вслух было обычной практикой в нью-йоркском театре «Боуэри», где работал Том. Говорю вам, смех и стоны публики (или завороженное молчание, в которое читателя повергают напряженные сцены) – это самая ценная обратная связь, какую только можно получить. Вдобавок вы заранее учитесь читать вслух со сцены, что очень пригодится вам в промотурах.

Коллеги-писатели слушали и делали пометки на полях распечатки. Высказаться об услышанном можно было только в том случае, если ты хотел похвалить автора или предложить ему способ решения той или иной проблемы. Споры не приветствовались, потому что иначе мы весь вечер занимались бы только тем, что доказывали бы свою правоту. Усвоив терминологию Тома – большой голос, проработать тело, лошади, sous-conversation, манумиссия, – мы начали использовать ее для оценки чужих работ.

Французский термин «sous-conversation» (то есть подтекст) относится к тому посланию, которое кроется за поступками или словами персонажей. Это дополнительный скрытый смысл. Под «манумиссией» Том имел в виду изящество и плавность, с какой предложения влекут читателя вперед, не выдергивая его из созданного вами вымышленного мира. Чтобы продемонстрировать этот момент, Том складывал ладони чашечками и попеременно наклонял, словно перекатывая между ними небольшой круглый предмет. Хороший писатель мягко переносит читателя от предложения к предложению, словно хрупкое яйцо.

Последним свое мнение о прочитанном отрывке высказывал Том. У него всегда находились для нас добрые слова.

Не обходилось на занятиях и без дружеского соперничества. Если на этой неделе Моника всех насмешила, то я задавался целью в следующий раз насмешить народ еще сильнее. Перекрестное опыление неизбежно в таких учебных группах. Часто бывало, что кто-нибудь придумывал и вводил в повествование милую собачонку, и вскоре милая собачонка появлялась у всех остальных. Том говорил, что наши успехи и ошибки идут на пользу не только нам самим, но и другим участникам семинара.

Ребята мы были молодые и продвинутые – по крайней мере, мы нередко подмечали, что та или иная идея уже недавно возникала в популярной культуре. А еще мы советовали друг другу литагентов и бухгалтеров. Долгие годы всю нашу бухгалтерию вела одна и та же женщина, знавшая множество лазеек для начинающих писателей, художников, музыкантов и прочих представителей творческой богемы.

Весь вечер мы этим и занимались – кто-то читал, остальные высказывали мнения, – пока народ не начинал уставать. Внимание рассеивалось, и какой-нибудь телефонный звонок напрочь сбивал чтецу и слушателям весь настрой. Я просил Тома выключать телефон, но он почему-то забывал, и звонок непременно раздавался в самый ответственный момент (обычно – на мне). Со временем некоторые из нас неплохо наловчились писать, и никто не хотел читать после этих людей. Ведущими чтецами стали Сюзи Вителло, Моника Дрейк, Джоанна Роуз – и я.

Наконец приходил черед Тома зачитывать отрывок из романа, над которым он в тот момент работал. Критиковать его работу было запрещено, да мы и не смели. Было невероятно интересно слушать то, что вскоре станет частью настоящей книги. Или не станет – некоторые сцены Том в конечном итоге вырезал. Это было особое удовольствие, все равно что смотреть не вошедшие в фильм эпизоды.

После наших аплодисментов Том начинал зажигать свечи. На столе, на полках. Мы раздавали бокалы, открывали принесенное с собой вино.

И начиналась вечеринка. Мы обсуждали и книжки, но в основном – кино, потому что среди нас всегда находилось несколько человек, видевших один и тот же фильм. «Тельма и Луиза». «Ночи в стиле буги». Помню, как-то раз мы целый вечер мусолили олтмановскую «Высокую моду». Том давал нам книги или советовал что-нибудь прочитать – рассказы Эми Хемпель, Тома Джонса, Марка Ричарда или Барри Ханны.

Когда разливали вино, Том демонстративно потирал руки и спрашивал: «Ну, кто должен мне денег?» Мы платили ему двести долларов за десять занятий. Если с деньгами было туго, Том принимал оплату предметами домашнего обихода. Он недавно переехал из Нью-Йорка и еще толком не обставил дом. Помню, как Моника принесла ему лампу… вазу…

Недавно Стив Алмонд писал в «Нью-Йорк таймс», что такие семинары могут запросто заменить собой психотропные препараты, потому что это своего рода новая групповая терапия для людей с психическими расстройствами. Когда пишешь о своей жизни так, будто это вымысел, гораздо проще вскрывать и решать определенные проблемы. В поиске выхода для своего героя мы находим выход сами.

Том согласился бы с этим утверждением. У него даже есть прием под названием Опасное Творчество, когда он побуждает учеников изучать свои самые потаенные страхи и тревоги. Проработка этих страхов на письме обязательно пойдет автору на пользу, независимо от публикации и продаж. И даже если все сложится наилучшим образом, успех станет только дополнительным бонусом, а не самоцелью. Однако в моей жизни курсы писательского мастерства сыграли еще более важную роль.

Обычно отношения, которые мы строим с людьми, основаны на соседстве или географической близости. Мы учимся в одной школе, работаем в одной компании или живем в одном квартале. Когда эти обстоятельства меняются, дружба сходит на нет. Но на курсах у Тома – и на других курсах после него – я нашел друзей по интересам. У нас была общая страсть. Начиная с 1990 года желание писать и делиться написанным помогало нам оставаться вместе. Мы встречались раз в неделю. Каждую неделю. Мои друзья женились, рожали детей, у кого-то даже появлялись внуки. Кто-то умер. Пришло несколько новеньких. Мы вместе радовались победам друг друга, вместе переживали неудачи и поражения.

А тогда, в 1990-х, мы каждый четверг устраивали вечеринки. Если прежде вечеринки для меня сводились к бессмысленным попойкам – я накачивался пивом и курил бонг, чтобы забыть о своей тоскливой жизни и ненавистной работе, – то на этих сборищах мы всей писательской группой праздновали новое будущее. Мы были молоды и чествовали своих героев. Мы знали, что когда-нибудь наша мечта исполнится: мы все станем авторами.

ПРОЦЕСС: ХОРОШИЙ ПИСАТЕЛЬ КАК ПЛОХОЙ ХУДОЖНИК

Если вы намерены стать хорошим писателем, не бойтесь быть плохим художником. Рэй Брэдбери увлекался живописью. Трумен Капоте составлял коллажи. Норман Мейлер рисовал. Курт Воннегут рисовал. Джеймс Тербер рисовал. Уильям Берроуз стрелял из ружья по шарикам, наполненным краской.

Моника Дрейк, автор романов «Девочка-клоун» («Clown Girl») и «Племенная книга» («The Stud Book»), пишет маслом потрясающие натюрморты на рамках электрических выключателей. Она покрывает их лаком в несколько слоев, создавая, таким образом, удивительные крошечные шедевры, с которыми люди контактируют каждый день.

Попробуйте себя в изобразительном искусстве, это наверняка поможет вам лучше писать. Работа с цветом и формой, создание чего-то своими руками подарит желанный отдых от бесцветного, ограниченного мира языковых средств.

ПРОЦЕСС: ПИСАТЕЛЬ КАК ШОУМЕН

Будь я вашим учителем, я посоветовал бы вам ничего не жалеть для своих читателей. Лейте через край, наваливайте от души.

По мнению лингвиста-антрополога Ширли Брайс Хит, классикой становятся те книги, которые объединяют людей, помогают им образовать некое сплоченное сообщество. Взять, к примеру, книги Толкина – какое огромное количество единомышленников они привлекают!

Чтобы сплотить своих читателей, давайте им больше, чем можно переварить в одиночку. Пусть юмор, пафос или глубокие мысли льются рекой. Людям захочется спихнуть вашу книгу другим – хотя бы для того, чтобы обсудить с кем-то прочитанное. Напишите такой мощный роман или устройте такой зрелищный перформанс, чтобы о нем захотелось рассказывать всем подряд.

И вновь мы возвращаемся к моей теории о том, что человек переваривает любой опыт путем превращения его в историю. Повторение этой истории – хорошей или плохой – позволяет нам прожить связанные с ней эмоции без остатка.

Если вы сумеете дать читателям больше, чем они в состоянии принять, вероятно, они захотят поделиться этим с другими. Сообщество возникает тогда, когда люди собираются для изучения собственного восприятия тех или иных тем. Чарльз Диккенс это знал. Марк Твен тоже. Книге необходимо лицо, и даже самые лучшие писатели вынуждены становиться шоуменами. Продвигать свое творчество – неотъемлемая часть нашей профессии.

Найдите какой-то способ полюбить все стороны писательского труда.

Однажды в ходе стомиллионного тура я вдруг понял, что ненавижу это дело. Валяться без сна в гостиничных номерах, вставать ни свет ни заря, чтобы успеть на самолет, питаться фастфудом в аэропортах… Кошмар. Я возненавидел людей, с которыми мне предстояло встретиться. Как я с этим справился?

Я всегда был уверен, что физическое действие сильнее мысли. В Финиксе, штат Аризона, я попросил местного пиар-агента заехать в магазин «Клэрз», где мы купили несколько мешков диадем и корон со стразами.

На встрече с читателями труднее всего сделать две вещи: сначала вытянуть из людей вопросы, а потом, когда вопросы польются рекой, сдержать поток.

Сначала я сказал гостям, что за каждый вопрос буду дарить диадему. Тут же на меня обрушился шквал вопросов. Призов было ограниченное количество, а значит, вопросы стихли сами собой, когда я вручил последнюю корону. И самое приятное – я отлично провел время! Как можно ненавидеть людей, которым даришь красивые диадемы? Сам акт дарения вынудил меня сменить настрой.

Понимаете? Секрет в том, чтобы сделать вид, будто вам все нравится. Неважно, приехали вы в двадцатый по счету город или моете посуду – найдите способ получить удовольствие от процесса. Когда я единственный раз встречался с Норой Эфрон, она поделилась со мной одной буддийской мудростью. Помню, мы сидели в шумном ресторане «Коньяк», на вечеринке, организованной издательством «Рэндом-хаус», и она сказала: «Если ты несчастен, когда моешь посуду, ты несчастен всегда».

Потом люди стали рассказывать, как они носят диадемы в универ. Мне понравилась тема с подарками, и я придумал отрезанные руки и ноги с автографами. Затем – светящиеся пляжные мячи. На встрече с читателями в Питтсбурге писатель Стюарт О’Нэн подарил мне десять шоколадных батончиков, и вечером я бросил их в зал. Мне было очень приятно что-то делать руками и телом, а не просто трепать языком. Замахиваться изо всех сил и бросать – радовало именно само действие. Поэтому на следующую встречу я закупил несколько мешков шоколадных батончиков и стал швырять их в зал целиком, не открывая. Что может быть веселей, чем рассказать хорошую шутку и насмешить народ? А вот что: зашвырнуть в толпу полный пакет «сникерсов», а потом смотреть, как он пролетает над тысячей голов и падает в руки одного-единственного счастливчика.

Прием сработал. Мне опять захотелось проводить встречи с читателями. Всю зиму я придумывал фишки для будущих встреч и заказывал реквизит. Надувных кукол. Пингвинов и огромные надувные мозги. Если честно, это стоило мне огромных денег. Каждое крупное мероприятие – с призами, реквизитом и доставкой всего этого добра – обходилось примерно в десять тысяч долларов. Однако я снова и снова просил зал: поднимите руку те, кто никогда не бывал на писательских встречах. Руку поднимали очень многие, и я понимал, что все не зря. Теперь у этих людей останется особое воспоминание о первом общении с писателем.

Не уверен, что буду и впредь устраивать шоу с раздачей подарков, однако я бесконечно рад, что они были в моей жизни.

Нора Эфрон

Еще я посоветовал бы своему ученику придумать реквизит для фотографий – чтобы на память вашим гостям осталась небольшая фотоистория. Например, в рамках тура с «Пигмеем» я и Тодд Доути, дражайший Тодд, лучший пиар-агент из ныне живущих, всюду возили с собой огромный призовой кубок. Он раскручивался на части, и перед каждым мероприятием я приходил в номер и садился его собирать, чувствуя себя снайпером, собирающим штурмовую винтовку. Все ради того, чтобы читатели могли с ним сфотографироваться. И теперь каждый раз, когда они показывают кому-то эти фотографии, их спрашивают: «За что приз?»

Фото генерирует истории. Встречи генерируют истории. Если я написал хорошую книгу, она тоже генерирует истории. Люди собираются вместе, чтобы рассказать друг другу эти истории об историях. Вот почему я советую вам найти способ кайфовать от работы и всегда, всегда давать своей аудитории повод обсудить прочитанное с друзьями.

ПРОЦЕСС: УЧУСЬ, ПОДРАЖАЯ

На занятиях Том часто шутил: ученики так усердно соблюдают его правила, что их писанина становится плохой копией его лучших работ. Да, это шутка, но в ней есть доля правды. Представляю, как тяжело ему было слушать поток неосознанных пародий. Народ частенько доводил его любимые литературные приемы до абсурда – просто страшный сон писателя, согласитесь.

И в то же время это естественно. Большинство из нас в юности пытались подражать стилю Фицджеральда или Хемингуэя. Я столько раз читал от корки до корки «Портативную Дороти Паркер», что ее фирменное ерничанье стало моей второй натурой. А потом, конечно, мы стали подражать Тому. Лучшие из нас переняли элементы его стиля и сумели органично объединить их с элементами, позаимствованными у других писателей. Добавьте к этому пару собственных приемчиков – и получится ваш уникальный голос. Ну, более-менее уникальный. Эдакий гибрид.

Суть в том, что подражание – естественный механизм обучения. Гордон Лиш в свои золотые годы (когда преподавал в Колумбийском университете, работал редактором в «Кнопфе» и выпускал литературный журнал «Куотерли») носил прозвище Капитан Фикшн. Его ученики становились самыми многообещающими молодыми писателями Америки. И все они предваряли книги такими словами: «Посвящаю К.», имея в виду Лиша. Таково было его требование. Он создавал свою несокрушимую армию.

Вот только в один прекрасный день ее сокрушили. Критик Свен Биркертс в статье для журнала «Нью рипаблик» обратил внимание читателей на то, как похожи голоса всех этих талантливых новых минималистов. Они пишут от первого лица, непременно в настоящем времени, подают информацию маленькими частями – «на один укус». И ведь Биркертс был прав. После его статьи сияющий дворец минимализма уже не казался литераторам символом прекрасного будущего.

Вспомните, как быстро вышел из моды «чиклит»… Если без конца множить романчики в одном стиле или жанре, рано или поздно читательская усталость его убьет.

Поэтому – нет, не надо слепо следовать всем правилам Тома, Гордона и Чака. По крайней мере, не делайте этого всю жизнь. Но всегда полезно начать с каких-то элементарных вещей, усвоить ряд необходимых навыков, а уж потом отправляться в свободное плавание. Если повезет, если вы добьетесь успеха, новое поколение даровитых писателей скопирует ваш стиль – и загонит ваш выстраданный, уникальный, безупречно проработанный голос в могилу.

ПРОЦЕСС: ВЫСТРАИВАЕМ ИНФРАСТРУКТУРУ

Даже если вы исписались, вы можете работать.

Когда хороших идей на горизонте нет, выстраивайте необходимую инфраструктуру. Однажды на Рождество мне подарили очень полезную вещь, едва ли не самую полезную в моем арсенале: мощный дырокол, который умеет пробивать по двадцать-тридцать страниц за раз. Писать я начинал еще в эпоху бумажных рукописей и потому до сих пор предпочитаю высылать агенту и редактору первый черновик романа в бумажном виде. Значит, нужно всегда иметь в запасе чернила для принтера и папки. Рано или поздно вам также понадобятся конверты для контрактов. И система хранения для многочисленных черновиков.

Электроника несовершенна. Даже Челси Кейн – самый продвинутый в техническом плане писатель из всех, кого я знаю, – умудрилась однажды потерять почти законченный роман. Она не нашла его ни на жестком диске компьютера, ни в облаке, ни среди электронных писем, которые посылала сама себе. В конце концов она сдала жесткий диск в сервисный центр, который специализируется на восстановлении утраченных данных для армии, но и те не смогли спасти книгу. Мой знакомый компьютерщик говорит, что информация может чудесным образом исчезнуть даже с флешки. Поэтому советую все-таки распечатывать свои труды и правильно их хранить.

Также вам потребуется система хранения документов для налоговой. Как жених и невеста перед свадьбой, сядьте и составьте список всего необходимого. Эдакий свадебный вишлист, да. И разошлите его друзьям и родным. Пусть лучше подарят вам качественный степлер с запасом скрепок, чем противный одеколон, который все равно придется передаривать. Если люди будут знать, чем вы занимаетесь, они смогут вам помочь.

Серьезно, просто не передать словами, как я люблю свой чудо-дырокол. И картотечный шкаф с четырьмя ящиками, который я купил в комиссионке за пять долларов. И письменный «секретарский стол» из 60-х в форме буквы Г, цвета авокадо, который обошелся мне в пятьдесят баксов. Он огромный и занимает полквартиры. Один друг как-то заметил, что скоро мой стол вытеснит из спальни даже кровать. «У тебя единственная в мире спальня с регистрационной стойкой», – сказал он.

Да, это приземленно и скучно. И все же непременно позаботьтесь о хорошем освещении на рабочем месте. Организуйте хранение книг и канцтоваров. Мысль о бумажной переписке не вызывает такого ужаса, когда у вас есть стопка конвертов, пистолет с липкой лентой и просторный стол. Да и канитель с налогами не так пугает, если вы храните все чеки в одной удобной папке.

Быть писателем – это не только писать. Вдохновение обязательно скоро придет, а пока… наведите порядок на столе. Сдайте макулатуру. Освободите в голове немного места для новых идей.

ПРОЦЕСС: ПОЭТИЧЕСКИЕ ДЖЕМЫ

Том регулярно устраивал литературные джемы в кофейнях. Однажды в портлендском кафе «Каммон граундз» на бульваре Саутист-Готорн собралось столько народу, что официанты просто не справлялись с обслуживанием столиков. Бариста вручил нам с Томом фартуки, и мы принялись собирать со столов грязную посуду и мыть ее, пока народ слушал авторов. Дальше по бульвару Готорн стоит кофейня «Лена», где каждый вторник устраивали «открытый микрофон».

Остерегайтесь подобных мероприятий. Да, они проходят испокон веков, и принять участие может любой желающий. Но помните, что действие, обратное чтению, – отнюдь не слушание. Это нетерпеливое пьяное ожидание и вежливые аплодисменты собравшихся. Сотни поэтов просто стоят в очереди за дозой необходимого внимания. И они его получают. Каждый вечер в ловушку попадаются одни и те же авторы. На международный литературный рынок они так и не выходят.

Из всех организованных Томом творческих вечеров особенно мне запомнился один. Жестокий. Мы собрались в спортивном баре и по очереди залезали на бильярдный стол, чтобы проорать свою историю сквозь звон игровых автоматов и крики бухающих футбольных болельщиков. Одна писательница, Кори, милейшая Кори в очках с толстыми стеклами, зачитывала рассказ про то, как ее племянник умер от лейкемии. Бедная, она вся тряслась, слезы градом катились по ее щекам. А пьяным болельщикам хоть бы хны – они знай себе орали на телевизор, по которому шла трансляция матча. Им было глубоко насрать на эмоциональный стриптиз, который мы затеяли на бильярдном столе.

И вот пришел мой черед. Я зачитал короткий рассказ про официантов, которые ссали в еду богатым клиентам, – потом он стал десятой главой «Бойцовского клуба». Ближе к концу рассказа кто-то убавил громкость телевизора. Ни единая душа не играла в пинбол. Что тут скажешь? Грубая, простецкая история про пердеж и ссанье завоевала их сердца. Они слушали. Слушали и смеялись.

ПРОЦЕСС: ПИРАТСТВО

Несколько лет назад помощник Тодда Доути, дражайшего Тодда, лучшего пиар-агента из ныне живущих, решил вернуться в университет и все-таки получить профессию сценариста кино и телевидения. Молодой человек поступил в Колумбийский и в первый же день скинул Тодду фотографию одной из методичек.

Как она называлась? «Советы Чака Паланика начинающим писателям». Книга состояла из эссе, написанных мною для «Культа» – сайта Денниса Видмайера. Много лет назад я понял, что мне не по душе, какое огромное количество внимания на этом сайте уделяется моей персоне. Захотелось создать контент, который заставит пользователей сосредоточиться не на личностях, а на писательском ремесле как таковом. В общей сложности я написал тридцать с чем-то статей, которые лежали в закрытом доступе – только для подписчиков. Денег на этом никто особо не зарабатывал. Однако люди додумались выложить мои эссе в открытый доступ, а университет их скачал, распечатал, переплел, снабдил названием и обложкой (все это без моего ведома и согласия) и начал брать со студентов деньги за пользование этой «методичкой».

Понимаете? Мою работу украли не какие-нибудь русские пираты, а Колумбийский университет!

Открытие не только польстило моему самолюбию, но и не на шутку меня взбесило. Я решил сделать то, что всегда делал в подобных безнадежных ситуациях: провести засев зала. То есть обсудить эту тему с другими представителями творческих профессий, доход которых напрямую зависит от роялти и продаж.

В Италии, в городе Мантуя, я как-то раз ужинал с писателем Нилом Гейманом. Его дочь училась там в университете, и он приехал к ней на выпускной. Насколько я понял, Гейман смирился с текущим положением вещей. В то же время он не терял надежды: по его мнению, человек, которому действительно понравилась твоя работа, рано или поздно ее купит. Страны, где свирепствуют пираты, – это страны с ужасной экономикой. По мере укрепления экономики у людей появляется больше свободных средств, а значит, когда-нибудь они начнут покупать любимые книги. Гейман сравнил первую бесплатную книгу с дозой героина, которую барыги дарят в надежде подсадить человека на иглу. Он посоветовал мне проявить терпение. В конце концов, те деньги, которые мы теряем из-за пиратов, – всего лишь плата за возможность заниматься своим делом.

Я вспомнил эти слова в Торонто, когда один высоченный, бритый наголо парень принес мне на подпись распечатанную на офисной бумаге версию «Удушья», сшитую ременными винтами. На ломаном английском он объяснил, что мое творчество и романы Стивена Кинга очень популярны в России, но никто их не покупает, все легко скачивается в интернете. Затем парень встал в очередь и отказался уходить, пока я не подпишу его «экземпляр».

По мне, так это сомнительная экономия.

Бумага, краска для принтера и винты в России не бесплатны, верно? Значит, распечатка украденного текста обошлась ему дороже, чем книга в магазине. Увы, того парня я не убедил – на мой аргумент он только пожал плечами. Не так давно похожий феномен описали мне читатели из Украины. Они видели в метро кучу людей с распечатанным на принтере «Бойцовским клубом». Когда я рассказываю об этом своим друзьям – художникам и писателям, – они лишь качают головой.

Если писатели страдают от пиратов, то для создателей комиксов в аду тоже заготовлен отдельный круг.

Комикс-конвенты кишат «художниками», которые продают фанатам контрафактные экземпляры «Хеллбоя» или «Черной пантеры». Эти комиксы нарисованы любителями, то есть нарисованы плохо и стоят недорого. В среднем пять долларов. Разумеется, никаких подписей на них нет и быть не может. И вот покупатель идет с этой фальшивкой на Аллею художников и просит автограф у создателя персонажа (чтобы журнал обрел реальную ценность, понятное дело). Если художник осмеливается указать покупателю, что у Кабуки руки должны быть одинаковой длины или что Кейси Хэк никогда не стала бы совокупляться с ослом в такой позе (да-да, это целая индустрия – рисовать известных персонажей в самых невероятных сексуальных контекстах, а потом угрозами и запугиванием выбивать у создателей автографы), если художник все же заартачится, фанаты сразу поднимут хай.

Попробуй только не подписать пятидолларовую «паленку» – коллекционер моментально выскажет тебе свое «фи», причем громко. Мол, жадюга ты, мразь и подонок, раз требуешь таких огромных денег за свои труды. Простые работяги никогда не смогут себе их позволить. Сгорая от стыда и злости (как-никак ему втюхали контрафакт, а его кумир это заметил), незадачливый коллекционер закатывает истерику. Художника, который всего лишь пытается защищать свое творение, начинают гнобить, стыдить и третировать, в реальной жизни и в интернете. То есть ты не только вынужден смотреть, как созданный тобою Бэтмен отсасывает Робину, тебя еще и чморят за то, что ты, сволочь, не оценил юмора и отказываешься ставить автограф.

Нет, меня не радует такое положение вещей. Но немного утешает.

Долгое время в нью-йоркском магазине «Барнз энд Ноубл» на Юнион-сквер мои книги (и книги Салмана Рушди) нельзя было просто взять со стенда, их приходилось просить на кассе. Да, как сигареты в магазинчике за углом. Если они оставались в свободном доступе, их попросту крали. Книги Салмана уносили в общественный туалет при магазине и запихивали в унитаз. Сотрудники «Барнз энд Ноубл» устали от воровства и необходимости чистить унитазы, поэтому книги были изъяты из свободной продажи.

Возможно, вам будет полезно знать, что поэма Эдгара Аллана По «Ворон» была одной из самых читаемых книг XIX века. Эдакие «Пятьдесят оттенков серого» или «Гарри Поттер» своего времени. Однако По заработал на ней жалкие 120 долларов: столько ему заплатили за готовый текст. А потом бессовестный издатель знай себе печатал «Ворона» огромными тиражами, даже не думая выплачивать автору роялти. Шекспир тоже без конца воевал со стенографистами, которые приходили на его спектакли, в спешке записывали слова актеров, а затем печатали на коленке пьесы с кучей ошибок и в таком виде продавали.

Согласно книге Роберта Нойвирта «Воровство в национальных масштабах» («The Stealth of Nations»), именно захлестнувшая страну волна контрафакта привела к тому, что пьесы Шекспира стали продаваться по одному пенни. Такая низкая цена сделала его произведения невероятно популярными.

Если бы не пираты, Уильяма Шекспира могли давно забыть.

Пожалуй, покойный Джордж Ромеро согласился бы с этим утверждением. Несколько лет назад мы встретились с ним на ЗомбиКоне в Сиэтле. Обсудили, как в «Американ интернэшнл» потеряли значок копирайта в титрах его легендарной «Ночи живых мертвецов», и фильм моментально превратился в общественное достояние. Прокатчики могли крутить его сколько влезет и не платить авторские отчисления. Кто угодно имел право копировать и продавать картину. На заре эпохи VHS видеокассеты с этим фильмом побили все рекорды продаж, потому что с них не нужно было платить роялти. Черно-белый шедевр больше не принес Ромеро ни цента.

Однако он не слишком расстраивался по этому поводу. Благодаря отсутствию копирайта фильм крутили непрерывно. Ночные показы шли почти в каждом кинотеатре вплоть до выхода картины на видеокассетах. Все затраты на производство отбились, а непреходящая популярность фильма сделала Ромеро звездным режиссером. Его проекты сразу получали необходимое финансирование. Очень скоро он и думать забыл про утрату копирайта на «Ночь живых мертвецов». Если бы фильм не выстрелил, став общественным достоянием, как знать, возможно, Ромеро больше ничего и не снял бы. То, что сначала казалось катастрофой, на самом деле помогло ему сделать карьеру.

Картографы специально наносят на карты несуществующие города. Если попадется карта из другого источника, по таким «обманкам» легко установить авторство – и подать на воров в суд. Мотайте на ус. Можно вставить в текст какое-нибудь уникальное словечко или фразу, по которым поисковики будут легко находить все сайты, где представлена ваша книга. Один клик – и все пираты как на ладони. Такой совет дал мне легендарный писатель Паркер Хеллбейби.

Возможно, вы надеялись на другой ответ, но своему ученику я сказал бы, что ничего лучше пока не придумано.

Открытка из тура

Последний читатель в очереди – всегда темная лошадка. Он без дела болтается по залу, пока остальные терпеливо дожидаются своего автографа. Иногда он скрывается из виду, но никогда не уходит. Продавцы книжного магазина то и дело спрашивают, чем ему помочь, а он отмахивается. «Просто смотрю», – говорит. В рюкзачке у такого типа непременно лежит рукопись. Со времен иска Арта Бухвальда против компании «Парамаунт» (погуглите) мы все боимся таких рукописей как огня. Самые нервные писатели приносят на встречу специальную коробку и ставят ее подальше от себя – так, чтобы не дотянуться. И вот наступает заветный миг: молодой автор извлекает рукопись из рюкзака. Писатель изображает восторженный интерес и просит положить «подарок» в коробку. А когда все расходятся, он в присутствии персонала просит кого-нибудь из продавцов отнести коробку на помойку. Теперь, в случае чего, свидетели подтвердят, что к рукописи он не притрагивался.

Дуг Коупленд – автор «Поколения X» и других отличных книг – открыл мне тайну гостиничных шкафов (по-французски – armoire, армуар). До появления телевизоров с плоским экраном в такие шкафы часто прятали телевизор. Подобная практика была настолько распространена, что мой агент однажды заявил, будто «армуар» так и переводится – «тайник для телевизора»). Коупленд открыл мне глаза на другое тайное предназначение этих шкафов. Они редко бывают встроенными, то есть до потолка не доходят. При этом они очень высокие, и горничным неудобно вытирать с них пыль. Почти каждому странствующему писателю на творческих вечерах преподносят рукописи, самиздатовские мемуары и прочие громоздкие вещи, которые жалко выбросить, но и таскать с собой несколько недель не хочется. Писатели оставляют их на шкафах. Это вроде как лучше, чем просто выбросить подарок на помойку.

По настоянию Коупленда я начал вскрывать эти тайники. Да, там действительно лежали покрытые пылью дорогущие книги по искусству, связанные вручную свитера и прочие красивые вещи, предназначенные самым выдающимся представителям мира литературы и канувшие в Саргассово море книжных промотуров. Не шкафы, а затянутые пылью гробницы фараонов.

Иногда Последний Читатель в Очереди преподносит нечто куда менее безобидное.

Однажды в Портленде после моего выступления в Первой конгрегациональной церкви ко мне подошел молодой парень. Он начал выкладывать на стол фотографии спящих, привалившихся к белой фанерной стенке людей, по большей части стариков. Попадались и женщины – молодые, но с испитыми лицами. Парень пояснил, что работает в популярном магазине журналов для взрослых, и под прилавком всегда лежит наготове поляроид – чтобы фотографировать тех, кого выгоняют из магазина за непристойное поведение. Для примера он показал мне портрет улыбчивого тридцатилетнего мужчины в ветровке. Подпись перманентным маркером гласила: «Дегустатор».

С виду Дегустатор ничем не отличался от программистов и разработчиков компьютерных игр, которых я знал. Такой человек вполне мог оказаться почтальоном или директором банковского филиала.

Дегустатора выгнали из магазина после того, как сотрудники несколько раз поймали его за вылизыванием пола в кабинках для просмотра порно.

Сынок… Потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Я спросил: «А зачем вы фотографировали спящих?» – имея в виду тех стариков и женщин с закрытыми глазами, привалившихся к стенке. «Они не спят, – ответил мне Последний Человек в Очереди. – В конце смены все продавцы обязаны обходить кабинки… Когда я нахожу таких людей, я всегда щелкаю их на поляроид. – Он помолчал и добавил: – А уж потом вызываю “Скорую”».

Я присмотрелся: все люди на снимках были очень бледны. Лица дряблые, обвисшие.

Парень сказал: «Это покойники». У стариков во время мастурбации случались инфаркты и инсульты. Проститутки заглядывали в кабинки, чтобы ширнуться, и умирали от передозировки. Фотографий на столе набралось столько, что пришлось выложить их в несколько рядов. Одна галерея в Лос-Анджелесе предложила этому парню сделать выставку, гордо сообщил мне он. Скоро эти снимки вывесят в каком-нибудь выставочном зале, на уровне глаз, чтобы удобнее было разглядывать.

Множество творческих вечеров спустя мне довелось выступать в книжном магазине «Чептерз» в Торонто. Я рассказал публике про эти поляроидные снимки, и какая-то молодая женщина крикнула: «Ой, вы, случайно, не про магазин «Фантазия» на углу Нортист-сэнди и 32-й?» Я ответил, что да, это тот самый магазин. К восторгу присутствующих женщина добавила: «Я знаю того парня! Я тоже там работала – полы в кабинках оттирала». Она пояснила, что приехала из Канады и легально трудоустроиться не могла, пришлось довольствоваться такой работой.

Как все-таки тесен мир. До конца своих дней я буду закрывать глаза и видеть лица этих покойников в кабинках.

А вот случай из Сан-Франциско. Последний Читатель в Очереди поднялся ко мне на сцену театра «Кастро» – блондин в деловом костюме, с виду совершенно нормальный. Вот только… за те несколько мгновений, что я здоровался с предыдущим читателем и подписывал его книгу, блондин успел раздеться догола и в таком виде заорал: «Ты у нас большой оригинал, да?! Тогда подпиши вот это!»

И он шлепнул мне на стол свое бледно-розовое достоинство.

Невольно вспомнилась история, рассказанная Труменом Капоте: «Обойдемся инициалами…»[5] Однако улыбка Дегустатора до сих пор не идет у меня из головы. Я замечаю, что стал пуглив. Хозяин одного книжного магазина рассказал мне про читательницу, которая попросила актера Алана Камминга ее поцеловать. В результате получилось, как в истории про Стивена Кинга: в тот вечер Камминг поцеловал еще несколько сот гостей.

Я воочию представил, как многочисленные члены с моими автографами появятся в «Инстаграме». На коже писать очень трудно, особенно на дряблой и морщинистой коже пениса. Люди забывают, что моя работа – писать книги, а не оставлять автографы на пенисах. В общем, тому человеку я ответил вежливым отказом.

Последний Читатель несказанно обрадовался моему ответу. «Я знал, что ты слабак!» – рявкнул он на прощание.

Тут будет уместно вспомнить другую историю, произошедшую со мной в Ист-Лэнсинге, штат Мичиган, где я подписывал книжки до часу ночи. В самом конце автограф-сессии ко мне подошли три паренька-старшеклассника с необычной просьбой. Через шесть часов мой самолет вылетал из Детройта, а перед этим мне еще надо было заехать в гостиницу и забрать вещи, но я не смог им отказать. Несколько дней назад их друг попал в аварию. Он поехал за пиццей, и в его машину врезался какой-то пьяный водитель – сам он и его попутчики погибли, а друг этих ребят загремел в больницу. Они попросили меня заехать к нему – вот прямо сейчас, среди ночи – и просто поздороваться.

Да, пускай я слабак и не оставляю автографы на членах, но в больницу к тому мальчику я поехал. В темном коридоре стояла полная тишина. У парня были длинные черные волосы, как у молодого Трента Резнора. Все остальное скрывалось под бинтами и гипсом. У кровати сидела его мать. Он не умер; спустя несколько лет, взрослый и уже стриженый, он пришел ко мне на творческий вечер.

Когда я сел рядом с койкой и заговорил с парнем, его мама вышла в коридор и там заплакала.

Пара железобетонных приемов, которые обеспечат вам любовь американцев

Я точно знаю, о чем мечтают мои ученики: им подавай формулу гарантированного успеха.

И, поверьте, я с удовольствием ее раскрыл бы, но ведь тогда все подряд начнут ею пользоваться, и… Взять тот же чиклит. Первооткрыватели жанра вытянули самый настоящий счастливый билет: книжки в духе «Секса в большом городе» и «Дневника Бриджит Джонс» продавались так бойко, что у издателей даже терминология поменялась. Если раньше аббревиатура SF расшифровывалась как «science fiction» («научная фантастика»), то после успеха «Шопоголика» и «Дьявол носит Prada» она стала означать «shopping & fucking». Каждый уважающий себя автор стремился явить миру собственный проект в розовой обложке – отнюдь не такой качественный, как первые, успевшие стать классикой романы, – в надежде оседлать волну и покатиться на ней к успеху. Рынок чиклита в результате захлебнулся и умер.

Словом, если я и раскрою железобетонную формулу успеха, очень скоро она перестанет работать.

Поэтому я просто шепну вам на ушко пару испытанных временем приемчиков, которые всегда находили отклик в сердцах американцев.

Во-первых, в классическом американском бестселлере обычно три главных героя. Один послушно исполняет все приказы, он робкий и сговорчивый – словом, пай-мальчик или пай-девочка. Второй герой – его полная противоположность. Бунтарь, которого хлебом не корми – дай нарушить какое-нибудь правило и перетянуть на себя все внимание. Ну а третий – задумчивый тихоня. Как правило, он и есть рассказчик, посвящающий читателя в суть дела.

Пассивный пай-мальчик обычно кончает жизнь самоубийством.

Бунтаря казнят.

А задумчивый свидетель, увидев, как печально сложилась судьба двух других героев, покидает место событий. Он стал мудрее и готов поделиться поучительной историей с миром.

Не смейтесь. В основе практически всех американских бестселлеров двадцатого века лежала именно эта формула.

Например, в «Унесенных ветром» невзрачная Мелани Уилкс знает, что не сможет выносить и родить второго ребенка, но при этом восторженно замечает, что Эшли всегда хотел большую семью… Угадайте, кто у нас умрет в родах? В «Долине кукол» послушная Дженнифер Норт выступает на Бродвее, шлет деньги деспотичной матери и исполняет, по сути, роль красивой мебели. Когда ей диагностируют рак молочной железы и сообщают, что необходима мастэктомия, которая безнадежно испортит ее внешность, она принимает смертельную дозу барбитуратов. В «Ребенке Розмари» Терри Джиноффрио выбрасывается из окна, а Эдварда Хатчинса, глаголящего истину, убивают ведьмы. Заметьте: Эдвард «Хатч» Хатчинс – еще и «ружье» романа. Автор почти до последнего держит его в коме, чтобы перед самой смертью он очнулся и успел сообщить ключевую информацию, которая запустит процесс выяснения истины в третьем акте. Немного неуклюже, согласен, но ведь работает!

Во всех этих случаях самоубийство пассивного персонажа приводит к казни бунтаря.

Иногда это не казнь как таковая. Особенно в случае с героинями женского пола. Скарлетт О’Хара оказывается отвергнута мужем, семьей и обществом. После смерти дочери и выкидыша она остается один на один со своим отчаянием. Похожая судьба ждет Нили О’Хару, героиню «Долины кукол», называющую себя так в честь любимого вымышленного персонажа (очень «мета», мисс Ж. Сюзанн). Все мужья ее отвергли, Голливуд и Бродвей тоже. Она, когда-то мечтавшая завоевать любовь всего мира, плотно сидит на наркотиках и никому не нужна.

Вспомним также «Общество мертвых поэтов», где послушный сын врача кончает жизнь самоубийством, а учителя-бунтаря ждет изгнание. О судьбах главных героев нам поведает тихий наблюдательный студент.

В «Пролетая над гнездом кукушки» рассказчик большую часть книги молча следит за происходящим, а потом сбегает из психушки и описывает нам события прошлого. Ретт Батлер покидает клан О’Хара и возвращается в Чарльстон. Анна Уэллс из «Долины кукол», добрая и славная девушка, мечтающая повидать мир, в конечном итоге возвращается из Нью-Йорка в родной провинциальный городок, откуда так хотела сбежать (по крайней мере, в фильме). А Ник Каррауэй покидает Лонг-Айленд и уезжает обратно на Средний Запад.

Не думайте, будто я смог устоять перед этой формулой, столь любимой массовым читателем. На первый взгляд в «Бойцовском клубе» только два главных героя: Тайлер и рассказчик. Однако паинька-рассказчик совершает самоубийство, а плохиша-бунтаря все же казнят. Из этих двоих складывается третий – тот самый мудрый свидетель, описывающий происходящее.

Какой из этого следует извлечь урок?

Не будьте слишком пассивны. И слишком напористы. Наблюдайте за людьми и учитесь на чужих крайностях. Мы, американцы, это любим. И боже мой, такие книжки по сей день разлетаются как пирожки!

О втором верном способе продать книгу рассказывать чуть… труднее. Уж больно щекотливая тема.

Американцы – самые натуральные вуайеристы. Мы нация соглядатаев и обожаем смотреть, как страдают другие. Особенно если это подглядывание в замочную скважину позволяет нам думать, будто мы совершаем доброе дело, реально творим добро, а не просто превращаем чужое горе в потеху.

Несколько лет назад мой редактор помог мне выйти на связь с редактором журнала «Харперс». Вот чем занимается хороший редактор: сводит вас с людьми вроде Билла Буфорда или Элис Тернер, которые могут заказать вам какой-нибудь текст или купить вашу короткую прозу. Благодаря подобным публикациям вы становитесь заметной фигурой на книжном рынке, и читательская аудитория растет. Так вот, меня познакомили с Чэрис Конн, которая была редактором рубрики «Погружения» («Sojourns») в «Харперс». Как бессменный член общества «Какофония», я то принимал участие в «Новогоднем безумии», то занимался какой-нибудь индустриальной спелеологией – словом, историй про безрассудные выходки всяких больных на голову людей у меня хватало, и они отлично подходили для ее рубрики.

На первой же рабочей встрече Конн меня предупредила: «Никаких счастливых избавлений». Затем она строго пояснила, что новый главный редактор издания постановил: отныне в журнале не может быть ни единого рассказа со счастливым финалом. Помню, я тогда решил, что редактор – старый циник и брюзга. Теперь я понимаю: он просто хорошо знал вкусы американской публики.

Возьмем для примера «Гроздья гнева». Семья Джоудов теряет ферму. Они отправляются на запад, снося всевозможные невзгоды и лишения. Старики в пути умирают и не удостаиваются даже человеческих похорон. Остальные голодают, терпят унижения от шерифов и местных. В конечном итоге семья распадается, а новое мертворожденное поколение просто бросают в реку. Не хоронят, а отправляют плыть по течению – в назидание этому жестокому миру.

То же самое происходит в романе Хораса Маккоя «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» Люди находят утешение в чужом горе. И в конце 60-х, и в 70-х (война во Вьетнаме, «Уотергейт», экономический застой, нефтяное эмбарго) американцам нравились истории с мрачной концовкой. Я слышал, что этот жанр называют «романтический фатализм». В фильмах вроде «Роки», «Лихорадка субботнего вечера», «Полуночный ковбой» и «Несносные медведи» герои уверенно движутся к поставленной цели. Они вкалывают из последних сил, просто из кожи вон лезут, но все равно терпят поражение.

Нам нравится видеть страдания и отчаяние других людей. Быть может, этим отчасти объясняется мода на ужасы тех лет. «Ребенок Розмари», «Омен», «Часовой», «Степфордские жены» и «Сожженные приношения» – мы с удовольствием смотрели, как некие таинственные злые силы истязают и убивают невинных героев.

Формула может претерпевать незначительные изменения, однако суть неизменна: читателю подавай эмоциональное порно, красочное описание чужих мук.

Сравните два фильма: «Кэрри» 1976-го и «Сокровище» 2009-го. В обеих картинах страдающая ожирением старшеклассница (Кэрри в книге полная) живет с деспотичной матерью. Над обеими героинями издеваются одноклассники. Обе растут без отца. Обе «заедают» свое горе. Кэрри Уайт заставляет дочь есть и утверждает, что прыщи от сладкого – это Божья кара, способ заставить ее хранить целомудрие. Мать Клариссы просто заставляет ее есть, точка.

Ключевое отличие двух историй состоит в том, что Кэрри Уайт получает сверхспособность, позволяющую ей уничтожить всех мучителей, включая родную мать. Сердце Кэрри не выносит этой нагрузки.

А «Сокровище»… Ее дважды брюхатит родной отец. Она рожает дочь с синдромом Дауна, ее бьет мать, ее травят, заражают ВИЧ, унижают, она блюет жареной курятиной в урну для мусора, и какую сверхспособность она получает? Ура, она научилась читать!

Важное замечание. Чтобы продать дополнительную сотню-другую тысяч экземпляров своей книги, опишите сцену, в которой белый человек учит черного читать. Белые книголюбы полагают, что любить книги должны все поголовно. К тому же публике приятно видеть персонажа, который не умеет читать, – они-то умеют. Это верный способ дать им почувствовать свое превосходство и, таким образом, проникнуться теплыми чувствами к персонажу. А самое главное, это доказывает, что чтение – полезный досуг. Белый учит черного читать во множестве фильмов («Слава», «Шофер мисс Дейзи», «Цветы лиловые полей»). Этот сюжетный ход никогда не устареет.

Итак, совет ученику: пусть положительный персонаж страдает, потом снова страдает, а потом страдает еще сильнее, ни в коем случае не давая читателю ощутить себя соучастником преступления. Все, конец. Никакого счастливого избавления или отмщения, боже упаси. Читатели от такого прутся.

А потом я дам прямо противоположный совет. Не надо зацикливаться на существующем положении вещей. Пусть ваш Ник Каррауэй не выдержит и наконец заорет Тому и Дейзи: «Мудачье вы долбаное!» или «Дейзи убила Миртл!» Пусть Джей Гэтсби выскочит из бассейна и схватится за ружье. На что нам сдались эти бесконечные поражения? Почему все высокоинтеллектуальные истории заканчиваются плохо? Если бы современные писатели почаще разрешали себе рвать шаблоны, глядишь, среди писателей стало бы меньше самоубийц и наркоманов. Да и среди читателей.

Правило может быть только одно: никогда не используйте смерть в качестве развязки. Вашему читателю завтра вставать и идти на работу. Убийство главного героя – я сейчас не про жертву во втором акте говорю – самый простой и подлый финал из возможных.

Открытка из тура

Маргарет Бушман была моей первой. Мы занялись этим в субботу, когда в конторе никого не было. В крошечном офисе корпорации «Фрейтлайнер» на первом этаже, где мы оба работали. На фоне проекционного экрана. Маргарет принесла фотоаппарат. Стоял жаркий, очень жаркий августовский день. Раньше мы часто шутили: если хоть одну мою книгу когда-нибудь издадут, мы непременно этим займемся. И вот субботним днем мы пробрались в пустой офис и…

Маргарет сделала мой первый фотопортрет для обложки.

Ответный удар мироздания не заставил себя ждать. На дворе стоял 1995 год – по сути, еще 80-е, как мне тогда казалось. Я носил толстый хлопковый свитер-водолазку, такие еще назывались «лапша». Как у Морта из комиксов, которые печатали на фантиках жевательной резинки «Базука». Воротник свитера поднимался до самого подбородка, а из-под него торчал капюшон черного худи, который я надевал под низ. Я уже говорил, что было жарко? Пока Маргарет устанавливала освещение, я потел как боров. Она все косилась на меня и спрашивала: «Может, снимешь свитер?»

Стрижка у меня была тоже в духе 80-х, с жуткой челкой, которая липла к потному лбу – приходилось без конца ее ворошить. Я отвечал Маргарет, что у меня все отлично. Она говорила, чтобы я сделал лицо попроще. Мы спорили.

Обряд посвящения в писатели, которого я так ждал, – съемка первого в моей жизни фотопортрета для книжной обложки, – обернулся для меня тяжелым испытанием. Когда «Бойцовский клуб» вышел в твердом переплете и я поехал с ним в промотур, одна репортерша взглянула на суперобложку и спросила: «А вы тут астронавта изображаете, да?»

Год спустя, когда готовили к печати «Клуб» в мягкой обложке, издатель попросил меня прислать новое фото. Его сделал мой друг у меня в саду, на фоне цветущей канны Претория. Мой секрет (об этом позже) был прикрыт не воротником свитера, а поднятым воротом флисовой куртки.

Фотопортрет для обложки. Как правило, он банальный и невыразительный. Хотя бывают и исключения. Вспомним провокационное фото Трумена Капоте для книги «Другие голоса. Другие комнаты», где он, эдакая Лолита в штанах, возлежит на диване и смотрит в камеру томным взглядом. Этот портрет привлек больше общественного внимания, чем сама книга.

Одна моя подруга, писательница Джоанна Роуз, годами устраивала творческие вечера с писателями в магазине «Пауэллз букз». Она дала мне ценный совет: если разместить на обложке книги слишком удачный портрет, придется годами смотреть на разочарованные лица людей. Для примера расскажу, как я однажды приехал на Международный фестиваль искусств в Голуэе и пробежался глазами по программе мероприятий. От одной фотографии у меня перехватило дух: на ней была изображена женщина с тонкими, бледными чертами лица и копной темных кудрей. Легендарный поэт – Эдна О’Брайен. Мне не терпелось с ней познакомиться.

Организатор фестиваля шепнула мне на ушко, что О’Брайен выступать не будет. А фотопортрет для программки был сделан еще в 1950-х. Сама Эдна сейчас «в Лондоне, удаляет грыжу» и потому отсутствует.

Когда ищешь свои фото в интернете, тебя затягивает в кроличью нору в духе «Бульвара Сансет»: «Как она могла дышать в этом доме, где из каждого угла на нее смотрела Норма Дезмонд?»

Фотографии отмечают собой определенные события, точки на карте и периоды жизни. Вот я в очках в тонкой проволочной оправе и потрепанном твидовом блейзере – снимок был сделан в Кельне. А вот я с длинными волосами и в черной шелковой футболке (от Билла Бласса, из дискаунт-магазина «Росс дресс фор лесс», семь долларов). Этот портрет сделал Крис Сондерс, заглянувший в манчестерский бар сразу после того, как я отсидел там шестичасовую автограф-сессию. Он попросил у меня десять минут. Я так злобно пялюсь в камеру, потому что ночь на дворе, глаза слипаются и завтра мне предстоит повторить всю эту свистопляску в Глазго.

Фото автора – «реальность», которая подчеркивает магию вымысла. Для писателя, чей «труд» состоит в фантазировании и оживлении собственных фантазий, фотопортрет служит солидным, объективным доказательством его профессионализма. Это взрослый аналог ежегодного школьного фото, где вы стоите в красивой позе, гладенький и харизматичный. Он призван убедить читателя, что написание книг – тоже работа. Фотография писателя на обложке книги сродни выходу артиста на поклон в конце спектакля. Исполнитель прекращает играть, в идеале – срывает парик или накладной нос, рушит четвертую стену, заглядывает зрителям в глаза и тем самым доказывает, что он – просто человек. На этом контрасте его дар становится еще заметней. Словом, «реальность» подчеркивает достоинства вашего «вымысла».

«Да, – как бы говорит фото, – всех этих драконов, горгон и прочих тварей выдумал самый обычный с виду человек». И действительно, на месте вашей фотографии мог быть портрет какого-нибудь риелтора или водопроводчика.

Возможно, именно поэтому портреты на обложках обычно такие непритязательные. Зачем перетягивать внимание на себя? Кроме того, когда вы годами используете на разных книгах одно и то же фото, оно становится элементом вашего бренда. Мы все обожаем авоськи с портретами Эмили Дикинсон и чашки с Джоном Гришэмом: по картинкам мы опознаем единомышленников.

Я уже не говорю о том, что фото сами по себе становятся товаром… Помню один тур, когда я должен был чуть ли не целый день встречаться с разными фотографами. Каждому выделялось по полчаса. Один снимал, еще двое-трое ждали своей очереди. В какой-то момент я не выдержал и спросил одного из ребят, какое издание заказало ему мои фото. Парень помотал головой. Никто их не заказывал. «Вас сейчас хорошо берет Getty Images». То есть мой издатель, по сути, сдавал меня в аренду фрилансерам, каждый из которых надеялся сделать несколько снимков для продажи крупнейшему банку изображений в мире. И это, между прочим, неплохо помогло нам покрыть расходы на поездку.

На фотосъемке для журнала «Vogue Hommes» меня уложили на битые зеркала, раскиданные по маслянистому бетонному полу парковки, а русский художник-постановщик стоял за спиной у фотографа и командовал: «Вот! Вот кадр! Вот хороший кадр!»

В Англии мне посоветовали не улыбаться. Мы работали на Брайтонской зерновой бирже – это такое огромное темное складское помещение. Я без конца улыбался, а фотограф мне это запрещал. Наконец я спросил его: «Почему?»

– Потому что вы похожи на идиота, когда улыбаетесь.

Что ж, доходчиво.

После встречи с Крисом Сондерсом в манчестерском пабе я постригся, и мне понадобилось новое фото. Его сделала моя сестра на веранде своего дома. Если видите на заднем плане хвою – знайте, это он, тот самый портрет, служивший мне верой и правдой много лет. Банальнее не придумаешь. Прямо-таки архетипический портрет для обложки.

Когда я начал писать тексты для комиксов и раскрасок, мой фотопортрет превратился в рисунок. Мне захотелось пощекотать свое эго. Согласитесь, это простительная слабость: когда художник, рисующий супергероев, рисует и тебя… к реальности возвращаться уже не хочется.

Последние годы я с удовольствием эксплуатировал работу Аллана Амато – прекрасный снимок, только постановочный и отретушированный до мозга костей, как все, что появляется на страницах «Плейбоя». Но что такое жизнь, если не работа над брендингом и маркетингом?

В прошлом году издатель попросил у меня новое фото.

Один приятель посоветовал обратиться к фотографу Адаму Левею, который часто работает с «Найк». Мне вдруг пришло в голову, что фото автора для обложки и фото арестованных чем-то напоминают портреты наркоманов из нашумевшего проекта «Метамфетамин в лицах». Черный худи 1995 года никуда не делся – я, знаете ли, очень привязываюсь к вещам. А тут еще Хеллоуин на носу, и во всех магазинах продавали переводные татуировки. Я побрился наголо.

Сколько себя помню, я всегда пытался скрывать один свой недостаток – шею. У меня длинная шея. Поэтому я ношу водолазки и высокие воротники. Но тут я сдался. Почему, скажите, писателю нельзя быть уродом? Для интереса поищите в интернете фотографии заключенных. Самые запоминающиеся портреты – те, на которых суровость мешается с трагедией и комизмом.

Я покрыл половину шеи, лица и бритой головы переводными татуировками. Адам Левей врубил на полную громкость Тома Уэйтса – и понеслась. Я не Эдна О’Брайен, нет.

Уж не знаю почему, но издателю фото понравилось. А через неделю – не понравилось. Мне сказали, из-за такого портрета даже продажи могут упасть. В данный момент мы ведем переговоры о новом фотопортрете – без тюремных наколок на лице.

Тогда зачем все это?

Том сказал бы так: если вы пишете, чтобы чего-то добиться, тогда вам вообще не стоит писать. Если на написание книги вас сподвигло желание купить большой дом, заслужить уважение отца или уговорить Зельду Сейр выйти за вас замуж, то лучше сразу об этом забудьте. Существуют куда более быстрые и простые способы достичь своих целей. А если вы пишете, потому что любите читать и писать, то расскажу о преимуществах нашего ремесла.

ЗАЧЕМ: ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ЭФФЕКТ

Том называл этот подход «Опасное творчество». Его идея (в моем понимании) заключалась в том, чтобы подробно изучить и проработать какую-нибудь беспокоящую вас тему. То, что вы пишете, – это своего рода дневник. Даже если написанное совершенно не отражает вашу реальную жизнь, темы вы выбираете не просто так и персонажей тоже создаете не случайно. Хотите вы того или нет – вы самовыражаетесь. Такая вот западня.

Вовсе не обязательно начинать с самой сокровенной тайны. Просто возьмите проблему, над которой давно бьетесь. Например, однажды мне не повезло с соседкой. Такие соседи наверняка были почти у всех. Днями напролет она врубала музыку на полную громкость, и ладно бы слушала «Баухаус» или что-нибудь приличное. Когда в погожий летний денек я стриг газон (электрической газонокосилкой, прошу заметить), она звонила с жалобами в городскую администрацию, и меня вызывали на обязательную встречу для досудебного урегулирования конфликта. Другие соседи предостерегали: у тетки не все дома. Пару раз я выходил из душа и обнаруживал за окном ее улыбчивую физиономию. Когда я тянулся за полотенцем, она здоровалась. У-у, жуть.

Она обожала свой дом. Дом в самом деле был красивый, в хорошем месте, и она часто говорила людям, что здесь и умрет. В ту пору я не мог позволить себе переезд. Поэтому я написал «Колыбельную» – книгу про человека, которого достали навязчивые мемы и непрошеная музыка. В основе сюжета африканская колыбельная, стишок, который убивает всех, кому его зачитывают вслух. Поскольку я не мог решить проблему, я попытался ее раздуть. Создать совершенно безумный, неправдоподобный сценарий и в конечном итоге все уладить, пусть только на бумаге. Процесс позволил мне отвлечься от надоедливой музыки из соседнего дома. Я направил свое раздражение в продуктивное русло, превратил его в творческое топливо.

В поведенческой психотерапии есть методика под названием «погружение», или «имплозивная терапия». Если, к примеру, вы боитесь пауков, вас могут запереть в комнате с пауками. Сначала вы запаникуете, но чем дольше вы там просидите, тем слабее будет ваша реакция. Вы акклиматизируетесь. Эмоции перестанут зашкаливать. Когда пришло время сдавать книгу издателю, шум и музыка не исчезли, но я их почти не замечал.

Чудо произошло во время моего следующего тура. Я вернулся домой, а соседний дом опустел. Соседи доложили, что в один прекрасный день к дому подъехал грузовик, и сумасшедшая меломанка, собиравшаяся прожить здесь до конца своих дней, погрузила в него все вещи и отчалила.

Жутковато, конечно, но ведь работает! Когда вы пишете рассказ или роман на личную тему, раздувая ее донельзя, вопрос снимается сам собой. Это не магия. Я не обещаю вам чудес. Личная заинтересованность позволит вам глубоко проработать проблему и писать просто так, не ожидая награды за свой труд в виде денег или признания. Так я истолковал для себя философию Тома. Называйте это катарсисом или еще как-то, но писательский труд вполне может быть инструментом для разрешения тех внутренних проблем, которые вы не способны устранить физически. А деньги как-нибудь потом.

ЗАЧЕМ: УГОМОНИТЬ ОБЕЗЬЯНИЙ УМ

Помните ту серию «Звездного пути», где звездолет Федерации «Энтерпрайз» подбирает робота, похожего на парящий серебристый ящик с антенной? Его цель – искать на планетах несовершенные формы жизни и уничтожать их. В соответствии с этой директивой робот гоняет по кораблю членов экипажа, которые кажутся ему несовершенными, и испепеляет их встроенным лазером, приговаривая: «Стерилизовать! Надо стерилизовать!»

Чтобы исправить ситуацию, капитан Кирк попросил машину вычислить число «пи» до последнего знака. Силы робота целиком ушли на решение этой задачи. С помощью антигравов его затащили в транспортаторную, отправили в открытый космос и уничтожили фотонной торпедой. Катастрофы удалось избежать.

Так вот, у каждого из нас в голове живет такой надоедливый робот. Буддисты называют его «обезьяний ум», который не знает отдыха: без конца болтает, суетится, носится туда-сюда, мешая нам сосредотачиваться и всячески сводя с ума. Его очень сложно угомонить, но мы всегда можем последовать примеру капитана Кирка.

Дайте своему докучливому обезьяньему уму какую-нибудь сложную задачу. Придумывая несуществующий кризис, вы просите злого робота рассчитать число «пи» до последнего знака. Только надо не просто решить проблему, а сперва ее придумать и развить. Стоит задать работу обезьяньему уму, вы удивитесь, какой чудесный покой установится в вашей жизни.

Иными словами, повышенная тревожность может сыграть вам даже на руку.

ЗАЧЕМ: МЕЛКОЕ, НО ВАЖНОЕ

Северо-запад США, штаты Орегон и Вашингтон, страдают от засилья бобров. Бобры заболачивают водохранилища, валят ценные деревья, обгрызают молодые саженцы. А ведь еще в прошлом веке бобры были на грани вымирания, когда из их шкур шили шапки. Что спасло бобров? Нет, не кампании по защите прав животных, не протесты «зеленых», не законы о сохранении биологического многообразия. Местных бобров спасла мода.

В моду вошли шелковые цилиндры. Бобровые шапки устарели. Вот как сущая мелочь, совершеннейший пустяк – бобра больше никто не носит! – помогает построить новую модель бытия. Литература тоже предлагает людям новый образ жизни, с новыми ценностями и приоритетами, которые оказываются полезнее старых.

ЗАЧЕМ: БОЛЬШОЕ И ВАЖНОЕ

Один друг поведал мне, как умирал его отец. Он сел у смертного одра с диктофоном и попросил рассказать какую-нибудь семейную историю – для будущих поколений. Кроме них, в комнате никого не было, только Рик, его отец и диктофон. В какой-то момент умирающий замолчал и промолвил: «Знаю, тебе подавай еще историй, но давай спросим у Чарли, чего хочет он».

Оказывается, он считал, что все это время в углу молча стоял дядя Рика – Чарли. Конечно, для Рика угол был пуст, да и дядюшка давным-давно умер. Однако Рик кивнул и стал ждать, когда папа поздоровается с покойным братом и спросит, как у того дела. После чего отец Рика, не сказав ни слова, закрыл глаза и умер.

Все произошедшее записано на диктофон, но Рик еще ни разу не нашел в себе сил перемотать кассету и прослушать запись.

Мне нравится рассказывать эту историю, потому что мои собеседники тут же начинают делиться похожими случаями из жизни. Например, Лиза рассказала, как умирал ее брат. Сидевший у кровати пес вдруг завыл, а потом умолк, посмотрел наверх и, не сводя глаз с потолка, побежал по дому до открытой входной двери. Там он сел и еще долго смотрел на небо, словно провожая что-то взглядом.

В студенческие годы я однажды принял экстази и поехал клубиться с друзьями. Дело было в Ванкувере, причем еще до Всемирной ярмарки, то есть все было дешево, и на Гранвилль-стрит стояло множество отелей-клоповников. После клуба мы с ребятами, еще на бодряке, заваливались в темный гостиничный номер и рассказывали друг другу всякие странные истории. Один парень, Франц, с которым я познакомился на третьем курсе, поведал нам про лето, когда родители отправили его жить и работать к друзьям семьи, за четыреста миль от родного Бьютта, штат Монтана. Друзья держали цветочную лавку. Как-то раз среди ночи они загрузили несколько минивэнов цветами и куда-то поехали. Через некоторое время их караван остановился посреди пустыни – кругом лишь песок и полынь. Хотя рядом проходила железная дорога, никакого вокзала или хотя бы платформы поблизости не было. Они стали ждать. Когда на горизонте забрезжил рассвет, вдалеке показался амтраковский пассажирский поезд. Он остановился рядом с их минивэнами, и начальник Франца велел украсить вагоны цветами. Они принялись обвешивать бока вагонов цветочными гирляндами, а на локомотиве закрепили несколько венков. Пассажиры, с трудом продирая глаза, гадали, в чем причина задержки, что-то кричали Францу, но тот лишь пожимал плечами.

Тут к ним подъехал еще один караван. Из первой машины вышел музыкант с волынкой. Он вскарабкался на локомотив и заиграл – в первых лучах солнца, среди песков, на жутком холоде, который в пустыне всегда сменяет дневной зной. Из второй машины вышла невеста, из третьей – жених. Франц раздал гостям букеты и бутоньерки. Все, включая священника, забрались на крышу локомотива к волынщику, и началась свадебная церемония.

Когда жених и невеста поцеловались, Франц с командой флористов быстренько сняли с поезда все цветы. Молодожены уехали, и поезд отправился дальше – в Сент-Луис.

Я молча офигевал, сидя в номере клоповника с обдолбанными друзьями и слушая эту историю. Дело было не в экстази. Я решил, что Франц меня разыгрывает – причем по-крупному. Описанная им свадьба состоялась десять лет назад, а мы были знакомы от силы пару месяцев. Дата свадьбы на крыше поезда была мне хорошо известна, потому что я на ней присутствовал: женился мой отец. Он закатил такую грандиозную церемонию назло моей матери, которая после развода так и не вышла замуж. Я был мальчуганом в новеньком джинсовом костюме, и под вопли волынки, оглашающие огромный, холодный, плоский мир, юный Франц прикрепил к лацкану моей куртки бело-розовый бутон.

Прошло много лет, мы оба поступили в Орегонский университет, и он стал моим близким другом. Подумать только! И ведь это не просто история. Это те самые семена, которыми я засеваю зал, чтобы услышать от людей истории еще более невероятные.

Наша жизнь – неиссякаемый поток удивительных, неправдоподобных случайностей. А по ТВ или в кино информацию подают в разбавленном – «правдоподобном» – виде. Нас постоянно учат жить в отрицании чудесного. Лишь делясь друг с другом такими историями, мы способны оценить, как много вокруг нас невероятного и диковинного.

Отгородиться от этих историй – значит смириться с банальной версией реальности, которую нам втюхивают в рекламе чудодейственных кремов от морщин и таблеток для похудания. Мы словно отвергли истинную магию жизни, чтобы с помощью дешевых фокусов продавать друг другу товары массового потребления. Очередной пример того, как магазины заменили людям церковь.

Своему ученику я посоветовал бы отказаться от «правдоподобного» и отправиться на поиски подлинных чудес вокруг нас. Я порекомендовал бы прочесть «Урожай» Эми Хемпель и открыть для себя те истины, которые автор счел слишком фантастическими и потому неприемлемыми для читателя.

Я запретил бы превращать литературу в двигатель социального переустройства. Читатели не хотят, чтобы их чинили или исправляли. Вместо этого я привел бы одно из наставлений Тома Спэнбауэра: «Опишите тот миг, после которого все изменилось».

Открытка из тура

На покупателях магазинов «Все за доллар» такие пальто увидишь не часто. Потому я и приметил того парня. Сперва в седьмом проходе – «Свечи», затем в четвертом, с банными принадлежностями. Молодой человек в черном пальто ниже колена, как у доктора Живаго, с воротником-стойкой – эдаким заборчиком или стеной вокруг шеи. Пальто прошло по девятому проходу и остановилось возле стенда с замками и задвижками. Когда оно возникло в проходе № 11 – «Упаковка подарков», – я понял, что за мной слежка.

Это чудесное, теплое чувство: знать, что за тобой следят, и делать вид, будто ты этого не замечаешь. Ощущения, прямо противоположные тому, когда тебя подозревают в краже (а такое, поверьте, мне тоже доводилось испытывать не раз). Посторонние начинают обращать на тебя внимание (помните, как в детстве вы кричали: «Мам, посмотри на меня! Мам, ты смотришь?!»). Посторонние взгляды – как знак общественного признания. Они превращают любое обыденное занятие, например поход в магазин за подарочной упаковкой, в элегантный перформанс.

Раньше было не так. Например, когда у меня брали интервью и оператор просил непринужденно пройтись по лужайке, я так нервничал, что ноги дрожали и движения получались вымученными и неестественными.

Теперь все иначе. Жадная до внимания, тщеславная часть меня наслаждается интересом окружающих. Я излучаю прямо-таки царственное спокойствие и невозмутимость. Даже если закупаюсь в магазине «Все за доллар».

Вышеупомянутое пальто маячит на краю поля моего зрения.

Мы все хотим, чтобы за нами следили. Так собака, стоит ее спустить с поводка, тут же попытается привлечь внимание других собак. Пальто понемногу приближается… И вот уже стоит почти вплотную. Я готовлюсь благосклонно улыбнуться и сказать что-нибудь доброжелательное. Что-то скромное и непритязательное, с ноткой благодарности, быть может. Подобные встречи с поклонниками дарят непередаваемые ощущения – наверное, так чувствуют себя лауреаты «Оскара», получая заветную статуэтку.

Однажды в Барселоне я пожаловался Дэвиду Седарису, что понятия не имею, что говорить своим читателям, когда они подходят поздороваться. Седарис пожал плечами. «А не надо ничего им говорить, – ответил он. – Вы уже и так много сказали, в своих книгах. Когда встречаете читателя, приходит ваш черед слушать».

Дэвид Седарис

Я приготовился к бурному потоку лести в свой адрес.

– Мистер Паланик? – сказал парень в пальто. Молодой. Ниже меня ростом. – Я был на вашем творческом вечере в «Бродвей букс»…

Он имел в виду тот вечер, когда мы впервые снимали «Взрослые сказки». Мы – это Моника Дрейк, Челси Кейн, Лидия Юкнавич. Зрители, как мы и просили, явились в пижамах и халатах. В зале был аншлаг. Телевизионщики сняли, как мы заставили всех гостей пробежаться по кварталу. Помню, для вечера в «Бродвей букс» я заказал несколько ящиков огромных мягких игрушек, какие можно выиграть в парке аттракционов. Гигантские жирафы, исполинские львы, белые тигры и прочие звери. Рядом с ними люди сразу начинали казаться карликами. Челси купила всем тапочки в виде ушастых кроликов. Бежать в таких по улице – то еще удовольствие.

Итак, я слушал.

– Накануне той встречи в книжном, – продолжал парень в пальто, – у меня умер брат.

Я стал слушать внимательнее.

– Мы были очень близки. От горя я места себе не находил. Но билет был куплен заранее, и я не знал, чем еще заняться… Короче, я решил пойти.

На этих словах я весь превратился в слух.

– Я был раздавлен и не знал, как жить дальше, – продолжал юноша.

Тут я понял, что говорить мне ничего не надо. Остается только слушать.

– Вы подарили мне огромного плюшевого пингвина. – Он улыбнулся. – И я понял, что меня еще ждут приятные сюрпризы. Со мной еще может произойти что-то хорошее.

Том наставлял: «Опишите тот миг, после которого все изменилось».

Именно такие моменты спасают нам жизнь. И язык тут бессилен. Особенно та его часть, которая состоит из слов.

По-моему, мы с тем парнем пожали друг другу руки. Да, точно пожали. Трансцендентный миг случился со мной в магазине «Все за доллар». Причем этот незнакомец не замялся в моем присутствии, он не смотрел на меня огромными влюбленными глазами, нет, это он был ко мне благосклонен. А я мялся и заикался. У меня даже дыхание сперло! Надо было срочно что-то сказать. А я стоял в оцепенении.

Он украл мою роль.

«Язык, – всегда учил нас Том, – состоит не только из слов».

Молодой человек развернулся и пошел прочь. Мимо десятого прохода, мимо девятого…

Я его окликнул. Хотел сказать «спасибо».

Говорить необходимо, не то голова превратится в кладбище.

Поэтому я крикнул:

– У вас отличное пальто!

Список для чтения: художественная литература

На первом в моей жизни семинаре по писательскому мастерству нас попросили прочитать «Искусство литературы». Мы его прочли – и больше не вспоминали, слава богу. Меня ужасно напрягали постоянные отсылки к произведениям классической литературы. И вообще я понял, что писатели делятся на две категории. Первые выходят из академических кругов и пишут божественно красивые книги, в которых действие развивается с черепашьей скоростью. Вторые – это бывшие журналисты. Простым и ясным языком они пишут бойкие истории, которые держат читателя в постоянном напряжении.

По образованию я журналист. И методы у меня соответствующие. Я вырос не на Джоне Донне, а на Жаклин Сюзанн. В мире огромное количество любителей несерьезной литературы, и эту книгу я писал для тех, кого пособия вроде гарднеровского ставят в тупик. Потому и речь у меня идет в основном о сборниках рассказов и коротких романах. Рассказы очень просто анализировать: без труда удерживая в голове всю сюжетную линию, можно разгадать смысл и предназначение каждого слова.

Приведу названия этих рассказов и имена авторов:

Барри Ханна «Воздушные корабли» (Airships by Barry Hannah)

Питер Кристофер «Костры мертвецов» (Campfires of the Dead by Peter Christopher)

Реймонд Карвер «Собор» (Cathedral by Raymond Carver)

Джуно Диас «Утопленник» (Drown by Junot Díaz)

Том Спэнбауэр «Отдаленные места» (Faraway Places by Tom Spanbauer)

Дуглас Коупленд «Поколение X» (Generation X: Tales for an Accelerated Culture by Douglas Coupland)

Нора Эфрон «Оскомина» (Heartburn by Nora Ephron)

Джой Уильямс «Почетный гость: рассказы» (Honored Guest: Stories by Joy Williams)

Денис Джонсон «Иисусов сын» (Jesus’ Son by Denis Johnson)

Нами Мун «За тридевять земель» (Miles from Nowhere by Nami Mun)

Тама Яновиц «Рабы Нью-Йорка» (Slaves of New York by Tama Janowitz)

Ирвин Уэлш «Эйсид-хаус» (The Acid House by Irvine Welsh)

Эми Хемпель «Рассказы» (The Collected Stories of Amy Hempel)

Моника Дрейк «Влюбленные в жизнь» (The Folly of Loving Life by Monica Drake)

Марк Ричард «Лед на дне мира: рассказы» (The Ice at the Bottom of the World: Stories by Mark Richard)

Брет Истон Эллис «Информаторы» (The Informers by Bret Easton Ellis)

Тобиас Вулф «Та ночь: рассказы» (The Night in Question: Stories by Tobias Wolff)

Том Джонс «Боец отдыхает: рассказы» (The Pugilist at Rest: Stories by Thom Jones)

Чарльз Бакстер «Сквозь страховочную сетку» (Through the Safety Net: Stories by Charles Baxter)

Открытка из тура

Дэвид Шолль показал мне будущее. К слову о том, как тесен мир: мы с Дэвидом дружили еще в Портленде, где он снимал комнату вместе с ребятами, закатившими в честь моего дня рождения первую в моей жизни (и, надеюсь, последнюю) вечеринку-сюрприз. Кроме того, Дэвид был одним из семи партнеров, открывавших ресторан «Уайлд Абандон». Именно он настоял, чтобы вся посуда в ресторане была белая, в то время как остальные партнеры хотели закупить разномастные тарелки и чашки в «Гудвилле». Когда мы с Дэвидом познакомились, я еще не брался за перо и уж тем более не посещал никаких курсов писательского мастерства. Много лет спустя я начал ездить в промотуры; Дэвид Шолль тогда мотался по всему свету и открывал филиалы сети книжных магазинов «Бордерс». В ту пору он жил в Ипсиланти, а я проезжал через городок по соседству – Энн-Арбор, – и он решил прийти на мой творческий вечер, повидать старого приятеля.

Представители «Бордерс» попросили меня сняться в коротком видеоролике: я брожу по их магазину, то и дело снимая с полок книжки, которые стоит почитать предстоящим летом. Я сделал ответное предложение: мол, давайте это будет учебное видео по предотвращению «товарных потерь». Я стану бродить вдоль полок и показывать книжки, на которые могут положить глаз воры. Для наглядности каждую книгу я буду засовывать себе в штаны и как ни в чем не бывало переходить к следующей.

Рабочий слоган звучал так: «У тебя в штанах «Иисусов сын» или ты просто рад меня видеть?» Мы с Дэвидом все сняли, а потом… потом он показал мне будущее.

Под будущим я имею в виду прототип новой, суперсовременной сети книжных магазинов, над созданием которой тогда работали в «Бордерс». Первый опытный образец в натуральную величину построили на окраине города, добираться туда из центра Энн-Арбор надо было на машине. Новый магазин – магазин космической эры – занимал крошечную площадь и имел единственный торговый зал с парой стеллажей, на которых располагались текущие бестселлеры. Других книг не было, вместо них посреди зала стоял аппарат, эдакий исполинский копир. Клиент выбирал книжку, которую хотел приобрести, а машина тут же ее печатала и заключала в обложку (тоже по выбору клиента). На все про все уходило несколько минут.

В другой половине зала проходили творческие встречи писателей с читателями. Интерьер был благородный, сплошь деревянные панели и ковры. Напротив большого экрана – несколько рядов стульев, а под ним что-то вроде встроенного письменного стола. «Это система LongPen», – пояснил мой друг. Оказывается, систему изобрела писательница Маргарет Этвуд, которая не хотела до гробовой доски ездить по миру со своими книжками, но при этом хотела общаться с читателями. Идея заключалась в том, что Этвуд – или любой другой писатель – сидит у себя дома и в режиме реального времени ведет телемост с читателями, которые собрались в магазине. Отвечает на вопросы, зачитывает отрывки из книг. Потом начинается самое интересное: человек кладет свой экземпляр книги на специальный письменный стол, а автор при помощи системы LongPen оставляет на ней свою подпись.

Этвуд или любой другой писатель берет в руку компьютерный стилус. При этом в магазине «Бордерс» на книгу опускается специальный манипулятор, соединенный со стилусом через интернет. Этвуд пишет на дисплее что ей вздумается, а манипулятор повторяет написанное на титульном листе книжки.

Видеозапись общения читателя с любимым автором загружается на сервер, откуда его можно скачать себе на память.

Основная загвоздка, объяснил Дэвид, заключалась в том, чтобы убедить мировых экспертов в подлинности такого «дистанционного» автографа. На это ушло несколько лет, но в конце концов подписи, оставленные при помощи системы LongPen, были признаны настоящими. Сеть магазинов «Бордерс» вот-вот должна была перевернуть наши представления об автограф-сессиях.

В их компактных магазинчиках по всему миру авторы общались бы с читателями по интернету, а книжки подписывали бы компьютеры. Специальные аппараты должны были избавить книготорговцев от возни с доставкой и хранением товара. Маргарет Этвуд могла сидеть у себя дома в Торонто, а не болтаться по городам и весям. Дейв очень гордился своей идеей. И вполне заслуженно: будущее казалось таким заманчивым.

А потом сеть «Бордерс» закрылась.

А потом Дейв умер от рака поджелудочной. Когда у тебя много любимых людей, то и теряешь многих.

Хочу сказать Маргарет Этвуд, что я продолжаю следить за историей LongPen и очень надеюсь, что когда-нибудь ваши вложения в эту систему себя оправдают. Пока ее используют главным образом для организации писательских встреч с заключенными.

Покойся с миром, Дэвид Шолль. Да пребудет одна из твоих многих, многих могил навеки в моей памяти.

Список для чтения: нон-фикшен

Предупрежден – значит вооружен.

Однажды меня попросили выступить на благотворительном ужине – прочитать со сцены рассказ «История одной любви». Я заметил, что некий хорошо одетый человек, сидящий за спонсорским столиком, очень уж громко смеется. Особенно его насмешила грустная шутка про рак. Я молча подивился такой реакции. Потом меня проводили к моему месту, и выяснилось, что я сижу рядом с этим самым человеком. Когда нам принесли салат, он начал рассказывать про свой перелет. Перед посадкой в Портленде он попросил у стюардессы бокал вина, и тут сидевшая рядом не в меру разговорчивая дама заявила, что тоже очень любит вино. Всю жизнь любила – и за ужином всегда выпивала хотя бы бокальчик. Но несколько месяцев назад ей пришлось отказаться от любимого напитка, потому что вино стало драть ей глотку. Вино, пиво, любые алкогольные напитки вызывают одну и ту же реакцию: сильнейшую боль в горле. И… она пришла к выводу, что Господь больше не хочет, чтобы она пила спиртное. Ну да, это ведь самая очевидная причина. Раз такова воля Господа – ничего не поделаешь. Плотоядно поглядывая на бокал моего собеседника, она сказала, что до сих пор скучает по вину.

Он говорил громко и был превосходным рассказчиком. У таких людей есть чему поучиться. Даже если сама история не представляет интереса, нарративные приемчики – проработка темпа и голоса – заслуживают внимания.

Выслушав рассказ болтливой соседки, этот человек осушил бокал и сообщил даме, что по профессии он онколог, причем специализируется на редких формах рака. Описанное явление – чувство жжения в горле при употреблении спиртных напитков – это то, что врачи называют «красным флагом». Ранний и верный признак лимфомы Ходжкина. Значит, сразу по прилете в Портленд женщине необходимо позвонить своему адвокату. Да, именно адвокату, а не врачу – поскольку жжение беспокоит ее очень давно, жить ей осталось буквально пару недель. Сейчас будет разумно написать завещание и отдать распоряжения насчет похорон.

После этого соседку словно подменили: болтать она перестала. Онколог дал ей визитку, и через пару дней ему позвонил врач этой дамы со словами: «Вы правы. Жить ей осталось недолго. Но черт побери, неужели нельзя было сообщить об этом как-то помягче?..»

Одна-единственная деталь может в корне изменить ваше восприятие мира. Отныне и до конца ваших дней первый глоток алкоголя будет сродни биопсии. Зато второй… второй глоток будет приносить такую радость, какую никогда прежде не приносил, ведь теперь вы знаете, что это – вкус здоровья.

С книгами так же. Да, они что-то ломают у нас в мозгу, но при этом позволяют по-новому взглянуть на то, что раньше воспринималось как данность.

Ли Уиттлси «Трагедии Йеллоустоунского парка» («Death in Yellowstone» by Lee Whittlesey)

Кит Аллан и Кейт Берридж «Запретные слова: табу и языковая цензура» («Forbidden Words: Taboo and the Censoring of Language» by Keith Allan and Kate Burridge)

Виктор Тэрнер «От ритуала до театра: игры всерьез» («From Ritual to Theater: The Human Seriousness of Play» by Victor Turner)

Линда Уильямс «Хардкор: власть, удовольствие и «Помешательство на откровенности»» («Hard Core: Power, Pleasure, and the «Frenzy of the Visible» by Linda Williams)

«Филологи против журналистов» под редакцией Чеда Харбаха («MFA vs. NYC» edited by Chad Harbach)

Гарри Брюс «Боязнь чистого листа: фобии и фетиши знаменитых писателей» («Page Fright: Foibles and Fetishes of Famous Writers» by Harry Bruce)

Льюис Хайд «Дар» («The Gift» by Lewis Hyde)

Марк Макгерл «Эра семинаров» («The Program Era» by Mark McGurl)

Арнольд ван Геннеп «Обряды перехода» («The Rites of Passage» by Arnold van Gennep)

Виктор Тэрнер «Ритуальный процесс: структура и антиструктура» («The Ritual Process: Structure and Anti-Structure» by Victor Turner)

Матиас Хаген Кениг «Суверенный аутсайдер» («The Sovereign Outsider: 19th Century American Literature, (Non-) Discursive Formation and Postanarchist Politics» by Mathias Hagen König)

Льюис Хайд «Миром правит трикстер» («Trickster Makes This World» by Lewis Hyde)

Еще одна открытка из тура

Время от времени я спрашиваю себя: «А не пора ли завязывать?» Вообще-то я стараюсь не читать рецензии. Ни хорошие, ни плохие. Берегу голову – не хватало мне еще всяких маний или депрессий. Однако кто-нибудь время от времени подбрасывает мне самые смачные – злобные или хвалебные – отзывы. Когда в «Салоне» вышла рецензия на мой «Дневник», я спросил себя: «А не пора ли завязывать?»

Всегда можно уйти в преподаватели. И благодаря родителям (серьезно, спасибо им огромное) я не вышел из профсоюза машиностроителей, когда увольнялся с завода «Фрейтлайнер тракс», где проработал тринадцать счастливых лет. В доказательство могу предъявить блестящую ламинированную карточку с моим именем. Писать – это круто, в детстве я и мечтать не мог о такой карьере. Но в жизни всякое бывает.

Бывает даже такое, что ни одному писателю не вообразить.

Издатель запретил мне рассказывать про случившееся в Сан-Диего. Ко мне даже приставили телохранителей, которые после каждой встречи с читателями провожали меня из магазина до машины.

Последние десять с лишним лет я пытаюсь разобраться в том, что произошло в Сан-Диего, и понять, чем я мог навлечь беду.

Видимо, я слишком широко распахнул душу. Подставился. Я написал, что дело было в Сан-Диего, но городишко назывался Эль-Кахон. Конечно, название ни о чем вам не говорит. Я приехал в книжный сразу после доктора Лауры Шлезингер (тогда она была очень популярна). Менеджер магазина без конца повторял: «Вы собрали больше народу, чем доктор Лаура». А она собрала восемьсот человек. И вот я стоял на сцене посреди большого книжного магазина, который находился в крупном торговом центре, а вокруг толпились люди. Чтобы обозреть всех, мне приходилось время от времени поворачиваться вокруг своей оси.

Не успел я сказать и пары слов, как увидел на краю толпы этих людей. Они двигались примерно на равном расстоянии друг от друга и несли высоко над головой большие плакатные щиты – ярко-розовые, светло-зеленые, светло-голубые. С какими-то надписями. Эти люди медленно вертелись, показывая толпе свои послания. Я не сразу разглядел, что там было написано, просто не успевал вовремя посмотреть на повернутый в мою сторону щит. В тот момент я не то зачитывал отрывок из романа, не то отвечал на вопросы – уже не вспомнить. Помню только, что в награду за интересные вопросы дарил людям тяжелые позолоченные короны, инкрустированные разноцветными стеклами. Несколько коробок с парой дюжин таких корон заранее доставили в магазин. У них была белая атласная подкладка, которую я подписал перманентным маркером. На мой взгляд, они выглядели просто обалденно.

В какой-то момент я взял паузу и наконец разглядел, что написано на одном из неоновых плакатов, разбросанных по всему залу: «ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО В 1987-м ЧАК ПАЛАНИК ИЗНАСИЛОВАЛ И УБИЛ ДЕВЯТИЛЕТНЮЮ ЧЕРНОКОЖУЮ ДЕВОЧКУ?»

Таких плакатов было много. Все с одной и той же надписью.

Неприятная ситуация, мягко говоря. Я не обиделся – слишком был потрясен. И мне пришло в голову, что эти люди – пранкеры. Я сам нередко видел, как члены общества «Какофония» разыгрывают целые города. Например, однажды они установили рекламный щит «Эппл» с портретом Амелии Эрхарт и переиначенным слоганом компании: «Думай о смерти». А как-то раз на Пасху распяли на телефонном столбе у ворот баптистской церкви гигантского плюшевого розового кролика. Я знал, что розыгрыши порой заходят слишком далеко и производят неожиданный эффект, поэтому мне не хотелось слишком уж жестко ставить на место молодых пранкеров, явно делающих первые шаги в этом деле.

Сразу скажу, я никого никогда не насиловал и не убивал, ни черных, ни белых. Я обратился к парням с просьбой убрать плакаты. Они послушались. Читатели продолжали задавать вопросы, и кто-то… кто-то спросил, есть ли у меня запретные темы.

Да, они есть и были всегда. Я никогда не стану описывать бессмысленные жестокие пытки и убийство животных. Даже если это вымысел чистой воды. Сцена из книги «Девушка со странными волосами» Дэвида Фостера Уоллеса («Girl with Curious Hair»), где герои обливают жидкостью для розжига живого щенка, а потом поджигают его, смеются и смотрят, как он с воплями бегает по подвалу и умирает… Эта сцена меня добила. Насилие по обоюдному согласию я еще могу понять – так родился «Бойцовский клуб» со строгими внутренними правилами и организацией. Но как только мои герои начали нападать на людей (в частности, на советника мэра по переработке вторсырья) и мы увидели фингал под глазом Марлы – все, история перестала мне нравиться. Тем легче было положить ей конец.

Итак, я произнес речь о том, что не приемлю насилие и особенно насилие по отношению к невинным животным. Распахнул душу. Я распахнул душу перед толпой. А потом распахнул ее еще шире, зачитав стихотворение Джона Ирвинга о любимом псе. Он был так предан и послушен, что, умирая, из последних сил притащился на разбросанные по полу газеты, чтобы не запачкать ковер. Там он и умер.

К тому моменту я практически вывернул душу наизнанку. Это стихотворение всегда меня пронимает, как и эссе Эми Хемпель про ее волонтерскую деятельность в собачьих приютах Манхэттена («A Full Service Shelter»). В целях оптимизации труда и затрат некоторые приюты практикуют следующее: собаку, которой уже ввели смертельную инъекцию фенобарбитала, затаскивают на поводке на гору трупов. Умирая, она идет по еще теплым телам усыпленных животных и окончательно испускает дух на самой вершине, чтобы сотрудники не надрывали себе спины, таская трупы.

Короче, я идиот. Взял и показал людям душу – а на сцене этого делать нельзя ни в коем случае. Вместо того чтобы будить эмоции в зрителях, я захлебнулся в них сам. От разговоров про страдания животных у меня сдавило горло и помутнело в глазах. Категорически недопустимое поведение для автора «Бойцовского клуба».

Видите ли, я не пытаюсь отвертеться или переложить вину на других. Я сам накликал беду.

Наконец болтовня закончилась, и началась автограф-сессия. Народ бойко скупал мои книги – настолько бойко, что продавцам-консультантам пришлось сесть за кассы. Я сидел себе тихонько в дальнем углу, и ко мне по очереди подходили желающие поздороваться и получить автограф. Были среди них и те ребята с плакатами. Я спросил, чем они руководствовались, и парни робко ответили: мол, думали, будет смешно. В духе проекта «Разгром». Ну, пранк такой. Я решил, что гнобить их не имеет смысла. Такое случается, когда пытаешься ломать стереотипы. Да что уж там, меня самого не раз освистывала толпа. В общем, мы пожали друг другу руки и вроде бы разошлись с миром.

Тут один из ребят дал мне на подпись книгу. Лохматый пляжный мальчик с выгоревшими волосами, знаете таких? Серфер. Серфер или скейтер. Он вышел вперед, как вожак, и протянул мне книжку Дона Делилло.

Обложка была разрисована черным маркером, однако было ясно, что это книга Делилло. На самом деле мне на подпись чего только не приносят. Обычно Библии. Обычно люди просят написать «Я сосу Сатане» в их фамильной Библии и поставить автограф. Причем часто это старинные издания в кожаном переплете, с иллюстрациями Доре и выцветшими гербовыми экслибрисами чуть ли не времен Гуттенберга. В таких случаях я всегда вежливо отказываюсь. И жму человеку руку. Никогда не пытаюсь никого пристыдить.

Итак, я ответил блондину, что чужие книги не подписываю.

Блондин сказал: «Но это же ваша книга».

За его спиной выстроились сотни людей: очередь змеилась между стеллажами торгового зала.

Я указал парню на фамилию Делилло на обложке.

Тот по-прежнему просил меня подписать книгу. Я не подписывал. Наконец серфер и его шайка пранкеров удалились. Пустяк, казалось бы.

Порой встреча с автором оборачивается для человека настоящей трагедией. Ведь это наглядное доказательство, что персонажи, с которыми ты успел подружиться и сродниться, – вымысел. Их не существует, ты никогда с ними не познакомишься. Я сталкивался с этим множество раз, поэтому теперь стараюсь не знакомиться с теми, чье творчество задевает меня за живое. Отдавая себе в этом отчет, я всегда стараюсь по мере сил уменьшать причиняемый людям ущерб.

В общем, я – пидороватый, сентиментальный любитель животных и поэзии, отнюдь не Тайлер Дерден во плоти, – как ни в чем не бывало продолжал знакомиться с людьми и подписывать книжки. Люди обычно подходят к столу с такими восторженными лицами, что не ответить улыбкой на улыбку, объятием на объятие почти невозможно. Бывало, что мои читатели даже пускали слезу. Из тихонь, наоборот, приходится вытягивать приветствие. А с кем-то нужно сфотографироваться. Я всегда внимательно слушаю, что говорят мне поклонники, и стараюсь превратить их слова в забавные подписи. Люди видят меня впервые, и я хочу, чтобы у каждого из них осталось впечатление, будто я посвятил все свое время только ему. Поэтому на автограф-сессиях я стараюсь не разбрасываться и уделять внимание лишь тому человеку, с которым знакомлюсь в данный момент.

До некоторых пор самой долгой автограф-сессией в моей жизни была встреча с читателями в магазине «Барбарас букстор» в Оак-парке, штат Иллинойс. Восемь часов. Тогда это казалось пыткой. С тех пор все изменилось, восемь часов теперь – сущая ерунда. Бывает, что я подписываю книжки и по двенадцать, и по четырнадцать часов подряд. Дэвид Седарис занимается этим ровно до четырех утра. Стивен Кинг дает только триста или четыреста автографов за раз, и для определения счастливчиков книжные магазины проводят лотереи.

Кстати, вы заметили, что я сейчас сделал? Переключился на большой голос – начал рассказывать о других подобных мероприятиях, чтобы обозначить ход времени в Эль-Кахоне. Я запомнил одну женщину в той очереди – мать двоих подростков, которым я недавно отправил подарки. Поначалу мой поступок ее разозлил, но в тот вечер она стояла напротив меня и не знала, как отблагодарить совершенно незнакомого человека, осчастливившего ее детей.

Не успела она отойти в сторону, как сработала пожарная тревога. Что-то мягкое ударило меня в грудь. Что-то мягкое шлепнулось на стол и на ковер. Выли сирены, но мало кто из присутствующих понимал, что происходит. Лишь несколько человек в голове очереди это видели. Сотрудники магазина были далеко, трудились на кассах.

Свидетели происшествия потом обсуждали его на форуме. По их словам, тот самый блондин – пранкер с изувеченной книжкой Делилло – после общения со мной вышел из магазина вместе с приятелем, и они куда-то уехали на мотоцикле. Через некоторое время они вернулись и поставили мотоцикл прямо у главного входа в магазин. В руках у одного из них был длинный широкий тубус.

Согласно показаниям свидетелей, ребятки замахнулись тубусом и швырнули в зал то, что было внутри.

В меня полетели белые мышки. Тубус оказался набит розовоносыми, красноглазыми грызунами, каких продают в зоомагазинах для кормления змей. Они шлепались на меня, на стол и на пол – покалеченные, полумертвые, с переломанными шеями и спинками. Их тела медленно извивались в предсмертных муках, лапки подергивались, изо рта сочилась кровь. Люди стояли как вкопанные и потрясенно смотрели на умирающих мышей. Выли сирены.

Что мне оставалось? Только принести людям свои извинения. На помощь никто не спешил. Я начал собирать мышей. Некоторые из них умирали прямо в моих ладонях: выгибали спинку, дергались и затихали. Других я находил уже мертвыми, но еще теплыми – в проходах между стеллажами, на полках. Их было очень много. Я собрал всех до единой и отнес на склад, чтобы никто их не трогал.

Организаторы этого побоища сбежали через пожарный выход. Вот почему сработала тревога. Когда я отнес мертвых и умирающих зверьков в подсобку, в магазине воцарилась тишина. Толпа молчала. В очереди стояло около четырехсот человек, и лишь немногие видели своими глазами, что произошло. Мои руки и стол были в крови. Я сходил в туалет, умылся и снова вышел в зал подписывать книги.

Свидетели говорят, что никто не мог предсказать или остановить случившееся. Парни приехали на мотоцикле, ворвались в зал и устроили беспредел. Полицию никто не вызвал. Преступники скрылись пешком. Я все еще на связи с сотрудниками того книжного, и они говорят, что это были местные. Время от времени блондин до сих пор заходит в магазин. Он уже немолод, среднего возраста.

С того дня я коллекционирую истории про кровь на творческих встречах. Вспомним случай в Сиэтле, когда фанаты вынудили Стивена Кинга оставить кровавый отпечаток на пятнадцати тысячах книг. Или парнишку в «Тауэр рекордз», который подошел к Клайву Баркеру и перерезал себе вены с криком: «Клайв, это для тебя!» Или происшествие в культовом нью-орлеанском концертном зале «Типитина», где молодой человек упал в обморок во время чтения моего рассказа «Кишки» и проломил себе череп. Позже устроители вечера рассказывали, что в клубе десятилетиями выступают панк-группы и хеви-металисты. Толпы пьяных рокеров по несколько часов кряду рубятся у сцены, но самую тяжелую травму получил человек, пришедший послушать любимого писателя. В тот же вечер на сцене со мной была Моника Дрейк. Толпа так хохотала над ее шутками, что никто не увидел, как она случайно порезала ногу об острый край какого-то сценического оборудования. В пылу выступления мы и не заметили, что весь вечер ходим по луже ее крови.

Такие истории – большое утешение.

Да, читательское возмущение порой перерастает в откровенную месть. Хороший автор так или иначе терроризирует своих читателей: то и дело бросает им вызов, пугает их, на худой конец – удивляет. Нередко застает врасплох и вынуждает почувствовать и пережить то, на что читатели никогда бы не подписались по собственной воле. Обиженному или запуганному человеку вполне может прийти в голову вам отомстить. Просто имейте это в виду.

В издательстве мне посоветовали никогда не рассказывать историю про мертвых мышек. Еще не хватало, чтобы кому-нибудь захотелось последовать примеру тех ребят. Какое-то время я всюду ездил с телохранителями. Чувствовал себя Бретом Истоном Эллисом, не меньше.

Я спросил себя: «Может, пора завязывать?» А потом взял и рассказал вам про мышей.

Стало быть, не завязал.

Устранение неисправностей

Когда я играл в школьной команде по баскетболу, тренер велел мне носить утяжелители для ног – кожаные мешочки со свинцовой дробью, которые весили несколько фунтов и крепились к ногам с помощью липучек. Спрятать эти толстые «воротники» можно было только под джинсами клеш, и я носил их целыми днями, не снимая, на протяжении нескольких месяцев.

Став постарше, я нанял себе другого тренера, который посоветовал мне повязать бечевку вокруг талии. Утяжелители жутко натирали, ноги под ними потели. Бечевка к концу дня оставляла глубокие красные отметины на теле. Зато мои ноги быстро окрепли, и я проработал самые глубокие мышцы туловища. Теперь живот у меня подтянут (ну, почти).

В общем, своему ученику я сказал бы: когда-нибудь вы сможете позволить себе все, что должно быть под запретом у хорошего писателя. Будете время от времени использовать «был» и «имел», абстрактные единицы измерения, пассивный залог и краткий пересказ. Даже клише и штампы пригодятся – там, где они уместны. Но для начала научитесь обходиться без них. Еще года два как минимум неукоснительно следуйте всем приведенным в этой книге правилам. Да, надо выкручиваться, изобретать новые способы повествования, ничего не поделаешь. Вы научитесь тщательно прописывать каждую сцену, а ваши персонажи будут двигаться и действовать, как живые люди. Самое главное, вы перестанете писать как придется, «по умолчанию», ведь именно это лишает ваши тексты силы.

Писать – это в первую очередь решать проблемы. Правила, которые сейчас кажутся вам ненужными препятствиями на пути к цели, в конечном итоге сделают ваши тексты сильными.

Привожу таблицу для быстрой диагностической проверки. Подумайте, какие недостатки присущи вашим текстам? Возможно, их удастся устранить предложенными ниже способами.

Кен Кизи

Открытка из тура

Однажды – примерно в ту пору, когда начали появляться первые DVD, но пишущие машинки еще не отжили свой век, – мне позвонил отец.

Он решил загодя пригласить меня к себе на Рождество. На пассажирском поезде «Коаст старлайт лимитед» мне предстояло доехать из Юджина, штат Орегон, а там пересесть на «Эмпайр билдер» и катить на восток до самого Спокана. Поездка утомительная, но какой приятный сюрприз! Накануне Рождества папа встречал меня на вокзале. Цепи лязгали на шинах снегоуборщиков, ползавших по улицам города.

Мы с отцом не справили вместе ни единого праздника с тех пор, как я был бойскаутом-волчонком. Я подрос, поступил в универ на журналиста, получил степень бакалавра и принялся выплачивать кредит на образование. Профессию журналиста я выбрал, чтобы хоть как-то зарабатывать своей писаниной. Всем же известно, что литература – дело неприбыльное и вообще лотерея. Мы поехали в придорожную забегаловку: папа пил кофе, я ел говяжий шницель. Он положил на стол большой коричневый конверт. Приподнял клапан, вытащил толстую стопку тетрадных листов. Разложил их веером на столе. Страницы были исписаны шариковой ручкой и карандашом.

– Ты ведь хочешь, чтобы твой старик разбогател, да?

Не знаю, почему я удивился. Этот парень – мой отец – любил говорить, потрясая в воздухе прищепкой для хлебных пакетов: «Человек, который изобрел эту штуку, больше не проработал в своей жизни ни дня!»

Итак, он задумал издать свою книгу и продавать ее железнодорожникам, работающим и пенсионерам. Судя по профсоюзным спискам, на железных дорогах трудилась тьма народу – а значит, решил он, дельце может выгореть. Линованные страницы были исписаны байками, которые подкидывали ему сослуживцы (он даже пообещал им небольшой процент с продаж). Чтобы озолотить родного отца, мне всего-то и нужно было, что отредактировать собранный им материал. Может, где-то приврать для пущего эффекта, добавить красок и экшена – словом, состряпать залихватский и крепкий сборник. «Консервный ряд», только про товарные поезда. А я, типа, Стейнбек.

Вообще-то я вырос на железнодорожных байках. Всю жизнь отец таскал их домой и рассказывал нам за завтраком. Истории про публичные дома на улице Эй в Паско, прямо напротив депо, и про работника, у которого на обоих концах маршрута было по жене и ребенку. Про индейцев из резервации Колвилл, которые туманными вечерами напивались, садились на пути, укрывались с головой одеялом и так засыпали. В результате – кишки, фарш, задержки поездов. Истории про привидения. Про работяг из Айдахо: те прятались в лесу и стреляли из винтовок по окнам новеньких «кадиллаков», которые ехали в Сиэтл в открытых вагонах-автовозах. Сотня раскуроченных новеньких «кадиков», можете себе представить? Истории про тех же деревенщин, которые с помощью бетонных блоков и железяк устраивали крушения поездов, а потом их грабили. Истории про бычар, которые вышибали зубы найденным в товарных вагонах беспризорникам.

Однако те байки не имели ничего общего с этими, записанными крупным угловатым почерком тормозных кондукторов и грузчиков. Здесь славные ребята, уютно устроившись возле пузатой топки, резались в подкидного. Никакой тебе расчлененки, призраков и шлюх на сортировочных станциях. На эти истории не нужно было наводить лоск – наоборот, его хотелось снять. На факультете журналистики такому не учат. Но разве отцу откажешь?

Наблюдая, как я листаю страницы, он спросил:

– Встречаешься с кем-нибудь?

Под кем-нибудь он имел в виду девушку, конечно. Когда я наконец женюсь и заведу детей? В мои годы он успел обзавестись женой, тремя детьми и вовсю пахал на железной дороге «Нозерн пасифик»: стрелки с закрытыми глазами переключал. А теперь жил один в крошечном лесном домике на горе Спокан. Пока я притворялся, что читаю рассказы, отец встал и пошел к телефону-автомату (они, как и пишущие машинки, тоже доживали свой век, но мы об этом пока не догадывались).

Он вернулся за стол с улыбкой на лице. Ему предложили поработать в Рождество – платили втрое больше обычного. От таких огромных денег отец отказаться не мог. Меня он собирался отвести в шлакоблочный мотель, воткнутый между пропахшими жареной курятиной закусочными в центре города. Меня – и толстенный конверт с вылизанными до блеска воспоминаниями железнодорожников, в которых не осталось ни грамма самобытности и саспенса.

– Понимаю, – соврал я. Мои родные всю жизнь прикрывались работой, чтобы не проводить время вместе. Мы постоянно брали двойные смены на День благодарения и Рождество. «Да я бы с удовольствием отпраздновал с вами, – пожимая плечами, говорили мы, – но график уже составлен».

Ленты для пишущих машинок, стационарные телефоны, музыкальные проигрыватели – куда все это исчезло?

Отец уехал на работу.

Замерзший, один-одинешенек, я проснулся утром – рождественским утром – и включил телевизор.

Там как раз начинался фильм. Под песню Кэта Стивенса невидимый главный герой зажег свечу. Написал предсмертную записку. Затем забрался на стул, сунул голову в петлю и вышиб стул у себя из-под ног. Дальше по ходу фильма он перереза́л себе горло, совершал самосожжение, выпускал себе кишки – но так и не умер. Зато сделал предложение Рут Гордон.

Том назвал бы это «моментом, после которого все изменилось».

Вы можете поверить, что именно папа подарил мне мой первый словарь? Когда я учился в старших классах и сказал родителям, что хочу писать, он сделал мне такой подарок на Рождество. Бог знает где он его раздобыл – интернетом тогда и не пахло. Огромный том размером с чемодан. С блестящими цветными иллюстрациями посередине – изображениями драгоценных и полудрагоценных камней, животных всех континентов, листьев и цветов… Носить с собой такой тяжеленный словарь оказалось невозможно, зато он был самым дорогим из всех, что папе удалось найти. Да пребудет одна из его многих, многих могил навеки в моей памяти.

Когда фильм по телику заканчивается, я по-прежнему сижу в душном мотельном номере, а весь мир празднует Рождество. Только это уже другой мир. Снег… даже небо изменилось.

Теперь это мир, в котором может случиться что угодно. Спокан – уже не Спокан, нет. Я брожу по лабиринту пустых и стылых улиц, дивясь на эту пропасть новых, неизвестно откуда взявшихся возможностей.

Вскоре после смерти отца и незадолго до того, как начали исчезать автоответчики и одноразовые картонные фотоаппараты, я полетел в Лондон с очередным промотуром. Даже не помню, что это была за книжка. Целыми днями я давал интервью для разных радиопередач на Би-би-си. В такси и подземке меня сопровождала специальная девушка по имени Сью. Обворожительная Сью – мужики свистели ей вслед со строительных лесов. Но она не обращала на них внимания, потому что искала слона.

«Слон Султана» – это было такое уличное представление с гигантским полуроботом-полумарионеткой в главной роли, который, по слухам, должен был в течение семи дней бродить по центральным улицам города, собирая толпы зевак. Началось все на улице Пэлл-Мэлл, где на месте крушения деревянного космического корабля образовался дымящийся кратер.

Никто из людей, с которыми мы встречались, не видел слона своими глазами. Зато мы видели пробки. Водители всех такси проклинали чертова слона. Мы часами торчали в заторах, слушая новости про то, как слон ходит по Гауэр-стрит или по площади Сохо. Вот сейчас он покажется из-за угла, сейчас мы его увидим! Где-то неподалеку без конца гудели клаксоны. Неделя была на исходе. Мы со Сью не теряли надежды увидеть слона, но дела для нас стояли на первом месте: мы продвигали книгу.

В последний день слоновьих гуляний по Лондону мы поехали в книжный магазин «Уотерстоунз» на Пиккадилли. Здание было огромное, размером с городской квартал, и снаружи почти полностью стеклянное (местные называют его «Хрустальным дворцом»). Мы поздоровались с другим писателем, выступавшим передо мной, и побеседовали с потенциальными покупателями книги в конференц-зале на верхнем этаже. Люди обедали полуфабрикатами. Все то и дело посматривали в окна, прислушивались: не загудят ли неистово автомобили, возвещая о прибытии слона?

Что мы тогда обсуждали? Светило ли солнце? Да какая разница…

Когда мы покинули магазин и уже спускались по бетонной лестнице к металлической двери пожарного выхода, с улицы донеслись долгожданные звуки. Музыка отдавалась эхом среди офисных зданий диккенсовских времен. Дома напоминали свадебные торты: кариатиды и декоративные карнизы, узорчатые фронтоны и высокие венецианские окна. Итак, заиграли ситары, флейты и барабаны. Машины на односторонней улице встали, как будто движение за перекрестком было полностью перекрыто. Люди замерли на тротуарах, забыв о делах. Бизнесмены в шляпах, с зонтами и чемоданами. Мамы с колясками. Полисмены, обворожительная Сью и я – мы все стояли и смотрели вдаль в ожидании того, что вот-вот должно было явиться из-за угла.

Банкиры в деловых костюмах. Стильные яппи, которых тогда еще называли «слоун-рейнджерами». Вся улица превратилась в неподвижную фотографию: народ затаил дыхание.

Дюжину книг спустя я рассказывал историю про слона на одном торжественном приеме. Внезапно на противоположном конце длинного банкетного стола разрыдалась какая-то незнакомая мне женщина. Все внимание сразу переключилось на нее, и она, рыдая, пояснила, что тоже была в тот день в Лондоне. Она повстречала слона и с тех пор пыталась рассказать эту историю своим родным и близким. «Никто мне не верил, – с трудом переведя дух, выдавила она. – Никто не понимал, как это событие меня изменило». Она даже начала думать, что ей все почудилось.

Моя история вернула ей уверенность в собственном психическом здоровье. Память и глаза ее не подвели, все действительно так и было.

Сперва из-за угла появились люди в тюрбанах и шароварах. Они шли прямо посреди улицы. За их спинами поднимались в воздух и опускались исполинские слоновьи ноги высотой с дом. Слон помахивал хоботом и бивнями, а в паланкине на его спине танцевали полуобнаженные девушки. Следом за слоном шли еще люди, целая свита. Дорога позади была забита машинами. Музыканты играли на ситарах и флейтах. В окнах офисов – на уровне гигантской слоновьей головы и паланкина в духе «Тысячи и одной ночи», украшенного развевающимися знаменами и лентами, – толпился народ.

Слон махнул хоботом и, точно брандспойтом, окатил толпу мощной струей воды. Холодной воды. Люди заорали и, расталкивая друг друга, бросились к дверям. Рвались бумажные пакеты с продуктами. На смену крикам пришел смех, народ скользил и падал на мокрой мостовой.

Тут в одном из окон на верхних этажах появился молодой человек в темно-синей рубашке из какого-то блестящего материала, сатина или атласа. Он вскарабкался на подоконник, а оттуда шагнул на пряничный карниз и оказался аккурат над головой слона. В руках у него была одноразовая картонная камера. Он щурился в видоискатель и часто жал на кнопку спуска. Внезапно хобот дернулся в его сторону. В парня ударила струя воды. Фотоаппарат полетел вниз. Барабаны и флейты мгновенно стихли. Клаксоны тоже.

Тысячи людей проводили взглядом падающую камеру. Она все летела и летела мимо окон, мимо любопытных лиц, а потом разбилась вдребезги об асфальт. Молодой человек в темно-синей рубашке и кожаных туфлях с гладкими подошвами поскользнулся на мокром скошенном карнизе. Его руки взлетели, хватаясь за воздух. Поднялся общий крик, в котором слились воедино все наши крики – мой, Сью, сотен адвокатов и полуобнаженных танцовщиц из паланкина. На наших глазах падал человек.

Люди стали отворачиваться. Зажмуриваться, чтобы не видеть. Все были уверены, что он упал и разбился насмерть у наших ног.

Миг, после которого все изменилось.

Кажется, я забыл упомянуть, что из карниза торчал флагшток? Да, забыл. Потому что никакого флагштока не было, пока парень за него не ухватился. В самый последний миг он успел зацепиться рукой за влажный столбик и на долю секунды остановить падение. Этого хватило, чтобы люди в открытом окне схватили его и втащили в помещение.

На наших глазах умер человек. Мы были уверены, что он умер.

Однако он выжил. Вновь завыли клаксоны и забили барабаны. Слон сделал еще один исполинский шаг. Мы ежились в холодной сырой одежде и жаловались друг дружке на промокшую обувь и испорченные прически. У кого-то встали наручные часы. Неистовое гудение клаксонов заглушало музыку.

Картонные фотоаппараты, наручные часы, «Селестинские пророчества» – как могли все эти жизненно необходимые людям вещи кануть в Лету? Целый мир точечно-матричных принтеров, в котором нужно было постоянно отрывать перфорированный край от специальной бумаги, – просто сгинул.

Не успел слон толком скрыться из виду, как люди уже наперебой пересказывали друг другу эту историю: он был практически Лазарь, этот парень, который разбился и воскрес.

Быть может, люди рассказывают ее по сей день.

В пору, когда бумажные карты и телефонные справочники доживали последние дни, но еще до появления GPS и приложений для каршеринга, одна редактор из Франции пригласила меня на званый ужин у себя дома. Я сидел во главе стола, как почетный гость. Остальные гости – ее друзья – болтали, пили, курили и беззлобно спорили о том, кто из них подсадил остальных на героин. Складывалось впечатление, что все присутствующие на том или ином этапе своей жизни сидели на игле, а кто-то сидит по сей день. Мои подозрения подтвердились, когда люди начали парами ходить в туалет и возвращаться с широкими улыбками на лицах, еле волоча ноги.

Что касается меня, то я был с дороги – только днем прилетел из Портленда. Мало того что сказывался недосып, так я еще полдня позировал фотографу, которому понадобился мой портрет на чисто-белом фоне, и мне пришлось битый час сидеть, скрючившись, на полу в туалете своего гостиничного номера. Вспышка, которую он использовал – в виде кольца вокруг камеры, – подсвечивала мое лицо со всех сторон. Благодаря этому мешки под глазами и налитые кровью глаза будут незаметны, заверил меня фотограф. А на следующий день мне предстояли еще интервью и фотосессии, вечером – встреча с читателями и долгий ужин с журналистами. Словом, хотелось мне только одного: вернуться в отель и вырубиться. Но вечеринку устроили в мою честь, поэтому я прилежно сидел за столом, щурясь от табачного дыма, ни черта не понимая по-французски и с каждой минутой все отчетливее ощущая себя сонным и всеми забытым щенком из второй главы «Великого Гэтсби».

Я уже говорил, что был страшно зол? Внутри все прямо клокотало от злости. Завтра мне предстояло много работать, и меньшее, что могли сделать французы, – это накормить меня и уложить спать. Вдобавок накануне умерла моя бабушка. Она страдала артритом и постоянно принимала обезболивающие, из-за которых не почувствовала симптомов острого дивертикулита. Она умерла внезапной и очень мучительной смертью, а я – из-за чертова промотура – даже не смог попасть на похороны.

В какой-то момент хозяйка дома поставила на стол блюдо с сыром «бри». На ломаном английском мне объяснили, что я, как почетный гость, обязан отрезать первый кусочек от большого ломтя. Одновременно остальные гости пытались научить меня французской стихотворной поговорке: «Красное до белого – голова целая. Белое под красное – утро ужасное». То есть, если пить белое вино до красного, рискуешь проснуться с похмельем. По настоятельным просьбам гостей я повторил эту поговорку по-французски. А затем взял нож и попытался отрезать себе самый крохотный кусочек от острия большого ломтя.

За столом… за столом все как с ума посходили. И наркоманы, и все прочие гости хором заорали: «Как это по-американски!», «Сразу видно американца!» Видимо, я отрезал себе только серединку, самую мягкую и сливочную часть ломтя, а должен был захватить и белую заплесневелую корочку, и все остальное.

Выслушав мои извинения, они принялись вновь осыпать друг друга немыслимыми французскими проклятьями. Очередная вывалившаяся из туалета парочка начала прощаться с хозяйкой и гостями: завтра им рано вставать, поэтому они уходят пораньше.

Пораньше?! Да уже середина ночи! Я решил, что такой шанс упускать нельзя, и упросил их подбросить меня до гостиницы. Они пожали плечами. Я забрался на заднее сиденье их крошечной машинки, и мы полетели.

Они оба были под кайфом, сами посудите: на «красный» мы останавливались, но на «зеленый» почему-то не трогались с места. Время шло, снова включался «красный», а мы все стояли. Нас с яростным гудением объезжали другие машины. Тогда наш автомобиль лихорадочно срывался с места, а на следующем «красном» опять засыпал.

Мою ярость сдерживал только страх. Название гостиницы я благополучно забыл, адрес тоже. Мы все время проезжали мимо одних и тех же статуй и фонтанов – круги наворачивали. Я понятия не имел, где мы, и потому не решался выйти из машины – вдруг это плохой район?

Наконец впереди замаячили огни Эйфелевой башни.

Обдолбанный водитель вдавил педаль газа в пол, и мы проехали на «красный». Один раз, два, три. Мы петляли между редкими машинами, а потом резко встали: переднее колесо уперлось в тротуар у подножия башни… рядом с полицейской машиной.

Мои новые знакомые выскочили на улицу и побежали прочь – не заглушив двигатель, оставив двери машины открытыми настежь, а фары включенными. Полицейские не могли этого не заметить. Убегая куда-то под башню, мои знакомые орали: «Беги, Чак! Беги!»

Разумеется, у них были при себе наркотики. Они бросили меня в машине, полной наркоты. Полицейские уже косились на меня. Я понял: если не действовать быстро, мне светит французская тюрьма.

Конечно, я побежал. По-французски я мог сказать только «Rouge puis blanс…», но все же рванул как миленький вслед за удирающими барыгами. Полицейские побежали за мной. Мы неслись по площади и вдруг остановились под опорами Эйфелевой башни.

Остановились все. И наркоманы, и я. С трудом ворочая языком, они проговорили: «Подними голову, Чак! Подними голову!»

Вокруг были люди. Полицейские приближались.

Мои знакомые, задрав головы, смотрели прямо вверх. Я тоже посмотрел.

Мы стояли под центром башни, и отсюда она казалась огромной, взмывающей вверх квадратной трубой. Подсветка превращает эту конусообразную конструкцию в яркий туннель света, уходящий прямиком в бесконечность. Сердце бешено колотилось у меня в груди. Взмокший, немного пьяный, я смотрел в этот ослепительный туннель…

И тут весь мир канул во тьму.

Пропало абсолютно все. Потеряв ориентиры, я не удержался на ногах и упал на липкий бетон. Рядом тяжело дышали, я тоже тяжело дышал, сердце бешено стучало в груди, и это были единственные звуки в целом мире. Я ослеп. Мира не было. Я впился ногтями в шершавую землю, боясь потерять и ее.

Кто-то захлопал в ладоши. Следом захлопали и все присутствующие.

Глаза наконец привыкли к темноте. Мои обдолбанные знакомые и полицейские по-прежнему стояли рядом. Эйфелева башня по-прежнему возвышалась над нами – уже не ослепительный туннель, но огромная черная нефтяная вышка.

Вы, наверное, думаете, что я спятил? Хуже того: думаете, я вру? В тот долгий миг, когда мира не было, а я парил в бесконечном ничто, со мной разговаривала бабушка. Да, ее голос мог быть плодом моего воображения, но откуда берутся такие фантазии? Понятия не имею. Однако в ту секунду моя бабушка произнесла: «Вот зачем мы живем. Мы приходим в этот мир ради таких приключений».

Миг, после которого все изменилось.

Героинщики притворялись. Они были не под кайфом, нет. Во время ужина весь стол спорил о том, как подарить мне этот опыт. Они хотели во что бы то ни стало устроить мне такое приключение, пока я в Париже. Разумеется, они знали, как я устал, какой у меня напряженный график – и что увидеть город мне не удастся. Поэтому редактор и ее друзья подстроили все так, чтобы я очутился на этом самом месте ровно в полночь, когда на Эйфелевой башне выключат свет. Они нарочно подначивали меня за столом, дразнили, не давали спать – чтобы разозлить как следует. Странное поведение на дороге, задержки на светофорах, все это было затеяно для того, чтобы приехать на Марсово поле аккурат к полуночи.

Побег от полиции тоже был инсценирован, чтобы я, запыхавшийся, оказался в полночь ровно на этом месте. Даже полисмены сообразили что к чему. Один я ни о чем не подозревал.

Эти незнакомцы, которых я успел возненавидеть всей душой, в городе, который вызывал во мне лишь страх и презрение, нарочно бросили мне вызов. Они довели меня до ручки, чтобы в конечном счете подарить немыслимую радость.

Мы, бывшие ученики, приглядываем за Томом. Кто-то из нас заходит к нему в гости, а потом рассказывает остальным, помнит ли он свое имя. Похудел ли. Пишет ли снова. Каждый писатель неизбежно попадает в истории других писателей.

Хочу, чтобы вы понимали: занятия у Тома приносили людям не только радость. Учеников, которые хотели в одночасье прославиться, ждало разочарование, и потом они набрасывались на него с укорами. Не так давно одна молодая писательница обвинила Тома в шовинизме: якобы все свое внимание он уделял авторам мужского пола. Она устроила целую кампанию, призывая остальных учениц бросить его курсы.

А еще недавно выяснилось, что один сотрудник моего литературного агентства – того же агентства, что представляло интересы Тома, – годами присваивал себе деньги. Деньги Тома, деньги Эдварда Гори, деньги Марио Пьюзо, мои деньги… Миллионы долларов. Вот до чего доводит пренебрежение собственными финансами.

Агентство исчезло. Хотя вор сел в тюрьму, денег так и не нашли.

Это не самый счастливый финал, признаю. Но за одним финалом всегда следует другой. Ладно хоть это я вам сказал.

Своего ученика я попросил бы обдумать еще один момент.

Вдруг наши гнев и страх безосновательны и напрасны? Вдруг события разворачиваются так, чтобы рано или поздно привести нас к радости, о которой мы не могли даже помыслить?

Пожалуйста, подумайте над тем, чтобы сделать свой следующий финал счастливым.

Примечания

1

«Призраки», Чак Паланик. Перевод Т. Покидаевой. (Здесь и далее прим. перев.)

2

«Пигмей», Чак Паланик. Перевод Н. Красникова.

3

«Всякий раз, уходя, ты забираешь с собой кусок мяса» (англ.) На самом деле в песне поется «peace of me» (досл.: «кусок меня», частичку моей души), то есть автору песни тяжело расставаться с девушкой.

4

При переводе названия рассказа (на русский он, судя по всему, не переводился) переводчик данной книги позволил себе хулиганство. Оригинальное название – это исковерканная цитата из молитвы «Отче наш», детская «ослышка» (ребенок вместо длинного незнакомого слова «temptation» (в переводе с англ. – искушение) слышит «Penn Station» («Станция Пенн»), то есть вместо «И не введи нас во искушение» получается «Не приводи нас на станцию Пенн»). По аналогии с английским мондегрином родилось название «Сад Огоморра» (аллюзия на Содом и Гоморру).

5

Случай упоминается в книге Трумена Капоте «Воспоминание о Теннесси Уильямсе». «Не уверен, что тут хватит длины для автографа Трумена… Обойдемся инициалами» (пер. В. Голышева).

Content

Чак Паланик
На затравку: моменты моей писательской жизни, после которых все изменилось

От автора

Предисловие

Текстуры

Устанавливаем авторитет

Напряжение

Процесс

Пара железобетонных приемов, которые обеспечат вам любовь американцев

Тогда зачем все это?

Список для чтения: художественная литература

Список для чтения: нон-фикшен

Устранение неисправностей

Примечания