Борис Фрезинский

Скрещенья судеб,

или

Два Эренбурга (Илья Григорьевич и Илья Лазаревич)

Жанр параллельных биографий бывает весьма привлекательным; в данном случае к нему располагает комплекс причин: двоюродные братья с одинаковыми фамилиями и именами; сходство и различие судеб, пересечения жизненных траекторий; конфликт, подтвержденный документами; сотрудничество; одинаково подписанные публикации, порождающие путаницу у невнимательных читателей; непроясненная история гибели одного и его почти полная неизвестность на фоне широко известной биографии другого. Наверное, этого хватит, чтобы не считать сюжет статьи высосанным из пальца.

Широко известные обстоятельства биографии И.Г.Эренбурга упоминаются здесь лишь в той мере, в какой это необходимо для прояснения биографии И.Л.Эренбурга — так неизбежная экономия печатного места, увы, нарушает биографический паритет.

На пути в Париж

Начну с общеизвестного. Илья Григорьевич Эренбург родился 14 (26) января 1891 года в Киеве в семье 2-й гильдии купеческого сына; он был третьим и последним ребенком (первым мальчиком) и рос болезненным, капризным, отличавшимся дерзкими, эксцентричными выходками; в 1895 году семья переезжает в Москву, в 1900 году Илья поступает в Первую московскую мужскую гимназию; в 1905 году участвует в гимназических беспорядках, с товарищами по классу выпускает машинописный журнал, помогает строить баррикады в Москве; в 1906 году вступает в социал-демократический Союз учащихся средних учебных заведений и в большевистскую подпольную организацию; в январе 1908 года арестовывается и заключается в тюрьму (его общение с жандармским и тюремным начальством носит, с его стороны, несколько экзальтированный характер[1]), в июле высылается из Москвы, в декабре выпускается под залог за границу и прибывает в Париж.

Илья Лазаревич Эренбург родился 8 (20) июня 1887 года в Харькове. Назван Ильей (как и два других его кузена) в память деда отца. Его отец Лазарь Григорьевич, родной брат Григория Григорьевича Эренбурга, химик, не отказавшийся от еврейства ради университетской карьеры и не смогший занять профессорской должности, успешно читал лекции, будучи по чину лаборантом; в справочниках «Весь Харьков» (1913–1917) именуется «купцом 2-й гильдии (уголь)» (возможно, это просто потомственное звание). В семье Л.Г.Эренбурга, кроме сына, была еще младшая дочь Наталья. Гимназистом Илья вступил в меньшевистскую организацию и этой партии не изменил до конца дней. Всю жизнь он сочетал интерес к социал-демократии с интересом к живописи и спорту (теннис). Как пишет его биограф, «от отца Илья Лазаревич унаследовал редкое самообладание, организаторские способности, мягкость характера и твердость духа»[2]. Состоятельность семьи позволяла ему и сестре, также имевшей художественные склонности, смолоду совершать зарубежные поездки. В 1905 году, когда И.Л.Эренбург уже был студентом юридического факультета, у него был произведен первый обыск, не давший полиции результатов. 28 октября 1907 года его арестовали и заключили в киевскую Лукьяновскую тюрьму. Судя по тому, что родители навещали его в тюрьме еженедельно, они либо регулярно наезжали в Киев, либо туда переселились. В цитированной уже биографии И.Л.Эренбурга есть информация о тогдашней Лукьяновской тюрьме: рассчитанная на 600 заключенных, она содержала 2200, из них 300 политических; камеры размером 6 шагов на 15 — в них сидело 18–20 политических или по 50–60 уголовников (спали на столах, на скамейках, на полу); тюрьма была на военном положении, и однажды на глазах Ильи Лазаревича солдат убил (в затылок, без предупреждения) его товарища, стоявшего с книгой у окна; от истощения 300 человек заболели тифом, многие умерли.

В коллекции Б.И.Николаевского, хранящейся в Гуверовском институте войны, революции и мира при Стэнфордском университете (США), имеются ряд писем И.Л.Эренбурга из тюрьмы к родителям и сестре (1907–1908). Эти материалы любезно присланы мне Дж.Рубенстайном. Приведу из них хронологически те фрагменты, которые передают и тюремную атмосферу, и характер корреспондента (картина тюрьмы, которую рисует Илья Лазаревич, почти благостная, она, несомненно, далека от действительности; в письмах сестре он несколько более откровенен).

Ноябрь 1907:

«Вчера получил бумагу, перья, конверты и промокашки. Пожалуйста, передай мне мочалку и мыло. Вчера ушел этап <…> Говорят, что на поруки можно отпустить только пока дело не передано прокурору, а наше дело, говорят, идет очень быстро и следствие окончится в течение этого месяца. Скоро ли будут личные свидания, т. е. не через решетку? <…>

Примирились ли вы с мыслью, что всякому студенту приходится когда-нибудь сидеть? Я чувствую себя великолепно. Правда, время проходит почти совсем непроизводительно и летит, летит страшно быстро <…>

Но можно надеяться, что не всегда придется сидеть в столь густо-населенной камере, и тогда время не только не потеряно, но даже выиграно. Я знаю, что вам трудно так просто отнестись к этому, но представьте себе, во-первых, что я просто уехал на некоторое время, а во-вторых, теперь сидит так много народу и так попусту, что это можно считать делом самым обыкновенным».

30 ноября:

«Вчера меня свидетельствовал д-р Баранов. Результатов не знаю. Кишку, кажется, нашел. О легких не знаю. Чем дальше, тем у нас в камере становится тише и тем легче заниматься. Может быть, впрочем, просто привык. Хотя на свиданиях вы имеете вид спокойный и приличный — на душе у вас по-видимому совсем не прилично. Мне ужасно неловко, что из-за меня и для меня столько хлопот, тогда как я чувствую себя как дома (это не значит, что дома я себя чувствую как в тюрьме). Но подумайте сами. Огромное здание, масса корпусов. Население — больше 1000 человек. 250 политических. На нашем коридоре — 100 человек! Значит, нет никаких оснований чувствовать себя как-нибудь особенно. Живу здесь, как жил бы где бы то ни было в другом месте. Пища теперь очень обильная и хорошая. Никаких особенных неудобств не испытываешь. Другое дело было в Бульварном участке… 28-го выпустили из нашего коридора Селиковского, редактора Киевских Вестей. Я писал вам о художественных принадлежностях. Но теперь я думаю, не стоит. До порук неизвестно сколько времени. Может быть, совсем не так много. И если какой-нибудь месяц, то и возиться не стоит. Успею потом. Тем более, что дни теперь коротки. Но против карандаша и альбомчика (с не слишком шероховатой бумагой) ничего не буду иметь против. <…> Я ежедневно играю 4 партии (minimum) в шахматы с разными игроками и за все время проиграл 5 партий, причем последнюю неделю — ни одной. Свидание с папой было чрезвычайно кратко! Вероятно потому, что в этот день было много народу. <…> Подумайте, вы теперь можете быть за меня куда покойнее. Здесь я в полной безопасности. Я избегаю даже многих опасностей, которые угрожают на каждом шагу обывателям.

<…> Сегодня начальник передал, что с будущей недели будут кой-какие льготы. 1 час прогулки. Параши, которые ставятся на ночь в камеру, будут совсем приняты. На передачах будут присутствовать некоторые политические. Да, еще маленькая новость. После долгих разговоров, наконец рассортируют политических. Административных отдельно. Получивших крепость отдельно. Теперь заниматься совсем хорошо. Утром. Вечером похуже, но тоже можно часа 3–4. Но вечером я заниматься не умею».

19 декабря (сестре; перевод с французского):

«Я получил твое милое письмецо, первое от тебя, и оно доставило мне много радости. Скажи, ничего, что я пишу по-французски? Если тебе приятнее по-русски, я готов. <…> Я оказываюсь самым счастливым из всех. Действительно, я себя чувствую как christos za pazuhoi. Клопы, о которых ты мне пишешь, уничтожены, я посыпал долматским порошком и изгнал их, вытряхнув матрац и простыни на дворе. Что в тысячу раз хуже — это вши, но они исчезли. Ах, сестренка, я не знаю, о чем и что буду думать через два года, но теперь я счастлив, спокоен, в безопасности и доволен. Уровень заключенных очень низок, но у меня есть несколько новых друзей. <…> Маленькие телеграммки, которые летят при помощи веревок из одного корпуса в другой, называются „пистолетами“. Пишут друг другу глупости, пустяки. О, если б это были только глупости. Уровень не очень высокий. Очень интересно и занимательно, когда находишься в тюрьме, — поболтать, написать, увидеть лицо другого пола. Бог мой, можно и полюбить. Можно пошутить, однако здесь это происходит как в гимназии или пансионе. И это не похоже на политическую тюрьму. Я не обобщаю. Я не говорю от всех. Получил пастели, карандаши и альбом. Могу рисовать. Только немного неприятно, что здесь совсем мало знают — что такое рисовать. Это всегда неприятно. Мама говорит, со слов Жоржа, что в журналах было несколько слов по поводу нашей студенческой выставки и что я был замечен. Я ведь очень чувствителен к похвалам. Они мне приятны. <…> Сегодня мама попросила у меня разрешения поехать отдохнуть вместе с папой и не навещать меня это время. Тссс… Не говори родным, упаси тебя Бог! Я был в течение нескольких дней в больнице! У меня была чесотка. Прошла очень быстро. Ты видишь, мама это даже не заметила, хотя она меня видит каждую субботу. Там было прекрасно. Просторная комната, светлая, с высокими потолками, на 14 больных. Другая — меньше, на троих. Один из них — я. И передняя. Ванная комната. Вокруг сад. Два часа прогулки по аллеям. Не шумят. Люди серьезные, читают. Комнаты не закрыты. Всего лишь один охранник в саду, в комнатах — нет. Чувствовалось почти как на свободе. Если б у меня были краски, как прекрасен был бы этот сад. У стен тюрьмы».

22 декабря:

«…Были ли на выставке мои последние работы из Le Pontu? Кто еще принимает участие в выставке? Были ли на выставке мои маленькие quasi-литографии?»

28 декабря:

«Вы, наверное, подумаете, что это я для праздничка вам хорошие вещи говорю. А между тем, это факт! И ничего с ним не поделаешь! Я сейчас в таком веселом и хорошем настроении, какого давно не припомню. Правда, можно было бы больше заниматься, чем я это делаю, ну да за всем не угонишься. Я мечтаю только об одном: чтобы вы были также веселы, как я».

2 января 1908:

«Вот это для меня неожиданность, что вы оказались в Ницце! <…> А вы, дорогие мои, как приедете, ведите себя приличнее. А то я уверен, что сейчас же начнете бегать, ездить, волноваться — в то время, как я спокойно сижу в Лукьяновке. Римским правом я занимаюсь ежедневно, но дело идет очень медленно. Все же я надеюсь, что преодолев бесконечные латинские формулы, и остальное быстро проглочу. Следствие по моему делу еще не закончено, но говорят, что это так быстро здесь не делается. Вообще вам причинили гораздо больше неприятностей, чем мне, и это досадно».

11 января 1908 (сестре):

«Я уже четыре недели как нахожусь в больнице, но это имеет свои хорошие стороны. Пища, воздух, все значительно лучше, чем у меня на квартире <…> Начал рисовать. Читаю. Хорошо, спокойно. Тихо. Чувствую себя великолепно. Дай Бог всякому. Можешь себе представить, какая пакость Римское право! Все идет, а Римское право не идет. Скучная вещь! Что делается у нас! На днях в Киеве военно-окружной суд дал двум студентам по 15 лет каторги за попустительство и недонесение властям. В тот же день за недонесение властям по поводу убийства станового пристава — двум по 10 лет каторги. И так каждый день. В Петербурге, Москве, Одессе и Киеве ежедневно по несколько смертельных казней за то или другое, иногда очень мелкое дело. С большим удовольствием взялся за рисование. Конечно, портреты. Каких художников ты теперь видишь, с кем знакома? Новый год встретил тихо, но благородно. В пять минут первого заснул <…> Здесь можно увидеть много симпатичного, много несимпатичного, много трагедий, очень много. Это интересно. У каждого самого простого, неинтересного человека, оказывается, есть и душа, и чувства, и мысли. Совсем неожиданно иногда. А у других, у которых могло бы быть что-нибудь, оказывается что-то склизкое и дряблое вместо внутренностей, приблизительно то, что Горьковский черт вытащил из сердца человека».

28 января:

«Сегодня меня вызвали в Жандармское Управление для прочтения всего следственного материала. Теперь следствие закончено, и дело передадут в Киевскую Судебную Палату — прокурору. Может быть, если не будет задержки, дело будет назначено еще до Пасхи к разбирательству. Чтобы не задерживать дела, я заявил, что свидетелей вызову потом к суду и никаких ходатайств не возбуждаю. Справлялся относительно выхода под залог. Оказывается, теперь это уже дело прокурора. Вчера получил письмо от сестры. Написала длинное письмо. Молодец. Сегодня ровно три месяца, как меня арестовали. Сегодня же были в бане. Таким образом, сегодня радостный день. Последние дни Киевская палата довольно щедро раздавала и каторгу и ссылку по 126 ст., но не думаю, чтобы мне следовало опасаться чего-либо.

В деле ничего нового нет».

29 февраля (13 марта) 1908 года киевская украинская газета «Рада» поместила в разделе информации «В Киiвськiй судовiй палатi» сообщение о том, что на 21 марта назначено слушание дела И.Л.Эренбурга, Л.Г.Рудницкого, П.Н.Стечкина и Бурьяна, привлеченных по социал-демократической конференции.

Защищал И.Л.Эренбурга знаменитый московский адвокат Н.В.Тесленко. На суде И.Л. был спокоен. (Перед самым судом он писал сестре: «Через четыре дня суд. Бедные родители. Они волнуются. А я спокоен, как всегда. Ты ведь знаешь, что это так. Несколько лет тюрьмы или ссылки мне ничуть не кажутся неприятными». А сразу после суда он писал родителям: «Я был в ужасно хорошем и веселом настроении на суде, и мне было как-то смешно, что вы все такие серьезные и важные. Впрочем, настроение духа будет у меня всегда веселое — будет ли суд во вторник или в среду, в марте или в мае». И еще одно письмо: «Живу здесь как в Grand Hotel’e. Было бы, право, хорошо, если бы вы поверили и вняли и не волновались. А то мне стыдно, что я над собой не плачу и не горюю. Такой уж я нечувствительный. Ведь, как подумаю, над чем мне горевать, так и сам не знаю. Кажется, ничего печального не случилось. Если бы, если бы только это касалось меня одного».)

Восемь месяцев И.Л.Эренбург провел в тюрьме, затем удалось выпустить его «на поруки», и, после внесения крупной суммы в залог, он (видимо, в июле 1908 года) отправился за границу. Сначала (вместе с сестрой) он поступил в школу живописи в Мюнхене, а затем к началу нового учебного года оказался уже в Париже, где продолжил обучение на юридическом факультете.

В Париже

Есть несколько источников информации о социал-демократической работе И.Г.Эренбурга в Париже — воспоминания М.Н.Киреевой (Левиной)[3], в которых, в частности, рассказывалось о молодежном спектакле по пьесе Л.Андреева «Дни нашей жизни», поставленном при участии И.Г.Эренбурга; записки Т.И.Вулих[4], в которых описан и гнев Ленина, вызванный сатирическими журналами И.Г.Эренбурга, которые он выпускал в Париже в 1909 году и которые повлекли изгнание их редактора из большевистской группы; наконец сами эти журналы «Бывшие люди» и «Тихое семейство»[5] (они упоминаются и в воспоминаниях Г.Зиновьева[6]). К этому добавим несколько архивных документов — они хранятся в фонде Зарубежных групп содействия РСДРП бывшего архива ЦК КПСС и цитируются здесь впервые.

Благодаря воспоминаниям М.Н.Киреевой в свое время была установлена история спектакля, поставленного большевистской группой содействия РСДРП по пьесе Л.Андреева «Дни нашей жизни». Работа над этим спектаклем объединила всех молодых участников (среди них был и И.Г.Эренбург). Теперь обнаружен протокол собрания группы, подтверждающий дату спектакля (6 февраля 1909 года), прежде восстановленную по письму Ленина[7]; оказывается, этот спектакль собирались повторить; в протоколах сохранился и финансовый отчет о спектакле (приход 631,3 франка, расход 524,85 франка[8]). В черновиках протоколов группы есть запись от 26 апреля 1909 г. о выборах представителей в социал-демократическую читальню, которой ведал М.А.Ингбер («библиотека Мирона»), — среди трех человек избран и «Илья»[9], т. е. И.Г.Эренбург. Упоминается он еще дважды — среди записавшихся выступить 5 мая 1909 г.[10] и в протоколе 19 июня 1909 года среди присутствовавших на сообщении С.А.Лозовского[11] (все присутствовавшие, кроме председателя большевистской группы содействия С.А.Лозовского и секретаря Ф.Н.Ильина, названы только по именам; среди них расшифровываются еще Захар — Оскар Лещинский[12] и Ефим — Василий Эллена[13]).

В декабре 1909 года И.Г.Эренбург (после не удовлетворившей его поездки к Троцкому в Вену) окончательно отошел от большевистской группы. «Эренбург порвал с группой и занялся литературой, — вспоминает Т.И.Вулих[14]. — Мы его потом встречали в Латинском квартале, но совершенно преобразившегося. Из чистенького гимназиста „хорошей семьи“ он превратился в неряшливого, лохматого представителя богемы… Он порвал всякие отношения не только с группой в целом, но и со всеми ее членами».

В августе 1910 года в Париже вышла первая книга И.Г.Эренбурга «Стихи», вызвавшая многочисленные отклики в России.

В биографии Эренбурга, изданной в Петербурге в 1990 г., читаем: «И хотя еще в 1911 году на афише о выступлении Эренбурга (тема: импрессионизм) значилось — „группа содействия РСДРП“, к тому времени начинающий поэт разошелся со многими из прежних друзей»[15]. Не один только автор этой книжки совершил подобную ошибку; сотрудники архива ИМОЛ, хранившие партийный фонд Зарубежных групп содействия РСДРП, также все упоминания об «И.Эренбурге» в этом архиве отнесли на счет И.Г.Эренбурга. Между тем, здесь речь идет об Илье Лазаревиче Эренбурге. Не сделать этой ошибки было легко, для этого достаточно знать о существовании в Париже двух Эренбургов с одинаковым именем[16].

Точное время прибытия в Париж И.Л.Эренбурга нам неизвестно. По прибытии он установил связи с парижской меньшевистской организацией и начал сочетать учебу и занятия живописью с работой в группе; судя по его письмам, он жил в Париже не постоянно, а наездами, по несколько месяцев. Центральное бюро заграничных групп РСДРП (далее ЦБЗГ), которое объединяло все политические течения партии, возглавлял Георгий Васильевич Чичерин (1872–1936), находившийся в эмиграции с 1904 года. Г.В.Чичерин был тогда меньшевиком, и у И.Л.Эренбурга, несмотря на разницу в возрасте, установились с ним товарищеские отношения. Партийную переписку и публицистическую работу Г.В.Чичерин осуществлял под псевдонимом А.Орнатский; именно так обращался к нему в некоторых своих письмах и И.Л.Эренбург, хотя на конвертах писал неизменно: Mr. Tchitcherine, 11, rue Severo, Paris XIV. Самый ранний документ И.Л.Эренбурга в фонде ЦБЗГ датирован 25 июня 1910 года; это письмо Чичерину касается проблемы, существенной для любых подпольных групп:

«Уважаемый товарищ, вчера получил Ваше письмо относительно тов. Абрама. Я этого товарища встречал три года тому назад в городском районе Харьковской организации. Знаю, что он был очень деятельным членом этого района и, кажется, пользовался полным доверием. Вообще за 1906-й и 7-ой годы в гор. р<айоне> все обстояло совершенно благополучно и не было случая кого-либо подозревать. Возможно, что более подробные сведения Вы можете получить у тов. Александра (плехановца), который был ближайшим другом Анатолия, на которого тов. Абрам ссылается. Это относится к началу 1906 г. Тов. Суров, вероятно, тоже стоял ближе к Абраму. Если Вам нужны будут еще какие-нибудь сведения, я к Вашим услугам. С тов. приветом И.Эренбург.

E.Ehrenbourg 103 rue de Vaugirard»[17].

В качестве «общественно-партийной» работы И.Л.Эренбург избрал чтение лекций в различных городах и странах о современной французской живописи (в основном для русскоязычной публики, объединенной социал-демократическими организациями). Лекции эти читались для пополнения партийной кассы. Но особенную радость И.Л.Эренбург испытывал, когда его слушателями были российские рабочие, судьбой заброшенные в Европу (понятно, что доход от их посещения был не великий, но просветительской стороной этой работы И.Л. дорожил куда больше, чем финансовой). В переписке ЦБЗГ, которую вел в связи с этими лекциями в 1910—12 годах Г.В.Чичерин, помимо И.Л.Эренбурга, встречаются имена Ш.Раппопорта, А.М.Коллонтай, А.В.Луначарского, Л.Д.Троцкого, Я.А.Тугендхольда.

11 ноября 1910 года И.Л.Эренбург сообщает сестре и родным: «В следующий четверг читаю свою 2-ую лекцию: Греция и Рим. Посмотрим, есть ли еще желающие после первой прийти на вторую лекцию. Порядочно заставил я публику помучаться на старых черепках каменного века»[18]. Подробный рассказ о второй лекции в письме сестре от 14 декабря: «Посылаю тебе афишку моей 2-й лекции. Говорят, она сошла значительно лучше первой. Количество публики меня совершенно удовлетворило. Было человек 50. Причем почти ни одного интеллигента: все рабочие и большинство то же, что и на 1-й лекции. А после лекции я отправился в воскресенье в Лувр с желающими из моей публики. Было тоже человек 20, что весьма достаточно. 3-ью лекцию, в которой я думал говорить об архитектуре готики и ренессанса или вообще от начала христианства, вплоть до ренессанса (но без него), вероятно, не удастся прочесть в этом году. Дней через 10 открывается наше кабарэ[19], которое отнимает порядочно времени, а потом, вероятно, поеду в Ниццу, т. к. родители туда едут». Далее в этом письме — итог пребывания в Париже: «Раньше я ежедневно работал в школе 4 часа. Теперь думаю подойти поближе к юридическим наукам. Остался уже месяц до окончательных экзаменов. <…> Правду сказать, нелегко заниматься 10-тью делами в одно время. Я в этом году рано приехал в Париж и приехал собственно уже утомленным. Теперь я уже здесь 3,5 месяца. Итоги: 2,5 месяца в школе, довольно много картин дома; 2 лекции по истории искусств, выставка (одна в Salon d’Automne[20] — не приняли, другая в Union — выставил), кабарэ, несколько статей по кооперации, целый ряд других дел, потом несколько вечеров, где много танцевал».

В фонде ЦБЗГ на папках с бумагами 1910–1911 годов начертано «Дела с упоминанием И.Эренбурга», и хотя написавший это несомненно относил материалы к И.Г.Эренбургу, речь в них идет именно об И.Л.Эренбурге.

Приведем фрагменты из хранящейся там переписки.

11 декабря 1910 года (Г.В.Чичерин из Парижа в Цюрих):

«Уважаемый товарищ! Тов. Эренбург читает в партии ряд лекций по истории искусства. Его лекции, сопровожденные туманными картинками, имеют в виду главным образом рабочую аудиторию и заключают в себе частью сведения, неизвестные лицам, окончившим гимназию. Однако, при любви к своему предмету и глубокому поклонению искусству, которой проникнуты, они представляют большой интерес и для интеллигентов. Думаете ли Вы, что можно сорганизовать в Женеве, Лозанне, Берне и Цюрихе чтение этих лекций? Ему пришлось бы в каждом месте оставаться на несколько дней и читать каждый вечер. С товарищеским приветом Секретарь Центрального бюро заграничных групп РСДРП Орнатский»[21].

25 октября 1911 (в Париж, Г.В.Чичерину):

«Дорогой друг! Ввиду того, что Эренбург мне и моим знакомым неизвестен, трудно надеяться на успех. Меня удивляет, что т. Алексинский[22] ничего не написал. Ведь Вы обещали, что он напишет. Почему? Публика здесь уже собралась. Лектор с именем мог бы иметь успех»[23].

5 ноября 1911 (Г.В.Чичерин из Парижа):

«Дорогой друг, Эренбург хочет ехать с рефератом сейчас, чтобы быть опять в Париже около 20 ноября. Он едет в Страсбург, а т. к. Карлсруэ в двух шагах от Страсбурга, то кстати удобно будет устроить его реферат и в Карлсруэ. К сожалению, с Дармштадтом и Гейдельбергом сношения не возобновились, на наши письма, посылаемые туда по старым адресам, никто не отвечает. Постарайтесь, пожалуйста, поскольку для Вас возможно, восстановить отношения с Дармштадтом и Гейдельбергом. Тогда Эренбург мог бы читать и в этих двух местах. Тема — импрессионизм и нео-импрессионизм. Если в Страсбурге эта тема может отпугнуть, то можно заменить заглавие другим: Искусство начала XX века — т. к. Эренбург хочет ехать сейчас, то напишите ему немедленно. Его адрес Mr Ehrenbourg, 103 rue Vougirard, Paris VI. Одновременно напишите об этом мне. Нансийский адрес у него есть; в Страсбург я ему дал адрес. Итак, надо, чтобы из Страсбурга и Карлсруэ списались с Вами и столковались. После покрытия его путевых расходов, из остального дохода половина может остаться на месте, а половина должна быть передана ему (он ее передаст). Орнатский»[24].

9 ноября 1911 (Г.В.Чичерин из Парижа):

«Дорогой друг, произошло крайне досадное недоразумение: Эренбург живет уже на новой квартире: Mr Ehrenbourg, 7 rue Bara, Paris VI. Мое письмо, посланное ему по тому адресу, который я Вам дал, не дошло. Значит, если Вы ему писали, Ваше письмо тоже несомненно не дошло. Во всяком случае напишите вторично Эренбургу, дайте ему адрес для непосредственных быстрых сношений, и куда обращаться по приезде; он хочет закончить турнэ около 20 ноября. Орнатский»[25].

<9 ноября 1911, Г.В.Чичерину>:

«Уважаемый товарищ Орнатский, я еще в среду утром был на своей старой квартире и нашел там письмо из Карлсруэ. Я оставил консьержке свой адрес, на всякий случай зайду еще раз сам. В Карлсруэ я еще не ответил, т. к. хотел получить раньше другие письма. Хотел бы читать в четверг, пятницу и субботу на следующей неделе. Я получил также Ваше старое письмо, которое мне прислали на самой почте, где мой адрес по-видимому сохранился и есть надежда, что до сих пор письма не пропадали, даже если консьержка отдавала их обратно почтальону. Привет И.Эренбург»[26].

10 ноября 1911 (Г.В.Чичерин из Парижа):

«Уважаемый товарищ! В ноябре т. Эренбург едет в Германию, — по Бельгии он мог бы поехать в декабре. Только обратите внимание, чтоб дата не совпала с рефератом т. Коллонтай. Если Антверпенский народный университет оплатит его поездку, финансовая сторона обеспечена. Он может прочесть реферат „Импрессионизм и неоимпрессионизм“ или „Современное французское искусство“. Если в местном народном Доме есть волшебный фонарь, т. Эренбург может захватить с собой пластинки и прочитать курс истории искусства с туманными картинками. В таком случае ему пришлось бы остаться несколько дольше. Если бы удалось организовать такие курсы его с туманными картинками в разных местах Бельгии, его лекции могли бы чередоваться, чтобы все лекции в одном месте не были прочтены подряд, что для публики неудобно. И т. Луначарский мог бы читать лекции и рефераты. Насчет этого обратитесь в техническое бюро группы, по адресу Mr Trainine[27], 45 rue Broca, Paris V. Тов. Коллонтай обещала сама списаться с бельгийскими группами. С товарищеским приветом Секретарь Центрального бюро заграничных групп РСДРП Орнатский»[28].

<11 ноября 1911, Г.В.Чичерину>:

«Уважаемый товарищ, не успел Вам ответить, т. к. пришел домой вечером. Из Страсбурга ответа нет. Т. к. Гейдельберг не представляет большого интереса, я думаю, можно было бы ограничиться Карлсруэ (суббота) и Нанси (воскресенье). А если получатся ответы из Страсбурга, можно будет из Нанси вернуться или вообще туда не ехать. <…> Жму руку. И.Эренбург»[29].

<Между 10 и 22 ноября 1911, Г.В.Чичерин из Парижа>:

«Тов. Эренбург, прочитавший в прошлом году в Париже несколько лекций по истории искусства, согласен ехать с рефератом „Импрессионизм и неоимпрессионизм“. Должно быть гарантировано по крайней мере покрытие его путевых расходов. Для этой цели надо прислать деньги заранее. Его адрес: Mr Ehrenbourg, 7 rue Joseph-Bara, Paris VI. He надо публиковать, что он член партии. Для покрытия расходов надо столковаться с соседними группами. Секретарь Центрального бюро заграничных групп Орнатский»[30].

<Около 20 ноября 1911, Г.В. Чичерину>:

«Уважаемый товарищ Орнатский, совершенно неожиданно я выведен из строя. По-видимому, простудился в дороге или вчера на реферате и у меня свернулась шея. Невозможно повернуть голову. Я до выздоровления нахожусь у д-ра Шлепянова (66, rue Cardinal Lemoine). Спешу послать Вам отчет о поездке, но до этого мне хотелось бы посоветоваться о моем реферате в Париже. Я теперь совершенно не знаю, буду ли в состоянии читать в пятницу. Доктор говорит, что это может пройти и в 2 дня, может продолжаться и 10 дней! Я вижу все неудобство, которое связано с перенесением реферата на другой день — ввиду необыкновенно широкого оповещения публики, и я право не знаю, лучше ли будет в крайнем случае послать свой реферат письменно и попросить кого-нибудь прочесть его. Вы не можете себе представить, в каком я отчаянии и не знаю, к какому решению прийти, если в пятницу не буду в состоянии явиться. Боюсь, что моя болезнь отразится также в деле декорирования зала, т. к. французские художники, хотя и начали уже работать — отказываются продолжать без меня. Я их немедленно извещу о своей болезни и постараюсь уговорить не откладывать работы до моего выздоровления, т. к. и так уже времени очень мало. Что касается концерта, то здесь все налажено, а новая интересная сила, на которую я рассчитывал, даст мне ответ письменно в четверг. Теперь приступаю к отчету: сбор в Страсбурге — 41 фр. 80 с. (34 марки), в Нанси — 32 фр. Итого 95 фр. 10 с.»[31].

23 ноября 1911 (Г.В.Чичерин из Парижа):

«Эренбург поехал бы, если бы был уверен, что его путевые расходы покроются — поэтому надо, чтобы несколько городов устроили его реферат. Могут Лейпциг и <1 сл. нрзб.> покрыть стоимость билета? Не можете ли списаться с кем-нибудь в Дрездене и Галле, чтобы и там устроить рефераты? С Троцким Вы, вот, уже списались непосредственно. Орнатский»[32].

30 ноября 1911 (Г.В.Чичерину в Париж):

«Если т. Луначарский изъявит согласие, мы надеемся, что он будет у нас иметь успех. Что касается Эренбурга, мы, к сожалению, его не знаем и потому трудно заранее говорить об успехе»[33].

13 декабря 1911 (Г.В.Чичерину в Париж):

«С приездом Троцкого вышла такая оказия. Одновременно с письмом от Вас, получили латыши письмо от Троцкого. Они в это утро вывесили объявление о его лекции 16 декабря. Когда я зашла в читалку в тот же день днем отменить лекцию, было уже поздно. Конечно, такое совпадение меня крайне удивляет. Не понимаю, почему Вы не сговорились с Троцким. Конечно, теперь уже ничего не поделаешь. Приходится приложить все усилия, чтобы лекция Троцкого не помешала лекции Луначарского»[34].

14 декабря 1911 (Г.В.Чичерину в Париж из Карлсруэ):

«Сообщаю Вам, что т. Троцкий прочтет следующие рефераты: 1) 16 декабря в Карлсруэ „Лев Толстой“ (к годовщине со дня смерти), 2) 17 декабря в Гейдельберге „О столыпинщине и азефовщине“ и очень возможно, что 3) 18 декабря т. Троцкий прочтет реферат в Дармштадте, но пока еще нет ответа от дармштадцев»[35].

Вернемся к 1910 году.

В двух письмах И.Л.Эренбурга к сестре из Парижа в конце 1910 года (мы их уже цитировали[36]) содержатся подробные суждения об И.Г.Эренбурге; в них информация о систематических встречах кузенов в Париже и об их, по-видимому, ожесточенных спорах. Приведем эти отрывки из писем.

11 ноября:

«Вчера Илья читал свой реферат: Последний трилистник (Гумилев, Кузмин и Черубина де Габриак[37]). Народу было очень мало. Человек 20 и то все свои: Шлепяновы[38], Тугендхольд[39], Илюшины знакомые и мои. Но можно только пожалеть тех, кто не пришел. Илья прочел нам даже не реферат, а художественное произведение, красивое, яркое, не уступающее его лучшим стихотворениям. Когда слышишь такие красивые вещи — прощаешь ему его „сжигание кораблей“[40] и преувеличение. Если ему это нужно было для того, чтобы развернуться — пусть. Не жалко».

14 декабря:

«Илья все дальше уходит в своих взглядах. Вероятно, не малую роль играет стремление к парадоксальности, чтобы epater и слушателя и самого себя, найдет какую-нибудь глупость и сам радуется, что дико звучит. В этом отношении логика гонит его все дальше. Теперь он уже ценит искусство, потому что это религия. Спорить с с<оциал>-д<емократами>, которые для нас воплощение земного прогресса и разума, для него невозможно (хотя он постоянно спорит и ругает их), потому что религия и искусство вне жизни, выше ее. Поэты и вообще дух совершенно отделен от земли и не связан ни со своей бренной оболочкой тела, ни условиями среды, времени, пространства. Он прямо говорит, что ведь верующему нельзя спорить с атеистом и позитивистом, тот хочет знать, а этот верит. Он тоже верит, и все остальное ерунда и потому все земные аргументы не действительны, т. к. они на другом языке говорят. Ох, раздражает меня этот свихнувшийся выродок, который воображает витать на небе и отказывается видеть, что сидит в помойной яме. Он постригся теперь. Но отпустил бороду, которая торчит у него, как и голова. Вот его портрет теперь <см. иллюстрации. — БФ>».

Это — несомненная ссора, причем как идеологическая, так и человеческая (столкнулись и взгляды, и характеры), однако кузены при этом не расстались: продолжалась работа над кабаре («Дней через 10 открывается наше кабарэ», — писал И.Л.Эренбург в тот же день сестре); косвенное подтверждение тому есть и в записках М.А.Волошина, который вспоминает, как осенью 1911 года пришел к И.Г.Эренбургу в Париже «на Rue Campagne-Premiere, 8, в этот хорошо знакомый дом, теперь превращенный в гараж, — он там занимал мастерскую. Меня встретили 2 дамы. Одна была Катя (Екатерина Оттовна[41]) — его жена, другая — Мария Михайловна — в то время жена его кузена, Ильи Лазаревича…»[42]

Гелиос

Следующий период близкого общения двух Эренбургов, который оставил печатный след — 1913 год и снова Париж; этот след связан целиком с журналом «Гелиос»[43]. История этого журнала вкратце такова. В 1913 году группа русских живописцев и скульпторов, к которой примкнули также жившие в Париже русские поэты и прозаики, организовала «Русскую Академию». Располагалась она в знаменитом «La Ruche» («Улей») — поныне существующем доме художников на Монпарнасе. Поэтесса Елизавета Полонская вспоминала: «Этот дом специально был построен для художников — там можно было снимать и маленькие комнатенки для жилья, и комнаты-мастерские, напоминающие соты. Кухня была общая — на весь этаж. Была и большая общая мастерская-ателье: просторный двухсветный зал, заставленный мольбертами и станками. Посредине его помещался помост для натурщиков, отгороженный веревками, и ящик с мокрой глиной, а вдоль стен стояли начатые холсты и скульптуры, покрытые тряпками, скрывавшими их от нескромных глаз. Мастерская была вольная, на паях. Доступ в нее имели все желающие писать красками или ваять, независимо от принадлежности к тому или иному направлению… Эту мастерскую прозвали Русской Академией, но кроме русских и поляков в ней работали и другие художники: южноамериканцы, негры; было и несколько французов»[44]. В мемуарах «Люди, годы, жизнь» Эренбург вспоминает не Академию, а существовавший при ней литературный кружок: «В Париже существовал эмигрантский литературный кружок; людей, ставших знаменитыми, в нем не было; помню поэтов М.Герасимова (потом он был в группе „Кузница“), Оскара Лещинского <…>; среди прозаиков были А.И.Окулов <…>, П.Ширяев, С.Шимкевич. Иногда на собрания кружка приходил А.В.Луначарский. Иногда навещали нас скульпторы Архипенко, Цадкин, художники Штеренберг, Лебедев, Федер, Ларионов, Гончарова»[45]. Участница кружка Елизавета Полонская (тогда — Мовшенсон) добавляет к этим именам еще поэтов В.Инбер, М.Шкапскую и М.Талова, прозаиков Н.Ангарского и В.Финка, живописца Н.Альтмана, скульпторов И.Жукова, Эрьзю и Старкова[46]. Идея издавать литературно-художественный журнал, посвященный современному искусству, возникла в Академии осенью 1913 года. Назвали журнал по имени бога Солнца в греческой мифологии — «Гелиос». В состав «коллегии» журнала вошли скульптор Л.Гальперин[47], поэт и художник О.Лещинский[48], художник и искусствовед П.Чичканов[49]. Они ведали изданием журнала и его художественной частью; литературная была поручена И.Г.Эренбургу, хотя формально он в коллегию не входил (характерно, что, вспоминая журнал полвека спустя, Эренбург написал: «Вместе с Оскаром Лещинским я издавал художественно-литературный журнал „Гелиос“. Мы быстро погорели»[50]). Судя по нескольким сохранившимся воспоминаниям, главной художественной фигурой журнала действительно был О.Лещинский, а стихами в нем ведал всецело И.Г.Эренбург (художественную прозу журнал не печатал).

Первый (ноябрьский) номер журнала вышел из печати в конце декабря 1913 года. Тираж был вполне респектабельно отпечатан в русской типографии И.Рираховского (бульвар Сен-Жак, 50). Номер открывался по-бальмонтовски высокопарным предисловием редакции («„Гелиос“ служит Песне в ее стремлении вперед. Он отражает усилия современников приблизиться к Солнцу. Он хочет сказать всем, кто любит Светило, кто грезит о Свете, кто живет Солнцем: „Слушайте Песню, что царит над миром, и славьте с нами великий Пламень — Солнце“…»). Статья А.В.Луначарского «Отец художественной критики», открывавшая содержательную часть журнала, была посвящена двухсотлетию Дидро; далее следовали статья О.Лещинского «О футуризме» (с обещанным продолжением) и его стихотворение «Пьеро». В номере в переводе с французского были напечатаны «Заветы моим ученикам» Бурделя и статья Я.Тугендхольда о народном творчестве на Осенней выставке в Париже, а также литературные упражнения скульптора Инн. Жукова и многочисленная художественная хроника.

Эренбурга были представлены в номере так:

Илья Григорьевич — стихотворением «Гаснет день чахоточный и хилый» и статьей «Заметки о русской поэзии», в которой он пытался представить обзор современной русской поэзии — кризис символизма и его преодоление новыми авторами.

Илья Лазаревич, укрывшись за подписью И.Эль, выступал с поэтичными «Осенними мыслями» (статьей, навеянной предстоящим Осенним салоном в Париже). Последовательный поклонник Сезанна, не понаслышке знакомый с работой и жизнью парижской художественной богемы, он размышлял над судьбой едва ли не ежегодно появлявшихся в Париже новых школ: «Откроет ли новая школа эру в истории искусства или о ней забудут уже к весне? Останется она в благодарной памяти или неблагодарные эпигоны будут смешивать ее в своем невежестве с живописью прошлого сезона? Головокружительная быстрота, с которой пророки сменяют друг друга, жажда, с которой художники, критика и публика хватаются за всякую новую формулу, жар, с которым защищается всякое новое слово, даже когда оно этого совсем не заслуживает по своему внутреннему содержанию, незаслуженное и злобное высмеивание, с которым покидают это новое слово, чтобы ухватиться за другое, еще более новое — все это признаки лихорадки, признаки болезни и хаотичности современного состояния искусства». Критикуя «сегодня» нового искусства, И.Л.Эренбург глобальные надежды на его «завтра» связывал с общественным обновлением, с социализмом: «Если общее состояние современного искусства и современного общества наводят на грустные размышления, если они приводят меня к выводу, что новый расцвет возможен только при новых, совершенно изменившихся условиях жизни, — то в рамках настоящего общества все же должна быть борьба за искусство. Эта борьба будет продолжаться, т. к. жажда красоты никогда не умирает»…

Еще одно имя в первом номере «Гелиоса» принадлежит «клану» Эренбургов — Наталии Лазаревне. Она была организатором выставки русского народного искусства при парижском Осеннем салоне 1913 года; несколько материалов номера посвящено этой выставке (заслуги Н.Л.Эренбург отмечены и в статье «Народное творчество», подписанной Н.И., и публикацией в журнале иллюстраций из ее коллекции); этой же выставке посвящена и написанная к ее открытию по-французски статья Я.Тугендхольда «О русском народном творчестве в Salon d’Automne». Профессиональный интерес к собиранию и изучению предметов русского народного творчества оставался у Н.Л.Эренбург всю жизнь; в личной библиотеке И.Г.Эренбурга сохранился каталог большой выставки русской народной игрушки из собрания Н.Л.Эренбург-Маннати (Дортмунд, 1961 г.)[51].

В художественном оформлении первого номера «Гелиоса» были использованы не только репродукции работ западных мастеров, но и работы живших в Париже русских художников И.К.Лебедева (в 1916 году он оформил две книжки переводов И.Г.Эренбурга — из Вийона и де Безье) и Л.Н.Мямлиной (ставшей женой О.Лещинского).

Номер закрывался уведомлением «От редакции»: «„Гелиос“ организован группой художников на основах товарищеского сотрудничества. В каждом номере принимают участие граверы, резчики по дереву, художники, поэты, критики и т. д. Желая сделать „Гелиос“ возможно более интересным, редакция обращается ко всем, сочувствующим нашему журналу, с просьбой о присылке статей, сведений о выставках, книгах и т. п.».

Парижское начинание русских художников вызвало отклики российской прессы. Московская «Столичная молва», сообщив 27 декабря 1913 г. о выходе первого номера «Гелиоса», заметила: «„Гелиос“ издается по типу „Аполлона“, организован группой художников на основе „товарищеского сотрудничества“. Группа эта окрестила себя громким названием „Русская академия“». Упомянула газета также публикацию в журнале статьи и «мрачного» стихотворения И.Эренбурга…

Обстановку в редакции «Гелиоса» в пору подготовки второго номера журнала описал в неопубликованных воспоминаниях поэт Марк Талов:

«Стол Оскара Лещинского был завален корректурными гранками второго номера журнала, а также книги стихов Оскара „Серебряный пепел“. Кроме того, готовились к печати книги П.Чичканова „О творчестве Ходлера“, И.Эренбурга „Поэты Франции“, книжка стихов Валентина Немирова „Вечерний сад“ и, наконец, книга дебютировавшей тогда Веры Инбер „Печальное вино“[52]. Все эти издания финансировал Валентин Немиров, прожигавший одно за другим „наследство всех своих родных“. Здесь же я впервые услышал имя Ильи Эренбурга, склонявшееся у Лещинских во всех падежах. Его стихи любили, но им были недовольны, потому что в качестве редактора стихотворной части журнала он широко пользовался своими правами»[53].

Продолжим цитирование этих воспоминаний: «В первую же субботу Оскар повел меня на еженедельное собрание русского Литературно-Художественного кружка в кафе на авеню д’Орлеан. В тот вечер в особенности я много наслышался об Эренбурге: что он, якобы, чересчур возомнил о себе и поэтому игнорирует кружок, и то, что он никого не признает, и то, что он держит себя каким-то новоявленным Артюром Рембо. Свои стихи, подобно Полю Верлену, он почему-то пишет на людях, в кафе. Несли всякий несусветный вздор относительно него. Его высмеивали члены Литературно-Художественного кружка, уязвленные тем, что он их не признает, что ушел из кружка и держит себя независимо. Были и другие члены кружка, как, например, Елизавета Полонская[54], Михаил Герасимов[55]и Кирилл Волгин[56], которые, наоборот, всячески превозносили его, считали его сложившимся поэтом, не лишенным дарования. У него был круг почитателей. Среди них Оскар и Марк[57] Лещинские, Валентин Немиров[58]. О нем отзывался, как об очень интересном поэте парижских будней, Николай Минский[59]. За его столиком всегда сидели французские художники Эжен Корно, Шанталь[60], Кристин Далльес, которые с вниманием слушали его рассуждения об искусстве».

В январе 1914 года вышел второй, декабрьский номер «Гелиоса»; его формат и объем несколько увеличились по сравнению с первым. Номер открывался сообщением о планах редакции; это обращение было вполне конкретным: «Первой и основной задачей редакция считает освещение новых путей в искусстве. В моменты, когда искания достигают наибольшей остроты и напряженности, всякая попытка разобраться в них не может считаться излишней. Редакция полагает, что издание такого журнала в Париже — центре современной художественной жизни — является большой и жизненной необходимостью. Русским художникам, живущим вдали от этого центра, „Гелиос“ даст возможность стать ближе к истокам французского искусства».

По-прежнему многие материалы номера были посвящены Осеннему салону 1913 года — центральному событию парижской художественной жизни (статьи А.Мерсеро, Л.Воксель, М.Ленуара, И.Л.Эренбурга и др.).

Как и в первом номере, здесь печатались материалы трех Эренбургов: Илья Лазаревич был представлен на сей раз вполне обстоятельным, с массой имен, критическим обзором «Пейзаж в Осеннем салоне» (статья была напечатана под его полным именем и лишь для сохранения преемственности в скобках указали «И.Эль»); Илья Григорьевич — стихотворением «В Брюгге», статьями «Новые поэтессы» (Ахматова, Цветаева, Шагинян, Моравская), «Французская литература в России», «Русская литература во Франции» и обзором новинок французской литературы (в содержании журнала после имени И.Эренбург в скобках указано: «Поэт», чтобы не путали с художником); Наталия Лазаревна — статьей «Обстановщики», которая самим названием (статья о дизайнерах) порадовала бы любителей обходиться без иностранных слов.

Сообщалось в номере и о планах издательства «Гелиос» — в них были как раз те книги, которые упоминал М.Талов, описывая заваленный корректурами стол Оскара Лещинского. Почти все объявленные в номере книги вышли, а вот третьего номера «Гелиоса» читатели не дождались — в 1914 году он перестал существовать…

В те годы в Париже И.Г.Эренбург профессионально занимался поэзией и каждый год выпускал по сборничку стихов. И.Л.Эренбург столь же профессионально занимался живописью — учился у мастеров в студиях, посещал музеи, не пропускал выставок, на которые тогда был щедр Париж, выставлялся и сам. Свои достижения он оценивал скромно; еще в 1910 году самокритично писал сестре «Я продолжаю работать в Академии Каньо. Позавчера опять была корректура Moris Denis[61]. Он мне указал на мои недостатки — очень интересно и правильно. Дело в том, что я теперь борюсь с грязными тонами и стараюсь делать красивые вещи, согласно принципу того же Дени: Votre étude doit toujours être une oeuvre d’art. Elle doit être belle et agrėable a regarder[62]. Я стараюсь также оторваться от шаблонных красок и свободнее относиться к ним и выбирать те, что мне нравятся. Вот относительно этого Дени и говорил. Он находит, что я смотрю на тона „по кускам“. Беру один тон, нахожу в нем тот или другой оттенок, который мне нравится, и делаю его чище и красивее. А потом произвожу ту же операцию с другими тонами, не заботясь об общей гармонии, которой у меня нет. Можно изменять краски и тона, говорит он, но нужно сохранить гармонию. А она бывает чистой и красивой иногда и при серых тонах, а не ярких <…> Это именно то, чего у меня не достает: гармонии. И это вещь, которая не приобретается или приобретается с трудом. Это дело вкуса и главным образом врожденного вкуса. Его-то у меня нет». (Любопытно, что знаменитый впоследствии парижский художник Мане-Кац, который в Гражданскую войну был в Харькове, писал в 1919 году об И.Л.Эренбурге: «В работах Эренбурга, даже при поверхностном знакомстве с ними, чувствуется, что художник больше понимает, чем умеет, что у него гораздо больше художественной культуры, чем технических познаний»[63]).

В Париже И.Л.Эренбург не только занимался живописью и регулярно посещал выставки, он писал о них. И еще — дружил с парижскими художниками. В одной из биографий Шагала сообщается, что, приехав в Париж в 1914 году, он обосновался в квартире художника Эренбурга в тупике Мэн, 18[64]…

Обоим Эренбургам было свойственно стремление к изданию журналов. И.Г.Эренбург после того, как безвременно скончался «Гелиос», начал выпускать (совместно с В.Немировым, а точнее говоря — на его средства) поэтический журнал «Вечера». Образцом для него в какой-то мере служил петербургский «Гиперборей» (с ним «Вечера» установили деловую и творческую связь). Всего вышло два номера «Вечеров» — в мае и в июне 1914 года. И.Л.Эренбург, закончив университет и сдав докторат, почувствовал, что сможет уделять журналистике больше времени. Он задумал издавать общественно-политический журнал «Современный мир»; деньги на журнал согласился дать его отец Л.Г.Эренбург, приглашенный для консультаций с лидерами меньшевистской партии в Париж. Согласие было достигнуто…

Война и революция, Россия и война

Свободная художественная и литературная жизнь обоих Эренбургов оборвалась в августе 1914 года, с началом Первой мировой войны.

И.Л.Эренбург держался последовательно социалистической позиции и, чтобы избежать участия в войне, которую отвергал, вынужден был перебраться в нейтральную Швейцарию; жизнь там была нелегкой. Н.Л.Эренбург-Маннати вспоминала: «В 1914 году война застигла людей врасплох. Это обстоятельство для деятелей искусства было катастрофой: они привыкли разъезжать за границей и даже проживать там. Им пришлось худо. Все лишились возможности работать. Решительно все, бедные, как и богатые, были в нужде. На несколько лет все денежные получки из России были прекращены. В Лозанне, в 1914 году очутились три художника, приятели: Евгений Зак[65] (не Леон[66], который, слава Богу, жив и успешно работает), Крамштек[67], Илья Эренбург (не писатель Илья Григорьевич, а Илья Лазаревич). Не брезгая грошовым заработком, они пошли веселой кампанией к дягилевскому костюмеру, дающему работу: окраску костюмов золотом (Дягилев в ту пору был в Лозанне с Мясиным[68], которым он тоиа увлекался; подготовлялись костюмы для будущих постановок)…»[69]

И.Г.Эренбург остался в Париже; пытался записаться добровольцем в Иностранный легион, но был отвергнут по состоянию здоровья; не имея средств к существованью, разгружал вагоны на вокзале Монпарнас. В 1915-м по протекции МЛ.Волошина становится корреспондентом русских газет на франко-германском фронте и чем ближе узнает подлинную войну, тем определеннее и резче судит о ней. Его отношение к мировой бойне было выражено в книгах «Стихи о канунах» (М., 1916), «Лик войны» (София, 1920) и «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» (Берлин, 1922).

Февральскую революция оба Эренбурга встретили восторженно. Оба ринулись в Россию. У Ильи Лазаревича, как у «действующего» меньшевика, это получилось раньше, чем у его кузена; он ехал в «пломбированном» вагоне (как Ленин и Мартов), оставив в Женеве жену с ребенком, и прибыл в Петроград, где оставался до 1918 года[70].

Илья Григорьевич, связи которого с РСДРП были полностью разорваны, ехал в составе межпартийной группы, подтвердив принадлежность к политэмиграции свидетельством своего приятеля — знаменитого эсера-террориста и писателя Б.В.Савинкова[71]; дата его отъезда определилась жребием. Он добирался в Россию из Парижа через Англию вместе с сотнями русских политэмигрантов и попал в Петроград в самый момент подавления июльского выступления большевиков. Через неделю после приезда И.Г. в Питер «Биржевые ведомости» уже печатали его путевые очерки с впечатляющим описанием дороги и первых петроградских впечатлений — журналистский дар автора (острота, оперативность, точность отбора деталей) проявился в них полной мерой: «На Выборгской стороне обругали „буржуем“, на Невском — большевиком. В трамвае какой-то старичок сказал: „Всё от жидов, их убить надо…“ Все одобрили. Второй сказал: „От буржуев“. Тоже одобрили. Озлоблены все друг против друга, за что и почему — кто разберет»[72]. Далее была Москва, родительский дом, первые встречи с русскими поэтами и прозаиками, поездка в Крым, Коктебель Волошина, ощущение полной катастрофы на пути туда и обратно; большевистский переворот и его неприятие, сотрудничество с левоэсеровскими газетами, острые, откровенно антибольшевистские статьи, книга едва ли не истеричных стихов «Молитва о России», угроза ареста и бегство на Украину (сентябрь 1918).

На Украине жизненные пути братьев не пересекаются, хотя они жили совсем рядом (И.Г. — в родном Киеве, И.Л. — в родном Харькове) и занимались близкими делами; их пути складываются похоже и непохоже.

В Киеве И.Г.Эренбург работал с октября 1918 по октябрь 1919 — при немцах, украинцах, красных и белых. Все это время он писал стихи и пьесы. При красных — служил в Наркомпросе, преподавал в студии поэтического слова, выступал с лекциями и участвовал в дискуссиях о пролетарской культуре (чем злил ортодоксов; в итоге его перестали печатать). Он приветствовал приход белых и выступал с гневными антибольшевистскими статьями в «Киевской мысли». Его надежды на демократическое возрождение России рухнули вместе с деградацией белого движения, когда ему пришлось бежать в Крым к Волошину и в Коктебеле о многом задуматься[73]. По дороге в Крым, в ноябре 1919 года, он побывал в «белом» Харькове, но его кузена там уже не было (да и столковаться они не смогли бы)…

Столь долго ожидаемая и столь желанная революция принесла Илье Лазаревичу не одни только радости: во-первых, споры с родителями (Лазарь Григорьевич Эренбург сочувствовал кадетам), затем — ради идеи приходилось сотрудничать с политическими противниками — большевиками (успех революции оставался для И.Л. главным). Меньшевики Октябрьского переворота не одобряли, но поначалу рядовые члены их партии не ушли в подполье. 6 июля 1919 г. Илья Лазаревич писал жене: «Еду на фронт, несмотря на то, что наш Центральный комитет сидит в тюрьме. Но дело идет не о защите большевиков, а о защите революции, хотя бы и изуродованной»[74]. Это была программа, осуществлялась она самоотверженно.

От деятельности Ильи Лазаревича на Украине остались печатные и рукописные следы — статьи в журналах, воспоминания очевидцев…

В Харькове И.Л.Эренбург не знал устали. Его деятельность была связана, прежде всего, с Художественным Цехом (Харьков, Сумская, 14). Цех — это мастерские, где И.Л. преподает и работает. Но это и ежемесячный журнал «Творчество» (с февраля по июнь 1919 вышло 5 номеров, последний сдвоенный: № 5–6), который Цех издавал. Главным редактором журнала был И.Я.Рабинович; на 2-м и 3-м номерах значилось: «Заведующий художественной частью И.Л.Эренбург». В номерах журнала было напечатано несколько репродукций с работ И.Л. (панно, портрет), его графика — заставки, концовки, фронтисписы.

Журнал «Творчество» — литературно-художественный, иллюстрированный; художественно в нем чувствуется опыт «Гелиоса». В журнале печатались стихи Ахматовой, Бальмонта, Блока, Мандельштама, Шенгели, Сологуба, Кузмина, Гумилева, проза и критика Ремизова, Кузмина, Осоргина, Гершензона…

В № 1 опубликована обзорная статья И.Л.Эренбурга (она подписана «И.Э-ргъ»), посвященная выставке молодых художников, организованной в Харькове Цехом; статья одновременно доброжелательная и требовательная, содержит высокую оценку живописи участника харьковской выставки Мане-Каца. В этом же номере, в разделе, посвященном выставке, — заметка Мане-Каца, главным образом, о живописи И.Л.Эренбурга (уже упоминавшаяся выше — см. прим.63 и относящийся к нему абзац).

Журнал «Творчество» не был единственной сферой литературной работы И.Л.Эренбурга; он печатался еще в одном журнале, идейные и художественные установки которого разделял. Это еженедельный научно-марксистский журнал «Мысль», который издавался меньшевиками (ведущими авторами журнала были Л.Мартов, В.Базаров, С.Девдариани).

С января по июнь 1919 г. вышло 14 номеров; в майском № 11 есть объявление об издании Библиотеки журнала «Мысль», где вышли 5 книг К.Каутского, книги Л.Мартова «Мировой большевизм», В.Базарова «О пролетарской культуре», М.Левидова «Итоги и перспективы пролетарской литературы» и т. д. В этом журнале И.Л.Эренбург напечатал «Художественные заметки» (№ 12, май 1919; подписаны «И.Э-гъ»), рецензии на роман А.Лихтенберже «Новая кровь» (№ 9; подписана «И.Эренбург»; в этой рецензии проявилось увлечение автора спортом) и на Альманах мировой литературы под редакцией М.Горького (Пг., 1918; рецензия подписана «И.Климов» — это партийный псевдоним И.Л.Эренбурга); последняя рецензия заканчивается неутешительно: «Книгу оставляешь с досадой. Тому, кто незнаком с литературой, она ничего не даст, растрепав его внимание. Тот же, кто знаком с литературой, отложит ее в сторону, решив, что она издана не для него» (№ 9. С. 332). «Художественные заметки» выражают существо взгляда И.Л.Эренбурга на проблемы пролетарской культуры, и резкость, нелицеприятность его вывода (пока пролетариат не разовьет свою культуру, «нам будут преподносить мещанское безвкусие или неудобоваримую окрошку») фактически совпадает с аналогичными высказываниями сотрудника киевского Наркомпроса И.Г.Эренбурга (см. прим.73).

В Харькове И.Л.Эренбург много работает и помимо Цеха: заведует художественной школой и культурно-просветительным клубом при артиллерийском училище, пишет театральные и декоративные панно. «Люди, видавшие Илью Лазаревича в Харькове в этот период, — пишет его безымянный биограф, — недоумевают: как это сын богатых родителей ходит в отрепьях, в сильный мороз носит летнее пальто? Удивляться было нечему, ибо он отдавал охотно другим и деньги, и вещи»[75].

6 июля 1919 года он пишет жене за границу: «Еду на фронт. <…> Признаться, мне этот поход будет отдыхом. Еду с артиллерийским училищем, где заведовал уже 2–3 месяца клубом и сдружился с молодежью»[76].

Последнее письмо от Ильи Лазаревича было получено родными в 1920 году; 11 августа он писал из Александровска (теперь — Запорожье):

«Вы все должны были считать меня погибшим. Было недалеко до того, но все-таки эти известия оказались, как говорил Марк Твен, сильно преувеличенными. Правда, я был на фронте, и на самом фронте, а не в тылу, получил награду за боевые отличия (серебряные часы), был близок к смерти, но… она меня миновала.

Был болен сыпным тифом. Выздоровел и даже поправился пуще прежнего. Нужно сказать, что поход мне, как туристу, ничего, кроме пользы, не принес. То, где остальные падали от изнеможения, для меня было моционом. Пришлось на фронте также режиссировать и играть; так что можете меня видеть в новой роли — актера. Теперь продолжаю от времени до времени эту профессию. Сейчас пять месяцев жил в Александровске»[77].

Запоздалые розыски И.Л.Эренбурга

После августа 1920 года родные И.Л.Эренбурга не получили от него ни строчки.

В мае 1921 года в Париже Н.Л.Эренбург встретилась со своим кузеном Ильей Григорьевичем, приехавшим в Париж с советским паспортом. Встречи были недолгими. Вот как вспоминала об этом Н.Л.: «В Париже говорить о каких-то „потрясающих“ постановках тогда не полагалось, а писатель И.Эренбург, приехавший из России (дело было в 1920 году[78]), сидя в кафе в кругу друзей, восторженно расхваливал Мейерхольда и показывал снимки его постановок! Помню мое изумление, когда дня два спустя я открыла дверь жене Эренбурга в сопровождении двух полицейских. Обливаясь слезами, она объяснила, что их высылают. В ожидании вечернего поезда Эренбург сидит на вокзале, охраняемый двумя полицейскими. Под предлогом съездить попрощаться с родными она мне привезла поручение от мужа: объездить влиятельных его знакомых дабы задержали высылку. Что я и сделала — но ничто не помогло»[79].

Следующая их встреча состоялась в Берлине в начале 1923 (или в конце 1922) года. Возможно, этих встреч было, по крайней мере, две, и в первую И.Г.Эренбург мог дать совет Н.Л.Эренбург запросить о судьбе брата Наробраз города Александровска (Запорожье), откуда пришло его последнее письмо. (И.Г. вполне мог это предложить, меньше шансов, что такой вариант, предполагающий знание реалий советской жизни, придумала сама Н.Л.) Так или иначе, но в январе 1923 года Н.Л.Эренбург написала в александровский Наробраз. Ее письмо случайно попало в руки журналиста газеты «Красное Запорожье» Николая Варламова, хорошо знавшего Илью Лазаревича, и он прислал Н.Л. большое письмо: «настоящий отчет о жизни Ильи Лазаревича в период: конец февраля — июль 1920 года» — как оно аттестовано в уже цитированной биографии И.Л. Повествование Н.Варламова об энергичной и разнообразной работе бескорыстного и доброго И.Л. в Александровске и Славянске кончается рассказом о нападении казачьей банды на поезд, в котором И.Л. вместе с раненными красноармейцами ехал из Славянска в Александровск, и тем, как бандиты (в основном калмыки) сняли Илью Лазаревича («жид и комиссар»!) с поезда и увели, якобы, в штаб… Приведем несколько фрагментов этого письма:

«В Славянске он очень тосковал по семье. Рассказывал о жизни в Швейцарии, в Париже, в Берлине. Часто вынимал карточку — ту, где снят со своей супругой, и подолгу смотрел на нее. Рассказывал о совместных работах с А.В.Луначарским в Париже, и мы собирались при первой возможности ехать в Москву. В этот период Илья ездил в Харьков и привез нам приглашения работать в Наркомпросе Украины, но мы мечтали о Москве. В июле нас вызвали обратно в Александровск. В дороге мы оба заболели: Илья — острым катаром желудка, я — брюшным тифом. А в скором времени[80] началась вторая эвакуация. Нас, больных, поместили в военно-санитарную летучку № 514, и мы отправились. Отъехали недалеко от Александровска. Возле станции Софиевка, верстах в 25 от Александровска, наш эшелон, шедший первым, остановился. Еще раньше, подъезжая к станции, мы слышали редкую пушечную пальбу и стрекотание пулеметов. Врач успокаивал: „Это небольшой отряд бандитов. Впереди нас красные броневики, прогонят, и мы тронемся дальше“ <…> Наступила ночь. Постепенно в вагоне угомонились. Илья вывел меня из вагона. У него еще чудом уцелело пальто и шинель. Он одел пальто и укутал меня в шинель. Мы сели на ступеньках <…> Не хотелось идти в вагон. Долго сидели, вспоминали пережитое. Илья сказал, поднимаясь и указывая рукой в небо, в сторону: „Вот там, должно быть, Швейцария, а вот тут Берлин. Что они там делают, что думают? Вероятно, давно уже считают погибшим. Знаешь, у меня глубокая уверенность, что я завтра-послезавтра умру. Понимаешь, уверенность. И так странно — в душе ни малейшей тревоги. Я думаю спокойно о смерти. Только бы не была она мучительной!..“. Вошли в вагон. Илья долго не спал. К утру забылся. Только встало солнце, ввалились казаки: урядник и несколько калмыков. Пошарили, забрали недограбленное накануне, спросили: есть ли евреи? Евреев в вагоне было человек шесть, но вагон дружно ответил: „Нет, ни одного“. Ильи в это время в вагоне не было. Вдруг под окном вагона крик: „Ребята, жидка поймали“. Казаки высунулись в окно: „Да ну? Веди его сюда, к уряднику“. Смех, ругань, и ввели Илью. Урядник допрашивал: „Документы?“. Илюша показал паспорт. „Ага, значит, в самом деле жид?“ Илья ответил: „Да, имел несчастье родиться евреем“. — „Чем занимаешься? Комиссар? Коммунист?“ — „Нет, я художник и актер“. — „Ну, все одно. Раз жид — кончено. Жидам и коммунистам пощады нет“ <…> Илюшу увели. Мы, уцелевшие, высунулись из окон и следили за серой сгорбленной фигуркой, шагавшей пошатываясь среди взлохмаченных и пьяных дикарей…»[81].

Несомненно, что в 1923 году у Н.Л.Эренбург сообщенное Н.Варламовым не вызвало вопросов, она даже не ответила ему, затеряв конец письма с его адресом, и никаких розысков брата не предприняла.

Далее в истории возникает сорокалетний перерыв.

Почему о письме Варламова зашла речь в 1960-е годы? Дело в том, что в 1960 году в журнале «Новый мир» начали печатать мемуары И.Г.Эренбурга «Люди, годы, жизнь», и в третьей главе первой их части, в рассказе о семье Эренбургов было написано: «Один из моих дядюшек разбогател; звали его Лазарем Григорьевичем, и жил он в Харькове. Его сын, мой двоюродный брат, стал социал-демократом, долго просидел в Лукьяновской тюрьме, эмигрировал в Париж, там занялся живописью, а во время Гражданской войны пошел в Красную Армию и был убит белыми»[82]. В 1963 году международный интерес к мемуарам Эренбурга был подогрет «критикой» их Н.С.Хрущевым (если так можно назвать его малограмотные наскоки), и — случайно или нет — именно в тот момент среди эмигрантских историков меньшевизма возник интерес к фигуре И.Л.Эренбурга. Об этом можно судить по материалам фонда Б.И.Николаевского в Гуверовском институте[83]. По-видимому, именно тогда Н.Л.Эренбург-Маннати передала в фонд Б.И.Николаевского рукописные материалы И.Л.Эренбурга (письма его и о нем), которые у нее хранились. В августе 1965 года ею были разысканы последние страницы письма Н.Варламова, и она решила, что рассказ о том, как калмыки уводят Илью Лазаревича, датируется именно июлем 1920 г., в то время как последнее письмо И.Л. датировано 11 августа, и поэтому слова из письма «был близок к смерти, но она меня миновала» Н.Л. отнесла как раз к эпизоду, описанному Варламовым. Так родилось предположение, что в июле 1920 г. И.Л. остался жив. Возник и вопрос — имел ли И.Г.Эренбург какие-либо дополнительные сведения о гибели И.Л., кроме того, что он узнал из письма Варламова в 1923 году? Н.Л. твердо решила, что «не имел» (она написала Б.И.Николаевскому 21 августа 1965 г. в связи с упоминанием о брате в мемуарах «Люди, годы, жизнь»: «Создается превратное представление о нем. И.Г. вместе со мной читал письмо Варламова, как только оно прибыло, а других сведений не имеет»).

И тут Н.Л. вспомнила еще об одном свидетельстве. Это сообщение вдовы Оскара Лещинского Лидии Николаевны[84]. Информация о нем в цитированной биографии И.Л.Эренбурга невнятна: «Судьба Ильи Лазаревича остается загадочной, ибо есть другая версия, сообщенная несколько лет спустя»[85], и далее приводится это сообщение: Л.Н.Лещинская познакомилась с И.Л.Эренбургом в Москве, куда он приезжал из Донецкого бассейна с мандатом на съезд школьных и внешкольных работников и откуда уехал в Сибирь 13 или 14 января 1921 года с поездом имени Калинина в качестве инструктора; перечислила Лещинская и нескольких лиц, с которыми общался в Москве И.Л.Эренбург (инженер из ВСНХ И.И.Средников, парижский в прошлом художник А.Шингарев, поэт Натан Венгров, Д.П.Штеренберг и А.В.Луначарский[86]). В биографии И.Л. это сообщение комментируется так: «Не такие были времена, чтобы обращаться к людям за справками о ком бы то ни было. Кроме того, рассказ Лещинской был принят за вымысел. Ведь все <! — БФ> знали, что Ильи Лазаревича уже давно нет в живых».

О версии Л.Н.Лещинской Н.Л.Эренбург-Маннати сообщила в уже цитированном письме И.Г.Эренбургу; приведем здесь это письмо (оно было напечатано на машинке с ее слов и содержит в конце рукописную приписку Н.Л.: «Все что на машинке, писала не я, а моя приятельница. Этим объясняется, что величает Илью <Лазаревича. — БФ> по отчеству»[87]):

«1-го октября 1965-го г.

Обращаюсь к Вам, Илья Григорьевич, с просьбой сделать то, что только возможно, чтобы узнать о судьбе моего брата. Люди, знающие как я стараюсь узнать, что с ним стало, указывают на Вас. И это потому, что Вы пишете в мемуарах: „пошел в Красную армию и был убит белыми“. Я бы этого не сказала. Быть может, Вы знаете больше, нежели я. Вот что я знаю».

Далее рассказывается о письмах И.Л. от 6 июля 1919 и 11 августа 1920 г. (машинописная цитата из последнего наклеена, как картинка). К письму, как сказано в нем, приложена машинописная копия письма Н.Варламова, но ее в деле № 1868 эренбурговского фонда РГАЛИ, где хранится письмо Н.Л., нет. О письме Варламова Н.Л.Эренбург-Маннати пишет кузену:

«Мы с Вами вместе читали его в Берлине. Кроме нас обоих об этом письме никогда никто не знал, ибо я хотела скрыть от родителей, что Илья погиб. Правда, что последнего листка Варламовского письма мы не читали: он затерялся по прибытии письма и я нашла его только на-днях![88] Теперь все меняется. Из конца письма Варламова — страницы 5 и 6 — выясняется, что он сам не был уверен в смерти Ильи[89]. За неимением окончания письма я не знала ни фамилии, ни адреса отправителя и даже не могла ему ответить. Досадно, ибо он предлагал дополнительные сведения. Письмо его пришло через три года после последнего письма Ильи, и я не сообразила тогда (а теперь грызу себя за это), что Илья писал на месяц позже своего исчезновения, т. е. когда его решительно все считали убитым. Установив, что он тогда остался жив, надо допустить версию Лещинской: возможно, что он и сейчас жив. В свое время я ни перед чем не остановилась, чтобы напасть на след брата <? — БФ>. Я тщетно искала все возможности поездки в Москву, а сейчас я слишком стара, не в состоянии даже передвигаться одна. Если я порывалась ехать разыскивать его следы тогда, когда считала его погибшим, то можете себе представить, как мне горько, что не могу заняться этим сейчас, когда есть надежда узнать, что с ним стало, какова его судьба и даже, быть может, разыскать его самого. Очень прошу Вас сделать это вместо меня. Только Вы один можете (никто другой на свете не смог бы) добиться необходимых справок по списку Лещинской. За давностью лет это, конечно, не легко. Надеюсь, что не откажете помочь. Извиняюсь, что утруждаю, но как мне быть? Привет Любе[90] и сестрам. Не отсылайте мне этого повествования[91], а передайте лучше им, которым это будет интересным. Тося»[92].

И.Г.Эренбург ответил на это письмо сразу же и очень определенно:

«Москва, 7 октября 1965.

Дорогая Наталия Лазаревна,

я получил Ваше письмо. Обе мои сестры в это лето умерли, сначала Евгения Григорьевна, потом Изабелла Григорьевна. Любовь Михайловна больна и лежит в больнице.

Совершенно исключено, что Илья Лазаревич остался жив сколько-нибудь длительное время после 1920. Несомненно, кто-то знал бы его за этот период, и мне бы это стало известно. Из перечисленных Вами имен — Штеренберг, Луначарский и Венгров умерли. Я постараюсь все же навести справки, и если что либо узнаю, сообщу Вам.

От души желаю Вам здоровья И.Эренбург»[93].

Второго письма Н.Л.Эренбург-Маннати Илья Григорьевич не написал.

В заключение упомянем еще два факта.

2 января 1966 года, отвечая на запрос В.А.Морозова, нашедшего в архивных бумагах крупного партийного и государственного деятеля В.П.Затонского, тогда реабилитированного, упоминание об И.Эренбурге, писатель написал ему в ответ, допуская, что речь может идти и о его кузене: «В 1919 году я работал в Киеве в системе социального обеспечения, причем Киев уже был советским. Я не помню о встречах с В.П.Затонским, но если Вы укажете, в чем заключалось распоряжение его, я вспомню об обстоятельствах дела (в Киеве <? — БФ> жил в ту пору мой двоюродный брат Илья Лазаревич Эренбург, который ушел в Красную Армию и погиб на гражданской войне)»[94].

В последнем прижизненном издании мемуаров «Люди, годы, жизнь» автор в краткую справку о судьбе своего кузена, прежде безымянного, вписал его имя — Илья[95].

Примечания

1

Соответствующие архивные материалы опубликованы в кн.: Попов В., Фрезинский Б. Илья Эренбург. Хроника жизни и творчества. Т.1. СПб., 1993.

2

Ксерокс машинописи неподписанной и незавершенной биографии И.Л.Эренбурга (возможно, принадлежащей перу Б.И.Николаевского) прислан автору Дж.Рубенстайном; эта биография основана лишь на тех материалах, которые хранятся в фонде Б.И.Николаевского в Гуверовском институте; текст этой же самой биографии был показан мне И.Лемпортом в Париже в 1993 г.

3

Вопросы литературы. 1982. № 9. С. 144–157. Готовя эти воспоминания к публикации, удалось прояснить некоторые эпизоды из жизни русской социал-демократической колонии в Париже, в частности, связанные с В.И.Лениным.

4

Хранятся в Гуверовском институте (США), цитировались в «Хронике жизни и творчества И.Г.Эренбурга». Т.1 (см. прим. 1; далее — Хроника. Т.1)

5

См.: Фрезинский Б. Парижские журналы Ильи Эренбурга // Русская мысль (Париж). 1996. № 4132, 4133, 4134. Июнь-июль.

6

«Нас „поливали“ не только Мартов и Дан, но и <…> сторонники Плеханова — вплоть до Эренбурга (его звали тогда Илья Лохматый, он не был еще известным писателем, а не так давно отошел от большевиков и пробовал свои силы на издании юмористического журнала „Бывшие люди“, листков против Ленина и проч.)». // Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 166.

7

Ленин В.И. Полное собр. соч. Т.55. С. 267.

8

РЦХИДНИ. Ф.366. Оп.1. Ед.хр.1, Л.9.

9

Там же. Ед.хр.4. Л.1об.

10

Там же. Л.5об.

11

Там же. Л.14.

12

См. нашу публикацию: Елизавета Полонская. «Оскар Лещинский» // Нева. 1987. № 4. С. 193–195.

13

См. его письмо И.Г.Эренбургу, направленное 16 июля 1946 г. из Парижа с воспоминаниями о 1909 годе (РГАЛИ. Ф.1204. Оп.2. Ед.хр.2453. Л.30). В этом письме есть такие строки: «Может быть, Вы и забыли товарища Ефима из большевистской партийной группы и семинара философии нашего незабвенного Ильича. Я часто вспоминаю наши прогулки после занятий в семинаре, когда мы кружили вокруг Бельфорского Льва и говорили о поэзии. Помню Ваш бархатный костюм и широкополую шляпу и Ваш первый печатный труд».

14

См.: Хроника. Т.1. С. 63.

15

Рубашкин А. Илья Эренбург. Путь писателя. Л., 1990. С. 19.

16

Нельзя исключить появления в Париже и третьего Ильи Эренбурга (Ильи Захаровича); во всяком случае, в письмах И.Л.Эренбурга из тюрьмы в Париж сестре содержатся допускающие такую мысль упоминания — 19 декабря 1907 г.: «Ты мне пишешь об Ильюше и Тиле, но не пишешь, что они делают»; 11 января 1908 г., советуя сестре познакомиться с одной художницей в Париже, замечает: «Илья должен знать ее». В первом случае достаточно правдоподобно предположение, что речь идет о кузенах И.Л. и Н.Л. Эренбургов — молодых юристах Илье Захаровиче Эренбурге и его сестре Матильде Захаровне; к Илье Григорьевичу эти упоминания, разумеется, отношения не имеют.

17

РЦХИДНИ. Ф.276. Оп.2. Ед.хр.364. Л.50.

18

Это, как и следующее, письмо цитируется по ксерокопии из Гуверовского института (США).

19

Как утверждается в цитированной машинописной биографии И.Л.Эренбурга, художественное кабаре в Париже задумали и осуществили оба кузена (И.Л. и И.Г.) вместе.

20

Осенний салон — ежегодная выставка живописных работ в Париже.

21

РЦХИДНИ. Ф.276. Оп.2. Ед.хр.95. Л.80.

22

Григорий Алексеевич Алексинский (1879-?) — участник российского социал-демократического движения, с 1905 — большевик, с 1908 — один из руководителей группы «Вперед».

23

РЦХИДНИ. Ф.276. Оп.2. Ед.хр.175. Л. 17.

24

Там же. Ед.хр.95. Л.15–17.

25

РЦХИДНИ. Ф.276. Оп.2. Ед.хр.175. Л.23.

26

Там же. Ед.хр.364. Л.52.

27

Илья Павлович Трайнин (1886–1949) — член РСДРП с 1904 г., впоследствии глава цензуры в СССР, затем юрист-академик.

28

РЦХИДНИ. Ф.276. Оп.2. Ед.хр.95. Л.35.

29

РЦХИДНИ. Ф.276. Оп.2. Ед.хр.364. Л.53–54.

30

Там же. Ед.хр.95. Л.37.

31

РЦХИДНИ. Ф.276. Оп.2. Ед.хр.364. Л.55–56.

32

Там же. Ед.хр.95. Л.51.

33

Там же. Ед.хр.175. Л.20.

34

Там же. Л.25.

35

Там же. Л.18.

36

Отмечу, что при цитировании этих писем в Хронике. Т.1 была допущена ошибка в годе (указан 1911 вместо 1910).

37

Псевдоним Елизаветы Ивановны Дмитриевой (Васильевой; 1887–1928), под которым ее стихи были опубликованы в журнале «Аполлон» в 1909 году.

38

Семья приятеля И.Л.Эренбурга, врача, практиковавшего в Париже; возможно, родившийся в Киеве художник мейерхольдовского театра И.Ю.Шлепянов (1900–1951) был их родственником.

39

Яков Александрович Тугендхольд (1882–1928) — искусствовед, в 1905–1913 годах жил в Париже.

40

Имеется в виду отход И.Г.Эренбурга от социал-демократического движения; об этом им было заявлено даже в стихах: «Я ушел от ваших ярких, дерзких песен, / От мятежно к небу поднятых знамен…» (1910).

41

Екатерина Оттовна Шмидт (по второму мужу Сорокина; 1889–1977) — первая жена И.Г.Эренбурга и мать его дочери Ирины, оставила его в 1913 г. в Париже.

42

Волошин М. История моей души. М., 1999. С. 353. Комментируя этот текст, В.П.Купченко пишет, что речь идет, возможно, о М.М.Шкапской. Однако М.М.Шкапская прибыла в Париж в 1913 г., причем в сопровождении двух мужчин — И.Басса и своего мужа Г.О.Шкапского. С другой стороны, в письме И.Л.Эренбурга родителям с Украины в 1920 г. он упоминает имя, по-видимому, своей оставленной в Европе жены — Вера, что, разумеется, не мешает его спутнице 1911 года быть Марией Михайловной.

43

См. прим.5.

44

Полонская Е. Русская Академия // Нева. 1987. № 4. С. 195–197.

45

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т.1. М., 1990. С. 110–111.

46

Полонская Е. Русская Академия // Нева. Указ. изд. С. 196.

47

Лев Соломонович Гальперин (1886–1938) — художник и скульптор, с началом Первой мировой войны перебрался в Египет, после революции вернулся в Россию; в Ленинграде занимался живописью и книжной графикой, в пору массовых репрессий был арестован и расстрелян.

48

Его сборник стихов «Серебряный пепел» вышел в издательстве «Гелиос» в 1914 г.; в нем есть стихотворение, посвященное И.Г.Эренбургу («Когда я выхожу на Montparnasse…»).

49

Автор монографии о швейцарском художнике-символисте Фердинанде Ходлере, выпущенной издательством «Гелиос» в Париже в 1914 г.

50

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Указ. изд. Т.1. С. 112.

51

Von Russischen Jahrmarkten Ehedem. Sammluns Ehrenburg-Mannati. Paris. Dortmund, 1961.

52

За выпуском этой книги присматривал И.Г.Эренбург, т. к. В.Инбер уехала на лечение в Давос; книга была оформлена знаменитым впоследствии скульптором Осипом Цадкиным; но книга эта вышла в Париже осенью 1912 г.

53

Цитируется по машинописи воспоминаний из большого корпуса материалов Комиссии по наследию И.Г.Эренбурга, готовившей сборник воспоминаний о нем в 1970-е годы. В настоящее время хранится у автора статьи.

54

Стихи Елизаветы Григорьевны Полонской (урожд. Мовшенсон, Полонская после 1916 г.; 1890–1969) впервые были напечатаны (под псевдонимом Елизавета Бертрам) в журнале «Вечера» (Париж, 1914. Июнь. № 2); письма к ней И.Г.Эренбурга (1922–1967) и статью об истории их взаимоотношений см.: Вопросы литературы. 2000. № 1,2.

55

Ставший впоследствии известным пролетарским поэтом, Михаил Прокофьевич Герасимов (1889–1939, репрессирован) впервые напечатал восемь стихотворений в журнале «Вечера» (Париж, 1914. Июнь. № 2).

56

Поэт, известный нам только по публикациям одного стихотворения в № 2 «Гелиоса» и восьми стихотворений в поэтическом журнале Эренбурга «Вечера» (Париж, 1914. Май. № 1).

57

Впоследствии Марк Лещинский выпустил две книги: «Стихи» (Пг., 1922) и «Отто Ранке, поэма» (М.; Л., 1932).

58

Валентин Немиров опубликовал восемь стихотворений в журнале «Вечера» (Париж, 1914. Май. № 1), издателем-редактором которого он числился наряду с И.Эренбургом; его книга «В саду вечернем. Тетрадь стихов» вышла в Париже в 1914 г.

59

Пародию на стихи Н.М.Минского Эренбург с товарищами сочинил еще в 1909 г. (см.: Вопросы литературы. 1982. № 9. С. 153).

60

Художница Шанталь Кенневиль (1897–1969) была подругой И.Г.Эренбурга до его отъезда в Россию в 1917 г.; дружеские отношения и переписка между ними сохранялись до конца дней; ей посвящен роман в стихах Эренбурга «В звездах» (Киев, 1919).

61

Морис Дени (1870–1943) — французский художник, символист.

62

Ваш этюд должен всегда быть произведением искусства. Он должен быть прекрасным и приятным для глаза (франц.).

63

Творчество (Харьков). 1919. № 1. С. 32.

64

Daniel Marchessau. Chagall ivre d’images. Paris, 1995. P. 23.

65

Евгений Савельевич Зак (1884–1926) — живописец и график, уроженец Польши; жил и работал в Париже.

66

Леон (Лев Васильевич) Зак (1892–1980) — живописец, график, сценограф и поэт; эмигрировал из России в 1920 г., с 1923 г. — в Париже.

67

Польский художник; был застрелен в Варшавском гестапо.

68

Леонид Федорович Мясин (1895–1979) — танцовщик, балетмейстер, мемуарист; в 1914–1921 и в 1924–1928 гг. солист в антрепризе С.П.Дягилева.

69

Эренбург-Маннати Н. Русские художники XX века // Русские новости (Париж). 1968. № 1187. 22 марта. С. 2.

70

В уже цитированной биографии И.Л.Эренбурга сказано, что он поселился в родительской квартире, а родители его застряли в Кисловодске, где проводили лето; между тем, в справочнике «Весь Харьков. 1917» Л.Г.Эренбург значится среди жителей города, и, наоборот, в справочнике «Весь Петроград. 1917» его нет, а значится лишь его брат З.Г.Эренбург и племянник И.З.Эренбург.

71

ГАРФ. Ф.479. Оп.1. Ед.хр.26. Л.З.

72

Эренбург И. Париж-Петроград // Биржевые ведомости. 1917. 21 июля.

73

Подробнее об этом см. нашу статью «Илья Эренбург в Киеве (1918–1919)» — Минувшее: Исторический альманах. Вып.22. СПб., 1997. С. 248–335.

74

Письма И.Л.Эренбурга 1919–1920 гг. цитируются по его биографии (Гуверовский институт, США).

75

Цитированная машинопись биографии (Гуверовский институт).

76

Там же.

77

РГАЛИ. Ф.1204. Оп.2. Ед.хр.1868. Л.2–3 (в письме Н.Л.Эренбург-Маннати И.Г.Эренбургу от 1 октября 1965 г.).

78

Ошибка: дело было в 1921 году; возможно, ошибка не случайна: относя ее к моменту, предшествовавшему получению последнего письма от И.Л.Эренбурга, Н.Л. как бы снимает с себя ответственность за то, что тогда же не обеспокоилась судьбой брата и не посоветовалась с И.Г. на предмет возможных путей его поиска.

79

Эренбург-Маннати Н. Русские художники XX века // Указ. изд. С. 2.

80

Не понятно, когда именно? Это могло быть и в августе и позже, точных дат в письме нет, а по прошествии трех лет они могли точно не помниться.

81

Гуверовский институт (США).

82

Новый мир. 1960. № 8. С. 29; слово в слово это было повторено и в отдельном издании первых двух частей мемуаров: Эренбург И. Люди, годы, жизнь. М., 1961. С. 20.

83

Сужу об этом по выпискам, сделанным Дж. Рубенсгайном и любезно мне предоставленным.

84

По-видимому художница Лидия Николаевна Мямлина, работавшая в 1910-е годы в Париже, и Лидия Николаевна Лещинская, жившая после революции в Москве — одно и то же лицо; но тогда И.Л. вполне мог встречаться с ней в Париже, в редакции «Гелиоса», например; однако Л.Н.Лещинская, судя по биографии И.Л.Эренбурга, познакомилась с ним лишь в 1921 г. в Москве.

85

Непонятно, когда — после 1923 года? И кому? И почему Н.Л. не связалась с Л.Н.Лещинской сразу? В биографии написано: «Рассказ ее был принят за вымысел» — кем принят?

86

Биографу И.Л. почему-то кажется, что, благодаря упоминанию двух последних имен, «ее утверждения приобретают некоторую правдоподобность».

87

Письмо И.Г.Эренбургу от Н.Л.Эренбург-Маннати (1 октября 1965 г.) здесь и далее цитируется по подлиннику: РГАЛИ. Ф.1204. Оп.2. Ед.хр.1868. Л.1–5.

88

Конечно, не «на днях», а раньше, ибо эти страницы цитировались ею в письме Б.И.Николаевскому в августе 1965 г.

89

Поскольку И.Л.Эренбург не был убит на его глазах, Н.Варламов пытался по приезде в Александровск наводить о нем справки; эти розыски ничего не дали, о чем он написал Н.Л.

90

Любовь Михайловна Козинцева-Эренбург (1899–1970) — художница, вторая жена И.Г.Эренбурга.

91

Видимо, машинописную копию письма Н.Варламова.

92

Приложено письмо от 8 октября 1965 г. к сестрам И.Г.Эренбурга по-французски (оно начинается сердечным: «Mes chères Jenny et Isabelle…» и заканчивается по-русски: «Пишите. Целую. Тося») — РГАЛИ. Ф.1204. Оп.2. Ед.хр.1868. Л.6.

93

РГАЛИ. Ф.1204. Оп.2. Ед.хр.753.

94

Там же. Ед.хр.794.

95

Эренбург И. Собр. соч. В 9-ти тт. Т.8. М., 1966. С. 15 (сдано в набор 19 мая 1966).

Content

Борис Фрезинский
Скрещенья судеб,
или
Два Эренбурга (Илья Григорьевич и Илья Лазаревич)

На пути в Париж

В Париже

Гелиос

Война и революция, Россия и война

Запоздалые розыски И.Л.Эренбурга

Примечания