Тана Френч

Ведьмин вяз

© Юлия Полещук, перевод, 2020

© Андрей Бондаренко, оформление, 2020

© “Фантом Пресс”, издание, 2020

Почему вяз – ведьмин, или история одной находки

От издателя

Внимательные читатели наверняка заметят, что в романе Таны Френч словосочетание “ведьмин вяз” не встречается нигде, кроме заглавия, а наиболее дотошные обнаружат, что и вяз-то не ведьмин, а шершавый (wych elm, как видовое название, на латыни – ulmus glabra). Однако подвоха тут никакого нет: название романа отсылает к истории, которая произошла в 1943 году в местечке Хагли-Вуд в английском Вустершире. Там в дупле вяза обнаружили тело женщины, убитой предположительно в октябре 1941 года; несчастную задушили, а тело спрятали в дупле. Личность погибшей так и не была установлена, молва прозвала ее “Беллой”. Начиная с 1970-х годов на обелиске неподалеку от места, где обнаружили труп, появляется граффити “Кто засунул Беллу в ведьмин вяз”, и wych в этой надписи постепенно трансформировалось в witch (ведьмин), – вполне в духе тайны, окутывавшей это преступление, тем более что среди версий мотивов убийства было и колдовство. Эта история, по признанию Таны Френч, стала толчком для ее новой книги.

Кристине

Господи, мы знаем, кто мы такие,

но не знаем, чем можем стать.

Уильям Шекспир. “Гамлет” (пер. Михаила Лозинского)

1

Я всегда считал себя везучим. Не в том смысле, что вдруг по наитию угадывал выигрышные числа в лотерее и срывал многомиллионный куш или на считаные секунды опаздывал на самолет, который потом разбился со всеми пассажирами. Я лишь хочу сказать, что обычные житейские неурядицы меня как-то миновали. Надо мной не измывались в детстве, меня не травили в школе, родители мои не развелись, не умерли, не спились, не скололись, а если и ссорились, то по мелочам; ни одна из моих девушек, насколько мне известно, ни разу мне не изменила, не бросила без объяснений в одночасье; я никогда не попадал под машину и не болел ничем серьезнее ветрянки – мне даже брекеты носить не пришлось. Не то чтобы я много об этом думал, но когда мне в голову вдруг пришла эта мысль, я испытал удовлетворение от того, что все в моей жизни складывалось как надо.

К тому же у меня был Дом с плющом. Даже теперь меня вряд ли кто разубедит, что Дом с плющом – настоящая удача. Я понимаю, что не все так просто, я как никто знаю все причины до мельчайших зазубренных деталей, могу выстроить их узорами, броскими, как руны черных сучьев на снегу, чтобы, глядя на них, в конце концов почти поверить в собственную правоту; но достаточно знакомого запаха – жасмина, лапсанг сушонга, того особого старомодного мыла, названия которого я так и не узнал, – или косого луча послеполуденного солнца, падающего под определенным углом, и я снова теряю голову, завороженный.

Недавно я даже позвонил двоюродным брату с сестрой, чтобы поговорить об этом, – накануне Рождества перебрал глинтвейна на каком-то богомерзком корпоративе, иначе ни за что бы не позвонил, ну или как минимум не стал бы спрашивать у них ни мнения, ни совета, ни чего мне там приспичило узнать. Сюзанна недвусмысленно дала понять, что вопрос дурацкий: “Ну разумеется, нам повезло. Дивное было время, – и добавила, когда я примолк: – Если ты все о том же, то я бы на твоем месте (ножницы проворно и долго стригут бумагу, на заднем плане весело заливается хор мальчиков, сестра заворачивает подарки) давным-давно постаралась обо всем забыть. Я понимаю, проще сказать, чем сделать, но правда, Тоби, столько лет прошло, зачем опять в этом копаться? А впрочем, как знаешь”. Леон же сперва искренне мне обрадовался, но потом сразу напрягся: “Мне-то откуда знать? И кстати, раз уж ты позвонил, я все равно собирался тебе писать, думаю приехать домой на Пасху, ненадолго, ты будешь…” – тут я вспылил, потребовал ответа на вопрос, хотя прекрасно знал, что с Леоном этот номер не пройдет: он притворился, будто связь прервалась, и повесил трубку.

И все же, все же. Это важно, даже, пожалуй, – насколько я теперь понимаю – важнее всего прочего. Я лишь недавно задумался о том, в чем же именно заключается везение, до чего оно гладко и восхитительно-обманчиво, какие безжалостные изгибы и узлы скрывает его изнанка, какие смертельные опасности в нем таятся.

Тот вечер. Любой рассказ можно начать с чего угодно, и я прекрасно понимаю, что прочие участники этой истории поставили бы под сомнение мой выбор, – буквально вижу, как кривит губы Сюзанна, слышу, как насмешливо фыркает Леон. Да что уж: для меня тот вечер стал поворотным моментом, изъеденным ржавчиной засовом на двери, разделяющей “до” и “после”, подставленным украдкой волшебным стеклышком, из-за которого все, что по эту сторону, приобретает мутный оттенок, а по ту – сияет так мучительно близко, нетронутое, неприкосновенное. Чушь, конечно, – к тому времени череп давным-давно покоился в расщелине, и тем летом его все равно обнаружили бы, – но в глубине души я, вопреки всякой логике, верю, что без того вечера ничего бы этого не случилось.

Поначалу все складывалось неплохо, можно даже сказать, как нельзя лучше. Та апрельская пятница стала первым по-настоящему весенним деньком, и я сидел в пабе с двумя лучшими школьными друзьями. “У Хогана” было оживленно, по случаю наступившего тепла все расслабились, девушки распустили волосы, парни закатали рукава рубашек, смех и гул голосов почти заглушали бодрое регги, и казалось, будто пол пульсирует под ногами. Я тащился, причем без всякого кокса, рабочая неделя выдалась напряженной, и в тот день мне наконец удалось решить все вопросы, голова кружилась от радости, я ловил себя на том, что тараторю как заведенный и несколько картинно подношу ко рту бокал пива. Сидевшая за соседним столиком красивая брюнетка то и дело поглядывала на меня, недвусмысленно улыбалась, когда мы встречались глазами; я вовсе не собирался подкатывать к ней, у меня была девушка, и я не хотел ей изменять, но было приятно сознавать, что я не утратил обаяния.

– Она на тебя глаз положила. – Деклан кивнул на брюнетку, которая, запрокинув голову, театрально расхохоталась над шуткой подруги.

– У нее хороший вкус.

– Как там Мелисса? – спросил Шон, на мой взгляд, безо всякой нужды. Даже если бы у меня не было Мелиссы, брюнетка – не мой тип, слишком уж вызывающие формы, едва сдерживаемые винтажным красным платьем, такая куда уместнее в прокуренном “Голуазом” бистро, где парни дрались бы за нее на ножах.

– Лучше всех, – ответил я чистую правду. – Как всегда.

Мелисса была полной противоположностью брюнетки: невысокая, милая, с копной растрепанных светлых волос и россыпью веснушек, она любит все, что радует и ее, и окружающих, – носит яркие платья из пестрого ситца, печет хлеб, танцует под любые песни, что крутят по радио, на пикник прихватывает тканевые салфетки и какой-нибудь невообразимый сыр. Мы не виделись несколько дней, и я отчаянно скучал по Мелиссе, по ее смеху, по ее манере утыкаться носом мне в шею, по ее пахнущим жимолостью волосам.

– Она клевая, – многозначительно заметил Шон.

– Ага. Я же только что сказал, она лучше всех. Я с ней встречаюсь, кому, как не мне, знать, что она клевая. Она и вправду клевая.

– Ты что, под спидами? – спросил Дек.

– Не, это меня от тебя так прет. Чувак, ты сам чистейший, белейший колумбийский…

– Точно, под спидами. А ну делись, засранец.

– Я чист как задница младенца.

– Тогда чего ты пялишься на эту телку?

– Она красивая. Мужчина может любоваться красотой безо всякого…

– Ясно, кофе перебрал, – сказал Шон. – Пей лучше пиво, хоть в себя придешь.

Он указал на мою пинту.

– Ради тебя – что угодно, – ответил я и залпом допил все, что оставалось в бокале. – Уххх.

– Она роскошна. – Дек пожирал глазами брюнетку. – Эх, жаль.

– Так вперед, – сказал я, хотя знал, что Дек, как всегда, заробеет.

– Ладно.

– Давай. Пока она отвернулась.

– Она же не на меня смотрела. А на тебя. Как обычно.

Дек, нервный коренастый очкарик с буйными непослушными медными волосами, выглядит неплохо, но отчего-то убедил себя в обратном – с предсказуемыми последствиями.

– Эй, на меня девушки тоже заглядываются, – с притворной обидой заметил Шон.

– Еще как заглядываются. Гадают, слепой ты или напялил эту рубашку на спор.

– Зависть. – Шон печально покачал головой. Высокий, метр девяносто, с круглым открытым лицом и выпирающими мускулами, которые только-только начинали обмякать; женщины и правда частенько обращали на него внимание, но им ничего не светило, потому что Шон много лет, еще со школы, счастлив с одной девушкой. – Страшная штука.

– Не парься, – успокоил я Дека. – Все у тебя наладится. Уж после такого… – и я еле заметным кивком указал на его голову.

– После какого “такого”?

– Сам знаешь. – Я коснулся своих волос.

– Да о чем ты?

Я наклонился над столом и проговорил вполголоса:

– О пересадке волос. Молодчина, чувак.

– Да не делал я пересадку!

– Тут нечего стесняться. Сейчас все звезды это делают. И Робби Уильямс. И Боно.

Дек, разумеется, разозлился еще сильнее.

– Вы охренели? У меня все волосы свои!

– И я об этом. Выглядят как натуральные.

– Чисто натуральные, – поддакнул Шон. – Никто и не заметит. Отлично смотрится.

– Никто не заметит, потому что ничего и нет. Я не делал…

– Да ладно тебе, – перебил я. – Вон же они. Тут и….

– Отвали!

– Придумал! Давай спросим у твоей красотки. – И я помахал брюнетке.

– Нет. Нет-нет-нет. Тоби, я не шучу, я тебя убью. – Дек попытался схватить меня за руку, но я увернулся.

– Чем не тема для подката, – в тон мне заметил Шон. – Ты же не знал, как с ней заговорить. Вот тебе пожалуйста.

– Идите в жопу. – Дек встал, отчаявшись перехватить меня за руку. – Мудаки вы конченые, поняли?

– Эй, Дек, – воскликнул я, – не уходи!

– В сортир я. А вы пока успокойтесь. Давай, клоун, – он посмотрел на Шона, – твоя очередь.

– Решил проверить, все ли на месте, – сказал мне Шон, проведя по линии волос. – Ты всё испортил. Этот аж вон куда уполз…

Дек показал нам средний палец и, притворившись, будто не замечает ни нашего хохота, ни брюнетки, стал протискиваться к туалету меж откляченных задниц и рук с пивными стаканами.

– Прикинь, он и правда повелся, – ухмыльнулся Шон. – Ваще. Повторим? – Он направился к барной стойке.

Оставшись один за столом, я написал Мелиссе: Пью пиво с парнями. Позвоню позже. Люблю тебя. Она тут же ответила: Я продала то стимпанковское кресло! – и россыпь эмодзи с салютом. – Позвонила дизайнеру, она расплакалась от счастья, и я с ней чуть не разревелась.: —) Ребятам привет. Люблю тебя хххххх. У Мелиссы в Темпл-Баре свой магазинчик, который продает работы ирландских дизайнеров, всякие странные штуки: прикольные наборы из сообщающихся фарфоровых ваз, кашемировые пледы кислотных расцветок, самодельные ручки для ящиков в виде спящих белочек и ветвистых деревьев. Кресло это она не могла сбыть уже несколько лет. Поздравляю! – написал я в ответ. – Ты богиня продаж.

Шон принес пиво, вернулся из туалета Дек – явно успокоился, но по-прежнему старался не встречаться взглядом с брюнеткой.

– Мы спросили твою красавицу, что она думает, – поддел его Шон. – Она сказала, пересаженные волосы выглядят совсем как родные.

– Сказала, что весь вечер не может на них насмотреться, – добавил я.

– Спросила, можно ли потрогать.

– Спросила, можно ли их лизнуть.

– Жопу себе полижите. Знаешь, почему она с тебя глаз не сводит? – спросил у меня Дек и пододвинул табурет к столу. – Вовсе не потому, что ты ей понравился. Просто видела твое сладенькое личико в газете и теперь пытается вспомнить, за что тебя взяли – то ли ты старушку грабанул, то ли трахнул малолетку.

– Значит, я ей нравлюсь, иначе ей было бы на это наплевать.

– Размечтался. Слава тебе голову вскружила.

Пару недель назад в разделе светской хроники действительно была моя фотография с открытия выставки, после чего надо мной принялись стебаться, потому что на снимке я болтаю с актрисой, которая всю жизнь снимается в бесконечной мыльной опере. Я работаю пиарщиком и маркетологом в небольшой, но довольно престижной художественной галерее в центре Дублина, в пяти минутах ходьбы переулками от Графтон-стрит. На последнем курсе колледжа я ни о чем таком не думал – мечтал устроиться в крупную пиар-фирму и пошел на собеседование в галерею исключительно для опыта. Однако же мне неожиданно понравился и высокий, недавно отреставрированный георгианский особняк с причудливой геометрией комнат, и хозяин галереи, Ричард, который уставился на меня сквозь криво сидящие очки и спросил, какие у меня любимые ирландские художники (к счастью, я подготовился к собеседованию, сумел кое-как ответить, и мы разговорились о ле Брокки, Полине Бьюик и прочих деятелях искусства, о которых я до той недели слыхом не слыхивал). Еще мне понравилось, что в галерее у меня будет полная свобода действий. В крупной фирме первую пару лет мне пришлось бы, скрючившись за компьютером, усердно поливать и возделывать чужие идеи гениальных пиар-кампаний в социальных сетях, ломать голову из-за того, удалять ли расистские комментарии интернет-троллей о каком-нибудь офигительно новом вкусе чипсов или оставить для хайпа; в галерее же можно пробовать все что вздумается, учиться на собственных ошибках и исправлять их по ходу дела, и никто не будет висеть над душой – Ричард толком не знал, что такое твиттер, хотя и понимал, что ему не мешало бы его завести, да и явно был не из тех, кто собирается контролировать каждый твой шаг. Я немного удивился, когда мне предложили работу, но согласился, практически не раздумывая. Несколько лет, рассудил я, несколько блестящих пиар-кампаний для украшения резюме – и перейду в крупную фирму на должность, которая меня по-настоящему устроит.

Прошло пять лет, я принялся прощупывать почву – причем, к моему удовольствию, небезрезультатно. Я понимал, что буду скучать по галерее, и не только по здешней вольнице, но и по работе, по художникам с их смехотворным запредельным перфекционизмом, по удовлетворению от того, что наконец поднатаскался и теперь понимаю, почему Ричард за одного художника ухватился обеими руками, а другому отказал наотрез. Но мне исполнилось двадцать восемь, и мы с Мелиссой подумывали поселиться вместе, а в галерее хоть и платили нормально, однако далеко не так щедро, как в крупных компаниях, – в общем, я решил, что пришло время двигаться дальше.

В последнюю неделю все это могло сто раз пойти прахом, но удача мне не изменила. Мысли мои метались, как пастушьи собаки, и состояние мое, видимо, передалось Шону с Деком; навалившись на стол, мы спорили, куда нам втроем поехать летом в отпуск, и никак не могли решить: В Таиланд? Постой-ка, когда там сезон дождей? – Достаем телефоны. – А сезон смены вождей? Дек почему-то настаивает на Фиджи – только на Фиджи, другого шанса у нас уже не будет – и якобы незаметно кивает на Шона. На Рождество у того свадьба; событие не сказать чтобы совсем неожиданное, учитывая, что они с Одри встречаются двенадцать лет, но все равно мы с Деком еще не привыкли – типа, с чего он вдруг решил жениться, и при малейшем упоминании об этом капаем Шону на мозги: Стоит тебе сказать “да” – и ты уже себе не принадлежишь, а там того и гляди дети пойдут, всё, жизнь кончена… За последний отпуск Шона! За его последнюю тусовку! За последний Шонов минет! На самом деле нам с Деком очень нравится Одри, и кривая ухмылка Шона – вроде как злится, но в глубине души чертовски доволен собой – наводит меня на мысль, что мы с Мелиссой уже три года вместе, не пора ли сделать предложение, а разговоры о последних шансах заставляют оглянуться на брюнетку, которая, оживленно жестикулируя, рассказывает анекдот, ногти у нее ярко-красные, и поворот головы подсказывает мне, что она прекрасно знает: я смотрю на нее, и моя фотография в газете тут ни при чем. – Не ссы, Шон, в Таиланде мы о тебе позаботимся – ну, за первого Шонова трансвестита!

С этого момента мои воспоминания о вечере становятся обрывочными. Разумеется, потом я миллион раз прокручивал их в голове, скрупулезно ощупывал каждую нить, чтобы отыскать узелок, до неузнаваемости изменивший весь узор, и надеялся в конце концов обнаружить одну-единственную подробность, смысл которой упустил, крошечный краеугольный камешек, вокруг которого улягутся на место все фрагменты, в голове моей вспыхнут разноцветные огоньки – джекпот! – я подпрыгну и воскликну: “Эврика!” Впрочем, даже если и удавалось достроить тот или иной недостающий эпизод, легче не становилось (распространенный случай, успокаивали меня доктора, это нормально, совершенно нормально): я многое вспомнил, кое-что почерпнул из рассказов Шона и Дека, кропотливо восстановил тот вечер по кусочкам, точно старинную фреску, из сбереженных деталей и благоприобретенных умозаключений, но откуда мне было знать, что скрывали пробелы? Может, я задел плечом кого-нибудь из посетителей в баре? Или же, в эйфории от успеха, разговаривал слишком громко, размашисто вскинул руку и перевернул чье-то пиво? Или в каком-нибудь темном углу сидел качок, бывший хахаль брюнетки? Я не из тех, кто ищет приключений на свою задницу, но теперь уже ни в чем нельзя быть уверенным.

На темном дереве длинные полосы света, желтоватые, как сливочное масло. Я иду в сортир; девушка в мягкой красной бархатной шляпе, наклонившись над стойкой, обсуждает с барменом какой-то концерт, у девушки восточноевропейский акцент, запястья изгибаются, как у танцовщицы. На полу затоптанный флаер: желто-зеленая, в псевдонаивном стиле, ящерица кусает себя за хвост. Я мою руки, стылый воздух воняет хлоркой.

Помню, как посреди громкого спора о том, будет ли следующий фильм “Звездных войн” еще хуже предыдущего (Дек ссылался на какой-то хитрый алгоритм, который вывел лично), у меня завибрировал телефон. Я тут же его схватил: подумал, вдруг что-то связанное со сложившейся на работе ситуацией, – может, Ричард решил узнать, как продвигаются дела, или Тирнан наконец соизволил ответить на мой звонок, однако оказалось, что это всего-навсего фейсбучное приглашение на чей-то день рождения.

– Интрижка? – Шон вскинул брови, и я понял, что слишком порывисто взял телефон.

– Еще чего. – Я убрал мобильник. – И кстати, как насчет “Заложницы”: в первой части дочь – жертва, а во второй помогает поймать преступников. – И мы снова заспорили о кино, хотя на тот момент уже настолько уклонились от первоначальной темы, что не помнили, какую точку зрения кто из нас отстаивал изначально. Этого-то я и ждал от нашей встречи: чтобы Дек, навалившись грудью на стол, оживленно жестикулировал, Шон скептически разводил руками, и мы, стараясь перекричать друг друга, обсуждали Хагрида, – в общем, я достал из кармана телефон и выключил звук.

В проблемах на работе был виноват не я – точнее, если и был, то лишь косвенно. Кашу заварил Тирнан, чувак, который отвечает за выставки, долговязый хипстер с длинным подбородком и в винтажных очках в роговой оправе, у которого обычно были две основные темы для разговоров: малоизвестные канадские альтернативные фолк-группы и то, что его картины (тщательно выписанные маслом портреты богемных персонажей с голубиными головами и пустым взглядом – короче, все в таком духе; студию оплачивали ему родители) пока что не получили заслуженного признания. Годом ранее Тирнан подал мысль устроить коллективную выставку молодых людей из неблагополучной социальной среды, в работах которых раскрывалась бы тема городских пространств. Мы с Ричардом ухватились за его предложение: такая реклама для галереи, причем без особых усилий с нашей стороны, а если кто-нибудь из юнцов окажется сирийским беженцем (в идеале – еще и трансвеститом), шумиха выйдет грандиозная; Ричард, несмотря на всю свою рассеянность, надмирность и потрепанный твидовый пиджак, прекрасно понимал – чтобы галерея не закрылась, ей нужен статус и финансирование. Так что через несколько дней после того, как Тирнан подал эту идею, – походя, на ежемесячном совещании, подбирая пальцем с салфетки осыпавшуюся с пончика сахарную пудру, – Ричард велел ему браться за дело.

Все шло как по маслу. Тирнан прочесал самые стремные школы и муниципальные дома, которые сумел отыскать (в одном месте стайка восьмилеток прямо при нем кувалдой превратила его велик в произведение Дали), собрал целую коллекцию сомнительных недорослей с набором мелких судимостей и потрепанными рисунками – на этих полотнах, помимо прочего, фигурировали шприцы, облезлые многоэтажки и, невесть почему, лошади. Впрочем, надо отдать им должное, не все работы были так уж предсказуемы: одна девица мастерила из материалов с заброшенных стройплощадок жутковатые макеты приютов – брезентовая куколка-мужчина, ссутулясь, сидит на диване, вытесанном из куска бетона, и обнимает за плечи куколку-девочку, от их реалистичности я даже напрягся; еще один парнишка делал гипсовые слепки, наподобие помпейских, с предметов, которые подобрал на лестнице своей многоэтажки, – разбитая зажигалка, детские очки с погнутой дужкой, завязанный сложными узлами целлофановый пакет. Я уже смирился с тем, что выставка будет вызывать интерес исключительно за счет морального превосходства, однако некоторые экспонаты оказались и правда неплохи.

Одной своей находкой Тирнан особенно гордился – восемнадцатилетним парнем по кличке Гопник. Тот отказывался иметь дело с кем-либо, кроме Тирнана, не называл своего настоящего имени и, к нашей досаде, не давал интервью: у него то и дело случались нелады с законом, вдобавок он успел нажить немало врагов и опасался, что стоит ему разбогатеть и прославиться, как они тут же примутся его преследовать, – но работы у него были хорошие. С отчаянно-небрежным мастерством, придававшим его произведениям актуальность, он задействовал различные предметы, аэрозольную краску, фотографии, тушь – смотри скорее, да повнимательнее, пока с периферии полотна не налетело с ревом нечто и не разнесло его на осколки цвета и наспех нацарапанных слов. Когда я выложил на фейсбук его piece de resistance[1], гигантский вихрь из написанных углем подростков, сидящих вокруг нарисованного из баллончика костра, – запрокинули головы, размахивают жестянками, из которых неоновыми дугами хлещет алкоголь, – под названием “БоГероиновая рапсодия”, оно тут же привлекло внимание коллекционеров.

И вскоре совет по искусству и городской совет Дублина буквально завалили нас деньгами. СМИ писали о нас куда чаще, чем я ожидал. Тирнан привел к нам своих юнцов, и те бродили по галерее, пихая друг друга локтями, прикалывались вполголоса да бросали долгие непонятные взгляды на “Расхождения”, экспозицию абстракций, выполненных в смешанной технике. На наше приглашение откликнулась целая толпа знаменитостей, все обещали прийти на открытие выставки. Ричард слонялся по галерее, улыбаясь и мурлыкая себе под нос арии из опереток вперемешку с какими-то диковинными мотивчиками, которые он где-то подцепил (“Крафтверк”?). И вот однажды днем я без стука вошел в кабинет к Тирнану и увидел, как тот, стоя на четвереньках, добавляет последние штрихи к новому полотну Гопника.

Оправившись от секундного изумления, я расхохотался. Отчасти из-за выражения лица Тирнана, который покраснел и, хватая ртом воздух – “это не то, что ты подумал!”, – пытался подобрать правдоподобное объяснение, отчасти из-за собственного незамутненного легковерия, хотя давным-давно следовало бы обо всем догадаться (с каких это пор Тирнан водит дружбу с подростками из социально уязвимых семейств?).

– Так-так-так, – рассмеялся я. – Ну ты даешь.

– Тссс! – Тирнан поднял руки и оглянулся на дверь.

– Кого я вижу! Гопник собственной персоной!

– Да заткнись ты, пожалуйста, тут же Ричард…

– Выглядишь лучше, чем я ожидал.

– Тоби. Послушай. Нет, ты послушай… – Он вытянул руки перед картиной, и отчего-то казалось, будто он пытается ее прикрыть (“Картина? Какая картина?”): – Если все откроется, мне крышка, меня никто и никогда уже…

– Да боже мой, – перебил я, – успокойся ты.

– Картины ведь хорошие. Правда хорошие. У меня не оставалось другого выхода, будь они мои, на них никто и не взглянул бы, ведь я учился в художественной школе…

– Ты рисовал только за Гопника? Или за других тоже?

– Только за Гопника, клянусь.

– Гм.

Я посмотрел через его плечо.

Типичный Гопник: на толстом слое черной краски процарапаны два отчаянно дерущихся пацана, за ними – стена детально прорисованных балконов, на каждом из которых разворачивается колоритная сценка. Долго же он, должно быть, ее рисовал.

– И давно ты это придумал?

– Да не так чтобы… – моргнул Тирнан. Его буквально трясло от волнения. – Что ты намерен делать? Ты…

Наверное, мне следовало отправиться прямиком к Ричарду и рассказать ему обо всем или хотя бы под благовидным предлогом изъять картины Гопника из экспозиции (выдумать, например, что враги напали на его след – да тот же передоз лишь придал бы ему привлекательности). Но мне, признаться, такое даже в голову не пришло. Все шло отлично, все причастные были счастливы донельзя; прикрыть лавочку значило бы испортить настроение куче народу, причем, на мой взгляд, безо всякой веской причины. Да и с этической точки зрения я тоже сочувствовал Тирнану, поскольку никогда не разделял страсти среднего класса к самобичеванию и не считал, что тот, кто беден и склонен по мелочи нарушать закон, каким-то чудесным образом оказывается достойнее прочих, глубже черпает из источника истинного искусства и лучше знает жизнь. В моих глазах ценность выставки оставалась той же, что и десять минут назад, если же публике угодно не замечать удивительных картин прямо перед глазами, а вместо этого она предпочитает гоняться за какими-то отрадными иллюзиями, якобы скрывающимися за полотнами, так мне-то что за дело.

– Расслабься, – сказал я (жестоко было бы мучить его молчанием). – Не буду я ничего предпринимать.

– Правда?

– Клянусь.

Тирнан судорожно вздохнул.

– Ладно. Ладно. Фух… Ну и напугал ты меня. – Он выпрямился, окинул взглядом картину, похлопал по верхнему краю, словно успокаивая всполошившееся животное. – Они же хорошие, правда? – спросил он.

– Ты лучше вот что, – ответил я. – Нарисуй серию таких, с костром.

У Тирнана загорелись глаза.

– А что, можно, – произнес он. – Годная идея, кстати, – на первой разводят костер, на последней угли на рассвете… – Он повернулся к столу, схватил бумагу и карандаш, уже обдумывая эпизод.

Я вышел, чтобы не мешать.

После этой небольшой кочки подготовка выставки плавно покатилась дальше – к открытию. Тирнан не покладая рук трудился над серией костров Гопника, дошло до того, что он, по-моему, спал от силы часа два в сутки, но если кто и заметил, что он ходит немытый, осоловевший и все время зевает, то не связал это с картинами, которые Тирнан с торжественной регулярностью приносил в галерею. На основе анонимности Гопника я сплел легенду наподобие загадки Бэнкси, завел целую кучу левых аккаунтов в твиттере, полуграмотные хозяева которых спорили на интернет-сленге, не тот ли это чувак с раёна, который тогда пырнул ножом Микси, потому что Микси его ищет; журналисты купились, на нас подписалась тьма народу. Мы с Тирнаном даже полушутя обсуждали, не нанять ли настоящего гопника – торговать лицом за деньги на дозу (для пущего правдоподобия нам явно понадобился бы конченый нарик), но отказались от этой идеи, решив, что торчки – народ ненадежный и молчать им ума не хватит: рано или поздно примется либо нас шантажировать, либо заявит права на творчество, и тогда пиши пропало.

Наверное, мне следовало бы побеспокоиться о том, что будет, если что-то не сложится, а не сложиться могло многое – вдруг журналисты решили бы докопаться до истины или я сам неубедительно использовал сленг в твитах Гопника, – но я не беспокоился. Тревога всегда казалась мне смехотворной тратой времени и сил, гораздо проще заниматься своим делом и решать проблемы по мере их поступления, если возникнет необходимость, – обычно ведь и не возникает. Поэтому я как-то растерялся, когда за месяц до намеченного открытия выставки и за четыре дня до описываемого вечера Ричард вдруг обо всем узнал.

Я до сих пор не знаю, каким именно образом. Насколько я понял (приникнув к двери собственного кабинета, разглядывая вмятины на белой краске, с бешено бьющимся – чуть ли не в горле – сердцем), из телефонного разговора. Ричард вышвырнул Тирнана так стремительно и в таком исступленном приступе ярости, что мы не успели словом перемолвиться. Потом ворвался ко мне в кабинет – я вовремя отскочил, чтобы не получить дверью по лицу, – велел выметаться и до пятницы не показываться ему на глаза, а там он решит, как со мной быть.

С одного взгляда на Ричарда – бледного, с мятым воротником, зубы стиснуты – я понял, что разумнее промолчать, даже если бы я и успел сочинить складное оправдание, прежде чем за Ричардом захлопнулась дверь, взвихрив бумаги на моем столе. Я собрал вещи, вышел в коридор, стараясь не встречаться взглядом с бухгалтершей Эйдин, которая таращилась на меня круглыми глазами сквозь щель в своей двери, и с деланой беспечностью легко сбежал по лестнице.

Следующие три дня я маялся от скуки. Рассказывать кому-то о случившемся было бы идиотизмом: существовала большая вероятность, что все обойдется. Я не ожидал, что Ричард так разозлится, – нет, я, конечно, догадывался, что он не обрадуется, но сила его гнева казалась совершенно несоразмерной происшествию; должно быть, рассудил я, у него выдался неудачный день и к моему возвращению он уже успокоится. Вот я и торчал целыми днями дома, чтобы меня не заметили где не надо в неурочное время. Я даже позвонить никому не мог. Равно как остаться ночевать у Мелиссы или пригласить ее к себе, вдруг наутро ей захочется, чтобы мы вместе пошли на работу, – ее лавка в пяти минутах ходьбы от моей галереи, так что после проведенной у нее ночи мы обычно вместе шли на работу, держась за руки и болтая, как парочка подростков. Я ей наврал, будто бы подхватил простуду, и навещать меня не надо, чтоб не заразиться, и возблагодарил Бога, что Мелисса не из тех девушек, что сразу подозревают измену. Дни напролет играл в “Иксбокс”, а, выбираясь в магазин, одевался как в галерею – так, на всякий случай.

К счастью, в нашем квартале не принято утром по дороге на работу весело махать рукой соседям, и если я денек-другой посижу дома, никто не заявится с печеньем, чтобы меня проведать. Квартира моя на первом этаже облицованной красным кирпичом панельной многоэтажки семидесятых годов, неловко торчавшей между прелестными викторианскими особняками в чудесном районе Дублина. Вдоль широкой просторной улицы росли старые деревья, корни которых бороздили там-сям тротуары, и архитектору хватило чутья это обыграть: окна в моей гостиной были от пола до потолка, стеклянные двери выходили на две стороны, так что летом в комнате царила восхитительная чехарда солнечного света и тени от листвы. Увы, далее вдохновение, видимо, покинуло архитектора, и все остальное вышло у него из рук вон плохо: фасад получился до омерзения утилитарный, в коридоре охватывало неприятное дежавю, будто ты вдруг очутился в гостинице при аэропорте, – насколько хватает глаз, тянутся коричневые ковровые дорожки, тисненые бежевые обои на стенах, дешевые деревянные двери, замызганные бра из граненого стекла сочатся желтоватым творожистым светом. Соседей я не видел никогда. Порой, если в квартире наверху что-то роняли, я слышал глухой стук, а один раз придержал дверь перед похожим на бухгалтера прыщавым парнем с кучей пакетов из “Маркса и Спенсера”, в остальном же я словно жил один в целом здании. Никто не заметит и не обеспокоится, если я вместо работы останусь дома – обстреливать вражеские позиции и придумывать занимательные истории из жизни галереи, чтобы вечером рассказать по телефону Мелиссе.

Время от времени меня охватывала паника. Тирнан не отвечал, даже если я звонил с городского, номера которого у него не было, так что я не мог выяснить, заложил ли он меня Ричарду и если да, то что именно рассказал, но уже одно то, что с ним невозможно связаться, представлялось недобрым знаком. Я уговаривал себя – мол, если бы Ричард захотел меня вышвырнуть, он сделал бы это в тот же день, как с Тирнаном, и обычно этот аргумент успокаивал, но порой на меня накатывало (в основном среди ночи, когда я вдруг распахивал глаза и видел, как по потолку зловеще ползет косой луч тусклого света от фар бесшумно проезжавшей мимо машины), и я вдруг проникался ужасом своего положения. Если меня уволят, как я буду скрывать это от всех – родителей, друзей, боже мой, от Мелиссы, – пока не устроюсь на новую работу? А если не устроюсь? В крупных фирмах, которые я с таким терпением обрабатывал, обязательно заметят мой внезапный уход из галереи, заметят, что в то же самое время неожиданно исчез и художник, который должен был стать гвоздем программы разрекламированной летней выставки, и тогда уж новую работу я сумею найти разве что за границей, да и то не факт. Кстати, об отъезде из страны: что, если нас с Тирнаном арестуют за мошенничество? Слава богу, мы не продали ни одной работы Гопника, да и вообще не пытались выдать их за полотна Пикассо, однако же получили финансирование обманным путем, наверняка это незаконно…

Как я уже говорил, переживать я не привык, а потому собственный страх меня поражал. Теперь, оглядываясь назад, заманчиво счесть этот страх незадавшимся предчувствием, сигналом тревоги, мощным настолько, что он пробился к моему сознанию, но оно, по своей ограниченности, отшвырнуло его, и это оказалось роковым. Тогда же тревога представлялась мне досадной нелепостью, и я не собирался ей поддаваться. Стоило панике накатить и окрепнуть, как я вставал, прерывал порочный круг мыслей тридцатисекундным ледяным душем, отряхивался, как собака, и возвращался к прежнему занятию.

Утром пятницы мне было не по себе, я даже не с первого раза подобрал одежду, которая создавала бы верное впечатление (скромная, выражающая раскаяние и готовность вернуться к работе), и в итоге остановился на темно-сером твидовом костюме с нейтральной белой рубашкой без галстука. Так что в дверь Ричардова кабинета я постучал довольно уверенно, и даже его отрывистое “войдите” не выбило меня из колеи.

– Это я, – робко заглянув в кабинет, произнес я.

– Догадался. Садись.

Кабинет изобиловал резными антилопами, плоскими морскими ежами, репродукциями Матисса, сувенирами, привезенными Ричардом из путешествий, все это громоздилось на полках, стопках книг и друг на друге. Сам Ричард равнодушно перебирал большую кипу бумаг. Я придвинул стул к его столу, под углом, точно мы собирались вычитывать корректуру рекламного проспекта.

Дождавшись, пока я усядусь, Ричард проговорил:

– Думаю, нет нужды объяснять тебе, в чем дело.

Изображать неведение было бы грубой ошибкой.

– В Гопнике, – сказал я.

– В Гопнике, – повторил Ричард. – Да. – Он взял лист бумаги из стопки, недоуменно взглянул на него и бросил обратно. – Когда ты узнал?

Я скрестил пальцы, надеясь, что Тирнан не проболтался.

– Несколько недель назад. Две. Может, три. (На самом деле гораздо раньше.)

Ричард посмотрел на меня:

– И ничего не сказал.

Тон ледяной. Он до сих пор в бешенстве, ничуть не успокоился. Я решил поднажать:

– Да я хотел. Но к тому времени, когда я обо всем узнал, дело зашло слишком далеко, понимаете? Его работы разместили на сайте, в приглашении, и я знаю наверняка, что “Санди Таймс” приняла его исключительно из-за Гопника, а их представитель… – Я тараторил, захлебываясь, как виноватый, понял это и заговорил медленнее: – Я думал лишь о том, что если он исчезнет перед самым открытием, это вызовет подозрения. И бросит тень на выставку в целом. И на галерею. (Тут Ричард зажмурился на мгновение.) Я не хотел перекладывать ответственность на вас. Вот я и…

– Теперь ответственность на мне. И ты прав, эта история обязательно вызовет подозрения.

– Мы всё исправим. Правда. Я последние три дня как раз придумывал, что нам делать. Сегодня же к вечеру мы всё уладим. – “Мы”, “мы”: мы по-прежнему команда. – Я свяжусь со всеми критиками и гостями, сообщу, что у нас немного поменялся состав и мы решили поставить их в известность. Скажу, мол, Гопник испугался, что враги его ищут, и решил на время залечь на дно. Мы, дескать, очень надеемся, что он разберется со своими проблемами и вернет нам свои картины, – нужно же внушить им надежду, нельзя так сразу обескураживать. Я объясню, что работа с людьми из этого социального слоя неизбежно сопряжена с риском, и хотя нам, разумеется, жаль, что так получилось, мы ни капли не раскаиваемся, что дали ему шанс. На такие объяснения не поведется разве что законченный моральный урод.

– Ловко у тебя получается, – устало заметил Ричард, снял очки и ущипнул переносицу указательным и большим пальцем.

– А как же иначе. Нужно все уладить. (Он не среагировал.) Часть критиков не придет, может, пара гостей, но не настолько много, чтобы волноваться. Я совершенно уверен, что мы успеем внести изменения в программу, прежде чем ее опубликуют в газетах, переделаем обложку, поставим на нее коллаж с диваном Шантель…

– Три недели назад все это было бы гораздо проще.

– Знаю. Знаю. Но и сейчас еще не поздно. Я пообщаюсь со СМИ, предупрежу, чтобы не афишировали всю эту историю, объясню, что мы не хотим его отпугнуть…

– Или, – Ричард надел очки, – мы можем выпустить пресс-релиз и объявить всем, что Гопник – не тот, за кого себя выдавал.

Он впился в меня взглядом; стекла очков, точно лупа, увеличивали его голубые глаза.

– Ну… – осторожно начал я, Ричардово “мы” мне польстило, но идея была дурацкая, и мне следовало ему это объяснить. – Можем, конечно. Но тогда, скорее всего, придется отменить выставку. Даже если мне удастся подать этот факт в выгодном для нас свете – мол, как только мы обо всем узнали, тут же изъяли его работы, – нас сочтут доверчивыми дурачками, а значит, под подозрение попадут и остальные работы…

– Ладно. – Ричард отвернулся и поднял руку, призывая меня замолчать. – Сам понимаю. Мы этого не сделаем. Бог свидетель, мне бы этого хотелось, но мы поступим иначе. Иди, делай, что предложил. И побыстрее.

– Ричард, – устыдившись, проникновенно произнес я.

На Ричарда будто вдруг навалилась усталость. Он всегда был добр ко мне, дал шанс зеленому юнцу, хотя на последнее собеседование пришла и женщина с многолетним опытом работы. Если бы я знал, что вся эта история так его подкосит, не позволил бы делу зайти далеко.

– Простите меня, пожалуйста, мне очень стыдно.

– Правда?

– Еще как. Я поступил дурно. Просто… картины и правда хорошие, понимаете? Я хотел, чтобы публика их увидела. Чтобы мы их показали. И перебрал. Такое больше не повторится.

– Ладно. Хорошо. – Он по-прежнему не смотрел на меня. – Иди звони.

– Я все улажу, клянусь.

– Не сомневаюсь, – вяло ответил Ричард. – А теперь иди, – и принялся перебирать бумаги.

Ликуя, я сбежал по лестнице, вернулся в свой кабинет, уже представляя, какую бурю предположений и мрачных пророчеств поднимут в твиттере подписчики Гопника. Ричард явно еще злится на меня, но смягчится, когда увидит, что я все уладил и вернул в правильное русло, – или, самое позднее, после выставки, если она пройдет успешно. Ужасно жаль картины Тирнана, после такого они обречены гнить в стенах его студии, а впрочем, может, я что-нибудь придумаю позже. В конце концов, другие напишет.

Мне требовалось пропустить пинту, лучше даже несколько пинт, а еще лучше – выбраться с парнями в паб и хорошенько напиться. Я скучал по Мелиссе, обычно мы проводили вместе минимум три ночи в неделю, но сейчас мне были нужнее друзья, их подколки и дурацкие яростные споры; давненько мы не гудели ночь напролет, когда, опустошив содержимое холодильника, под утро вырубаешься в гостях на диване, вот этого мне сейчас и не хватало больше всего. Дома у меня была припрятана хорошая травка, и в ту неделю меня несколько раз так и подмывало снять пробу, но не хотелось ни бухать, ни курить, пока все не уляжется (вдруг мне стало бы только хуже?), так что я отложил это до лучших времен – отметить благополучное завершение всей этой истории, типа, я верил, что закончится-то хорошо, и не ошибся.

Итак: паб “У Хогана”, мы рассматриваем пляжи Фиджи на телефонах, то и дело дергаем Дека за якобы пересаженные волосы (“Да отвалите вы уже!”). Я не собирался рассказывать парням о случившемся, но меня переполняло облегчение, я напился, расслабился и где-то после пятой пинты обнаружил, что выкладываю им всю эту историю, умолчав лишь о ночных приступах паники, которые мне теперь казались еще глупее, чем ощущались тогда, и кое-что приукрасив – чисто для смеха.

– Ну ты и мудак, – покачал головой Шон, когда рассказ подошел к концу, и криво улыбнулся. У меня немного отлегло от сердца, мнение Шона всегда было важно для меня, тем более что реакция Ричарда оставила неприятный осадок.

– Точно, мудак, – чуть резче повторил Дек. – Ты же мог вляпаться.

– Я и вляпался.

– Это разве вляпался! Тебя могли выгнать с работы. А то и посадить.

– Ну, значит, пронесло, – раздраженно бросил я, Дек мог бы и догадаться, что меньше всего мне сейчас хотелось думать о таких вот последствиях. – По-твоему, копам не наплевать, кто написал картину – никому не известный чувак в спортивном костюме или никому не известный чувак в фетровой шляпе? Ты вообще в своем уме?

– Выставку могли закрыть. Твой босс мог отказаться в этом участвовать.

– Не отказался же. А даже если бы и отказался, тоже мне, конец света.

– Для тебя, конечно, нет. А для ребят-художников? Они душу открыли, а ты посмеялся над ними, выставил шутами…

– Каким же образом я над ними посмеялся?

– Им наконец-то выпал серьезный шанс, а ты его чуть не отобрал – так, чисто развлечения ради…

– О, ради бога.

– И если бы ты все испортил, они так и застряли бы в своем дерьме, причем до конца своих…

– Что ты несешь? Они могли закончить школу. Вместо того чтобы нюхать клей и сбивать зеркала с машин. Они могли бы устроиться на работу. Кризис кончился, и в дерьме лишь тот, кто сам его выбрал.

Дек недоверчиво уставился на меня, вылупив глаза, как будто я при нем ковырялся в носу.

– Ты ничего не понял, чувак.

Обучение в нашей школе Деку оплачивало государство; отец его был водителем автобуса, мать работала продавщицей в “Арноттсе”, и хотя родители никогда не принимали наркотики и не сидели в тюрьме, то есть у Дека с нашими художниками общего было не больше, чем у меня, время от времени он любил ткнуть, что сам из бедного района, – в основном чтобы оправдать свое лицемерие или раздражительность. Вдобавок он все еще бесился из-за шуточек о пересадке волос. Я мог бы указать ему, что все, что он тут несет, просто ханжеская чушь, и он сам – живое подтверждение моих слов: он же не нюхает в каком-нибудь сквоте украденный из магазина баллончик с краской, а сделал блестящую карьеру в ИТ (что и требовалось доказать), – но в тот вечер не хотелось связываться.[2]

– Твоя очередь.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Твоя очередь, серьезно. Так ты возьмешь нам пива или мне тебя спонсировать на том основании, что у тебя было трудное детство?

Дек впился в меня взглядом, я не отвел глаза, в конце концов он демонстративно покачал головой и направился к стойке. На этот раз даже не стал обходить стол, за которым сидела брюнетка, – та, впрочем, его и не заметила.

– Что за хрень? – спросил я, убедившись, что Дек нас не слышит. – Какая муха его укусила?

Шон пожал плечами. Я в прошлый раз захватил несколько пакетиков арахиса – не успел пообедать, разруливал ситуацию с Гопником, засиделся в галерее допоздна, – и сейчас Шон пристально разглядывал орех, на который как будто что-то налипло.

– Никто же не пострадал. Не заболел, не умер. А он ведет себя так, словно я ударил его любимую бабушку, – сказал я с пьяной откровенностью, навалившись грудью на стол, может, слишком сильно, не знаю. – Да и кто бы говорил, господи, сам-то не лучше, миллион раз косячил.

Шон снова пожал плечами.

– У него стресс, – сказал он, продолжая рассматривать арахис.

– Да у него вечно стресс.

– Говорил, что хочет снова сойтись с Дженной.

– Ох ни фига себе, – протянул я.

Дженна, бывшая Дека, с которой он недавно расстался, больная на всю голову школьная учительница несколькими годами старше нас, как-то в пабе положила под столом руку мне на бедро, а когда я изумленно уставился на нее, подмигнула и высунула язык.

– Во-во. Он ненавидит быть один. Говорит, что для первых свиданий староват, а все эти “Тиндеры” на дух не переносит, да и не хочет в сорок лет превратиться в унылого мудака из тех, кого зовут на вечеринки из жалости и сажают рядом с разведенкой, которая весь вечер ругает бывшего мужа.

– Ну а на меня-то зачем срываться, – сказал я. Как по мне, именно так Дек и кончит, но исключительно по собственной вине, и, если уж на то пошло, совершенно заслуженно.

Шон откинулся на спинку стула и посмотрел на меня не то с удивлением, не то с легким любопытством. Он всегда держался спокойно и отстраненно, как будто контролировал ситуацию чуть лучше, чем остальные, причем, казалось, без малейших усилий. Я всегда подозревал: причина в том, что мать Шона умерла, когда ему было четыре года, – факт, неизменно внушавший мне ужас, смущение и благоговейный трепет, – а может, дело было в его росте – такой верзила, как Шон, на любой пьянке оставался трезвее прочих.

Шон ничего не сказал, и я спросил:

– Чего молчишь? Ты теперь тоже считаешь меня сторонником политики Тэтчер или каким-нибудь подонком типа Фейгина?[3]

– Честно?

– Да. Честно.

Шон стряхнул в ладонь остатки арахисовых крошек и произнес:

– По-моему, это какой-то детский сад.

Я не понял, обижаться или нет: то ли Шон осуждает мою работу, то ли, наоборот, хочет меня успокоить – мол, фигня все это.

– В каком смысле?

– Фальшивые аккаунты в твиттере, – пояснил он. – Выдуманные враги. Устроил какую-то хрень у босса за спиной и надеешься, что тебе это сойдет с рук. В общем, детский сад.

На этот раз я и правда обиделся – пусть и несильно.

– Да пошел ты. Мало того, что Дек мне мозг вынес, так теперь еще и ты. Даже не начинай.

– Я и не собирался. Просто… – Он пожал плечами и допил пиво. – У меня через полгода свадьба, чувак. И в следующем году мы с Одри планируем завести ребенка. Меня твои выходки уже не цепляют, ты всю жизнь такой. – Тут я сдвинул брови, и Шон пояснил: – Сколько я тебя знаю, ты вечно выкидываешь что-нибудь в этом роде. Иногда попадаешься. Но всегда ухитряешься выкрутиться. Ничего нового, в общем.

– Нет. Нет. На этот раз… – Я размашисто рубанул воздух рукой и театрально прищелкнул пальцами – жест, который сам по себе законченное высказывание, но Шон смотрел на меня вопросительно. – На этот раз все иначе. Не так, как раньше. Это не то же самое. Совсем.

– И в чем отличие?

Меня задел его вопрос, я чувствовал, что разница есть, и со стороны Шона невеликодушно требовать, чтобы я объяснял это после стольких пинт.

– Забей. Я ничего не говорил.

– Я не собирался выносить тебе мозг. Я просто спросил.

Он не пошевелился, но лицо приняло какое-то новое, напряженное выражение, Шон не мигая впился в меня взглядом, словно ждал, что я скажу нечто важное, а меня отчего-то так и подмывало все ему объяснить – и о Мелиссе, и о том, что мне уже двадцать восемь, пора остепениться, устроиться в крупную фирму, даже признаться, что время от времени я представляю себе высокий георгианский особняк окнами на Дублинский залив (о чем даже не заикнулся бы при Деке и словом не обмолвился Мелиссе) и как мы с Мелиссой лежим, укрывшись кашемировым пледом, перед горящим камином, а на ковре двое-трое белокурых ребятишек возятся с золотистым ретривером. Пару лет назад от такой вот картинки я бы психанул, а теперь она мне нравилась.

Сейчас я вряд ли сумел бы описать Шону постигшие меня откровения, я бы даже слов таких не выговорил, но все же постарался.

– Ну ладно, – согласился я. – Ладно. Раньше и правда был детский сад, тут ты прав. Ради прикола, чтобы получить халявную пиццу или пощупать за сиськи Лару Малвени. Но мы уже не дети. Я это понимаю. Я отдаю себе в этом отчет. То есть мы не взрослые прям взрослые, но к этому все идет, – блин, кому я это рассказываю? Мы тут прикалывались над тобой, но если честно, вы с Одри молодцы. Вы будете… – Я сбился. Шум в баре нарастал, акустика не справлялась, и казалось, будто звуки доносятся сразу отовсюду, сливаясь в сбивчивый гул. – Ах да. Вот и эта хрень с Гопником случилась из-за этого. Точнее, ради этого все и затевалось. Теперь я ставлю перед собой большие цели. Это тебе не халявная пицца. Все всерьез. В этом и разница.

Я откинулся на спинку стула и с надеждой взглянул на Шона.

– Понял, – произнес он на полсекунды позже, чем следовало. – Что ж, разумно. Удачи, чувак. Надеюсь, все у тебя получится.

То ли у меня воображение разыгралось, то ли слишком уж шумно было в баре, но Шон произнес это как-то равнодушно, едва ли не с досадой, хотя почему? Он даже выглядел отстраненно, словно нарочно отошел на несколько шагов по длинному коридору, однако, возможно, дело было в том, что Шон уже набрался.

Меня взяла досада, неужели он не понимает, что вся эта хрень с Гопником помогла бы мне добиться цели. Успех выставки повысил бы мои шансы устроиться в крупную фирму, а следовательно, и купить нам с Мелиссой дом получше, ну и так далее и тому подобное, – но я не успел сообразить, как лучше объяснить это Шону, поскольку вернулся Дек с пивом.

– Знаешь, кто ты? – спросил он меня и ухитрился поставить стаканы на стол, расплескав лишь самую малость.

– Мудак он. – Шон бросил подставку на пролитое пиво. Минутное напряжение оставило его, он снова излучал привычное спокойствие и безмятежность. – Мы это уже выяснили.

– Нет, я его спрашиваю. Знаешь, кто ты?

Дек улыбался, но улыбка его блуждала, того и гляди исчезнет.

– Я лучший из людей, – ухмыльнулся я, откинулся на спинку стула и расставил ноги.

– Вот! – Дек победоносно ткнул в меня пальцем, будто каким-то образом взял надо мной верх. – О чем я и говорю. – Я промолчал, не стал допытываться, что именно он хотел сказать, Дек придвинул стул к столу, как если бы готовился к сражению, и спросил: – Как думаешь, что бы со мной было, если бы я на работе сделал такую хрень?

– Тебя бы вышвырнули с треском.

– Точно. И я бы звонил маме, просился пожить у родителей, пока не найду новую работу и не сниму квартиру. А тебя почему не выгнали?

Шон тяжело вздохнул и отпил добрую треть пинты. Мы оба знали, что в таком настроении Дек обычно цепляется ко мне, причем все агрессивнее и агрессивнее – вот тебе! вот тебе! вот тебе! – пока не выведет меня из равновесия или не напьется до такой степени, что мы погрузим его в такси, назовем адрес и сунем водителю деньги.

– Потому что я обаятельный, – ответил я, и это правда, обычно я всем нравлюсь, и это меня выручает, но сейчас речь была о другом, и я сказал так нарочно, чтобы позлить Дека. – А ты нет.

– Не-не-не. Знаешь почему? Потому что ты не снимаешь квартиру. Предки купили тебе жилье.

– Неправда. Они сделали первый взнос. А я выплачиваю ипотеку. И при чем тут…

– А если бы ты не возражал, они бы твою ипотеку выплатили за два месяца. Разве нет?

– Понятия не имею. Мне не нужно было…

– Еще как выплатили бы. У тебя мировые предки.

– Допустим. А даже если и выплатили бы, что с того?

– Вот… – И он, по-прежнему улыбаясь, снова ткнул в меня пальцем; улыбка его показалась бы мне дружеской, но я слишком хорошо знал Дека. – Потому-то босс и не выставил тебя за дверь. Ты не психовал. Не впадал в панику. Ты прекрасно знал – что бы ни случилось, у тебя все будет в шоколаде. Так и вышло.

– У меня все в шоколаде, как ты говоришь, потому что я извинился перед ним и рассказал, как именно намерен все исправить. И еще потому, что я хорошо выполняю свою работу и он не хочет меня терять.

– Ну прям как в школе. – Дека понесло, он подался ко мне через стол, позабыв о пиве. Шон достал телефон и принялся листать новости. – Как в тот раз, когда мы с тобой стащили парик с мистера Макмануса. Мы оба в этом участвовали. Поймали нас обоих. И обоих отвели к Армитеджу. Так? А что было потом?

Я закатил глаза. Признаться, я понятия не имел, помнил лишь, как мы, перегнувшись через перила, подцепили парик удочкой моего отца, как испуганно заблеял внизу Макманус, как мы, хохоча, удирали с париком, а что потом?..

– Ты даже не помнишь.

– Потому что мне плевать.

– Меня отстранили от занятий. На три дня. А тебя всего лишь в тот день оставили после уроков.

– Ты серьезно? – Я недоверчиво посмотрел на Дека. Меня все это уже достало, радужный шарик моего облегчения потихоньку сдувался, а мне-то казалось, что после такой недели я заслужил хотя бы один спокойный вечер. – Это было четырнадцать лет назад. И ты до сих пор паришься из-за этого?

Дек погрозил мне пальцем, покачал головой.

– Да не в этом дело. А в том, что тебя чуть-чуть поругали, а мне вломили по полной, еще бы, я ведь учился за казенный счет. Нет, ты слушай, я с тобой разговариваю! – рявкнул он, когда я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. – Я не утверждаю, что Армитедж поступил как козел. Я лишь хочу сказать, что я шел в его кабинет и с ужасом думал, что меня исключат, отправят в сраную муниципальную школу. Зато ты прекрасно знал, что даже если тебя выгонят, папочка с мамочкой найдут тебе другую хорошую школу. Вот и вся разница.

Он почти кричал. Брюнетка потеряла ко мне интерес, слишком уж накалилась атмосфера за нашим столиком, нафиг ей эти заморочки, и тут я с ней был согласен.

– Так кто ты такой? – не унимался Дек.

– Я уже не понимаю, о чем ты.

– Ну хватит, – буркнул Шон, не отрывая глаз от телефона. – Задолбали.

– Ты везучий пиздюк, вот и все, – сказал Дек. – Всего-навсего везучий пиздюк.

Я придумывал остроумный ответ, но тут вдруг меня охватил непреодолимый восторг, точно мощный поток теплого воздуха, и я осознал: Дек прав, он сказал сущую правду, тут не злиться, а радоваться надо. Я впервые за все эти дни вздохнул глубоко и рассмеялся.

– Да, – произнес я. – Так и есть. Я везучий пиздюк.

Но Дек на этом не успокоился, он впился в меня взглядом, соображая, как бы еще поддеть.

– Аминь, – проговорил Шон, отложил телефон и поднял бокал с пивом: – За везучих пиздюков и за обычных пиздюков, – и качнул бокалом в сторону Дека.

Я засмеялся, чокнулся с Шоном, спустя мгновение Дек расхохотался громче всех, чокнулся с нами пивом, и мы снова принялись спорить, куда ехать в отпуск.

А вот звать их в гости мне расхотелось. Дек в таком состоянии непредсказуем и агрессивен, и хотя устроить скандал ему вряд ли хватит смелости, но настроение продолжать у меня пропало. Да и положение мое пока оставалось шатким, непрочным, ткни – и снова все рухнет. Хотелось валяться на диване, курить травку и кайфовать, растекаясь хихикающей лужей, а не следить за тем, как Дек нарезает круги по моей гостиной, выискивая, что бы еще использовать вместо кеглей в импровизированном боулинге, и стараться не смотреть на хрупкие предметы, чтобы он не заметил. В глубине души я все еще злился на него, в двадцать восемь лет пора бы уже перерасти дуракцие детские обиды, и если бы Дек сумел это сделать, мы бы сейчас втроем отправились ко мне домой.

Остаток вечера в пабе как в тумане. Следующее мало-мальски отчетливое воспоминание – как мы с парнями прощаемся у закрывающегося паба, шумные группки посетителей обсуждают, куда ехать дальше, наклоняются к зажигалкам, девицы пошатываются на каблуках, мимо проплывают светящиеся желтые шашки такси. “Послушай, – с архисосредоточенной пьяной искренностью говорит мне Дек, – нет, ты послушай. Шутки в сторону. Я очень рад, что у тебя все получилось. Правда. Ты хороший человек. Тоби, серьезно, я так рад, что у тебя…” – он распинался бы до бесконечности, но Шон махнул таксисту, усадил Дека в машину, придерживая за плечи, кивнул, помахал мне рукой и направился к Портобелло и Одри.

Я тоже мог бы взять такси, но стояла чудесная ночь, безветренная, прохладная, мягкая и спокойная, обещавшая настоящее весеннее утро. Я был пьян, но еще держался на ногах, а до дома было меньше получаса ходу. Вдобавок я зверски проголодался, хотелось купить навынос здоровенную порцию чего-нибудь острого и жгучего. Я застегнул пальто и двинулся в путь.

В верхнем конце Графтон-стрит жонглер играл с пламенем, его окружала горстка зрителей, раззадоренные, они ритмично хлопали, что-то неразборчиво орали пьяными голосами, то ли подбадривая, то ли пытаясь отвлечь. Свернувшийся калачиком на пороге дома бомж дрожал от холода в синем спальном мешке. Я на ходу набрал номер Мелиссы: она не ложится, пока мы не созвонимся, чтобы пожелать друг другу спокойной ночи, и мне не хотелось ее задерживать, а до дома я не дотерпел бы.

– Я по тебе соскучился, – проговорил я, когда она взяла трубку. – Ты чудо.

Она рассмеялась.

– Ты тоже. Где ты?

Услышав ее голос, я сильнее прижал трубку к уху.

– В Стивенс-Грин. Посидели с парнями “У Хогана”. Теперь вот иду домой и думаю о том, что ты чудо.[4]

– Так приходи.

– Не могу. Я напился.

– Мне все равно.

– Нет. Буду вонять перегаром, храпеть тебе в ухо, и ты тут же уйдешь от меня к какому-нибудь красноречивому миллиардеру, который, вернувшись из паба, очищает кровь в специальной капсуле.

– Я не знаю никаких красноречивых миллиардеров. Честное слово.

– Еще как знаешь. Они всегда где-нибудь поблизости. Просто пока затаились и ждут удобного случая. Как комары.

Она снова рассмеялась. От ее смеха мне стало тепло. Я, в общем-то, и не думал, что она будет дуться или вовсе откажется со мной разговаривать из-за того, что я не уделяю ей внимания, но ее добродушная отзывчивость лишний раз напомнила: Дек прав, мне чертовски повезло. Помню, как с изумленным ужасом и ощущением легкого превосходства выслушивал его рассказы о душераздирающих драмах с бывшими – то сами где-нибудь закроются, то запирают друг друга в разных невероятных местах, и все это с криками, слезами, мольбами, Мелисса так никогда не сделала бы.

– Можно я приду завтра? Когда снова стану похож на человека.

– Ну конечно! Если будет хорошая погода, устроим пикник в саду, заснем на солнышке и будем вместе храпеть.

– Ты не храпишь. Ты тихонько урчишь.

– Фу. Мило, ничего не скажешь.

– Именно, это и правда мило. И ты милая. Я уже говорил, что ты чудо?

– Ты пьян, дурачок.

– А я и не скрываю.

На самом же деле мне не хотелось идти к Мелиссе – или, точнее, очень хотелось, но я все равно не пошел бы, потому что с пьяных глаз вполне мог разболтать ей про Гопника. Я не боялся, что она меня из-за этого бросит или ударится в какие-нибудь крайности, но Мелисса огорчилась бы, а я старался ее не огорчать, если была такая возможность.

И тем не менее я безумно тосковал по ней и никак не мог наговориться.

– Кстати, кто купил кресло?

– Ох, Тоби, ты бы их видел! Обоим за сорок, одеты как яхтсмены, она в тельняшке, словом, я никогда не догадалась бы, думала, максимум купят какое-нибудь одеялко, и то не слишком яркое, они же буквально вцепились в это кресло. Наверное, оно им что-то напомнило, они без конца переглядывались, смеялись, минут пять решали, куда его поставят, а потом сказали – плевать, даже если оно не впишется в интерьер, они просто обязаны его купить. Люблю непредсказуемых людей.

– Надо будет завтра отпраздновать. Я куплю просекко.

– Давай! Такое, как в прошлый раз… – Она нечаянно зевнула. – Ой, это не потому что мне надоело с тобой разговаривать, просто…

– Поздно уже. Не надо было ждать моего звонка.

– Да ладно, мне нравится желать тебе спокойной ночи.

– И мне. А теперь ложись. Я тебя люблю.

– И я тебя. Спокойной ночи. – Она послала мне поцелуй.

– Спокойной ночи.

Я раз за разом возвращаюсь к этой ошибке – хотя почему ошибке? Что плохого в том, чтобы выпить пива в пятницу вечером после напряженной недели, что плохого в том, чтобы казаться любимой девушке лучше, чем ты есть? – к этому решению я постоянно возвращаюсь, снова и снова нервно его тереблю, словно можно оторвать да выбросить: минус один бокал виски с друзьями, минус одна пинта пива, плюс сэндвич на работе, пока перетряхивал программу выставки, и я был бы трезвее, решился бы пойти к Мелиссе. Я так много думаю о том, как все могло бы сложиться, что представляю поминутно: вот она открывает дверь, я подхватываю ее на руки и кружу: “Поздравляю! Я знал, что у тебя получится!” – вот она свернулась калачиком в постели и тихо дышит, ее волосы щекочут мне подбородок; в субботу – ленивый поздний завтрак в нашем любимом кафе, прогулка вдоль канала, чтобы полюбоваться на лебедей, мы держимся за руки, Мелисса качает их. Я так отчаянно по этому тоскую, словно это не мечты, а реальная вещь, которую я умудрился потерять и которую вполне возможно отыскать и спрятать в надежном месте, надо только знать, как это сделать.

– Ты не повесил трубку.

– Ты тоже.

– Спокойной ночи. Спи крепко.

– Спокойной ночи. Пока-пока. – И много-много поцелуев.

Безмолвная Бэггот-стрит была почти пустынна, длинные ряды высоких георгианских домов, сказочные завитки старинных кованых уличных фонарей. Сзади послышалось ритмичное шуршание велосипедных шин, мимо проехал высокий парень в мягкой фетровой шляпе, сидел он очень прямо, руки скрестил на груди. В дверях целовалась парочка – прямые зеленые волосы ниспадают плавно, всклокоченные сиреневые торчат во все стороны. Кажется, где-то по дороге я купил индийской еды, хотя понятия не имею, где именно, вокруг витали запахи фенхеля и кориандра, отчего я изошел слюной. Было тепло, улица казалась слишком широкой, незнакомой, полной странного зашифрованного очарования. На газоне между проезжими полосами бородатый старик в кепке шаркал ногами меж высоких деревьев, точно в танце, размахивал руками с растопыренными пальцами. По другой стороне улицы стремительно шла девушка в вихрившемся вокруг щиколоток черном пальто и не отрываясь смотрела на мерцающий бледно-голубой экран телефона, как если бы то была сказочная драгоценность. Мутные веерные оконца над дверями, из маленького окна наверху льется золотистый свет. Темная вода под мостом через канал, бурная и блестящая.

Должно быть, домой я добрался без происшествий, хотя откуда мне знать, откуда мне было знать, что творилось вне моего поля зрения, кто следил за мной из подъезда, чтo явилось из мрака и неслышно следовало за мной по пятам? Во всяком случае, по пути домой я не заметил ничего, что встревожило бы меня. Должно быть, я съел то индийское блюдо, должно быть, посмотрел что-нибудь на “Нетфликсе” (но не слишком ли я был пьян, чтобы следить за сюжетом?), а то и поиграл в “Иксбокс”, что, впрочем, маловероятно – за последние несколько дней приставка до смерти мне надоела. Должно быть, я забыл включить сигнализацию – хоть и живу на первом этаже, но обычно не заморачиваюсь и включаю ее через раз, поскольку стекло в кухонном окне чуть отстает, и если ветер в нашу сторону, то принимается дребезжать, и сигнализация заходится истерическим визгом, да и район у нас не особо криминальный. В какой-то момент я, должно быть, переоделся в пижаму, лег в постель и забылся мирным пьяным сном.

Что-то меня разбудило. Я даже не сразу понял, что именно, но ясно помню звук, негромкий треск, однако не уверен, слышал его во сне (высокий чернокожий парень с дредами и доской для серфинга, смеясь, отказывался сказать мне что-то, что мне нужно было знать) или наяву. В спальне было темно, сквозь занавески пробивался слабый свет уличных фонарей. Я лежал тихо, не до конца выбравшись из паутины сна, и прислушивался.

Сперва я ничего не услышал. Потом кто-то с тихим стуком не то открыл, не то закрыл ящик в гостиной, по другую сторону стены.

Сначала я подумал, что это кто-то из парней, Дек пробрался ко мне, чтобы отомстить за шутки про пересадку волос, как-то раз в колледже мы с Шоном прижались голыми задницами к окну его спальни и разбудили его, но у Дека нет ключей, запасные только у моих родителей, может, нежданно-негаданно решили ко мне нагрянуть, однако они потерпели бы до утра, а может, Мелисса так сильно по мне соскучилась? – нет, она не любит ночью ходить в одиночку по улице, и все это время какая-то животная часть меня знала правду; я рывком сел в кровати, сердце отстукивало мрачный нарастающий ритм.

Короткий шепоток за стеной. В щели под дверью спальни скользнул тусклый луч фонарика.

На тумбочке у кровати стоял подсвечник, который Мелисса несколько месяцев назад принесла из своего магазина, изящная штуковина, похожая на черные кованые ограды у старых дублинских домов, – элегантные бутоны ирисов тянутся к витому основанию, посередине заостренный стерженек, на который крепится свеча (оплывший восковой огарок, вечер в постели с вином и Ниной Симон). Как поднялся с кровати, не помню, но я стоял на ногах, крепко сжимал обеими руками подсвечник, ощущая его тяжесть, и медленно, на ощупь пробирался к двери спальни. Я чувствовал себя идиотом, ведь явно ничего страшного не произошло, только перепугаю бедняжку Мелиссу, или Дек всю жизнь будет мне припоминать…

Дверь в гостиную была приоткрыта, в темноте блуждал дрожащий луч фонарика. Я распахнул дверь ударом подсвечника, шлепнул ладонью по выключателю, и комнату залил яркий свет, так что я даже на миг зажмурился, ослепленный.

Моя гостиная, на журнальном столике оставшаяся с утра чашка из-под кофе, на полу под выдвинутыми ящиками валяются бумаги, двое мужчин в спортивных костюмах, вороты курток натянуты до носа, бейсболки надвинуты на лоб, оба застыли на полужесте, уставясь на меня. Один, тот, что стоял лицом к распахнутой стеклянной двери в сад, сгорбился неуклюже над моим ноутбуком, второй тянулся к настенному креплению за телевизором, в руке он держал фонарь. Оба выглядели вопиюще-неуместно, карикатурно, нелепо, точно аляповатый коллаж в фотошопе.

Когда первое изумление прошло, я завопил: “Пошли вон!” От возмущения меня подбросило, как на ракетном топливе, никогда я еще не чувствовал ничего подобного, подумать только, с какой откровенно-беспечной наглостью эти два подонка ворвались ко мне в дом! Вон! Пошли отсюда! Вон!

Затем я осознал, что они вовсе не собираются убегать, и понеслось: не помню, кто первый двинулся с места, но вдруг чувак с фонариком бросился на меня, а я на него. Кажется, мне удалось крепко врезать ему по башке подсвечником, хотя бы разок, я налетел на него, мы оба потеряли равновесие и вцепились друг в друга, чтобы не упасть. От него воняло немытым телом и почему-то молоком – я до сих пор, учуяв этот душок где-нибудь в магазине, с трудом сдерживаю рвотный позыв, даже не успевая сообразить, отчего меня вдруг затошнило. Он оказался сильнее, чем я думал, жилистый, юркий, перехватил мою руку с подсвечником, так что размахнуться я не мог и остервенело тыкал его подсвечником в живот, но удары получались слабые, не хватало места, чтобы дать ему как следует, слишком близко мы, пошатываясь, стояли друг к другу. Он ткнул пальцем мне в глаз, я вскрикнул, мне тут же вмазали в челюсть, перед глазами вспыхнули бело-голубые пятна света, и я упал.

Я плашмя рухнул на пол. Из носа и глаз текло, во рту собиралась кровь, я сплюнул, язык горел огнем. Кто-то крикнул мудила!, я привстал на локтях, оттолкнулся ногами, думаешь, ты такой умный, оперся рукой на диван, пытаясь встать, и…

Тут меня пнули в живот. Я тебя разорву, мне удалось откатиться, сотрясаясь от мучительных рвотных спазмов, но меня все равно били ногами, теперь уже в бок, методично и крепко. Меня терзала даже не боль, нет, а кое-что похуже – омерзительное, разрывающее чувство неправильности происходящего. Я задыхался. С чудовищной бесстрастной ясностью я понимал, что могу умереть, что если они не остановятся сию же минуту, то будет поздно, но никак не получалось отдышаться и сообщить им эту невыносимо важную вещь.

Я перевернулся на живот, попытался уползти, беспомощно цепляясь пальцами за пол. Меня пнули в задницу, и я уткнулся лицом в ковер – раз, другой, третий. Раздался пронзительный, возбужденный, ликующий смех.

Откуда-то донеслось:

кто-то еще…

Не, иначе они бы…

Проверь. Девушка…

Опять смех, этот смех, со свежей силой.

Ваще, чувак.

Я не помнил, здесь ли Мелисса. Охваченный новым страхом, я попытался оттолкнуться и встать, но не сумел, руки висели плетьми, кровь, сопли и ворс ковра мешали дышать. Удары прекратились, и я от облегчения окончательно лишился сил.

Кто-то скребется, пыхтит от натуги. Подсвечник закатился под перевернутый стул. Я уже не думал до него дотянуться, но при виде этого подсвечника деталь разрозненной мозаики в моем мозгу встала на место, спокойной ночи, спи крепко, Мелисса у себя дома, в безопасности, слава богу, – свет режет глаза. Что-то с грохотом летит на пол, опять и опять. Зеленый геометрический узор на занавесках вытянулся вверх под непривычным углом, тускнеет, становится ярче и снова тускнеет…

Ну всё

…что-нибудь…

…нахуй. Пошли

Погоди, чё он там?

Приближается темное пятно. Резкий удар по ребрам, я скорчился, зашелся кашлем, схватился за живот, глупо надеясь закрыться от следующего удара, но его не последовало. Вместо этого показалась рука в перчатке, обхватила подсвечник и, не успел я, борясь с головокружением, подумать, зачем он им понадобился, как последовал мощный беззвучный взрыв, у меня в глазах потемнело, и всё исчезло, всё.

Не знаю, сколько я провалялся без сознания. Всё, что было дальше, распадается на отдельные фрагменты, яркие и прозрачные, точно слайды, никак не связанные друг с другом, а между ними чернота и резкий щелчок, с которым один кадр меняют на другой.

Шершавый ковер у моего лица, боль во всем теле, боль немыслимая, невероятная, но почему-то мне кажется, что это неважно и вообще не имеет ко мне отношения, больше всего меня пугает то, что я ослеп, совершенно, я не…

щелк

пытаюсь подняться с пола, но руки дрожат, как у эпилептика, разъезжаются, утыкаюсь лицом в ковер

щелк

дикие красные мазки и брызги на белом, сильный металлический запах крови

щелк

на четвереньках, блюю, теплая жижа течет мне на пальцы

щелк

зазубренные куски синего фарфора, разбросанные по полу (потом-то я догадался, что это, скорее всего, были осколки чашки из-под кофе, но тогда мозги работали иначе, ничто не имело ни смысла, ни сути, ничего не было понятно, кроме)

щелк

ползу по бескрайнему полю обломков, которые смещаются, хрустят, колени скользят, периферия поля зрения вскипает

щелк

пульсирующий коридор тянется на мили, коричневый, бежевый. Далеко-далеко, в самом его конце, мелькает что-то белое

держусь за стену, ковыляю вперед, пошатываясь, словно у меня разболтались все суставы. Откуда-то доносится жуткое карканье, ритмичное, безличное, я отчаянно пытаюсь прибавить шагу, убраться прочь, пока на меня не напали, но никак не могу вырваться из кошмарной замедленной съемки, а карканье звенит в ушах, за спиной, вокруг меня (теперь-то я, разумеется, понимаю, что это было собственное мое дыхание, но тогда… и т. д. и т. п.)

щелк

коричневое дерево, дверь. Скребусь в нее, царапаю ногтями, хриплый стон никак не превращается в слова

щелк

мужской голос что-то настойчиво спрашивает, искаженное ужасом женское лицо, широко открытый рот, стеганый розовый халат, нога моя разжижается, снова с грохотом накатывает слепота, и я исчезаю

2

Далее последовал долгий – около двух суток, если я правильно восстановил в памяти последовательность событий, – период бессмыслицы. Отрезки времени, когда я валялся без сознания, представляли собой глубокие черные провалы, и вряд ли я узнаю, чтo тогда происходило. Я как-то раз спросил у матери, но она побледнела, поджала губы и сказала: “У меня нет сил об этом говорить”, тем все и кончилось.

Постепенно я стал на время приходить в себя, но и тогда воспоминания мои оставались разрозненными, обрывочными. Неизвестные рявкают на меня, что-то хотят; порой я пытаюсь сделать то, что от меня требуют, – мне запомнилось сожми мою руку и открой глаза – лишь бы от меня отвязались, иногда же игнорирую просьбы, и меня в конце концов оставляют в покое. Мама сидела, ссутулясь, на пластиковом стуле, серебристо-белые волосы растрепались, зеленый кардиган съехал с плеча. Выглядела она ужасно, мне так хотелось обнять ее, уверить, что все образуется, незачем накручивать себя по пустякам, подумаешь, спрыгнул с дерева в саду у бабушки с дедушкой и сломал ногу, хотелось рассмешить маму, чтобы худенькие напряженные плечи ее расслабились, но сил у меня хватило лишь на то, чтобы неловко захрипеть, отчего мама подскочила, бросилась ко мне, раскрыв рот, Тоби, милый, ты… – а дальше снова чернота. Моя рука, с жутковатым громоздким приспособлением с иглой, трубки и повязки, впившиеся в мою плоть, точно гротескный паразит. Отец прислонился к стене, небритый, с мешками под глазами, и дул в бумажный стаканчик. Перед ним расхаживал туда-сюда какой-то муругий зверь, длинный, мускулистый, похожий на красного волка или шакала, но у меня никак не получалось сосредоточиться и разглядеть его хорошенько; отец его словно и не замечал, я подумывал его предупредить, но это показалось мне глупостью, ведь, скорее всего, он сам и привел этого зверя, чтобы поднять мне настроение, чем зверь пока что не занимался, но, может быть, потом запрыгнет ко мне на кровать, свернется калачиком и поможет унять боль… Боль была такой сильной, что казалось, будто она разлита в воздухе и нужно научиться принимать ее как должное, поскольку она была всегда и никуда не денется. Однако не это запомнилось мне живее всего из первых двух суток, не боль, но ощущение, что меня словно бы планомерно рвут на куски, и тело, и сознание, легко, точно мокрую салфетку, и я не в силах этому помешать.

Когда же части меня заново соединились в целое, наугад, не пойми насколько и в каком виде, стояла ночь. Я лежал на спине на неудобной койке в незнакомом помещении, часть которого была отгорожена длинной выцветшей занавеской. Меня мучил сильный жар. Губы запеклись, рот изнутри, казалось, обложили сухой глиной. Одна рука была привязана к трубке, уходившей куда-то вверх, во мрак. Жалюзи на окне прерывисто щелкали от сквозняка, методично и тихо пищала аппаратура.

Постепенно до меня дошло, что я, скорее всего, нахожусь в больнице. И это радовало, учитывая, как мне было больно. Болело практически везде. Эпицентром была тугая точка в правом виске, там непрерывно билась какая-то жуткая темная жидкость, того и гляди лопнет, так что я боялся даже прикоснуться к этому месту.

Приступы дикого ужаса, начавшись раз, не прекращались. Сердце так колотилось, что я опасался инфаркта, задыхался, как бегун, с каждым вдохом левый бок пронзала боль, отчего ужас лишь усиливался. Я понимал, что где-то тут должна быть тревожная кнопка, но не решался вызвать медсестру: вдруг она даст мне что-то такое, от чего я потеряю сознание и уже не приду в себя?

Долго-долго я лежал неподвижно, сжимая простыню и стараясь не заорать. Сквозь щели в жалюзи пробивались тонкие полоски серого света. За занавеской тихо и жутко плакала женщина.

Страх мой основывался на том, что я понятия не имел, как здесь оказался. Помнил, как был “У Хогана” с Шоном и Деком, как шел потом домой, по телефону слал поцелуи Мелиссе – или это было в другой раз? – а после ничего. И если меня пытались убить, – а явно так и было, причем убийцам почти это удалось, – то что мешает им явиться за мной в больницу, что мешает им притаиться за занавеской? Слабый, измученный болью, дрожащий, утыканный трубками и бог знает чем еще, я вряд ли сумею одолеть безжалостного непреклонного убийцу, – жалюзи щелкнули, и от ужаса я едва не вскочил с кровати.

Не знаю, сколько я так пролежал, отчаянно и упрямо вылавливая зазубренные осколки воспоминаний. Женщина на соседней койке плакала не переставая, но меня это даже успокаивало, пока она не замолчит, я могу не бояться, что кто-то проберется в палату и спрячется за занавеской. Я и сам едва не разрыдался, когда наконец в сознании всплыла картина: моя гостиная, внезапно вспыхнул свет, двое мужчин замерли и уставились на меня.

Как ни странно, меня охватило огромное облегчение. Меня избили грабители, это могло случиться с кем угодно, теперь все в прошлом, мне ничего не угрожает, вряд ли они выследят меня и явятся в больницу, чтобы меня прикончить. Мне остается лишь лежать да поправляться.

Сердцебиение понемногу успокоилось. Кажется, я даже улыбнулся в темноте, несмотря ни на что. До такой степени я был убежден, понимаете ли, так блаженно и так бесконечно верил, что худшее позади.

Утром ко мне заглянул врач. Я более-менее пришел в себя – шум в коридоре нарастал, бодрые голоса, шаги, зловещий грохот каталок, – однако по бившему в окно тусклому свету, от которого раскалывалась голова, я понял, что еще рано. Кто-то выговаривал женщине на койке за занавеской сдержанным, подчеркнуто-уверенным тоном, каким обычно успокаивают раскапризившегося двухлетку: “Вам придется признать, что мы действовали в соответствии с современными клиническими рекомендациями”.

Должно быть, я издал какой-то звук, потому что сбоку от меня послышался шорох и кто-то негромко произнес:

– Тоби.

Я вздрогнул, и это движение отдалось болью во всем теле. Сидевший на стуле отец, взъерошенный, с красными глазами, подался ко мне:

– Тоби, это я. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – едва ворочая языком, выговорил я. На самом деле проснулся я уже не в таком умиротворенном расположении духа. Неожиданно оказалось, что все тело болит еще сильнее, чем накануне, а я ведь должен был поправляться, и оттого, что, возможно, не все так просто, в глубине души снова заскреблась-зашебуршилась паника. Набравшись смелости, я осторожно коснулся двумя пальцами правого виска, но тот оказался плотно забинтован, так что узнать я ничего не узнал, а вот боль усилилась на порядок.

– Хочешь чего-нибудь? Воды?

Мне хотелось разве что прикрыть чем-нибудь глаза. Я пытался собраться с мыслями и попросить об этом, как вдруг край занавески отодвинули.

– Доброе утро. – Доктор высунул голову из-за занавески. – Как вы себя чувствуете?

– А, – я попытался сесть и поморщился, – нормально. – Язык с одной стороны саднил и так распух, что казался в два раза толще. Слова мои прозвучали так, как если бы их произнес плохой актер, игравший инвалида.

– Вы в состоянии разговаривать?

– Угу. Да. – На самом деле нет, но мне срочно нужно было выяснить, что за хрень со мной творится.

– Что ж, это серьезный прогресс, – заметил врач, задернул за собой занавеску и кивнул моему отцу. – Давайте я вам помогу. – Он что-то покрутил, и изголовье моей кровати с недовольным сипением приподнялось, так что я принял полулежачее положение. – Так нормально?

От движения у меня все поплыло перед глазами, словно я ухнул вниз на карусели.

– Хорошо, – ответил я. – Спасибо.

– Отлично, отлично.

Доктор был молод, на несколько лет старше меня, высокий, с залысинами и добродушным круглым лицом.

– Я доктор Куган. (Или Криган, или Дагган, или как-то вообще иначе, не разобрал.) Можете мне сказать, как вас зовут?

Меня встревожило то, что он спрашивает так, будто я могу этого не знать. И меня снова охватил вихрь хаоса, чей-то громкий голос рявкнул в ухо, яркий свет прыгал, качался, тело сотрясали рвотные позывы.

– Тоби Хеннесси.

– Угу. – Он придвинул к койке стул и сел. В руках у доктора была загадочного вида стопка бумаги – я так понял, моя карта, что бы это ни значило.

– Вы знаете, какой сейчас месяц?

– Апрель.

– Верно. Вы знаете, где вы?

– В больнице.

– И снова правильно. – Он что-то отметил в карте. – Как вы себя чувствуете?

– Нормально. Только больно.

Он поднял глаза:

– Что болит?

– Голова раскалывается. – И это еще слабо сказано, голова болела просто адски, казалось, мозг вздрагивает с каждым стуком сердца, но я испугался, что доктор пойдет за обезболивающим и так мне ничего и не объяснит. – Еще лицо болит. И бок. И… – Я не сумел подобрать медицинский термин для верхней части задницы, я знал, что это место как-то называется, но вот как именно, забыл. – Вот тут, – указал я и невольно застонал.

Доктор кивнул. Глаза у него были маленькие, ясные, пустые, как у куклы.

– Да. У вас трещина в копчике и в четырех ребрах. Тут мы бессильны вам помочь, все заживет само без серьезных последствий, не о чем беспокоиться. И разумеется, я вам дам обезболивающие. – Он протянул мне палец: – Можете сжать мой палец?

Я сжал. Палец у него был длинный, пухловатый, очень сухой, но сам жест показался мне чересчур интимным, а оттого неприятным.

– Так. А другой рукой?

Я повторил другой рукой. И без медицинского образования почувствовал разницу: правая рука функционировала как обычно, а вот левая была ватная, как спросонья, и это привело меня в ужас. Я стиснул палец слабо, точно ребенок.

Я уставился на доктора – он, конечно, заметил, но виду не подал.

– Очень хорошо. – Он снова что-то черкнул в карте. – Можно?

Доктор указывал на одеяло.

– Конечно, – смущенно ответил я, понятия не имея, что он намерен делать. Отец молча наблюдал за происходящим, облокотясь на колени и сложив руки домиком у лица.

Доктор ловко откинул одеяло, открыл мои голые ноги (в жутких синяках) и завернувшийся подол застиранной больничной рубахи в веселеньких синих ромбиках, некогда белой, теперь посеревшей. Потом прижал ладонь к моей ступне и попросил:

– Надавите подошвой мне на руку.

Согнуть, вытянуть, другую ногу, и тут левая слабее правой, хотя и не как рука, разница меньше, – отчего-то было ужасно неловко, что меня обнажили и так квалифицированно-безлично ощупывают. Точно мое тело – огромный кусок мяса без души. Я едва удержался, чтобы не отдернуть ногу.

– Хорошо, – заключил он. – Теперь я буду давить вам на ногу, а вы попытайтесь ее поднять. Поняли?

Он расправил на мне рубаху и положил ладонь на бедро.

– Погодите, – выпалил я, – что со мной?

Я думал, доктор осадит меня, как женщину на соседней койке, но, видимо, та истеричка просто его достала, потому что он убрал руку с моей ноги и опустился на стул.

– На вас напали, – мягко ответил он. – Вы что-нибудь помните?

– Да. Не все, разумеется… то есть я не это хотел сказать. У меня… – Я никак не мог подобрать слово. – Мне разбили голову? Или что?

– Вас ударили по голове минимум дважды. Один раз, скорее всего кулаком, вот сюда, – доктор указал на левую сторону подбородка, – а другой, тяжелым острым предметом, вот сюда. – Та самая точка в правом виске. Отец тяжело вздохнул. – У вас было сотрясение мозга, но не опасное. И перелом костей черепа, спровоцировавший эпидуральную гематому, то есть кровотечение из лопнувшего сосуда между черепом и внешней оболочкой мозга. Не волнуйтесь, – я толком не слушал, а тут, должно быть, округлил глаза, поскольку доктор ободряюще поднял руку, – как только вас привезли, мы сразу же вас прооперировали. Просверлили отверстие в черепе и удалили скопившуюся кровь, чтобы убрать давление на мозг. Вам невероятно повезло.

В первую секунду мне показалось, что заявлять такое человеку в моем положении просто возмутительно, но рассудок тут же ухватился за утешительную мысль: да, мне повезло, очень повезло, в конце концов, он же врач, знает, о чем говорит, и незачем уподобляться плаксе с соседней койки.

– Наверное, – сказал я.

– Исключительно повезло. После нападения у вас случился так называемый светлый промежуток, при подобных травмах это бывает часто. По нашим прикидкам, вы пробыли без сознания чуть больше часа, из-за сотрясения мозга, но потом очнулись, сумели позвать на помощь и лишь после этого снова потеряли сознание, так? – вопросительно прищурился доктор.[5]

– Наверное, – замявшись, повторил я. Не помню, чтобы звал на помощь. Я вообще ничего толком не помнил, лишь бурные темные вспышки, из-за которых и вспоминать не хотелось.

– Вам очень повезло. – Доктор подался ко мне, словно желал убедиться, что я осознаю серьезность происходящего. – Не позови вы на помощь, и без медицинского вмешательства такая гематома через час наверняка привела бы к летальному исходу. – Я недоуменно смотрел на него, не понимая, как реагировать, и врач пояснил: – Вы чуть не погибли.

– А… – спустя мгновение сказал я. – Как-то не подумал.

Мы так и смотрели друг на друга. Казалось, он чего-то ждет от меня, хотя я и не знал, чего именно. Женщина на соседней койке снова расплакалась.

– И что теперь? – произнес я, стараясь подавить испуганную дрожь в голосе. – В смысле, как быть с рукой. И с ногой. Они когда-нибудь… Когда они…

– Об этом пока говорить рано, – отрезал доктор, отводя взгляд, и снова принялся делать пометки в карте, отчего моя паника усилилась. – Вас осмотрит невропатолог…

– Я просто хочу знать… – Тут я снова сбился, не сумев подобрать слова, и испугался, что вот сейчас-то он и осадит меня, как малыша, мол, сколько можно спрашивать, веди себя как следует.

– Мы понимаем, что вы не можете дать гарантий, – негромко, но твердо проговорил отец. – Но хотелось бы в общих чертах представлять, чего ожидать.

Помедлив, доктор кивнул и сложил руки поверх моей карты.

– Подобные травмы чреваты последствиями. В вашем случае они незначительны, хотя на основе беглого осмотра я не могу сказать ничего определенного. Нередки осложнения в виде судорог, так что будьте бдительны, однако со временем они проходят сами собой. Мы направим вас к физиотерапевту разрабатывать левую сторону тела, если же у вас возникнут трудности с концентрацией внимания, поможет эрготерапия.

Врач говорил об этом так буднично и убедительно, что я даже кивал, словно все перечисленное – судороги, эрготерапия и прочая мелодраматическая чепуха из медицинских сериалов, не имеющих ни малейшего отношения к моей жизни, – было абсолютно нормально. Пока что лишь крохотная периферийная часть меня осознавала с головокружительной тошнотой, что теперь это и есть моя настоящая жизнь.

– Будем ожидать, что в течение полугода наступит значительное улучшение, но в целом процесс может занять и два года. Невропатолог непременно…

Он говорил и говорил, на меня же вдруг нахлынула усталость. Лицо доктора раздвоилось, расплылось перед глазами, голос превратился в далекое бессмысленное бормотание. Я хотел сказать, что мне нужно обезболивающее, и чем скорее, тем лучше, но не было сил произнести ни слова, и скоро боль утянула меня в мутный зыбкий сон.

Прошло почти две недели с того дня, как я очутился в больнице. Не так уж плохо, учитывая все обстоятельства. К счастью, после беседы с врачом меня (машинально пробормотав извинения – мол, больница переполнена) вечером перевели в отдельную палату, а то истеричка на соседней койке достала своими бесконечными рыданиями, мне ее вой уже сниться начал. Новая палата оказалась просторной, светлой и тихой, и я мысленно похлопал себя по плечу за то, что позаботился купить хорошую страховку, – правда, я думал, что она мне пригодится еще очень не скоро. Я много спал, а когда просыпался, рядом всегда кто-нибудь сидел; формально часы посещения были ограничены дневным временем да коротким отрезком вечером, но, похоже, медсестры закрывали глаза на внеурочных посетителей в отдельных палатах. Днем это обычно была мать, едва узнав о случившемся, она забросила работу и спихнула свою нагрузку на коллег с кафедры (мама преподает в Тринити-колледже историю XVIII века). Она постоянно что-нибудь мне приносила – то вентилятор, потому что в палате стояла адская жара, то воду в бутылках, то сок, то энергетики, чтобы у меня не было обезвоживания, открытки, букеты тюльпанов, кукурузные чипсы с сыром, которые я любил в детстве (и от которых теперь нестерпимо воняло блевотиной), записки от тетушек и дядюшек, горы самых разных книг, игральные карты и хипстерский кубик Рубика из “Лего”. Почти ни к чему из этого я не прикасался, за считаные дни палата обросла хламом, приняв неухоженный вид, – казалось, будто все эти разрозненные предметы в ней самозарождаются и в один прекрасный день медсестра обнаружит меня погребенным под кучей кексов, наверху которой торчит аккордеон.

С мамой мы всегда ладили. Она умная, резкая, с юмором, остро чувствует прекрасное, умеет быть счастливой и заражает своим жизнелюбием остальных, – словом, даже не будь мы родственниками, я все равно любил бы ее. Даже когда подростком на меня нападало желание побунтовать – нечасто, но такое все же случалось, – я, как правило, ругался с отцом (обычная фигня, типа, почему мне нельзя вернуться домой попозже и чего вы ко мне прицепились с этой домашкой), а с мамой почти никогда. Начав жить самостоятельно, я звонил ей пару раз в неделю, раз в месяц-два приглашал на обед в кафе, причем с искренней охотой и удовольствием, а не из чувства долга, покупал ей милые подарочки, делился забавными Ричардовыми ляпами – я знал, что она оценит. Даже вид ее согревал мне душу, то, как уверенно она вышагивает на длинных ногах, вокруг которых разлетаются полы пальто, изящные изгибы ее широких бровей, то взмывавших вверх, то хмурившихся согласно, когда я что-нибудь ей рассказывал. И то, что ее визиты в больницу так меня раздражали, неприятно удивило нас обоих.

Признаться, меня бесило, что она беспрестанно меня трогает – то погладит по голове, то по ноге, то пожмет лежащую на одеяле руку. Не то чтобы мне было больно, но совершенно не хотелось, чтобы ко мне прикасались, – не хотелось до такой степени, что порой я просто дергался. И еще ее постоянно тянуло поговорить о той ночи: как я себя чувствую? (Отлично.) Не хочу ли я об этом поговорить? (Нет.) Не догадываюсь ли я, кто те парни, не выследили ли они меня, может, заметили в баре, что у меня пальто дорогое, и… Я же тогда был почти уверен, что ко мне вломился Гопник с каким-нибудь криминальным дружком, решив отомстить за то, что я выкинул его картины из экспозиции, но поскольку сам еще толком в этом не разобрался, то и матери при всем желании не мог ничего объяснить. Я отделывался ворчанием, которое становилось с каждым разом резче и резче, в конце концов мать оставляла меня в покое, но через час, не в силах с собой совладать, принималась за старое: хорошо ли я спал? не снятся ли мне кошмары? помню ли я что-нибудь?

Беда в том, что случившееся ужасно ее перепугало. Мама изо всех сил старалась это скрыть, но я с детства помнил ее наигранную, чересчур спокойную жизнерадостность в трудную минуту (Так, сынок, давай смоем кровь и посмотрим, везти ли тебя к доктору Марейд заклеивать рану! Может, у нее даже остались те наклейки!), и эта манера набила мне оскомину. Порой маска сползала и за ней проглядывал жуткий животный страх, приводивший меня в ярость: безусловно, пару дней ей пришлось поволноваться, но теперь мне ничто не угрожает, ей не о чем беспокоиться, у нее обе руки здоровы, зрение не подводит, в глазах не двоится, никто не распинается перед ней об эрготерапии, так какого черта, спрашивается?

Стоило ей войти в палату, и меня тут же подмывало устроить скандал. И последствия травмы головы ничуть этому не мешали, даже напротив: обычно я не мог связать и двух слов, во время ссоры же меня было не заткнуть, гадости так и лились. Один-единственный мамин промах, фраза, взгляд, вызвавший раздражение, – я бы под дулом пистолета не сумел объяснить, почему именно эти вещи так меня задели, – и начиналось.

– Я персики принесла. Хочешь персик? Давай помою…

– Нет. Спасибо. Я не голоден.

– А еще, – настроясь на жизнерадостную волну, мама наклонилась и принялась рыться в стоявшем возле ее стула битком набитом пластиковом пакете, – я купила претцели. Будешь? Те маленькие, которые ты любил…

– Я же сказал. Я не голоден.

– Ладно. Хорошо. Я их оставлю тут, потом съешь.

Меня тошнило от сквозившего в ее взгляде смирения великомученицы.

– Что смотришь? Можно не смотреть на меня так?

– Как – так? – с каменным лицом уточнила мама. (Бедный Тоби не в себе, нужно проявить к нему снисхождение, бедняжка сам не знает, что говорит…) – Ты получил серьезную травму. Я читала, что в таком состоянии совершенно естественно…

– Я отдаю себе отчет в том, что говорю. Я же не овощ. Я не пускаю слюни в сливовое пюре. А ты, значит, оповестила всех, что я не в себе? Поэтому ко мне никто не заходит? Сюзанна с Леоном даже не позвонили…

Мама часто заморгала, уставясь поверх моего уха в окно, из которого лился свет. Я вдруг с отвращением понял, что она с трудом сдерживает слезы, и с не меньшим отвращением подумал: посмеет разреветься – выгоню нахрен из палаты.

– Я им сказала только, что ты пока неважно себя чувствуешь. Мне показалось, тебе не хочется ни с кем общаться.

– То есть ты даже не удосужилась поинтересоваться, что я об этом думаю? Просто взяла и решила, что я совершенно не в себе и неспособен самостоятельно принять столь серьезное решение?

На самом же деле я обрадовался, что можно обвинить маму. Общаться с кузенами мне не хотелось, но мы выросли вместе, и хотя давно уже не были неразлучны – с Сюзанной мы виделись несколько раз в год, на Рождество и дни рождения, с Леоном и вовсе один раз в год, когда он приезжал из Амстердама, Барселоны или другого временного места обитания, – все равно их равнодушие меня задело.

– Если ты кого-то хочешь видеть, я могу…

– Если я захочу их видеть, то сам им об этом сообщу. Или ты полагаешь, что я превратился в полного идиота и даже такого не осилю? И мамочке нужно звонить моим друзьям, чтобы зашли ко мне поиграть, как в детском саду?

– Хорошо, – с приводящим меня в исступление спокойствием и заботой ответила мама, сцепив руки, лежавшие на коленях, – тогда что прикажешь им отвечать, если спросят о тебе? Они все гуглят травмы мозга, поиск выдает огромное количество последствий, они не знают, что…

– Ничего им не говори. Ничего. – Я представил, как родственнички, точно муравьи, облепили и жрут мой труп – тетя Луиза корчит умильные гримасы сочувствия, тетя Мириам рассуждает о том, что у меня заблокированы чакры, дядя Оливер пересказывает чушь из Википедии, а дядя Фил глубокомысленно кивает, – и от такого зрелища захотелось кому-нибудь врезать. – Или вот что, скажи им, что я совершенно здоров и пусть не лезут не в свое дело. Ладно?

– Они беспокоятся о тебе. И всего лишь…

– Ах ты черт, прости, пожалуйста, то есть ты хочешь сказать, что это жестоко по отношению к ним? Они страдают?

И так далее и тому подобное. Я никогда никого не мучил, даже в школе, где ходил в любимчиках и где мне наверняка сошло бы с рук что угодно, я никогда ни над кем не издевался. Теперь же поймал себя на том, что, сознавая собственную низость, задыхаюсь от лютого восторга, вызванного тем, что я заполучил новое оружие, хотя пока и не понял, как именно оно мне поможет (разве что, когда в следующий раз ко мне ворвутся грабители, сражу их наповал сарказмом), и если прежде мне нравилось быть добрым человеком, теперь это ощущение испарилось и я никак не мог его отыскать, словно оно было погребено под черными дымящимися развалинами, так что к маминому уходу мы оба успевали измучиться.

Вечерами меня навещал отец. Он солиситор, вечно, сколько я его помню, в делах, консультирует барристеров по всяким запутанным финансовым вопросам; отец приходил прямо с работы, внося с собой невозмутимую, понятную лишь посвященным атмосферу дорогих костюмов и полусекретной информации, шлейф которой в моем детстве каждый вечер тянулся за ним через порог нашего дома. В отличие от мамы, он сразу замечал, что я не в настроении и не хочу разговаривать, меня же совершенно не тянуло затевать с ним ссоры, в которых не бывает победителей, – не то что с мамой. Обычно он задавал мне несколько вежливых вопросов – как себя чувствуешь, не нужно ли чего, – доставал из кармана пальто свернутую в трубочку потрепанную книгу в бумажной обложке (Вудхауса или Томаса Кенилли), усаживался в кресло для посетителей и молча читал несколько часов подряд. Если в той ситуации мне и удавалось отыскать что-то спокойное, умиротворяющее, то, пожалуй, это папины визиты: мерный шелест страниц, изредка тихий смешок, четкий абрис его профиля на фоне темнеющего окна. При нем я частенько засыпал и спал крепко, тогда как в другие дни спал беспокойно и чутко, а сон мой омрачали дурные воспоминания и страх не проснуться.

Мелисса наведывалась ко мне всякий раз, когда ей удавалось днем оставить на кого-нибудь магазин, пусть даже на часок, и обязательно приходила по вечерам. Если честно, первого ее визита я ждал с ужасом. От меня воняло потом, какой-то химией, на мне по-прежнему была больничная рубаха, – в общем, я и сам понимал, что выгляжу хреново. Дотащившись до ванной и взглянув на себя в зеркало, я вздрогнул от изумления. Я привык считать себя симпатичным и нравиться с первого взгляда практически всем – густые прямые светлые волосы, ярко-голубые глаза, открытое, чуть детское лицо сразу же вызывали симпатию как у девушек, так и у парней. Другое дело – этот чувак в засиженном мухами зеркале. Слева грязно-бурые свалявшиеся патлы, по обритой справа голове тянется уродливый красный шрам в толстых хирургических скобках. Одно веко набрякло, как у торчка, распухшая челюсть в синяках, от верхнего переднего зуба откололся большой кусок эмали, губа заплыла. Я даже похудел, при том что и так-то не был толстым, теперь же у меня запали щеки и я стал смахивать на какого-то жуткого заморыша, которого срочно требуется подкормить. Лицо с недельной щетиной казалось грязным, глаза покраснели, взгляд рассеянный, в пустоту, – не то дебил, не то психопат. В общем, выглядел я как бомж из фильмов о зомби, которого прикончат в первые же полчаса.

И тут входит Мелисса в воздушных золотистых кудрях и летящем цветастом платье, волшебное создание из горнего мира бабочек и росных трав. Я понимал: стоит ей только увидеть эту казенную палату и меня – кого методично, целенаправленно лишили всего мало-мальски ценного, кто сохранил лишь простейшие функции, жидкости и телесный смрад, бесстыдно выставленные напоказ, – и она никогда уже не посмотрит на меня прежними глазами. Я не боялся, что Мелисса развернется и убежит, – несмотря на всю свою нежность, она стойкая, надежная, верная, и не в ее правилах бросать парня с черепно-мозговой травмой, когда тот лежит под капельницей, – однако же я приготовился к гримасе ужаса на ее лице, к тому, что она, стиснув зубы, примется решительно выполнять свой долг.

Вместо этого Мелисса порхнула ко мне с порога, вытянув руки: Тоби, милый, и замерла у кровати, боясь причинить мне боль, не решаясь прикоснуться, бледная, с круглыми от изумления глазами, словно только что узнала о случившемся, Твое бедное лицо, Тоби…

Я облегченно расхохотался.

– Иди ко мне, – позвал я, стараясь, чтобы язык не заплетался, – я не рассыплюсь.

Я обнял Мелиссу (ребра пронзила адская боль, но мне было всё равно), прижал к себе. Ее слезы обжигали мне шею, она рассмеялась, всхлипывая:

– Глупость какая, на самом деле я так рада…

– Тш-ш. – Я погладил ее по мягким волосам, по спине. Почувствовал исходивший от нее запах жимолости, ее нежную шею под моей ладонью и едва не задохнулся от любви к Мелиссе, от того, что она пришла и расплакалась вот так, а я утешаю ее, как сильный. – Не плачь, родная. Все в порядке. Все будет хорошо.

Мы лежали вместе, свежий весенний ветерок шевелил жалюзи, сквозь бесчисленные бутылки с водой сочились овалы дрожащего солнечного света, копчик ломило, но я не обращал на это внимания, а потом Мелисса ушла: пора было открывать магазин.

Так проходили почти все ее визиты, лучшие из них; мы молча лежали на узкой койке, не шевелясь, только грудь мерно поднималась и опускалась в ритм дыханию да моя рука скользила по Мелиссиным волосам. Впрочем, иногда бывало и по-другому. Порой одна лишь мысль о том, что ко мне кто-нибудь прикоснется, вызывала содрогание, Мелиссе я, разумеется, в этом не признавался (говорил, мол, все тело болит, причем, если честно, так оно и было), но видел, как ее задевает, что я отстраняюсь после краткого объятия, поцелуя: Ну что, как дела, удалось сегодня что-нибудь продать? Она, конечно, старалась не подавать виду, пододвигала кресло, рассказывала о забавных случаях на работе, об очередных личных драмах соседки (высокомерная зануда Меган управляла модным кафе органической кухни – блюда из сырой капусты, вот это все – и вечно недоумевала, почему ей попадаются одни мудаки; ужиться с ней сколь-нибудь долго могла разве что Мелисса) – донесения из внешнего мира, чтобы я знал, что он никуда не делся и ждет меня. Я был благодарен Мелиссе за все, что она для меня делает, старался слушать и смеяться в правильных местах, но надолго меня не хватало, внимание рассеивалось, от беспрестанной болтовни раскалывалась голова, к тому же – я корил себя за неблагодарность и раздражительность, но ничего не мог с собой поделать – эти ее истории казались мне ничтожными, мелочными, лишенными всякого смысла по сравнению с огромной темной массой, наполнявшей мое тело, мозг и воздух вокруг меня. В конце концов я отвлекался, разглядывал узоры из складок на одеяле, лихорадочно рылся в памяти, пытаясь отыскать новые картины той ночи, или попросту засыпал. Чуть погодя Мелисса осекалась, бормотала, что ей пора на работу или домой, наклонялась, нежно целовала меня в распухшие губы и тихонько уходила.

В отсутствие посетителей я ничего не делал. В палате был телевизор, но уследить за сюжетом я мог не дольше нескольких минут, да и от сколько-нибудь нормальной громкости раскалывалась голова. От чтения у меня тоже болела голова, как и от интернета в смартфоне. Раньше я бы маялся от такого безделья и спрашивал у каждого, кто оказался в пределах слышимости, когда можно будет уехать домой или хотя бы выйти на прогулку, чем-то заняться, чем угодно, теперь же мне хотелось просто лежать, смотреть на лениво ворочавшиеся лопасти вентилятора, на то, как медленно перемещаются по полу блики света, пробивающегося сквозь жалюзи, да время от времени елозить, если копчик уж слишком разноется; признаться, такая апатия меня пугала. Телефон вибрировал снова и снова: сообщения от друзей (“Привет, чувак, только что узнал, вот же жопа, надеюсь, ты скоро поправишься, а этих уродов до конца жизни упекут в тюрьму”), от мамы – спрашивает, не принести ли мне пазл, от Сюзанны (“Привет, как ты, надеюсь, все хорошо, дай знать, если что-то понадобится или если заскучаешь”), от Шона или Дека с вопросом, можно ли меня навестить, от Мелиссы (“Я тебя люблю”). Порой я прочитывал их лишь через несколько часов. Время утратило структуру, в этой сухой душной палате, заполненной призрачными электронными звуками и запахами разложения, оно растекалось лужей, раскатывалось шариками ртути. И лишь неумолимый цикл обезболивающих, то действовавших, то иссякавших, хоть как-то скреплял его нить. За считаные дни я выучил все признаки в мельчайших подробностях: над ухом постепенно нарастает зловещая пульсация, тает туман благодушия, удерживающий мир на терпимом расстоянии, и я с точностью до минуты мог угадать, когда мой инфузионный насос издаст самодовольный пронзительный писк – сигнал, что можно нажать на кнопку и получить дозу.

Сильнее всего меня мучила даже не боль, нет. Сильнее всего изводил страх. Тело по десять раз на дню вытворяло что-нибудь такое, чего по-хорошему не должно бы делать. В глазах двоилось и плыло, так что приходилось хорошенько поморгать, чтобы вернуть зрению резкость; попытавшись машинально левой рукой взять с тумбочки стакан, я наблюдал, как он выскальзывает из моих пальцев и катится по полу, расплескивая воду. Язык у меня по-прежнему заплетался, точно у деревенского идиота, хотя опухоль спала; направившись как-то в туалет, я заметил, что подволакиваю левую ногу по липкому зеленоватому полу – хромаю, как Квазимодо. И всякий раз меня охватывала паника: вдруг я никогда уже не буду нормально видеть, ходить, говорить? Что, если это начинаются судороги, о которых упоминал доктор? А если не сейчас, так потом, позже? Что, если я никогда не поправлюсь окончательно и не стану прежним?

Перед накатывавшим страхом я оказывался бессилен. Никогда бы не подумал, что так бывает: всепожирающий, ненасытный черный водоворот засасывал меня так безжалостно и мощно, что казалось, будто меня едят заживо, раскалывают кости, высасывают из них мозг. Вечность спустя (лежу в постели, сердце бьется, точно отбойный молоток, адреналин обжигает, как луч света из стробоскопа, последние нити, скрепляющие рассудок, трещат от натуги, того и гляди лопнут) что-нибудь происходило – заглядывала медсестра, и приходилось машинально отвечать на ее жизнерадостную болтовню, или я нечаянно забывался сном, – и водоворот ослаблял захват, я выплывал на поверхность, дрожа от слабости, точно чудом спасшееся животное. Но даже если страх отступал на время, он всегда маячил поблизости – темный, безобразный, когтистый, нависал надо мной, подкарауливал сзади, выжидая минуту, чтобы прыгнуть мне на спину и вонзить клыки.

Где-то через неделю ко мне пришли два детектива. Я смотрел телик с выключенным звуком – машинки в мультике утешали автомобильчик в розовой ковбойской шляпе, который плакал крупными слезами, – как вдруг в дверь постучали и в палату заглянул аккуратно подстриженный седой мужик.

– Тоби?

По его улыбке я сразу догадался, что это не доктор, улыбки врачей я уже изучил, спокойные, отстраненные, выверенные настолько, что сразу ясно, сколько минут остается до завершения разговора. Этот же улыбался с искренним дружелюбием.

– Детективы. Уделите нам несколько минут?

Я ойкнул от удивления – хотя, казалось бы, мог и догадаться, что рано или поздно ко мне обязательно явятся детективы, но на тот момент голова у меня была занята другими вещами.

– Да, конечно, входите. – Я нащупал кнопку вызова, и кровать с жужжанием приподнялась.

– Отлично. – Детектив вошел в палату и придвинул стул к моей койке. На вид ему было лет пятьдесят или чуть за пятьдесят, высокий, минимум шести футов, в удобном темно-синем костюме и такой несокрушимо-крепкий, точно его высекли из скалы. За ним шел второй – моложе, худее, рыжий, в аляповатом бежевом костюме в стиле ретро.

– Я Джерри Мартин, а это Колм Бэннон.

Рыжий кивнул мне и оперся задницей о подоконник.

– Мы расследуем ваше дело. Как вы себя чувствуете?

– Нормально. Лучше.

Мартин кивнул и, склонив голову набок, принялся рассматривать мою челюсть и висок. Мне понравилось, что он открыто меня разглядывает, деловито, словно тренер по боксу, не притворяется, будто ничего не заметил, и не смотрит на меня украдкой, когда я отвернусь.

– И правда выглядите получше. Крепко же вам досталось. Вы что-нибудь помните из той ночи?

– Нет, – замявшись на мгновение, ответил я, меня смутило, что детективы видели, в каком состоянии я был в ту ночь. – Вы там были?

– Очень недолго. Заехали на минутку переговорить с врачом, узнать, как вы. Доктора опасались, что могут вас потерять. Рад, что вы оказались крепче, чем они полагали.

У него был голос здоровяка, неспешный дублинский выговор с глухим раскатистым рычанием. Мартин опять улыбнулся, и я хоть в глубине души и понимал, что стыдно испытывать благодарность за то, что с тобой обращаются как с нормальным человеком, а не с пациентом, жертвой или малым ребенком, все ж улыбнулся в ответ.

– Да, я тоже этому рад.

– Мы прикладываем все усилия, чтобы выяснить, кто это сделал. И надеемся, что вы нам поможете. Мы не хотим вас напрягать (Аляповатый Костюм на заднем плане покачал головой), подробнее поговорим обо всем, когда вас выпишут из больницы и вы будете готовы дать детальные показания. Пока же нужно с чего-то начать. Ну что, попробуем?

– Да, – ответил я. Язык у меня заплетался, не хотелось, чтобы они сочли меня инвалидом, но и отказать я едва ли мог. – Конечно. Только вряд ли от меня много проку. Я толком ничего не помню.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал Мартин. Аляповатый Костюм достал блокнот и ручку. – Расскажите как есть. Никогда не знаешь, что подтолкнет тебя в правильном направлении. Налить вам, пока мы не начали?

Он указал на стакан на тумбочке.

– Да, спасибо, – откликнулся я.

Мартин взял кувшин с заваленного всякой всячиной стола-тележки и налил воды.

– Ну вот. – Он поставил кувшин на столик, поудобнее поддернул штанины, облокотился на колени, сцепил пальцы, готовый к беседе. – Как вы думаете, почему вас избили? Мог ли у кого-то быть мотив для этого?

К счастью, я сообразил, что выкладывать копам мои догадки по поводу Гопника нельзя ни в коем случае; правда, я уже и не помнил, к какому выводу пришел.

– Не знаю, – ответил я. – Вряд ли у кого-то был мотив.

– У вас нет врагов?

– Нет.

Мартин пристально уставился на меня; глаза у него были небольшие, голубые, оживленные. Я не отвел взгляд – под действием успокоительных я при всем желании не сумел бы занервничать.

– Может, у вас были разборки с соседями? Из-за места на парковке или чересчур громкой музыки?

– Да вроде не припомню. Я и соседей-то почти не вижу.

– Вообще мечта. Видите этого парня? – Он посмотрел на Аляповатый Костюм: – Расскажи ему про того типа с газонокосилкой.

– Иисусе, – Костюм возвел глаза к потолку, – это про моего старого соседа, что ли? Я обычно стригу газон по субботам, где-то в полдень, то есть не рано. Да вот беда, сосед любит поспать подольше. Он мне высказал по этому поводу, я посоветовал ему купить беруши. Так он записал звук газонокосилки, прислонил колонку к стене моей спальни и включил на всю ночь.

– Ничего себе, – проговорил я, поскольку он явно ждал реакции. – И что вы сделали?

– Показал ему удостоверение, провел беседу об антисоциальном поведении. – Детективы рассмеялись. – Мигом угомонился. Жаль, не у всех есть такое удостоверение. Тогда уж ничего не поделать.

– Мне еще повезло, – сказал я. – Да и эта штука… – я хотел сказать “звукоизоляция”, – в общем, стены у нас хорошие.

– Таких соседей беречь надо, – посоветовал Мартин. – Беспроблемные соседи дорогого стоят. Вы никому не задолжали?

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

– Что?.. Да вроде нет. Ну то есть когда мы с друзьями идем в бар, порой случается стрельнуть двадцатку. Но по-крупному – нет, никому.

– Мудро, – сухо улыбнулся Мартин. – Вы не поверите, но это редкость. Да у нас минимум половина краж со взломом… половина?

– Больше, – вставил Аляповатый Костюм.

– Или даже больше. А все из-за чего? Кто-то кому-то не вернул долг. И даже если это никак не связано с преступлением, все равно приходится уговаривать потерпевшего рассказать нам обо всем, – люди же боятся, думают, мы их развести хотим, но если ты нюхаешь и задолжал дилеру, нас это не касается, нам бы дело закрыть. Как только чувак нам обо всем рассказывает, нужно найти того, кто дал ему денег, и выяснить, виновен тот или нет. В общем, куча ненужной мороки, а ведь за это время мы могли бы поймать настоящих преступников. Так что я всегда радуюсь, если удается отвертеться от этой нудятины. Как я понимаю, в вашем случае ничего такого нет?

– Нет. Честно.

Аляповатый Костюм записал это.

– А с личным как? – поинтересовался Мартин.

– С личным хорошо. У меня есть девушка, мы вместе уже три года… – Я вдруг понял, что они об этом знают и без меня, и Мартин подтвердил мою догадку:

– Мы разговаривали с Мелиссой. Чудесная девушка. Вы с ней не ссорились?

А ведь Мелисса словом не обмолвилась о детективах.

– Нет, – ответил я. – Конечно, нет. Мы очень счастливы.

– Ревнивые бывшие, у вас или у нее? Может, вы стали встречаться и это разбило кому-то сердце?

– Нет. С бывшим она рассталась, потому что он был, он… – я хотел сказать “эмигрировал”, – уехал в Австралию, кажется. И расстались они без скандалов, ничего такого. А с Мелиссой мы познакомились только через несколько месяцев. Я с бывшими не вижусь, но тоже со всеми расставался мирно.

Эти расспросы действовали мне на нервы. Я привык считать, что в целом мир – безопасное место, если, конечно, не выкинешь какую-нибудь сумасбродную глупость, ну типа сядешь на героин или переедешь в Багдад. Судя же по тому, что говорили эти парни, все это время я весело скакал по минному полю: стоит порвать с девушкой или подстричь газон в неурочный час – и бабах!

– А после того, как вы начали встречаться? Может, кто-то на вас глаз положил? Или кому-то пришлось отказать?

– Да вроде нет. – Правда, несколько месяцев назад я познакомился с одной хипповатой художницей из Голуэя, которая упорно отыскивала причины обсудить пиар-кампанию ее выставки исключительно при личной встрече; ее внимание мне, разумеется, льстило, но как только эта красавица стала слишком часто касаться моей руки, я свел общение к переписке по электронной почте, и художница поняла намек. – Иногда со мной кто-нибудь заигрывает. Ничего серьезного.

– И кто именно заигрывает?

Я не собирался натравливать детективов на художницу, она тут явно ни при чем, и незачем ставить ее в чертовски неудобное положение.

– Случайные девушки. На вечеринках. В магазинах. Никто конкретно.

Мартин молчал, я осушил стакан и посмотрел на детектива. Перед глазами по-прежнему все плыло, время от времени исчезала Мартинова голова или он вдруг двоился, так что приходилось сильно зажмуриться, чтобы сфокусироваться. Меня вдруг охватила нелепая благодарность к этим парням за то, что отвлекают мое внимание, отгоняют страх, не давая ему укорениться.

– Ясно, – произнес наконец Мартин. – Ни разу не довели дело до конца?

– Что?

– Никогда не изменяли Мелиссе? – И, не успел я рта раскрыть: – Послушайте, мы здесь не для того, чтобы читать вам мораль. Все, о чем вы нам расскажете, останется между нами – разумеется, если это не относится к делу. Мы лишь хотим выяснить, не было ли у вас конфликтов с кем-либо.

– Понятно, – ответил я. – Но я не изменял ей. Никогда.

– Молодец. – Мартин кивнул. – Такие, как она, на дороге не валяются. Она от вас без ума.

– И я от нее.

– О-о-о, – протянул Аляповатый Костюм, почесал голову ручкой и улыбнулся мне. – Молодая любовь.

– Может, от нее еще кто-нибудь без ума? – спросил Мартин. – Крутился возле нее, а вам это не понравилось?

Я хотел было машинально ответить “нет”, как на все предыдущие вопросы, но вдруг вспомнил.

– Вообще-то было. Кажется, перед Рождеством. К ней в магазин повадился ходить один мужик. Придет, болтает с ней часами, не выгонишь. Без конца звал ее куда-нибудь в бар. Даже после того, как она отказалась. Мелиссу это… – разумеется, она не радовалась или еще что, – не нравилось ей это. Кажется, его звали Ниалл, фамилию не помню, финансист из…

Мартин кивнул:

– Да, Мелисса нам уже про него рассказала. Проверим, не сомневайтесь. Может, припугнуть его, а? – Он подмигнул мне. – Поделом ему, даже если окажется, что это не тот, кого мы ищем. У вас с ним были разборки? Вы на него наехали?

– Да не то чтобы разборки. Но после нескольких его визитов я попросил Мелиссу написать мне сообщение, когда он в следующий раз припрется. Ну я и прибежал с работы, сказал ему валить.

– Как он отреагировал?

– Не обрадовался, конечно. Но ничего такого не было, мы не орали друг на друга, не толкались и не… но он рассердился на нас обоих. Правда, ушел. И больше не возвращался.

Мне было не стыдно за то, что я натравил полицию на Ниалла Как-его-там. Этот нелепый мордастый жлоб заявил мне, что если бы Мелисса действительно хотела, чтобы он ушел, так сама бы его выгнала, а раз он здесь, значит, ей это нравится. Меня бы это посмешило – он явно не представлял никакой опасности, обычный придурок, – если бы не бледное напряженное лицо Мелиссы, испуг в ее голосе, когда она рассказывала мне о Ниалле. И плевать, даже если она сгустила краски, уж очень я беспокоился за нее и даже немного расстроился, что обошлось без драки с этим мудаком.

– Похоже, вы с ним разобрались. Молодчина. – Мартин устроился поудобнее, положил щиколотку одной ноги на колено другой. – Вы сказали, что прибежали с работы, чтобы его прогнать. Вы ведь, если не ошибаюсь, работаете в художественной галерее?

– Да. Занимаюсь пиаром. – От упоминания о галерее у меня оборвалось сердце. Раз они поговорили с Мелиссой, то могли и с Ричардом, – не рассказать ли им обо всем, пока они не обвинили меня в чем-нибудь? Но вряд ли Ричард меня сдал, к тому же я с трудом соображал, что именно сделал, то есть я помнил, что мы с Тирнаном облажались и Гопника исключили из числа участников выставки, но…

– Вы когда-нибудь приносили домой какие-то произведения из галереи?

– Нет. Никогда.

– Может, вы дали кому-то повод думать, будто принесли? Выносят ли вообще картины из галереи? Например, чтобы показать покупателю?

– Нет, у нас так не делается. Если человек, желающий купить картину, настаивает на… м-м-м… закрытом показе, это, как правило, происходит в офисе. Страховщики не разрешают выносить работы за пределы галереи.

– Ах, страховщики, – протянул Мартин. – Тогда конечно. Эти в каждой бочке затычка. Я как-то не подумал. Может, вы не поладили с кем-то из коллег?

– Нет, у нас такого не бывает. Все отлично ладят. – По крайней мере, до недавнего времени.

– А дома? Были у вас ценные вещи, на которые грабители могли польститься?

– Э-э-э… – Я несколько растерялся под градом вопросов, Мартин перескакивал с темы на тему, и мне стоило больших усилий не потерять нить разговора. – Разве что часы, золотые антикварные часы, дедушкины, он их собирал. То есть мне достались не самые дорогие, у меня есть двоюродный брат, Леон, он старше меня, хотя по виду не скажешь, но на самом деле… – Я окончательно сбился и мучительно долго вспоминал, к чему это я. Детективы смотрели на меня с вежливым интересом. – А, да. Точно. В общем, мои стоят примерно тысячу фунтов.

– Старинные часы красивые, – заметил Мартин. – Современные не люблю, все эти “ролексы” – полная фигня, никакого качества. Вы свои часы носите? Мог кто-нибудь увидеть их на вас?

– Да, ношу. Не всегда, обычно обхожусь телефоном. Но если у меня встреча или открытие выставки… тогда да.

– А в тот вечер они были на вас?

– Нет. То есть… – надел на встречу с Ричардом, для солидности, – да, кажется, на мне. Но потом, когда лег спать, они должны были лежать на тумбочке у кровати, их тоже украли?

Мартин покачал головой:

– Точно не могу сказать. Если честно, не припомню, чтобы мне на глаза попадались золотые часы, но это не значит, что их там не было. – При мысли о том, что эти ребята шарились по моей квартире, у меня свело живот и пробил холодный пот: у меня ведь припрятана травка, черт, да и кокс оставался после той вечеринки на День святого Патрика. Хотя если бы они собирались предъявить мне по этому поводу претензии, то уже давно упомянули бы об этом.

– Какая у вас машина? – спросил Мартин.

– Черт, – я только сейчас вспомнил, что у меня есть машина. – Точно. “БМВ”-купе, ей несколько лет, но наверняка она до сих пор стoит… Они ее угнали?

– Угнали, да, – ответил Мартин. – Увы. Мы ее ищем, но пока порадовать вас нечем.

– Ничего, страховка это покроет, – успокоил меня Аляповатый Костюм. – Мы выдадим вам копию протокола.

– Где были ключи? – уточнил Мартин.

– В гостиной. На этом, как его… – слово опять ускользнуло, – на буфете.

Детектив негромко фыркнул:

– Возле окна, у всех на виду! Вы ведь не задергиваете шторы?

– Обычно нет.

– В следующий раз будьте осторожнее, – скривился Мартин. – В пятницу ночью вы не зашторивали окно?

– Я не… – вернулся домой, лег спать, а в промежутке пустота, громадная черная дыра, к которой страшно подступиться, – я не помню.

– В тот день вы ездили на машине?

– Нет, оставил возле дома, – помедлив, ответил я. Помню, подумал: чем бы ни кончилась встреча с Ричардом, мне наверняка захочется пропустить пинту-другую пива.

– На парковке перед домом.

– Да.

– Часто вы на ней ездите?

– Не особо. Обычно хожу на работу пешком, если погода хорошая, ну и чтобы не нервничать по поводу парковки. Но в дождь или если опаздываю, еду на машине. Ну и по выходным. В общем, пару раз в неделю. Может, три.

– Когда вы в последний раз ею пользовались?

– Кажется… – Я знал, что несколько дней просидел дома, но сколько именно, не помнил. – Кажется, в начале той недели. В понедельник, что ли.

– Вы в этом твердо уверены? – Мартин вскинул бровь. – В понедельник?

– Вроде да. Не помню. Или на выходных. – Было ясно, куда он клонит. Парковка неогороженная, возле дороги. Мартин наверняка решил, что кто-нибудь приметил мою машину, видел, как я сажусь в нее, отыскал окна моей квартиры и явился за ключами. Жуть берет, конечно, как представлю, что валяюсь на диване, ем чипсы, смотрю телик, а из темноты за мной кто-то наблюдает в щелку меж занавесок, но в целом эта версия понравилась мне куда больше, чем моя с Гопником. Личных мотивов у угонщиков нет, так что они вряд ли вернутся.

– Что еще ценного было в доме?

– Ноутбук. “Иксбокс”. Вроде всё. Они их тоже…

– Да, – перебил Аляповатый Костюм. – И телевизор. Обычное дело: берут то, что легко сбыть с рук. Мы приобщим к делу серийные номера, если они у вас есть, но…

– Сейчас мы пытаемся понять, – вмешался Мартин, – почему именно вы.

Детективы склонили головы набок и уставились на меня с выжидательными полуулыбками.

– Не знаю, – ответил я. – Наверное, потому, что живу на первом этаже. И забыл включить сигнализацию.

– Возможно, – согласился Мартин. – Преступники могли действовать наудачу. Так бывает, правда. Но в городе полным-полно других квартир на первом этаже. И полным-полно других людей, забывающих включить сигнализацию. Вот мы и задаемся вопросом, не было ли конкретной причины, по которой они выбрали именно вас?

– По крайней мере, мне ничего такого в голову не приходит. – Детективы не сводили с меня глаз. – Я ничего не сделал. Я не замешан ни в каких преступлениях и ни в чем таком.

– Точно? Потому что в противном случае вам лучше рассказать об этом сейчас. Пока мы сами не выяснили.

– Точно. – Их вопросы начинали меня раздражать – что они обо мне думают, в конце-то концов? Что я наркотиками торгую? Продаю в даркнете порнуху для педофилов? – Спросите кого угодно. Проверяйте меня как хотите. Я ничего не сделал.

– Как скажете, – охотно согласился Мартин, отодвинулся и перекинул руку через спинку стула. – Должны же мы были спросить.

– Понимаю.

– Это наша работа. Ничего личного.

– Догадываюсь. Я же не… ну, ничего такого.

– Отлично. Это-то мы и хотели выяснить.

Аляповатый Костюм перевернул страницу. Мартин выгнул спину (дрянной пластиковый стул скрипнул под его тяжестью) и большими пальцами поправил ремень.

– Госсподи… – протянул он. – Пора завязывать с жареным беконом, жена мне все время твердит об этом. Итак, Тоби, расскажите нам про вечер пятницы. Начиная, допустим, с того момента, как вы ушли с работы.

– Я помню лишь какие-то обрывки, – неуверенно проговорил я.

И это еще слабо сказано, воспоминания я восстанавливал урывками в течение нескольких месяцев, тогда же мне порой казалось – в зависимости от того, давно ли я принимал обезболивающие, – будто я по-прежнему в колледже, перебрал на вечеринке в честь окончания учебного года в Тринити, свалился с памятника Эдмунду Бёрку у главного входа и ударился головой.

– Расскажите, что помните. Чем больше, тем лучше. Даже если вам покажется, что это не относится к делу. Налить вам еще воды? Или соку?

Я рассказал им, что помнил на тот момент: как сидел в пабе, как потом возвращался домой, как увидел в гостиной двух парней и как валялся на полу, – все это, разумеется, обрывками. Мартин слушал, сложив руки на животе, кивал, время от времени перебивал вопросом. Могу ли я описать кого-то из посетителей паба? Прохожих, которых встретил по пути домой? Не было ли у меня ощущения, будто кто-то идет за мной? Не околачивался ли кто поблизости, когда я открывал дверь подъезда? Телевизор за его спиной непрестанно плевался яркими, судорожно дергавшимися изображениями, мультяшные дети, вскидывавшие руки в танце, разухабистые ведущие с широко растянутыми глазами и ртами, девчушки с заученными ослепительными улыбками, как у кукол, которых они держали в руках. Аляповатый Костюм встряхнул ручку, почеркал с нажимом по бумаге и снова принялся писать.

Когда мы добрались до главного, вопросы стали настойчивее и детальнее. Могу ли я описать того чувака, который тянулся к телевизору? Рост, телосложение, цвет кожи, как был одет? Татуировки, шрамы? А тот, который взял мой ноутбук? Говорили ли они что-нибудь? Называли какие-то имена? Клички? Какой у них был акцент? Может, мне что-то запомнилось в их выговоре – шепелявили, заикались? Голоса у них были высокие или низкие?

Я рассказал, что помнил. Тип у телика был примерно одного роста со мной, то есть, получается, пять футов одиннадцать дюймов. Худой, с бледной кожей, в прыщах, на вид лет двадцати, во всяком случае, мне так показалось; в темном спортивном костюме, бейсболке, татуировок и шрамов я не заметил. Тот, что с ноутбуком, был чуть пониже и, кажется, поплотнее, тоже белый, судя по его осанке, чуть старше, лет двадцати пяти, в темном спортивном костюме и бейсболке; шрамов и татуировок я не увидел. Нет, цвет волос не разглядел из-за бейсболок. Нет, бород и усов тоже не видел, они натянули воротники до носа. Нет, вроде бы никаких имен не называли. Выговор у обоих был дублинский, особенностей дикции никаких не помню. Нет, на сто процентов не поручусь (каждый вопрос Мартин задавал по два-три раза, чуть меняя формулировку, так что в конце концов я запутался, что помню, а что присочинил для ответа), но процентов на пятьдесят уверен… или на восемьдесят? на семьдесят?

Я понемногу терял нить разговора. Обсуждать ту ночь оказалось для меня непросто не столько психологически, сколько физически: бесконечно и гадко сводило живот, горло сдавливало все сильнее, ладонь и колено дергались, как от тика. Действие обезболивающих заканчивалось. Краски в телевизоре становились резче, голоса детективов и мой собственный царапали изнутри череп. Слабость и тошнота нарастали с каждой секундой, и я мечтал лишь об одном: чтобы это поскорее закончилось.

Мартин, должно быть, заметил мое состояние.

– Ладно. – Он выпрямился на стуле и оглянулся на своего напарника. – На сегодня достаточно. Для начала хватит. Отлично, Тоби.

– Ну вот, а вы боялись, что мало помните. – Второй детектив закрыл блокнот и сунул в карман пиджака. – Куча народу и того рассказать не может, хотя их никто по башке не бил. А вы молодец.

– Точно, – ответил я. Сознание мерцало; единственное, чего мне хотелось, – продержаться до их ухода. – Это хорошо.

Мартин встал, снова выгнул спину, схватился за поясницу.

– Господи боже мой, до чего ж неудобный стул. Еще чуть-чуть – и лежать бы мне в соседней палате. Доктор говорил, вас выпишут на той неделе, так? (Я впервые об этом слышал.) Осмотрите квартиру, если что-то пропало или, наоборот, появилось что-то, чего быть не должно, дайте нам знать, договорились?

– Ага. Хорошо.

– Вот и замечательно. Если до той поры что-то прояснится, мы вам сообщим. – Он протянул мне руку: – Спасибо, Тоби. Мы понимаем, что вам было непросто с нами общаться.

– Ничего страшного. – Моя рука утонула в огромной его ладони, и хотя он не давил на нее, меня прострелила такая боль, что отдалось в плечо. Но я продолжал улыбаться и кивать как идиот, стараясь, чтобы улыбка казалась вежливой и дружелюбной, однако сам чувствовал, что это все больше и больше смахивает на мрачную гримасу ужаса или ехидный оскал безумца, и вдруг понял, что детективы ушли.

Шон и Дек время от времени писали, спрашивали, можно ли меня навестить, но мне не хотелось их видеть, а точнее, не хотелось, чтобы они увидели меня. Однако после визита копов все изменилось: версия с угонщиками убрала как минимум один слой страха, беспричинного ужаса при мысли, что преступники до сих пор, не мигая, наблюдают за мной из какого-нибудь туманного мрака, жадно ждут, когда я выйду из больницы и они смогут попытаться еще раз. Если Мартин и Аляповатый Костюм правы – а они как-никак детективы, профессионалы со стажем, судя по виду Мартина, наверняка он расследовал преступления, когда меня еще на свете не было, кому и знать, как не им? – значит, нужно лишь купить сраный “хёндэ”, не открывать шторы, и все обойдется. В целом ситуация прояснилась, пусть на чуточку, но это была крепкая такая чуточка; я понял, что справлюсь, и даже поверил, что, вполне возможно, симптомы со временем пройдут. Так что на следующее утро я написал Шону с Деком и разрешил прийти.

Они заявились прямо с работы, в костюмах и галстуках, и я чертовски обрадовался, что заставил медсестру немного прибраться, снял жуткую больничную рубаху и, запершись в ванной, кипя от бессильной злости, до крови закусывая губу, когда левая нога отказывалась слушаться, с трудом, но натянул принесенные мамой спортивные штаны и футболку. Парни тихонько постучали в дверь и едва ли не на цыпочках вошли в палату, готовые сохранять спокойствие и хорошую мину, что бы ни случилось.

– Ну офигеть, – ехидно усмехнулся я, – вы же не на похоронах. Заходите уже.

И они расслабились.

– Рад тебя видеть, чувак, – улыбнулся Дек, стремительно шагнул к койке и двумя руками сжал мою ладонь. – Очень рад.

– И я тебя, – откликнулся я, подражая его улыбке и пожатию. Я и правда обрадовался, хотя и не мог избавиться от странного ощущения, будто мы не виделись давным-давно и впору спрашивать у них, как они жили и что делали.

– Да, рад тебя видеть. – Шон тоже пожал мне руку и очень аккуратно похлопал по плечу. – Как ты себя чувствуешь?

– Неплохо. Несколько дней было хреновато. – Я поморщился, услышав, как нетвердо произношу слова, но лицо у меня до сих пор было опухшее и в синяках, парни наверняка подумают, что потому и каша во рту. – Но вроде отпускает потихоньку. Садитесь.

Шон уселся на стул для посетителей, а Дек – осторожно, стараясь не задеть трубки капельницы, – на край кровати.

– Клевая прическа, – заметил Дек. Я уже брился и принимал душ (хотя и то и другое отнимало кучу времени, порой накатывала дурнота, и я опускался на пол в ванной) и не выглядел как бомж из фильма про зомби, но волосы пока не стриг, так и ходил обритый на полголовы. – Тебя в таком виде пустят в любой крутой клуб.

– Ты еще одну бровь сбрей, – добавил Шон. – Заведи новую моду среди хипстеров.

– Хочу сделать… – слово нашлось вовремя, – ирокез. Как думаете, Мелиссе понравится?

– Я думаю, сейчас ей понравится что угодно. Так что смело делай ирокез.

Дек рассматривал меня, рассеянно дергая край одеяла.

– Похоже, ты и правда идешь на поправку, чувак, – заметил он. – Ну то есть еще не поправился окончательно, на соревнования по триатлону тебе пока рановато. Но мы боялись, что ты совсем плох.

– Чуткий ты, ничего не скажешь, – ухмыльнулся Шон.

– Да ладно тебе, он же понял, что я имел в виду. Мы не знали, в каком ты состоянии. Мелисса уверяла, что все отлично (а она молодец, подумал я), но ты же знаешь Мелиссу, она всегда на позитиве. И это хорошо, не пойми меня неправильно, но… мы волновались. И очень рады, что ты оклемался.

– Оклемался, да, – сказал я. В ту минуту так и было, ну или почти так: я тщательно рассчитал, когда нужно нажать на кнопку Павлова и получить дозу обезболивающих, продержался больше часа после того, как кончилась предыдущая, хотя голова болела зверски, аж стреляло в позвоночник, и все это, только чтобы к прибытию парней быть в наилучшей форме. – Правда, зуб придется чинить, ну а в остальном – лежать, поправляться.

– Вот твари, – скривился Дек, рассматривая мой зуб.

– Их поймали? – спросил Шон.

– Не-а. Копы считают, что этих мудаков интересовала в основном машина, так что будут следить, не появится ли где. Но я не надеюсь, что они ее найдут.

– Чтоб они на ней рухнули с моста, – произнес Дек.

– Да и хер с ним, – сказал Шон. – Новую купишь. Не бери в голову, главное, выздоравливай. Кстати, – он протянул мне набитый бумажный пакет, – это тебе.

Внутри оказалась стопка журналов – “Эмпайр”, “Нью Сайентист”, “Коммандо”, – книга Билла Брайсона, сборник судоку, сборник кроссвордов, авиамодель для сборки и полдюжины упаковок чипсов самых невообразимых вкусов.

– Круто, спасибо, мужики. – Я был тронут.

Разгадать судоку или собрать конструктор я сейчас был способен не более чем сесть за штурвал реактивного истребителя, но меня согревала мысль, что друзья считали иначе.

– Не за что, – ответил Шон и озадаченно оглядел стул, стараясь устроиться поудобнее. – Хоть будет чем заняться.

– Мы подумали, что если ты и правда пришел в себя, то уже воешь от скуки, – сказал Дек.

– Да, здесь тоска смертная. Что у вас нового?

– Новости закачаешься. – Шон тут же позабыл о неудобном стуле. – Угадай, что выкинул вот этот, – он ткнул пальцем в Дека, смотревшего одновременно робко, с вызовом и самодовольством.

– Забеременел?

– Ха-ха.

– Хуже, – мрачно произнес Шон.

– Не может быть! – Меня вдруг осенило.

– Еще как может.

– Неужели Дженна?

Дек скрестил руки на груди, вздернул подбородок и премило покраснел.

– Я счастлив. Вы что-то имеете против?

– Чувак, может, тебе тоже по башке дали? – спросил я. – Помнишь, что было в прошлый раз?

Шон воздел ладони к потолку: “Вот именно”. Дек и Дженна встречались меньше года и за это время расходились раз шесть. В последний раз вообще разыгралась целая драма: Дженна четыре дня подряд заявлялась к Деку на работу, рыдала и умоляла вернуться, потом вырезала на футболке, которую он у нее забыл, надпись “ИДИ НА ХУЙ” и с курьером отправила ему эти лохмотья, да вдобавок разослала длиннющие бестолковые злобные телеги всем его фейсбучным друзьям, а заодно и родителям.

– Это было в прошлом году. У нее был трудный период. С тех пор она разобралась с собой.

– В один прекрасный день он проснется с собственным членом во рту, – заметил Шон.

– И это еще в лучшем случае, – добавил я. – Проснется – а у него перед глазами положительный тест на беременность.

– Я что, дурак? Я пользуюсь резинками. И вообще это не ваше…

– Ну так и она не дура. Берешь иголочку, тык – и здравствуй, будущий отец.

Я наслаждался каждой секундой нашей болтовни. Впервые с той ночи я чувствовал себя почти нормальным, настоящим живым человеком. Я и не догадывался, в каком напряжении все мое тело, пока немного не расслабился, и от облегчения мне хотелось засмеяться, заплакать или расцеловать друзей.

– Идите на хер. – Дек показал каждому из нас средний палец. – Оба. Я счастлив. Если все накроется медным тазом, вот тогда и скажете мне, мол, мы же тебя предупреждали…

– Непременно, – хором произнесли мы с Шоном.

– Да на здоровье. А до той поры, если не можете сказать ничего хорошего, так не говорите ничего. А ты, – он ткнул в меня пальцем, – и вовсе скажи мне спасибо. Знаешь за что?

– Не уходи от темы, – сказал Шон.

– Заткнись. Скажи мне, – Дек с ухмылкой подался ко мне, покосившись на дверь, – что ты принимаешь?

– А что? Тоже хочешь? – Я помахал ему пакетиком с капельницы.

– Чума. Дай глотнуть.

Дек притворился, будто тянется к капельнице, я оттолкнул его руку:

– Отвали. Я не собираюсь ни с кем делиться.

– Нет, правда, что у тебя там?

– Обезболивающие. Мощные. А что?

– Видишь? – обратился Шон к Деку. – Я же тебе говорил.

– Ну он же не сказал, какие именно обезболивающие. Может, они…

– Да о чем вы? – удивился я.

Оглянувшись на дверь, Дек выудил из внутреннего кармана пиджака плоскую серебристую фляжку.

– Мы тебе еще один подарочек принесли.

– Не мы, а ты, – поправил его Шон. – Я же сказал, что это идиотизм. Нельзя его мешать с лекарствами, так и умереть можно.

– Да что там? – спросил я у Дека.

– “Макаллан”, вот что. Шестнадцатилетней выдержки. Крепчайший, неразбавленный. Для тебя, сын мой, только самое лучшее.

– Дело говоришь. – Я потянулся к фляжке.

Дек, разумеется, тут же засомневался:

– Ты уверен?

– Блин, чувак, ты же сам его припер. Или ты чисто подразнить?

– Да нет, что ты, но лучше погугли сперва свои препараты, вдруг они…

– Ты прям как моя мама. Дай сюда.

Он нерешительно покосился на капельницу, точно та, как капризная собачонка, вцепится мне в горло, если ее потревожить, но все-таки протянул мне фляжку.

– Он прав, – сказал Шон. – В кои-то веки. Погугли их совместимость с алкоголем.

Я открыл фляжку и глубоко вдохнул. Запах виски окутал меня – насыщенный аромат изюма и мускатного ореха, беззаботных вечеров и неудержимого смеха, тупых выходок и долгих серьезных бессвязных бесед, всего того, что поможет послать куда подальше и это чудовищное место, и всю последнюю чудовищную неделю.

– Дааа, – протянул я. – Дек, дружище, ты гений. – Я запрокинул голову и сделал большой глоток. Виски обжег горло, приятно, обильно, до самой яремной ямки. – Ха! – Я покачал головой.

Парни уставились на меня, словно ждали, что я вот-вот нечаянно взорвусь или рухну замертво.

– Ох блин, – сказал я, – видели бы вы свои рожи. Все хорошо. Держите. – Я протянул им фляжку. – И не бздите.

Как ни странно, мгновение спустя именно Шон рассмеялся и забрал у меня фляжку.

– Ну ладно, – он поднял фляжку, – за рисковых пацанов. Только, чур, больше не рискуй, обещаешь?

– Как скажешь, – ухмыльнулся я, и он отпил виски. Алкоголь подействовал на меня самым лучшим образом, я наконец почувствовал себя прекрасно.

Шон выдохнул, точно вынырнул из воды.

– Ох ты ж ни хрена себе! Красота. Даже если он после этого окочурится, оно того стоило.

– А я вам говорил. – Дек взял фляжку. – Ну, за рисковых пацанов.

Сделал глоток, опустил фляжку и расплылся в очаровательной улыбке:

– Аааах. Сам перед собой снимаю шляпу. Себя не похвалишь, никто не похвалит. – Я протянул руку, но Дек не сразу отдал мне фляжку: – Остальное на потом, договорились? Вдруг тебе понадобится встряхнуться. В этом гадюшнике рехнуться немудрено.

– Ну я ж не рехнулся пока. Валяюсь себе день-деньской, а красотки в костюмах медсестер приносят мне завтрак в кровать. Ты бы с такого рехнулся?

– Вряд ли. Но там осталось-то всего ничего, побереги. Давай положим вот сюда… – и Дек принялся расчищать место среди вещей на тумбочке у кровати.

– Ну не так же! Дай! – Я выхватил у него фляжку, порылся в ящике, чтобы завернуть ее во что-нибудь. – Старшая медсестра, или как там ее, чокнутая на всю башку. Мне принесли вентилятор. Так она отобрала, потому что он якобы распространяет микробы. Если найдет у меня фляжку, даже не знаю, что со мной сделает, – отправит в карцер, наверное.

Тумбочка стояла справа от кровати, и, чтобы легче было до нее дотянуться, я переложил фляжку в левую руку. Фляжка упала, я попытался ее подхватить, но она выскользнула из пальцев, словно они состояли целиком из воды, шлепнулась на одеяло, а оттуда с глухим стуком на пол; я проводил ее беспомощным взглядом. Крышка соскочила, струйка виски плеснула на ковровое покрытие цвета гнилой зелени.

Повисло угрюмое молчание, Шон с Деком недоуменно смотрели на меня, я же не мог выдавить ни звука. Наконец Шон наклонился, подобрал фляжку с пола, закрутил крышку и протянул мне.

– На, – сказал он.

– Спасибо, – ответил я, исхитрился завернуть ее в полиэтиленовый пакет и сунул в тумбочку, повернувшись боком к парням, чтобы они не заметили, как меня трясет.

– Они тебе руку повредили? – как ни в чем не бывало спросил Дек. Шон нашел на столике бумажную салфетку, бросил на пол и ногой вытер лужицу.

– Ага. Ушиб, кажется. – Сердце едва не выскакивало у меня из груди. – Да все нормально. Доктора говорят, повреждены нервы в запястье, но ничего страшного. Пара месяцев терапии – и буду как новенький.

На самом деле доктора ничего такого не говорили. Невропатолог, грузный, обрюзгший старикашка с таким влажным землистым лицом, будто несколько лет просидел взаперти в подвале, надменно и решительно отказался отвечать на мои вопросы, когда я поправлюсь, насколько и поправлюсь ли вообще. Разумеется, это зависит от множества обстоятельств, перечислить которые он даже не удосужился. Вместо этого – перебивая меня всякий раз, когда я запинался или не мог выговорить слово, не задерживая на мне взгляд, будто я и внимания-то не стою, – начертил схему моей головы в разрезе с гематомой и без, пояснив, что остаточные явления (“то есть симптомы, которые пока не прошли”) “очень незначительны” и вообще мне невероятно повезло: велел исправно, как пай-мальчик, заниматься физиотерапией и ушел, я даже не успел подобрать слов, чтобы объяснить ему, что это исключительно мое дело. Так что при одной лишь мысли о невропатологе у меня от злости кружилась голова.

Шон кивнул, скомкал мокрую салфетку и поискал взглядом мусорную корзину.

– Ну хоть не та рука, которой дрочишь, – помолчав, сказал Дек, мы дружно расхохотались и долго не могли успокоиться.

К тому времени, как они собрались уходить, мы доели чипсы и вовсю веселились: мы с Шоном советовали Деку воспользоваться случаем и, раз уж он всё равно в больнице, проверить, не заразила ли его Дженна какой-нибудь ужасной болезнью, а он в ответ грозился, если я не заткнусь, настучать старшей медсестре, что я бухаю; со стороны могло показаться, будто всё прекрасно, просто замечательно, три близких друга болтают о том о сем и оттягиваются, как в старые добрые времена. Но когда я чуть погодя достал фляжку – вдруг отчего-то захотелось напиться, ну а если виски не ляжет на обезболивающее, то и фиг бы с ним, – она показалась мне нелепой, ее дерзкие серебристые изгибы совершенно не вязались с бескомпромиссной утилитарностью и унылостью больничной палаты. Фляжка словно глумилась надо мной, смеялась мне в лицо, дескать, ты правда думал, жалкий глупец, что пара глотков, и опа! – все вдруг стало нормальным? От кислого запаха виски меня замутило, и я спрятал фляжку.

Через несколько дней меня выписали. Сняли скобы, оставив длинный красный шрам в окружении точек, отсоединили капельницу с обезболивающими; сперва я испугался, но таблетки, которые мне дали, действовали отлично, вдобавок ребра и копчик болели гораздо меньше, да и голова уже не так раскалывалась. Меня навестил физиотерапевт, велел делать упражнения, о которых я благополучно забыл, и выдал карточку клиники, куда мне следовало съездить на прием (разумеется, карточку я тут же посеял). Потом ко мне пришла сотрудница социальной службы, или консультант по каким-то вопросам, или еще что-то в этом роде, слащаво улыбавшаяся худышка в огромных очках, она выдала пухлую стопку брошюр на тему “Черепно-мозговая травма и вы” (исключительно простая контрастная черно-белая обложка со схематичными фигурками – человечек убирает что-то в Картотеку Памяти, а потом достает, – внутри же объяснения, почему мне следует есть больше разноцветных овощей. “Сначала мне не хотелось устраивать послеобеденный отдых, но так действительно легче. Я по-прежнему устаю, но мне уже гораздо лучше”, – Джеймс из Корка, и куча полезных списков: “Важные дела на сегодня”, “Что у меня сегодня получилось”) и посоветовала, если я вдруг разозлюсь, повесить на бельевую веревку полотенце и отлупить его палкой.

Еще ко мне повторно наведался козлина-невропатолог, и это было весело. Все мои вопросы (Когда я смогу вернуться на работу? Выпить пива? Заняться сексом? Сходить в спортзал?) он либо проигнорировал, либо ответил на них бесцеремонным, доводящим до белого каления “Когда будете готовы”, хотя я именно об этом и спрашивал: когда я буду готов? Исключение он сделал лишь для вопроса “Когда я смогу сесть за руль?”, который мне даже в голову не пришел, – невропатолог подобрал складки пастозного подбородка, грозно вскинул брови, только что пальцем не погрозил, и сообщил, что за руль мне нельзя ни в коем случае из-за опасности судорог. А вот через полгода, если судороги так и не появятся, пожалуйте на прием и вежливо попросите вернуть вам права. Я изо всех сил старался не думать о судорогах, но в ту минуту все мои мысли были заняты тем, как же отчаянно хочется врезать ему по яйцам, поэтому мне удалось дотерпеть до конца разговора и не поддаться панике (подумать только, “Что у меня сегодня получилось”!).

Через час за мной должна была заехать мать, я бесцельно слонялся по палате, соображая, что делать с хламом, загромоздившим все свободные поверхности. Мне он был не нужен (откуда вообще взялся этот синий плюшевый кролик?), но, может, дома что-то из этой еды вызовет у меня аппетит, особенно если лень будет идти в магазин, да и почитать явно захочется, а вазы, в которых стоят цветы, мамины, возможно, они ей нужны… Две недели назад я бы радостно выбросил все это в мусорное ведро, а маме наврал бы, что понятия не имею, куда подевались вазы, и купил бы ей новые.

Я беспомощно смотрел на синего кролика (неужели Мелисса и правда притащила мне его? И теперь рассчитывает, что я его сохраню?), как вдруг в дверь постучали и в палату заглянул детектив Мартин.

– Ну, как дела? Я Джерри Мартин, помните?

– Да, конечно, – ответил я с облегчением, ухватившись за возможность не думать о синем кролике. – Вы их нашли?

– Экий вы прыткий! Не все сразу. Такие вещи за день не делаются. – Он оглядел столик на колесах. – Ничего себе, сколько у вас чипсов.

– Ага. Это мама…

– Ох уж эти мамы, – снисходительно произнес Мартин. – С ними спорить бесполезно. Можно я возьму пачку? У вас тут на целый полк.

– Ради бога, угощайтесь.

Он открыл чипсы со вкусом ростбифа.

– Вкуснятина. Как же жрать хочется. – И продолжил с набитым ртом: – Мы слышали, вас выписывают, и решили подвезти. Бэннон ждет внизу, в машине.

– Но, – помолчав, удивленно начал я, – за мной мать заедет.

– Разумеется, мы ей звякнем. Объясним, мол, планы изменились. Сколько вам нужно, чтобы собраться? Пяти минут хватит?

– Но, – повторил я, пытаясь сообразить, как повежливее спросить “Но почему?”.

Мартин догадался без слов:

– Мы же говорили, нам нужно, чтобы вы проверили, не пропало ли чего из квартиры, не появилось ли что-то такое, чего у вас не было. Помните?

– А, ну да. – Конечно, я прекрасно это помнил, но думал, что они заедут ко мне через день-другой после того, как я вернусь домой. – Что, прямо сейчас?

– Ага. Сейчас вы сразу заметите, если что-то не так. Тем более что вам наверняка захочется навести порядок, но сперва нужно осмотреться.

“Навести порядок” – а мне ведь и в голову не приходило, в каком состоянии моя квартира. Перевернутая мебель, ковер в брызгах засохшей крови, тучи мух…

– Лучше сразу с этим разобраться, чтобы жизнь побыстрее вошла в колею. Так будет проще во всех отношениях. – Он отправил в рот несколько чипсин.

– Точно, – согласился я. Не очень-то мне улыбалось очутиться дома в сопровождении Мартина и Аляповатого Костюма, зорко следящих за каждым моим шагом, но с мамой было бы еще хуже: будет смотреть на меня с жалостью, то и дело сжимать мою руку, да еще, чего доброго, в машине примется уговаривать на время перебраться к ним. – Вы правы.

– Вот и отлично. Держите, – он взял сумку, которую принесла мама, и бросил на кровать, – наверняка вы захотите забрать книги, да и вазы, похоже, недешевые. А остальное вполне можно выкинуть.

Возвращение домой далось мне труднее, чем я ожидал. Вопреки опасениям, я не застал там сцену из триллера: мебель в гостиной аккуратно расставили, ковры и диван отчистили (хоть я и заметил разводы от пятен и брызг крови, причем, к моему потрясению, практически всюду), нигде ни пылинки, ящики комода аккуратно сложили в углу возле ровных стопок бумаг, компакт-дисков и куч проводов, которые прежде лежали в комоде, на столе даже стояла большая ваза с кудрявыми пурпурно-белыми цветами, отбрасывавшими на стену тень.

А вот воздух был чужой. Сам того не сознавая, я ожидал встретить привычный слабый запах дома – тосты, кофе, лосьон после бритья, подаренный мамой базилик в горшке, свежий хлопковый аромат свечей, которые порой зажигала Мелисса. Теперь это исчезло, испарилось, только сильно пахло цветами и бытовой химией, от которой першило в горле, и мне казалось, что я уловил потный молочный душок избившего меня урода. В общем, пахло так, словно квартира не простояла какое-то время пустой – напротив, в ней жили, но не я, и другой жилец мне не обрадовался. Как будто хочешь погладить своего пса, а он ощетинился и пятится от тебя.

– Не торопитесь, – раздался сбоку голос Мартина. – Мы понимаем, что вам нелегко. Не хотите присесть?

– Нет, спасибо. Не нужно. – Я изо всех сил напряг левую ногу; если эта дрянь сейчас меня подведет, я ее оторву нахрен.

– Похоже, ваша мать сделала уборку, – сказал Аляповатый Костюм. – Мы-то оставили беспорядок. Повсюду порошок для снятия отпечатков.

– Они были в перчатках, – машинально возразил я и только тут заметил, что половина ящиков сломана, торчат осколки дерева, болтаются боковины.

– Но тогда-то мы этого не знали, – сказал Мартин. – К тому же грабители вполне могли их снять, пока вы были в отключке. Всегда лучше перестраховаться. – Он стоял у стены возле двери гостиной, засунув руки в карманы. – Осмотритесь и скажите, чего не хватает. Не торопитесь.

– Телевизора. – Детективы предупреждали, что телик украли, но огромное пустое пространство на стене сразу бросалось в глаза и казалось, что стоит зажмуриться – как все вернется на место. – “Иксбокса”. Ноутбука, если, конечно, его никуда не убрали, он был на журнальном столике…

– Ноутбука мы не обнаружили, – перебил Мартин. – Там была какая-то ценная информация, которая могла кому-нибудь понадобиться?

– Нет. То есть наверняка были записаны номера моих кредиток, но можно же было просто взять мой… – На буфете было пусто. – Черт. Бумажник. Он должен лежать тут, обычно я кладу его сюда…

– Украли. – Аляповатый Костюм снова достал блокнот и занес ручку над страницей. – Увы. Карты мы заблокировали, если ими попытаются воспользоваться, нам тут же сообщат, но пока глухо.

– Спасибо.

– Что-нибудь еще пропало? – уточнил Мартин.

Разводы от крови на ковре притягивали взгляд. Воспоминание обожгло меня, точно электрический разряд: мое сопение, боль, зеленые занавески, рука в перчатке тянется вниз…

– Подсвечник, – сказал я, радуясь, что голос звучит нормально, даже непринужденно. – У меня был подсвечник. Черный, металлический, примерно вот такой длины, в завитках, как кованые ограды, с таким типа бутоном наверху… – Признаться детективам, что я вооружился им, чтобы выбить дурь из негодяев, оказалось выше моих сил. – Он валялся тут, на полу.

– Мы его забрали, – пояснил Мартин. – На экспертизу. Мы полагаем, что вас ударили именно им, – он коснулся своего виска. – Мы вернем его вам, как только криминалисты проведут необходимые исследования.

У меня вдруг жутко зачесался шрам на голове.

– Хорошо, – сказал я. – Спасибо.

– Что-то еще? Может, появилось нечто такое, чего прежде не было?

Я огляделся. Книги на полке стояли в неправильном порядке, но не хотелось уточнять, чьих это рук дело – то ли шарились грабители, то ли детективы что-то искали.

– Да вроде нет. По крайней мере, ничего такого я не заметил.

– Они все ящики перерыли, – сообщил Мартин. – Разбросали бумаги по всему полу.

Снова вспыхнуло воспоминание: я ползу по замусоренному полу, подо мною что-то шуршит и скользит…

– Как вы думаете, что они могли искать?

В верхнем правом ящике я хранил траву и остатки кокса. Видимо, грабители догадались их забрать, или же Мартин блефует, проверяет, буду ли я врать, – вежливо и невозмутимо наблюдает за мной, по лицу ничего не поймешь…

– Не знаю, – ответил я, убирая за ухо то, что осталось от волос. – Точнее, не помню. Обычно в ящиках я храню то, что некуда девать. Документы, диски для восстановления ноутбука, даже не знаю, что еще там было…

– А вы посмотрите, – предложил, чуть ли не приказал Мартин. – Может, что увидите и вспомните.

Не вспомнил. Рыбий корм, завалявшийся с тех пор, когда у меня был аквариум, футболка, которую я давно собирался вернуть в магазин, да как-то забывал, диск Radiohead, господи, а это-то откуда, наверное, кто-нибудь дал послушать и теперь злится, что я так и не возвратил? Вроде бы в ящиках должен был лежать старенький фотоаппарат, но наверное я этого не помнил и не сумел ответить на вопрос Мартина, какие на нем были снимки, – может, с Миконоса, где мы с парнями отдыхали перед первым курсом, с каких-то давних вечеринок, семейных рождественских ужинов? Солнце раскалило комнату, как террариум, от химического запаха гудела голова, но я не решался открыть дверь на балкон, ведь детективы не жаловались ни на жару, ни на духоту, к тому же в двери был врезан блестящий новенький замок, под которым в белесых щепках виднелось гнездо от выломанного старого, а ключа у меня не было. И с чего я решил, будто в обществе детективов мне будет легче, чем с матерью? Ее хоть можно попросить уйти.

Они заставили меня осмотреть всю квартиру, безжалостно, методично, комнату за комнатой, ящик за ящиком. Одежда моя тоже оказалась не в том порядке, в котором я ее оставил. Дедовы часы исчезли; я описал их детективам, те обещали проверить ломбарды, антикварные лавки и прочие места, где дают наличные за золото. Презервативы тоже пропали, но их, понятное дело, теперь хрен отыщешь, – впрочем, я и не возражал, пусть грабители пользуются, лишь бы не размножались, мы с детективами даже посмеялись. Голова болела адски.

– Ладно, – наконец произнес Мартин, посмотрел на Аляповатого Костюма, и тот захлопнул блокнот. – Мы пойдем, а вы обживайтесь. Спасибо, Тоби. Вы нам очень помогли.

– Как вы думаете… – начал я. Мы были в ванной: ослепительная чистота, бутылочки расставлены аккуратными рядами, но втроем там оказалось тесновато. – Как вы думаете, кто бы это мог быть?

Мартин почесал за ухом и скривился.

– Пока не знаем. Если честно, мне даже неудобно перед вами. Обычно за это время мы уже понимаем, кого искать: этот всегда проникает в квартиру одним и тем же способом, тот вываливает на пол содержимое холодильника и срет на кровать, а у этого татуировки подходят под показания свидетелей… Я не говорю, что нам всегда удается отправить их за решетку, но мы по крайней мере знаем, кто преступник. А тут… – он пожал плечами, – вообще не представляю.

– Возможно, действовали новички, – извиняющимся тоном произнес Аляповатый Костюм и спрятал ручку в карман. – Тогда понятно, почему они слетели с катушек. Опыта не было.

– Вполне вероятно, – согласился Мартин. – Может, и вы, Тоби, кого-нибудь вспомнили?

К тому моменту я уже соображал достаточно ясно и не подозревал Гопника в краже со взломом, а вот насчет Тирнана у меня появились сомнения. Мне не раз доводилось выслушивать его нытье (галеристы – стадо баранов, у них кишка тонка взять начинающего художника, они дожидаются, пока другие его заметят, хитрые бабы-художницы выставляют свои работы в музеях и добиваются славы благодаря сиськам, тогда как гораздо более талантливые авторы-мужчины прозябают в безвестности, безмозглые критики, привыкшие плыть по течению, не сообразят, что перед ними новаторское произведение искусства, даже если оно лично к ним подойдет и представится), и я знал: такие, как он, винят других в своих бедах, вечно всем недовольны и думают только о себе, к тому же, разыскивая работы для выставки, он наверняка перезнакомился с кучей всякого сброда, не брезговавшего в том числе и грабежами. Разумеется, я не собирался пересказывать копам всю эту сагу, учитывая, что доказательств-то у меня не было, одни лишь смутные подозрения, однако жалел, что не пригляделся повнимательнее к тирнановским юнцам, когда те захаживали к нам в галерею.

– Нет, – ответил я с деланой беспечностью, – я не раз об этом думал, но так ни к чему и не пришел.

Мартин благожелательно меня разглядывал, раскачивая пальцем кольцо для полотенец.

– Нет?

Уж не знаю, зачем он переспросил, то ли надеялся, что теперь-то я вспомню, то ли намекал, дескать, ты недоговариваешь и мы это понимаем. Я оказался зажат в тесной ванной, и мне было никак не пробраться мимо неожиданно огромных детективов.

– Нет, – ответил я. – Ничего.

Помедлив, Мартин кивнул.

– Ну что ж, – сказал он. – Наши визитки у вас есть. Да?

– Кажется… – Я смутно припомнил, что они вроде бы оставили мне визитки, когда в первый раз навестили меня в больнице, и обвел взглядом ванную, словно карточки могли телепортироваться в раковину.

– Держите. – Мартин выудил из кармана белую карточку с крупным четким шрифтом и элегантной эмблемой Гарды. – Если вдруг что-то вспомните, обязательно сообщите. Договор[6]ились?

– Да. Непременно.

– Вот и отлично. Будем на связи. А пока отдыхайте. Поешьте, выпейте пива, а вещи еще успеете разобрать. – Потом Аляповатому Костюму: – Ну что, поехали?

Едва детективы ушли, как приехала мама – разумеется, с полными пакетами продуктов (хлеб, молоко и прочее нужное вперемешку со всякой ерундой типа бежевого узловатого корня – оказалось, это имбирь, “на всякий случай”). Надолго она не задержалась и, к счастью, не лезла с предложениями типа “давай я тебе помогу найти плотника починить комод”. Она потихоньку, постепенно привыкала жить на минном поле, на котором я вдруг очутился, и я не знал, то ли радоваться, то ли злиться на нее за то, что она думала, будто это теперь навсегда. Она удержалась от вопроса, справлюсь ли я тут один, и когда обняла меня на прощанье у двери, я постарался не вздрогнуть.

После работы заглянула Мелисса с огромным пахучим пакетом еды из тайского кафе. Она так неудержимо и трогательно ликовала, что я наконец дома, – кружила по гостиной, раскладывая столовые приборы, точно вот-вот взлетит от счастья, поймала какую-то радиостанцию с развеселыми девичьими группами шестидесятых годов, то и дело слала мне воздушные поцелуйчики, – что я тоже приободрился. С той самой ночи у меня пропал аппетит, однако острая жареная говядина с лапшой оказалась вкусной, а Мелисса подробно рассказала мне, как всю прошлую неделю уговаривала мою маму не дарить мне собаку (мои родители обожают Мелиссу, и хоть они, к счастью, не из тех, кто недвусмысленно намекает, когда же свадьба и внуки, но я понимал, что они об этом задумываются).

– Она прямо загорелась, Тоби, дескать, в детстве у тебя не было собаки, потому что у отца аллергия, а теперь самое время, будет тебе защитник и друг, твой отец ей твердил: “Ничего не выйдет, Лили, управляющая компания…” – но она и слушать не желала: “Да плевать на них, Эдмунд, как-нибудь уговорю!” Ты не поверишь, Тоби, – тут Мелисса не выдержала и хихикнула, – единственное, что ее остановило, – ты не захочешь пылесосить и вся квартира будет в собачьей шерсти. А все остальное ее ничуть не смутило! Так вот она, – Мелисса рассмеялась, я тоже, хоть ребра и болели, – решила купить тебе большого такого пуделя, потому что они не линяют, и оставить в квартире. Представляешь, ты вернешься, а тут сюрприз…

Я представил. Входим мы с детективами в квартиру и сталкиваемся нос к носу с пуделем во всем его стриженом великолепии, и от такой картины затрясся в приступе хохота, а вслед за мной и Мелисса. До чего же долгий выдался день.

Однако с течением вечера меня понемногу охватывало раздражение. Мелисса сбросила туфли, забралась с ногами на диван, сонно привалилась ко мне, – в общем, явно не сомневалась, что ночует у меня. Я же и мысли об этом не допускал. Даже думать не хотелось, что случилось бы, если бы в ту ночь она была со мной и я не сумел ее защитить. Я принялся потягиваться, зевать, даже обронил, что наверняка с непривычки не засну, все-таки столько дома не был, а тебе завтра на работу… Мелисса намек поняла и ничуть не обиделась – да, ее тоже в сон клонит, поедет сейчас, а то заснет прямо здесь.

– Тогда до скорого. – Я провел пальцем по ее шее, когда Мелисса наклонилась надеть туфлю.

– Ага, – она обернулась и крепко меня поцеловала, – до скорого.

Я вызвал ей такси со своего телефона, чтобы следить, как иконка автомобиля движется к ее дому, и всякий раз, как та останавливалась или делала странный поворот, у меня перехватывало дыхание. Наконец-то я остался один в квартире, которую считал своей и по какой-то непонятной причине ощущал чужой, у двери валялась сумка с моими вещами, словно я только что вернулся из долгого путешествия и понятия не имел, чем занять вечер, ночь, завтрашний и остальные дни.

Следующие два месяца мне пришлось нелегко. Не могу сказать, что это было худшее время в моей жизни, учитывая все, что стряслось потом, но в тот момент, безусловно, именно так я и думал. Я не находил себе места, меня колбасило, как наркомана в ломке, при этом днем не хотелось выходить из дома: я по-прежнему выглядел задрыгой, по-прежнему хромал, и хотя волосы отросли, так что я наконец постригся ровно, франкенштейновский шрам все равно просвечивал. Я подумывал было выбираться на долгие ночные прогулки, бродить во мраке Болсбриджа на манер призрака Оперы, но и это у меня не получилось. Подростком я возвращался домой пешком в любой час ночи и никогда ничего не боялся; нет, я, безусловно, настораживался, заметив клянчившего мелочь наркомана или подвыпивших парней, которые были явно не прочь затеять драку, но прежде меня не окутывал такой густой миазм беспричинного страха, заставлявшего всюду видеть угрозу, подозревать, что в каждой тени мог прятаться злоумышленник, каждый прохожий мог в любой момент наброситься на меня, каждый водитель – сбить насмерть и переехать мое тело, как это понять и что делать? Так что не успел я отойти и тридцати метров от подъезда, как адреналин ударил меня, точно током, я начал задыхаться, развернулся и припустил домой, насколько позволяла хромота; едва ли квартиру можно было считать безопасным местом, но, по крайней мере, у нее были ощутимые границы, за которыми можно было следить. Больше я не пытался. Часами расхаживал по гостиной, вжав голову в плечи и сунув руки в карманы. До сих пор помню тот жуткий ритм: одной ногой шагнул, другую подтянул, одной ногой шагнул, другую подтянул, с каждым движением в голове вспыхивали воспоминания о той ночи, но остановиться я не мог, мне почему-то казалось, что пока я двигаюсь, никто ко мне не вломится, меня не скрутит судорога, – в общем, по крайней мере, не станет хуже.

Порой я слонялся по комнате, пока из-за краев занавесок не просачивался серенький свет и не просыпались птицы.

Наконец заставлял себя лечь в постель, но, как и следовало ожидать, заснуть не получалось. Пока я валялся в больнице, родители предусмотрительно установили систему сигнализации с мониторингом и тревожной кнопкой (представляю, как мама оглядывает разгромленную квартиру, прижимает ко рту кулачок и мечтает вернуться в прошлое, чтобы меня спасти); я знал, зачем они это сделали, понимал, что это разумно, и тем не менее в глубине души хотел бы, чтобы этого не было. Тревожная кнопка, квадратная штука размером со спичечный коробок, ярко-красная, как медицинский крест, располагалась возле моей кровати, но слишком низко, не дотянуться. Я часами лежал неподвижно и, затаив дыхание, прислушивался, не последует ли за случайным щелчком или скрежетом чего-то еще – услышал? показалось? вдруг сейчас кто-то закричит хрипло, поднимет шум? не нагнуться ли, не нажать ли кнопку, рискуя, что тревога окажется ложной и в случае настоящей опасности меня не примут всерьез, как того мальчика, кричавшего “Волки, волки!”, или же подождать еще десять нестерпимых секунд, и еще десять, и еще десять, но что, если потом окажется слишком поздно и я под градом ударов буду отчаянно тянуться к кнопке, силясь одолеть эти бесконечные дюймы? Кнопка зажила своей жизнью, распухла от символичности, единственный шанс на спасение, пульсировавший красным светом в углу, нажмешь ее слишком рано или слишком поздно – и тебе крышка. Я привык спать на самом краю кровати, рискуя упасть, свесив руку на пол, чтобы пальцы были как можно ближе к кнопке. Раз-другой все же сверзился и проснулся на полу, крича и размахивая руками и ногами.

Сообщения от друзей, кузенов, коллег. “Привет, ну ты как, в ту субботу устраиваем барбекю, придешь?”; “Привет, не хочу тебя доставать, но, пожалуйста, бери трубку, когда звонит моя мама, а то если ты не отвечаешь, она говорит твоим родителям, что ты, наверное, валяешься без сознания на полу”, после чего закативший глаза смайлик, это от Сюзанны. Мемы, гифки, всякая хрень из интернета – от Леона: видимо, предполагалось, что это должно меня развеселить. “Тоби, привет, это Ирина, узнала о случившемся, надеюсь, тебе лучше и мы скоро тебя увидим…” Обычно я ничего не отвечал, сообщения стали приходить реже, и я отчего-то обиделся и принялся жалеть себя. Звонил Ричард, я не взял трубку, и он оставил сообщение – неловкое, деликатное, однако с искренней теплотой: мол, все в порядке, выставка пользуется успехом, крупный коллекционер купил ассамбляж с диваном Шантель, так что ни о чем не волнуйся, главное – поправляйся, а на работу вернешься, когда будешь в состоянии. Сообщения от Шона, от Дека – можно тебя навестить? а завтра? а на выходных? Но я не горел желанием их видеть. Мне нечего было им сказать и не хотелось, чтобы они ушли, окутанные невысказанной жалостью, и, удалившись на достаточное расстояние от моей двери, пробормотали: “Ох нифига ж себе. Он же…” – “Да уж. Бедняга”.

Физически я чувствовал себя лучше – не во всем, но хотя бы кое в чем. Лицо пришло в норму (не считая отколотого зуба, но им я еще займусь), ребра и копчик уже не болели, хотя порой и ныли. Судороги так и не начались, по крайней мере, я ничего такого не заметил, и это было хорошо, хотя невропатолог предупредил злорадно, что они могут прийти и через полгода, и через год, и даже через два года после травмы. Порой мне удавалось продержаться четыре-пять часов без головной боли, но потом приходилось принимать обезболивающие, и с ними было куда спокойнее, они размывали контуры, жизнь сразу же казалась выносимой, однако я экономил их на случай (о котором даже думать не хотелось), если доктора вдруг откажутся выписать новый рецепт, когда мой запас таблеток подойдет к концу.

А вот с умственной сферой дела обстояли гораздо хуже. У меня обнаружились почти все симптомы из полезной брошюрки сотрудницы социальной службы: в моей Картотеке Памяти был жуткий хаос (мне не раз случалось затупить в ванной, пытаясь сообразить, вымыл я голову или еще нет, или осечься посреди разговора с Мелиссой, припоминая слово “мгновенный”), я постоянно ощущал упадок сил, как тот Джеймс из Корка, а расхлябанность достигла такого уровня, при котором приготовление завтрака превращалось в настоящий подвиг. Не то чтобы я сильно переживал по этому поводу, учитывая, что ничего сложного (работать или тусоваться) делать и не пытался, и все равно меня это задевало.

В целом же дома было хуже, чем в больнице. По крайней мере, в том косом и кривом лимбе симптомы мои выглядели обычным делом, здесь же, в реальном мире, они были вызывающе, отталкивающе неуместны, казались чем-то неприличным, чего и быть-то не должно: взрослый человек стоит посреди кухни, разинув рот, и думает: “Ох, как пожарить яичницу?” – звонит в компанию по поводу кредитной карты и никак не может вспомнить дату своего рождения, слюнявый идиот, дебил, урод из паноптикума, мерзость; и снова проваливается в ту же ненасытную воронку, которая стала глубже, шире, теперь это не только страх, но и кипящая ярость, ненависть, причем раньше мне и в голову не могло прийти, что глубина и ширина утраты окажутся так велики. А ведь всего лишь несколько недель назад я был обычным парнем, простым парнем, который по утрам натягивает пиджак и, вцепившись зубами в кусок хлеба, мурлычет себе под нос какую-нибудь мелодию The Coronas, обдумывая, в какой ресторан пригласить свою девушку на ужин, но с каждой секундой неумолимая волна уносила меня все дальше и дальше от того парня, которым я был когда-то и который уже не вернется, поскольку навсегда остался по ту сторону небьющегося стекла. В больнице я внушал себе – дома сразу же станет лучше, но оказалось, что это не так, и я уже не верил, что мне когда-нибудь полегчает.

Разумеется, злился я не только на себя. Мой мозг штамповал грандиозные вычурные фантазии о том, как я разыскал грабителей (узнал голос на улице, взгляд в пабе и хладнокровно, с завидным самообладанием проследил за ними до самого их мерзкого притона) и расправился с уродами на манер героев Тарантино; сегодня даже вспоминать об этом неловко. Я снова и снова прокручивал в голове эти сценарии, дополняя и совершенствуя, так что в конце концов помнил каждый их шаг и поворот сюжета куда лучше, чем подробности той ночи. Правда, даже тогда я отдавал себе отчет в том, до чего все это жалко и нелепо (так прыщавый астматик, запершись в своей комнате, разглядывает висящие на стене постеры с полуголыми красотками из аниме и отчаянно мечтает, что уж на следующей-то неделе наваляет школьным обидчикам, как Брюс Ли), и в конце концов обрушивал всю злость на себя самого, беспомощного калеку, физически и умственно неспособного даже съездить в магазин за продуктами, так куда уж тебе мстить, шут гороховый, герой выискался.

Звонила мама; Мелиссе удалось ее уговорить, что мне не нужен пудель, и теперь мать вынимала из меня душу, убеждая, что мне пока лучше пожить у них. “Смена обстановки творит чудеса, вот увидишь, мы обещаем, что не будем тебе мешать, ты нас даже не заметишь, – а когда я объяснил, что ни за что на свете не перееду к ним с папой, добавила: – Придумала! Может, поживешь в Доме с плющом? Дядя Хьюго очень тебе обрадуется, там так спокойно, приезжай хотя бы на выходные, не понравится, вернешься домой”, но я ее оборвал, причем куда грубее, чем следовало. О том, чтобы приехать в Дом с плющом в таком виде, не могло быть и речи. Дом с плющом, прятки в сумерках среди мотыльков и серебристых берез, земляничные пикники и пряничные сочельники, бесконечные подростковые вечеринки, когда все валяются на траве и смотрят на звезды, – это ныне недостижимо, та ночь, точно пламенный меч, закрыла туда путь. И со своего дальнего берега больнее всего мне было смотреть на Дом с плющом.

Непонятные готовые блюда застывали на журнальном столике комковатым клеем, книжные полки покрывались пылью, на кухонном столе копились крошки: я написал уборщице, что больше не нуждаюсь в ее услугах, отчасти потому, что от звона посуды и гудения пылесоса у меня наверняка разболелась бы голова, но в основном потому, что мне не хотелось видеть у себя дома никого, кроме Мелиссы. Я подскакивал, заметив, что по полу гостиной скользнула птичья тень.

Но и Мелисса меня тяготила, порой даже очень сильно. Я радовался ее визитам, она была единственной, с кем я общался с удовольствием, но все же при мысли о том, что она останется ночевать, во мне шипящим фейерверком вспыхивала паника, скрыть которую не всегда удавалось. Безусловно, я мог поехать к ней, и даже однажды так и поступил, но там над душой висела ее мерзкая соседка Меган, которая, поджав тонкие губы, дождалась, пока Мелисса выйдет из комнаты, и принялась распинаться о том, как ее один раз ограбили на улице, чем нанесли ей жуткую моральную травму, она ведь очень чувствительная, в отличие от некоторых, но даже она пришла в себя за какие-то две недели, потому что сделала над собой усилие, и уж конечно, такая замечательная девушка, как Мелисса, заслуживает того, чтобы ради нее постараться. Тут я почувствовал, что сейчас не выдержу и врежу Меган, извинился (отговорившись головной болью) и ушел. А ведь раньше за мной раздражительности не водилось, напротив, я всегда был очень спокойным, теперь же из-за каких-то нелепых пустяков на меня накатывала такая ярость, что дыхание перехватывало. Как-то раз я не сумел засунуть сковородку обратно в кухонный шкафчик, потому что внутри был беспорядок, и принялся методично и сосредоточенно дубасить ею по столу, пока не погнул край и не отломил ручку, та отлетела в одну сторону, сковородка – в другую. Еще был случай, когда у меня из левой руки в третий раз выпала зубная щетка, я замолотил дурацким беспомощным кулаком по стене, мне хотелось расхерачить его в мясо, чтобы потом врачи вообще отрезали его к чертям собачьим, но – по иронии судьбы – не смог даже как следует стиснуть кулак, чтобы причинить себе сколь-нибудь серьезный вред, и в конце концов лишь набил огромный фиолетовый синяк, отчего рука стала еще бесполезнее, да вдобавок в следующие несколько дней пришлось прятать ее от Мелиссы.

Конечно, я понимал, что эта сучка Меган была права. О Мелиссе с ее привычной естественной добротой и терпением – никогда ни слова жалобы, только искренние объятия и крепкие поцелуи – в такой ситуации можно только мечтать, и уж точно это гораздо больше, чем я заслуживаю. Догадывался я и о том, что даже ее оптимизм небезграничен, рано или поздно она осознает, что я не проснусь в одно прекрасное утро прежним жизнерадостным Тоби, словно по волшебству. И что тогда? Я понимал, что достойнее всего порвать сейчас, чтобы она не тратила попусту время, силы и надежды, избавить нас обоих от того ужасного момента, когда до нее наконец дойдет и все разлетится на осколки, отпустить ее без тяжкого груза вины за то, что она якобы меня бросила, хотя, разумеется, это неправда: я сам ее бросил. Но я не мог этого сделать. Она была единственной, кто, ни секунды не сомневаясь, верил в то, что я тот же прежний Тоби, да, побитый, в синяках, да, со мной пока что надо носиться, чаще обнимать, рассказывать смешные истории, приносить чашку кофе на диван, но в целом я ничуть не изменился. И хотя я понимал, что это чушь, но не находил в себе силы отказаться от нее.

Я сознавал, что ничем хорошим это не кончится, но и выхода пока что не видел. В мрачной пучине ужаса таилось осознание неизбежности. Невыносимо было не то, что меня избили и ограбили, это я мог пережить, мог не думать, не вспоминать, выстроить защиты, а вот от себя не убежишь – того, каким я стал.

Так что когда я говорю, что мне невероятно повезло очутиться в Доме с плющом, это не какие-нибудь там отвлеченные рассуждения – типа, какое счастье, что в моей жизни было такое дивное место! – нет, Дом с плющом действительно меня спас, причем в прямом смысле слова. Не вернись я туда тем летом, до сих пор по ночам мерил бы шагами квартиру, месяц от месяца тощал, бледнел, стервенел, вел сам с собою долгие тихие разговоры и не отвечал на звонки, а то и вовсе окочурился бы (чего мне, положа руку на сердце, хотелось чем дальше, тем больше).

Сюзанна позвонила вечером в середине августа, день тянулся, никак не кончаясь, и даже сквозь закрытые окна в квартиру проникали запах барбекю и веселые детские вопли. Оставленное ею голосовое сообщение – “Перезвони. Срочно” – возбудило во мне такое любопытство, что я действительно позвонил – в конце концов, в последнее время Сюзанна меня почти не донимала, и можно было не опасаться, что она примется уговаривать меня перебраться к родителям или расспрашивать, как я питаюсь.

– Как дела? – спросила она.

– Хорошо, – ответил я, чуть отведя телефон в сторону, чтобы ей не было слышно, как заплетается язык. – Болит иногда, но в целом ничего.

– Твоя мама сказала мне то же самое. Я не поверила, сам знаешь, она любит приукрасить. Но не хотелось тебя доставать.

Меня вдруг охватила благодарность маме: подумать только, она выполнила мою просьбу, не стала никому рассказывать, как мне на самом деле плохо, избавила меня от родственного кудахтанья и пересудов.

– Нет, все так и есть. Было хреново, но могло быть хуже. Мне еще повезло.

– Что ж, замечательно, – сказала Сюзанна. – Надеюсь, этих уродов найдут.

– Хотелось бы верить.

– Слушай, – она резко сменила тон, – у меня плохие новости. Хьюго умирает.

– Что? – Я на миг лишился дара речи. – В смысле, прямо сейчас?

– Нет, не прямо сейчас. Но, вероятно, в этом году. Тебе не хотели говорить, чтобы не расстроить. Что… – неразборчивый смешок, – в общем, я решила тебе сказать.

– Погоди, – произнес я, силясь встать с дивана. От злости на родственников меня затрясло, но об этом я подумаю после. – Постой. Что с ним?

– Опухоль мозга. Недавно ему стало трудно ходить, пошел к врачу, ему сделали анализы и нашли рак.

– Господи. – Я развернулся на месте, запустил руку в волосы. Услышанное не укладывалось в голове: может, я что-то не так понял? – Его лечат? Операция уже была?

– Нет, и не будет. Опухоль слишком глубоко проникла в мозг, все опутала своими щупальцами. – Спокойный и четкий голос Сюзанны. Ее и в детстве в трудную минуту было не понять. Я представил, как она стоит, прислонясь к старой кирпичной стене Дома с плющом, бледное лицо с правильными чертами на ярком солнце кажется прозрачным, листья касаются золотисто-рыжих волос. Пахнет жасмином, гудят пчелы. – Химиотерапия уже не поможет, зачем портить ему последние месяцы жизни. Ему проведут курс радиотерапии. Так он протянет на месяц-другой дольше. А может, и нет. В общем, я хочу проконсультироваться с другими врачами, но пока так.

– Где он? В какой больнице? – Моя комната, запах грязи, жалюзи слабо постукивают на невидимом сквозняке…

– Дома. Его не хотели отпускать “из-за возможных непредвиденных осложнений”, но ты же его знаешь.

Я рассмеялся – ошеломленно, мучительно. Живо представил, как Хьюго насупил косматые брови и ответил кротко, но с несгибаемой уверенностью: Я так понимаю, основное непредвиденное осложнение, которое вас беспокоит, что я вдруг отброшу копыта, а это мне удобнее будет сделать дома. В противном случае обещаю не таскать вас по судам.

– Как он? Ну то есть…

– То есть помимо того, что умирает? – Снова смешок. – Нормально. Ходит с трудом, поэтому обзавелся тростью, но пока ничего не болит. Может, потом начнутся боли, а может, и нет. И он в здравом уме. Опять-таки пока.

А я-то гадал, с чего вдруг тетушки перестали оставлять мне голосовые сообщения и Леон с Сюзанной не пишут. Меня жгла обида – надо думать, им надоело, что я не отвечаю, вот и решили больше не беспокоить. И вот теперь я с изумлением, смешанным с яростью и стыдом, осознал, что дело не во мне.

– В общем, если хочешь его увидеть, пока он еще в состоянии общаться, съезди к нему погостить, – предложила Сюзанна и добавила, когда я не ответил: – Понимаешь, кто-то должен там быть. Один он больше жить не может. Леон прилетит, как разберется с делами, я навещаю его при первой возможности, но не могу же я бросить детей на Тома и перебраться к дяде.

Леон жил в Берлине и на родине бывал нечасто. До меня потихоньку дошло, что дело серьезно.

– Может, твои родители, ну или мои родители, или…

– Они все работают. Доктора говорят, что в таком его состоянии в любой момент жди беды – или в обморок упадет, или начнутся судороги. За ним нужен круглосуточный присмотр.

Я не стал объяснять, что со мной вполне может случиться то же самое. Представил, как мы с Хьюго синхронно бьемся в судорогах, почувствовал, как в горле першит от подкатившего смеха, и на мгновение испугался, что расхохочусь как ненормальный.

– Это не значит, что с ним нужно нянчиться. Если потребуется уход, мы кого-нибудь найдем, а пока достаточно, чтобы кто-то был рядом. Твоя мама сказала, что ты на пару месяцев взял отпуск…

– Ладно, – перебил я. – Постараюсь съездить.

– Если ты еще нездоров, скажи прямо, я…

– Здоров. Но не могу же я просто бросить все и переехать к Хьюго.

Сюзанна молчала.

– Я же сказал, постараюсь.

– Отлично, – ответила Сюзанна, – постарайся. Пока. – И повесила трубку.

Я долго стоял посреди гостиной, держа телефон на отлете, в луче солнца плясали пылинки, на улице дети орали то ли от ужаса, то ли от восторга.

Сюзанна правильно поняла: я не собирался никуда ехать. И не только потому, что не желал показываться в Доме с плющом в теперешнем моем виде, я не в состоянии принять решение, а уж о том, чтобы его исполнить, и речи не шло (как прикажете туда добираться? какие вещи взять?), где уж мне ухаживать за умирающим, я и за собой-то ухаживать неспособен, где уж мне общаться со всем обширным семейством, которое наверняка будет нас навещать, – вообще-то я в прекрасных отношениях с родней и в другой ситуации уже бросал бы вещи в сумку, но теперь… При мысли о том, что Сюзанна и остальные увидят меня таким, я зажмурился.

Ну и самое главное, конечно, то, что Хьюго, дядя Хьюго, умирает. И я не был уверен, что сумею это выдержать, тем более сейчас. Сколько себя помню, Хьюго безотлучно находился в Доме с плющом, был неотъемлемой его частью: он жил там еще при бабушке с дедушкой, холостой сын, мирно обитавший бок о бок с родителями, по мере их старения постепенно и без возражений принял на себя роль сиделки, а когда их не стало, вернулся к собственному привычному умиротворенному ритму. Хьюго бродил по дому в носках, с открытой книгой в руке, вглядывался в воскресное жаркое и ругался на чем свет стоит (“Адовы колокола и крови три ведра!”), поскольку жаркое ни разу за все мое детство не удалось как следует, прекращал наши с кузенами перепалки парой отрывистых замечаний (почему он не поступил так же с врачами, не заметил им привычным спокойным тоном, не допускавшим возражений, мол, разумеется, опухоль не смертельна, не пресек всю эту чушь в зародыше?). Мир и без того ненадежен и бессвязен, если же дядя Хьюго угаснет, мир и вовсе разлетится на миллион кусков.

Я понимал, что обязан хотя бы съездить повидаться с ним, но совершенно не представлял, как это сделать. Единственным возможным решением, позволявшим пережить эту ситуацию с теми минимальными ресурсами, которые у меня были, казалось спрятаться поглубже в нору, наглухо отгородиться от всех и вся, принять кучу обезболивающих и запретить себе думать о случившемся, пока все не кончится.

Я так и стоял посреди гостиной с телефоном в вытянутой руке, как вдруг зажужжал домофон, и я вздрогнул; пришла Мелисса с большущей коробкой пиццы и рассказом о том, как мучился итальянец из кафе при мысли о том, что ему придется положить дольки ананаса на ее половинку пиццы. Я не знал, как сообщить ей новость, рассмеялся, убрал телефон и принялся за пиццу.

Но у меня совершенно пропал аппетит, так что после первого же куска я сдался и рассказал Мелиссе о Хьюго. Я ожидал шока, объятий, сочувствия (Ох, Тоби, и за что тебе это все, как ты себя чувствуешь?), но вместо этого Мелисса, к моему удивлению, спросила:

– Когда ты едешь?

Судя по ее виду, она была готова вскочить и начать собирать мои вещи.

– Не знаю, – я пожал плечами и вернулся к пицце, – может, через пару недель. Смотря по моему состоянию.

Я полагал, что разговор окончен, но краем глаза заметил, что Мелисса, сидевшая по-турецки на диване, выпрямилась, позабыв о пицце, и умоляюще сложила ладони.

– Ты должен ехать, – сказала она. – Прямо сейчас.

– Знаю, – ответил я, стараясь не выдать раздражения. – И поеду, если сумею. Как только почувствую себя в силах.

– Нет. Послушай. – В голосе ее сквозило такое нетерпение, что я уставился на нее. – Той ночью, когда мне позвонила твоя мама… – быстрый вздох, – было пять часов утра. Я наскоро оделась, поймала такси. Никто не знал, что происходит. Никто не знал, что с тобой будет…

Глаза ее ослепительно сияли, но когда я потянулся к ней, она отвела мои руки:

– Подожди. Дай договорить, если ты меня обнимешь, я… В общем, я кричала таксисту, чтобы ехал быстрее, орала на него, и мое счастье, что он оказался классным мужиком и прибавил газу, а ведь запросто мог высадить меня где-нибудь по дороге. Темно, на улицах ни души, мы несемся так, что ветер ревет за стеклом… Я думала лишь о том, что не вынесу, если опоздаю. Если ты очнешься, захочешь меня увидеть, а меня там не будет, и… Чистый эгоизм, конечно, теперь-то я понимаю, что ты, скорее всего, даже не понял бы, там я или нет, но тогда я знала, что если не успею вовремя, до конца дней себе этого не прощу.

Она сморгнула слезу. Я вытер ее щеку пальцем.

– Тсс. Все хорошо, я здесь.

Она схватила меня за руку и крепко сжала.

– Я знаю, Тоби. Но если ты не поедешь повидаться с дядей, имей в виду, потом пожалеешь. Сейчас ты сам не свой и, возможно, все поймешь лишь потом, когда поправишься, но ведь уже может быть слишком поздно. – Я заговорил было, но она стиснула мою руку. – Я понимаю, ты не в силах даже думать о том, как все будет, когда ты выздоровеешь окончательно. Поверь мне, я это понимаю. Но я-то в силах. И я не хочу, чтобы тебя всю жизнь грызла совесть.

Ее нелепая, абсолютная вера в меня, в то, что однажды я поправлюсь, тронула меня до глубины души. Я тоже проглотил слезы, представив, как было бы здорово, если бы мы вдвоем сидели на диване, ели пиццу и рыдали, как две девчонки, одна из которых пришла к другой в гости с ночевкой, во время просмотра “Титаника”.

– Даже если тебе сейчас кажется, что я несу чушь, пожалуйста, поверь мне хотя бы в этом. Я тебя очень прошу.

У меня язык не повернулся сказать Мелиссе – скорее, из-за нее, а не из-за себя, – что это сказочное будущее никогда не наступит. И как только я это понял, в душе моей поднялось какое-то странное чувство, смущающий безрассудный вихрь противоречия и разрушения: да и хрен бы с ним, я и так в жопе, за что тут цепляться? почему бы не пойти ва-банк, не направить мотоцикл на полном газу прямиком на горящий мост, и пусть он рухнет к чертям? По крайней мере, в этот раз я сам приму решение, порадую Мелиссу, а Хьюго…

И тут я вдруг брякнул, не думая:

– Поехали со мной.

Мелисса от удивления даже плакать перестала, уставилась на меня, открыв рот, выпустила мою руку.

– Что? В смысле… навестить?

– Нет, погостить. Скажем, на недельку. Хьюго не станет возражать. Вроде бы тогда, на моем дне рождения, вы отлично поладили.

– Даже не знаю…

– А что такого-то? У нас всегда кто-нибудь гостил. Дек как-то раз поссорился с предками и прожил там все лето.

– Да, но сейчас? Думаешь, твой дядя обрадуется чужим?

– Дом огромный, он даже не заметит, что ты тут. К тому же Леон наверняка приедет со своим парнем, как его там. Если уж ему можно, так тебе тем более.

– Но… – Мой легкомысленный порыв передался Мелиссе, она почти смеялась, отдуваясь, и вытирала слезы тыльной стороной запястья. – А как же работа?

И я подумал – а что, в конце концов, не такая уж это глупая мысль. Быть может, с Мелиссой, моим сияющим талисманом, я как-нибудь обживусь в Доме с плющом, может…

– Оттуда ходит автобус до центра. Будешь тратить на дорогу минут на десять больше в один конец. В самом худшем случае. – И добавил, заметив, что Мелисса колеблется: – Соглашайся. Вроде как отпуск. Только с мерзкой погодой. И раком мозга.

Я уже знал, что она согласится: увидев, что я так загорелся этой идеей и даже шучу, Мелисса на что угодно пойдет, лишь бы я подольше побыл таким.

– Ну, в общем… если твой дядя и правда не станет возражать…

– Он обрадуется. Клянусь.

И Мелисса сдалась, рассмеявшись сквозь слезы.

– Хорошо. Но в следующем году поедем в Хорватию.

– Конечно, – ответил я, и часть меня действительно подумала: а почему бы и нет.

Я опомниться не успел, как Мелисса уже, напевая себе под нос, убирала посуду из-под пиццы, а я искал номер Хьюго. Вот так и устроилось мое возвращение в Дом с плющом.

3

Дорога в Дом с плющом в то воскресенье больше смахивала на кислотный трип. Несколько месяцев я не ездил на машине и почти не выбирался из дома, и внезапный поток мелькающих образов и красок оказался мне не по силам. Отовсюду выскакивали неистовые пульсирующие узоры, пунктирные линии набрасывались на меня с асфальта, мимо проносились мигающие, точно стробоскопы, ряды ограждений, в вышине маниакально множились оконные ячейки многоэтажек; казалось, кислотные цвета гудели, точно электричество, так что у меня разболелась голова, машины мчались слишком быстро, я вздрагивал всякий раз, как мимо кто-то проносился с таким жутким свистом, что поток воздуха ударял нам в крыло. Мы ехали на такси – Мелисса одолжила кому-то свой автомобиль или отдала в ремонт, не помню, она объясняла, но запутанное объяснение тут же вылетело у меня из головы, – у водителя орало радио, героиня ток-шоу билась в истерике из-за того, что ей с тремя детьми приходится жить в гостиничном номере, ведущий выжимал из нее слезу, таксист выкрикивал гневные комментарии.

– Ты как, нормально? – вполголоса спросила Мелисса и сжала мою руку.

– Да, – я тоже стиснул ее ладонь, надеясь, что Мелисса не заметит, что меня прошиб холодный пот. – Нормально.

Отчасти так и было, по крайней мере, до некоторой степени. Когда схлынул первый порыв безрассудства, я задался вопросом, во что же ввязался, но, к счастью, записался на прием к своему терапевту, попросил его выписать мне обезболивающие и рецепт на солидный запас ксанакса, что он и выполнил без лишних вопросов, пролистав больничную карту и выслушав мой красочный душещипательный рассказ о том, как плохо я сплю. Дома я успокоительное принимать не собирался и первую таблетку проглотил перед тем, как сесть в такси, чтобы приехать в Дом с плющом уже в добродушном настроении и под кайфом. Лекарство подействовало: если раньше у меня сердце сжималось при мысли о том, что я покажусь родным в таком состоянии, то теперь, к своему облегчению, я подумал – а, плевать.

– Постойте-ка, – Мелисса вдруг подалась вперед, – вон же поворот, разве нет?

– Черт, – я резко выпрямился, – да, там налево…

Мы проехали поворот; таксист развернулся, ворча.

– Вот же ерунда, – буркнул он и, пригнув голову, всмотрелся вперед, – знать не знал, что тут поворот есть. – В голосе его сквозило раздражение, словно дорога оскорбила его как профессионала.

– До самого конца, – сказал я.

Дорога к дому Хьюго действительно выглядела так, словно являлась тут два раза в месяц по четвергам, и только тем, у кого в кармане был волшебный талисман, в остальное же время была невидима, а уехавший тут же ее забывал. Наверное, виноваты пропорции: дорога казалась слишком узкой из-за вытянувшихся вдоль нее сплошной линией высоких георгианских домов из серого кирпича да двойных рядов раскидистых дубов и каштанов; снаружи ее заметить было трудно, внутри же сложился собственный микроклимат – полумрак, прохлада и глубокая несокрушимая тишина, столь поразительная после бурного городского гвалта. Мне с детства казалось, что здесь обитают сплошь пожилые пары и дамы за пятьдесят с кудлатыми собачонками, пусть с демографической точки зрения это было маловероятно, но я и правда ни разу не видел тут ни одного ребенка, кроме своих кузенов, а впоследствии – детей Сюзанны, и подростковые вечеринки тоже устраивали только мы.

– Здесь, – сказал я, и такси остановилось у Дома с плющом. Я поспешил расплатиться, чтобы Мелисса не доставала сама чемоданы из багажника, кое-как вытащил их (один повесил на левую руку, второй волок в правой), такси с трудом, в несколько приемов, развернулось и уехало, мы же с чемоданами остались стоять на дороге, точно заблудившиеся туристы или путешественники, вернувшиеся домой.

Официально дом числился под семнадцатым номером, но кто-то из нас, кажется Сюзанна, в детстве окрестил его Домом с плющом из-за густых зарослей плюща, практически закрывавших все четыре этажа, и прозвище прижилось. Прадед с прабабкой (из зажиточных англо-ирландских семейств, сплошь юристы да доктора) купили его в двадцатые годы двадцатого века, но на моей памяти он уже принадлежал бабке с дедом. Здесь выросли четверо их сыновей, трое младших разъехались кто куда, переженились, родили детей, но дом оставался семейной гаванью: тут собирались на еженедельные воскресные обеды, дни рождения, Рождество, на вечеринки, если все гости не помещались в наши загородные дома или сады; когда же нам с Леоном и Сюзанной было лет по семь-восемь, родители отправляли нас в Дом с плющом едва ли не на все каникулы, и наша троица при добродушном потворстве Хьюго и дедушки с бабушкой жила вольницей, пока родители колесили на трейлере по Венгрии или ходили на яхте по Средиземному морю.

То были чудесные, идиллические времена. Мы просыпались когда хотели, самостоятельно завтракали хлебом с вареньем и день-деньской были предоставлены сами себе, от рассвета до заката, приходили, только если нас звали к столу, и снова убегали. В пустой комнате на верхнем этаже мы соорудили форт, началось все с выброшенных кусков фанеры и за несколько месяцев разрослось в многоярусную постройку, которая дни напролет выдерживала наши штурмы, переходя из рук в руки, и в которой мы проделали лазейки и глазки, сверху же водрузили ведро с мусором – ловушку для врагов. (Разумеется, был у нас и пароль, вот только какой? Инкунабула, ризница, гомункул, что-то вроде того, какое-нибудь эзотерическое слово, которое Сюзанна где-то вычитала и выбрала за таинственность и исходивший от него душок плесени и ладана, поскольку едва ли представляла, что оно значит. То, что я его позабыл, тревожит меня сильнее, чем следует. Порой в бессонницу я прокручиваю онлайн-словари страницу за страницей, надеясь, что глаз наткнется на знакомое слово. Конечно, можно было бы позвонить Сюзанне и спросить, но не хочу казаться полоумным больше необходимого.) Мы раскинули в саду паутину проводов, чтобы по ним переправлять разные разности с дерева на окно, выкопали яму, наполнили водой и плескались, как в бассейне, даже когда она превратилась в болото, так что после купания нам приходилось поливать друг друга из шланга, прежде чем войти в дом. Чуть повзрослев, – мы тогда были подростками, а дедушка с бабушкой уже умерли – после ужина валялись на траве, втихаря попивали пиво, болтали, смеялись, в темнеющем небе ухали совы, за освещенными окнами ходил Хьюго. У нас частенько бывали гости, я не соврал Мелиссе, – к нам то и дело наведывались Шон с Деком и прочие мои друзья, приятели кузенов, оставались на вечер, на день, а порой и на неделю. Тогда я воспринимал это как должное, как неотъемлемую часть счастливой жизни, то, что положено всем, жаль, друзья мои этого лишены, ну да ничего, я с ними поделюсь. И лишь сейчас, с огромным опозданием, задаюсь вопросом, так ли все просто.

По-летнему пышный блестящий плющ совсем не изменился, а вот дом обветшал, при бабушке с дедом такого не было, – правда, ничего серьезного, однако же на железных перилах кое-где облупилась черная краска, под ней проклюнулись пятна ржавчины, окошко-веер над дверью затянула паутина, а кустики лаванды в палисаднике не мешало бы постричь.

– Пошли. – Я подхватил чемоданы.

В открытых дверях кто-то стоял. Сперва я даже не понял, человек ли это: бесплотный из-за сочившегося сквозь листву яркого солнца, в просторной белой футболке, с размытым вихрем золотистых кудрей, написанным крупными мазками белым лицом и густыми черными кляксами глаз, он казался миражом, который мозг мой соткал из пятен света и тени и который в любое мгновение рассеется, исчезнет. В нос мне ударил призрачно-сильный запах лаванды.

Я подошел ближе и увидел, что это Сюзанна с лейкой в руках смотрит на меня, не шелохнувшись. Я замедлил шаг – недавно я обнаружил, что если идти медленно, то незаметно, как я подволакиваю ногу, и кажется, будто я просто вальяжно переваливаюсь. Я почувствовал на себе ее взгляд и невольно стиснул зубы, несмотря на ксанакс. Еле удержался, чтобы не пригладить волосы над шрамом.

– Ну и ну, – сказала Сюзанна, когда мы подошли к крыльцу. – Ты все-таки приехал.

– Я же обещал.

– В общем, да. – Она загадочно улыбнулась краешком широкого рта. – Как самочувствие?

– Нормально. Не жалуюсь.

– А похудел-то как! Мама испекла лимонный кекс с маком и пичкает им кого ни попадя, так что берегись. (Я застонал.) Да ладно, расслабься, я скажу ей, что у тебя аллергия. – И Мелиссе: – Рада тебя видеть.

– И я тебя, – ответила та. – Скажи, я правда не помешаю? Тоби уверяет, что все хорошо, но…

– Он прав, все хорошо. И даже лучше. Спасибо, что приехала. – Сюзанна перевернула лейку на ближайший лавандовый кустик и направилась в дом. – Заходите.

Скрипя зубами, я дотащил наши чемоданы до крыльца, оставил у двери и опомниться не успел, как очутился в Доме с плющом. Мы с Мелиссой прошли за Сюзанной по знакомым стертым плиткам пола в прихожей – по дому блуждали сквозняки, должно быть, окна нараспашку – и спустились по лестнице на кухню.

Нас встретили голоса: выразительная декламация дяди Оливера, возмущенные детские вопли, гортанный хохот тети Мириам.

– Вот черт, – сказал я. Совсем забыл. – Черт. Воскресный обед.

Шедшая впереди Сюзанна не расслышала или не обратила внимания на мои слова, Мелисса же повернулась ко мне:

– Что?

– По воскресеньям вся семья съезжается на обед. Я не подумал, я же сто лет тут не был, Хьюго болен, и мне в голову не пришло… Черт. Прости.

Мелисса бегло сжала мою руку:

– Да ладно. У тебя замечательные родственники.

Я понимал, что она, как и я, не рассчитывала угодить на семейный обед, но ответить не успел: мы вышли в просторную кухню, пол которой был выложен каменными плитами, и меня словно окатили из пожарного шланга. Гул голосов, сквозь распахнутые стеклянные двери с размаху бьет солнце, от запаха мясной запеканки першит в горле – то ли есть хочется, то ли тошнит, – все двигаются; я понимал, что здесь от силы дюжина человек, не считая меня и Мелиссы, но после долгого одиночества чувствовал себя как в толпе на футбольном матче или на рейве, сколько же тут народу, и о чем я только думал? Папа, дядя Оливер и дядя Фил говорили одновременно, устремляя друг к другу бокалы, Леон облокотился на кухонный стол и играл в тяпки-ляпки с кем-то из детей Сюзанны, тетя Луиза уносила тарелки… После моего заросшего грязью и пылью бардака кухня казалась неестественно чистой и яркой, точно новенькая декорация, которую возвели специально к этой минуте. Я хотел было схватить Мелиссу за руку и пуститься наутек, пока нас не заметили…

“Тоби!” – окликнули меня, от массы тел отделилась радостная мама, взяла нас с Мелиссой за руки, затараторила оживленно – я ни слова не разобрал, – и все, попались, не убежишь. Мне сунули в руку бокал, я сделал большой глоток – просекко с апельсиновым соком, мне бы не помешало что-нибудь покрепче, но с ксанаксом точно не стоило, а и ладно, какой-никакой алкоголь, – Мириам обняла меня, окутала запахом эфирных масел и крашенных хной волос, поздравила с выставкой (“Мы с Оливером собирались пойти, тем более Леон приехал, сходим все вместе, семейная экскурсия, – кстати, что случилось с тем парнем, о котором ты столько писал в фейсбуке, как его бишь, Гнойник?”) и с тем, что я выжил, что, по всей видимости, служило показателем исключительной моей устойчивости перед отрицательной энергией. Том, муж Сюзанны, потряс мою руку, точно мы на каком-нибудь молитвенном собрании, одарил меня широкой искренней улыбкой, полной сочувствия, поддержки и всяческого позитива, и я подумал – вот бы оказалось, что Сюзанна спит с его лучшим другом. Дядя Оливер хлопнул меня по спине, так что у меня в глазах задвоилось:

– А, раненый воин! Наверняка ты дал им сдачи, так ведь? Наверняка грабители пожалели, что занялись этим ремеслом… – и так далее и тому подобное, то и дело фыркая от смеха и тряся животом; в конце концов Фил, должно быть, заметил, что у меня стекленеют глаза, вмешался и спросил, что я думаю о жилищном кризисе, о котором, признаться, я ничего не думал даже и до того, как меня ударили по башке, но это хотя бы отвлекло дядю Оливера.

Мама угостила нас сагой о междоусобном раздоре на кафедре византинистики, который окончился тем, что один профессор-медиевист догнал другого в коридоре и оглоушил стопкой документов (“При студентах! Через десять минут это выложили на ютьюб!”), – рассказывает она славно, но мысли мои обгоняют друг друга, подрезают, их заносит на поворотах (к холодильнику прилеплен детский рисунок, и я не могу понять, что на нем изображено – динозавр? дракон? был ли у Леона в нашу прошлую встречу этот чубчик с платиновой прядью, это же просто смешно, он похож на пони из мультика “Дружба – это чудо”, а может, я просто забыл? как я потащу наверх наши с Мелиссой чемоданы?), – в общем, когда мама договорила, я уже забыл, с чего там все у нее началось. Я смеялся, когда смеялась Мелисса, и старался помалкивать: язык заплетался меньше, если я аккуратно выговаривал каждое слово, в противном же случае речь моя звучала как у умственно отсталого. Несмотря на ксанакс, мне не терпелось поскорее свалить из кухни куда угодно, лишь бы мама поминутно не останавливала на мне взгляд и Леон, жестикулируя, не пихал меня локтем в спину, однако из-за таблеток никак не удавалось придумать подходящий повод смыться.

– Я очень рад, что ты приехал, – вдруг произнес за моим плечом отец. Рукава у него были закатаны, волосы торчком в разные стороны, и вообще казалось, будто он здесь уже давно. – Хьюго ждал тебя с нетерпением.

– А, – ответил я, – точно. – Мне стоило таких трудов уследить за разговором, что я позабыл, зачем приехал. – Как он себя чувствует?

– Нормально. В среду ему провели первый сеанс радиотерапии, так что он сейчас немного вялый, но в целом ничуть не изменился, – с деланым спокойствием произнес отец, однако в голосе его сквозила боль, и я пристально посмотрел на него. Он как-то похудел и одновременно опух, под глазами набрякли мешки, щеки чуть обвисли, раньше такого не было; на дряблых предплечьях проступили кости. Меня вдруг охватило зловещее предчувствие, а ведь прежде как-то в голову не приходило, что отец когда-нибудь состарится, мать тоже, и однажды я буду торчать у них на кухне, дожидаясь, пока один из них испустит дух. – Иди поздоровайся с ним.

– Да. – Я залпом допил просекко; Мелиссу перехватила Мириам. – Надо бы.

Я пробрался сквозь напиравшие тела, вздрагивая при каждом прикосновении, и направился к Хьюго.

Если честно, я жутко дрейфил перед встречей с ним, и не из-за брезгливости, а потому что понятия не имел, как отреагирует моя голова, я боялся, что не вынесу новых неожиданностей. Хьюго был самым высоким из четырех братьев, шести футов с лишним, поджарый, широкоплечий, как фермер, с большой кудлатой головой и крупными смазанными чертами лица, словно скульптор вылепил их вчерне, а доработать решил потом. Я с ужасом представлял, как он горбится в кресле, исхудалый, со стеклянным взглядом, судорожно перебирает пальцами плед, которым укрыты его ноги, – но Хьюго стоял у старой плиты и помешивал варево в щербатой синей эмалированной кастрюльке, сосредоточенно нахмурив брови и выпятив губы. Он выглядел совершенно как прежде, и я устыдился собственных страхов.

– Хьюго, – сказал я.

– Тоби! – Он с улыбкой обернулся ко мне. – Вот сюрприз.

Я приготовился к тому, что сейчас он хлопнет меня по плечу, но отчего-то его прикосновение не вызвало во мне дикого отвращения, накатывавшего всякий раз, когда до меня дотрагивался кто-нибудь, кроме Мелиссы. Теплая тяжелая рука коснулась меня естественно и непринужденно, точно грелка или собачья лапа.

– Рад тебя видеть, – проговорил я.

– Ну, я устроил эту круговерть не для того, чтобы заманить вас всех в гости, но не буду скрывать, побочный эффект приятный. Как думаешь, готово?

Я заглянул в кастрюльку. Янтарно-сливочный водоворот, ванильно-карамельный запах из детства – фирменный бабушкин соус к мороженому.

– Я бы подержал еще пару минут.

– Пожалуй. – Хьюго помешал соус. – Луиза мне все твердила, что не надо, не хлопочи, но дети его любят… А ты как? Давай рассказывай о своих приключениях. – Наклонив голову, Хьюго оглядел мой шрам, почувствовал, как я напрягся, и тут же отвернулся к плите. – У нас похожие боевые шрамы, – сказал он. – Но ты свой, к счастью, заработал при иных обстоятельствах. Болит?

– Уже почти нет, – ответил я, только сейчас заметив на виске у Хьюго, среди слишком длинных волос с проседью, выбритый клочок с выпуклым красным рубцом.

– Вот и славно. Ты молод, у тебя быстро заживет. Ты уже оправился? – От проницательных серых глаз Хьюго не укрывалось ничто. На воскресном обеде он, мельком глянув на моих двоюродных брата и сестру, впивался взглядом в шестнадцатилетнего меня, старательно скрывающего похмелье, хмыкал, а после с улыбкой говорил мне на ухо: “В следующий раз, Тоби, лучше выпей на одну меньше”.

– Вполне, – сказал я. – Как ты себя чувствуешь?

– Никак в себя не приду, – признался Хьюго. – Остальное-то еще куда ни шло. Глупо, конечно, мне шестьдесят семь лет, и я прекрасно понимаю, что в любой момент могло приключиться что-нибудь в этом роде. Но вот привыкнуть, принять это как свершившийся неотменимый факт почему-то никак не получается. Странно, и всё тут. – Он вынул из кастрюльки ложку, уставился на стекавшую с нее длинную нить карамели. – Больничный психолог, – бедная женщина, ну и работа у нее – много со мной говорила об отрицании, но мне кажется, тут дело в другом. Я прекрасно отдаю себе отчет, что умираю, просто все изменилось, причем кардинально, – и завтракаю я как-то иначе, не так, как раньше, и дом уже не тот. Вот это сбивает меня с толку.

– Сюзанна сказала, тебе назначили радиотерапию, – сказал я. – Вдруг поможет?

– Только вместе с операцией, да и то вряд ли, а за операцию никто не возьмется – смысла нет. Сюзанна прочесывает интернет в поисках лучших специалистов для дополнительной консультации, но едва ли стоит надеяться, что из этого выйдет толк. – Он указал на бутылочку с ванилью, стоявшую на столе возле меня: – Дай-ка мне вот это, добавлю еще чуток.

Я протянул ему бутылку. Рядом стояла старая дедушкина трость с серебристым набалдашником – на всякий случай, чтобы была под рукой.

– А, ну да, – произнес Хьюго, заметив, куда я смотрю. – Я без нее не могу подняться по лестнице, да и хромота порой нападает. Теперь уж никаких походов в горы. Странно, казалось бы, в моем положении беспокоиться из-за такой ерунды, но почему-то пустяки расстраивают больше всего.

– Мне очень жаль. Правда.

– Понимаю. Спасибо. Будь добр, убери это в шкаф.

Мы замолчали, наблюдая за тем, как ложка описывает мерные круги в кастрюльке. Сквозь открытые двери ветерок принес запах земли и травы; за нашей спиной Леон повысил голос, завершая рассказ, и все расхохотались его шутке. Морщины на лице Хьюго складывались в дюжину знакомых выражений одновременно, и оттого было не разобрать, что у него на душе.

Мне вдруг захотелось задать ему невероятно важный вопрос, выведать тайну, которая все изменит, прольет новый непостижимый свет на последние ужасные месяцы, а предстоящие окажутся не просто терпимыми, но совершенно безвредными, мне бы только сообразить, как спросить. На пугающее головокружительное мгновение, испарившееся сразу же, едва я его осознал, мне показалось, что я сейчас расплачусь.

– Ну вот, – Хьюго убрал кастрюльку с огня, – готово. Надо бы, конечно, подождать, пока остынет, но… – И в комнату: – Кто будет мороженое?

День складывался престранно. Меня не оставляло непонятное ощущение праздника – может быть, наложилось воспоминание о всех проведенных здесь торжествах, а может, причина в том, что мы с родными не виделись несколько месяцев, если не лет. Повсюду стояли вазы с распустившимися махристыми желтыми розами, к столу подали специальные серебряные приборы с монограммой какого-то забытого пращура на истертых рукоятках, в ушах у тети Луизы блестели и покачивались парадные бабушкины серьги с крупными изумрудами, то и дело слышался смех, звон бокалов, “твое здоровье! – твое здоровье!”.

Однако в этой привычной картине было что-то не то. Все вели себя не как обычно, и эти серьги в тети-луизиных ушах, и то, что Том вместо Хьюго ставил на стол креманки с мороженым, сам же Хьюго, вдруг посеревший от усталости, сидел за кухонным столом и кивал в ответ на болтовню Тома; белокурые дети – не мы – бегали среди взрослых, гудели самолетиками, отбирали друг у друга всякую всячину, и Сюзанна утихомиривала их строгим взглядом, совсем как тетя Луиза нас когда-то, я же стоял с очередным бокалом “мимозы” и кивал дяде Филу, распинавшемуся об этичности корпоративных налоговых льгот. Я словно очутился в фильме ужасов, где непонятные сущности завладевают телами второстепенных персонажей, но не до конца, и главный герой, заметив неладное, догадывается о том, что происходит у него под носом… Сперва это просто нервировало, но день тянулся не кончаясь (мороженое с карамельным соусом, кофе, ликеры, ничего из этого я не хотел, а меня пичкали и пичкали), и постепенно меня охватило неприятное чувство. Луиза подступает ко мне с гаргантюанским куском лимонного кекса с маком, вперив в меня требовательный взгляд, Сюзанна мягко ее останавливает, вскрикнув удивленно: “Ну мам, у Тоби же аллергия”, Мелисса вежливо уверяет, что обожает лимонный кекс, Оливер иерихонски трубит носом в обширный платок и мрачно косится на розы… все собравшиеся казались сущими инопланетянами, все эти якобы мои ближайшие и дражайшие, скоплением дергающихся рук и ног, красок, гримас, не складывавшимся в единую картину и уж конечно не имевшим ко мне никакого отношения. От каждого прикосновения к моему локтю или замеченного краем глаза движения я вздрагивал, точно испуганный конь; беспрестанные резкие скачки и обвалы адреналина совершенно меня измочалили. Я чувствовал, как в мозгу образуется воронка, как в позвоночнике грозовым фронтом нарастает напряжение. И понятия не имел, как продержаться до вечера.

Каким-то образом с тарелок смахнули объедки, ополоснули, загрузили в посудомойку, но расходиться, похоже, никто не собирался; вместо этого мы переместились в гостиную, и кто-то приготовил еще “мимозы”. Все немного перебрали коктейля. Леон уморительно показывал в лицах, как в берлинском клубе панк столкнулся с трансвеститом (он клялся и божился, что видел эту сцену собственными глазами), моя мама и Том с Луизой выли от хохота: “Не может быть, Леон! Боже, хватит, я живот надорву…” Я заметил, как отец устало трет глаза кулаками, но тут к нему обратилась Мириам, он с деланым оживлением улыбнулся и сказал ей что-то такое, от чего она рассмеялась и шлепнула его по руке. Фил, наклонившись к Сюзанне, без устали тараторил, яростно жестикулируя и по инерции даже покачиваясь вперед-назад. Голоса под высоким потолком сливались в неразборчивый гул, в воздухе витали неопределенность и тревога, точно на разухабистой вечеринке в бомбоубежище в разгар блицкрига, веселье хрупкое, как лед, того и гляди сорвет в неуправляемый занос, так держать, быстрее, выше, быстрее, как вдруг ба-бах! – и конец!

Я больше не мог это выносить. Поискал взглядом Мелиссу, но они с Хьюго устроились на диване и о чем-то оживленно беседовали, так что обоим нам никак не удалось бы ускользнуть незамеченными. Я вышел на кухню, налил стакан холодной воды и удалился с ним на террасу.

После гомона болтовни и ярких красок гостиной сад поражал благоговейной тишиной. Я каждый раз забывал и каждый раз заново изумлялся свету в саду Дома с плющом. Такого я больше не видел нигде: свет был зернистый, точно на выцветшей пленке в старых любительских фильмах о лете, и казалось, исходил от самого кадра, а не от какого-то внешнего источника. Передо мной тянулась лужайка, поросшая амброзией, пылавшая маками и васильками; под деревьями, точно дыры в земле, чернели чистые глубокие тени. И над всем этим мерцало знойное марево.

Внезапно послышались голоса, звонкие, как у малиновок, и я вздрогнул. В дальнем конце сада играли дети: один выделывал замысловатые пируэты на тарзанке, метался меж бытием и небытием, описывая дугу из тени в свет и обратно, второй выпрыгивал из высокой травы, широко расставив руки, словно хотел кого-то напугать. Тонкие загорелые ножки не останавливаются ни на миг, белокурые волосы сияют. И хотя я знал, что это дети Сюзанны, на ускользающую секунду мне показалось, что эти двое – мы: то ли Сюзанна с Леоном, то ли я с Сюзанной. Один из детей что-то крикнул пронзительно и властно, но я не понял, ко мне ли он обращается. Я прижал стакан к виску и отвернулся.

Сад выглядел диковатым, как и палисадник перед домом; впрочем, это уже не новость. Для городского сада он был огромен, сто с лишним футов в длину. Дубы, березы и горные вязы обрамляли боковые стены; в переулок позади сада выходила тыльная сторона здания, в котором прежде располагалась школа, или завод, или еще что-то такое, в период Кельтского Тигра его переделали в модное жилье этажей на пять или шесть, и из-за близости этого высокого дома сад казался укромным и глубоким, как колодец. Хозяйничала здесь Ба, она ухаживала за садом[7] настолько бережно и искусно, что он походил на сказочный и медленно, одно за другим, открывал тебе свои чудеса: смотри-ка, там, за деревом, крокусы! А вон там, под кустом розмарина, прячется земляника, вся для тебя! Бабушка умерла, когда мне было тринадцать, пережив деда менее чем на год, и Хьюго с тех пор значительно ослабил вожжи (“Дело не в том, что мне лень, – пояснил он мне как-то, глядя с улыбкой из кухонного окна на сад в летнем беспорядке, – я люблю, когда сад чуть зарастает. Я не про одуванчики, эти-то хулиганы везде пролезут, просто мне нравятся естественные краски”). Постепенно растения переплелись, расползлись по всему саду, длинные усики плюща и жасмина протянулись со стен дома, на нестриженых деревьях вспенилась зеленая листва, в высокой траве показались семенные шапки, и сад утратил сказочное очарование, теперь он казался сухим и старым, точно археологическая редкость. Я полагал, что раньше сад нравился мне больше, однако в тот день был благодарен за новый его облик: любоваться сказочным пейзажем не было настроения.

Меня заметила стоявшая в зарослях дикой моркови девочка помладше. Уставилась на меня, захватив в горсть стебли и покачивая их туда-сюда с задумчивым упрямством, потом медленно подошла.

– Привет, – сказал я.

Девочка (я не сразу вспомнил имя: Салли) таращила на меня тусклые глаза, голубые, как у котенка. Я забыл, сколько ей лет, – кажется, года четыре?

– У меня пупсики в кроссовках, – сообщила она.

– Ух ты, – откликнулся я, не имея ни малейшего понятия, о чем она говорит. – Класс.

– Смотри. – Салли оперлась на вазон с геранью и показала мне сперва одну подошву, потом другую. С обеих подошв на меня изумленно воззрились куколки с ноготок, заключенные в прозрачный пузырь из толстой пластмассы.

– Ух ты, круто, – сказал я.

– Я не знаю, как их достать, – продолжала Салли, и я на мгновение испугался, что она попросит меня это сделать, но тут к нам подошел ее брат – кажется, Зак – и встал рядом с ней. Он был на голову выше сестры, в остальном же дети были очень похожи: те же спутанные белокурые кудряшки, тонкая загорелая кожа и немигающие голубые глаза. Ни дать ни взять парочка из ужастика.

– Ты здесь будешь жить? – спросил Зак.

– Да, пару недель.

– Почему?

Я понятия не имел, что Сюзанна рассказала им про Хьюго. Я боялся, что ляпну что-то не то и дети, получив моральную травму, зайдутся пронзительным ревом.

– Потому, – ответил я, но дети по-прежнему смотрели на меня вопросительно, так что я добавил: – Погощу у Хьюго.

Зак с противным тонким свистом хлестал воздух тонким прутиком.

– Взрослые не живут у дяди. Они живут у себя.

– А я у него и не живу. Я приехал его навестить. – Я и раньше знал, что Зак гаденыш. Как-то на рождественском обеде Сюзанне пришлось вывести его из-за стола, потому что он плюнул сестре в индейку: ему показалось, что Салли достался лучший кусок.

– Мама говорила, тебя по голове ударили. Ты теперь инвалид?

– Нет, – ответил я. – А ты?

Он бросил на меня долгий взгляд, который мог означать что угодно, но вряд ли хорошее.

– Пошли, – бросил он Салли, хлестнул ее прутиком по ноге и побрел прочь; сестра последовала за ним.

У меня подкашивались ноги: слишком долго стоял. Я опустился на ступеньку. Вон полоса травы с ромашками, на которой мы с Леоном и Сюзанной однажды летом поставили палатку и прожили в ней неделю, смеялись, ели печенье, ночи напролет пугали друг друга страшными историями, потом весь день ходили сонные, раздраженные, пропахшие ромашкой. А вон там дерево, возле которого в головокружительной темноте на четырнадцатый день рождения Леона я впервые в жизни поцеловался с девчонкой, хрупкой милой блондинкой по имени Шарлотта, язык ее отдавал выпитым тайком сидром, мягкая грудь прижималась к моей груди, где-то ухали и кричали парни – “Давай, Тоби, ну ты герой”, – и ветер неумолчно свистел в листве над нашими головами. На этой террасе мы валялись, впервые накурившись травки, в небе плясали звезды, складывались в затягивающие шифрованные узоры, в воздухе манящей мелодией сладко пахло жасмином, я на полном серьезе убеждал Леона, будто бы Сюзанна превратилась в крошечного эльфа и я поймал ее в горсть, он пытался заглянуть в мои ладони, “Эй, детка, поговори со мной, ты там в порядке?”, при том что Сюзанна лежала тут же, рядом с нами, и еще кто-то – Дек, Шон? – трясся от смеха в темноте, касаясь моего плеча, но кто? Дыры в памяти, слепые пятна тошнотворно мерцают, будто мигренозная аура. Кажется, все эти вехи так близко, что можно коснуться рукой, на самом же деле не дотянуться. И вот я вырос, взрослый чувак, но ни за что не отважился бы переночевать в палатке, для меня это как разбежаться и полететь.

– Господи боже мой, – за моей спиной Леон с силой захлопнул дверь террасы, – какой кошмар.

– Что? – спросил я.

От стука я подпрыгнул, точно перепуганная кошка, но Леон, похоже, не заметил, выудил красную пачку “Мальборо” из кармана джинсов, черных, с дырами в самых неожиданных местах и таких обтягивающих, что он с трудом достал сигареты. На нем была футболка с Патти Смит и “мартинсы” размером с его голову.

– Да всё. Словно мы на славном семейном сборище и вот-вот затеем общую игру – дружно разбредемся по дому в поисках спрятанных предметов. Абсурд. Ну да в этом весь Хьюго – без паники, жизнь продолжается… – Леон наклонился к зажигалке. – Понимаю, уважаю, волевой чувак и всякое такое, но блин. – Выпрямился, откинул чубчик со лба. – Это водка?

– Вода.

– Черт. Я оставил стакан на подоконнике, а теперь там мама, и если я вернусь в дом, примется расспрашивать меня о каком-нибудь проходившем в Берлине интересном культурном мероприятии, о котором она вычитала в газете, был ли я там и что об этом думаю. Честное слово, я этого не вынесу. – Он глубоко вздохнул, словно его мучила жажда.

Последние несколько дней я ни о ком не думал так часто, как о Леоне с Сюзанной. В детстве дядюшки и тетушки – не Хьюго, он был другой, а Оливер, Мириам и Фил с Луизой – представлялись мне аморфным облаком из взрослых, которые время от времени нас кормили и которых мы, как правило, избегали, чтобы они не помешали нашим занятиям, и даже когда я вырос, толком не заморачивался навести на резкость и хорошенько их рассмотреть. Леон же с Сюзанной, по сути, мои брат с сестрой, и мы знали друг друга так же буднично и досконально, как собственные ладони. И в глубине моей души, вопреки всем доводам рассудка, теплилась надежда, что одно их присутствие соберет воедино рассыпавшиеся в труху обломки личности, ведь рядом с ними я не могу быть никем иным, только самим собой. Но одновременно я со страхом ждал этой встречи, нутро переворачивалось от ужаса при мысли, что они с первого же взгляда в мельчайших деталях разглядят за моими жалкими потугами истинный масштаб разрушений.

– Дай и мне, что ли. – Я протянул руку. Меня еще потряхивало от адреналина.

Леон покосился на меня, вскинул бровь:

– Ты разве куришь?

– Балуюсь иногда, – пожал я плечами.

Хотя к сигаретам прежде я не прикасался, покуривать начал месяц-другой назад, но признаваться в этом не собирался, чтобы Леон не счел мою просьбу доказательством трагической тяги к саморазрушению, дело-то было совершенно в другом. Из-за травмы мозга у меня странным образом изменилось обоняние, я чуял какие-то невероятные запахи (от макарон из микроволновки воняло хлоркой, от штор, когда я задергивал их на ночь, вдруг потянуло отцовским одеколоном), а поскольку нас вечно предупреждают о вреде табака и пугают, что, в частности, курение притупляет обоняние, я и решил: попробую. Мелиссе я пока не говорил, что курю, но на террасе мне ничего не угрожало – вряд ли она оставит Хьюго и отправится меня искать.

Леон протянул мне сигарету и зажигалку. Из нас троих он переменился сильнее всего. В детстве он был озорным, веселым, непоседливым, но к средней школе от этого не осталось и следа. Мы учились в разных классах, но я знал, что дети над ним издеваются, и этого следовало ожидать: Леон был хилый, малорослый, тихий, с подозрительно тонкими чертами лица; я помогал ему, чем мог, но всякий раз, как мы сталкивались в коридорах, он спешил прочь, вжав голову в плечи, и явно думал о чем-то своем. Он и сейчас на пару дюймов ниже меня ростом, по-прежнему хрупкий, как эльф, и темная челка все так же небрежно спадает ему на глаз – хотя теперь на эту небрежность явно уходит битый час и тонна воска для укладки, – но мне никак не удавалось совместить собственные воспоминания с этим худощавым парнем, который, прислонясь к стене, покачивал ногой и в целом выглядел так круто, что в его присутствии поневоле казалось, будто ты сам всю жизнь старательно упражнялся в том, чтобы пустить все псу под хвост.

– Спасибо. – Я вернул ему зажигалку.

Леон расслабился и наконец спокойно смотрел на меня, я сделал усилие, чтобы не отвернуться.

– Извини, что я редко звонил, – бросил он. – Когда ты лежал в больнице.

– Да нормально. Ты же писал.

– Твоя мама сказала, что тебе нужна тишина и покой, просила тебя не доставать, ну и… – Он дернул плечом. – В общем, меня это не оправдывает, конечно. Надо было чаще звонить. Или навестить тебя.

– Ой, нет. Только не это. – Я не мог понять, то ли мой голос звучит непринужденно, то ли я переигрываю. – Мне хотелось целыми днями валяться в пижаме и отдыхать. Смотреть всякую хрень по телику. Понимаешь? Какие уж тут гости.

– Все равно извини.

– Ну вот и увиделись, – ответил я и переменил тему: – Ты останешься ночевать?

– Только этого не хватало. Нет, я к родителям. Увы. – Он сунул зажигалку в карман. – Я бы, конечно, лучше пожил у Хьюго, но меня ведь тут же запрягут за ним ухаживать, и в качестве официальной сиделки я вообще не смогу никуда отлучиться, потому что если Хьюго, пока меня нет, почувствует себя хуже и умрет, виноват во всем буду только я и никто другой, нет уж, спасибо. Я его люблю, мне нравится с ним общаться, пока есть такая возможность, я не прочь пожить у него пару недель, если ему потребуется помощь, но брать на себя серьезные долгосрочные обязательства не готов. У меня работа, – Леон работал на безумно модном инди-лейбле, – у меня отношения, у меня жизнь, наконец. И я не могу от всего этого отказаться.

Его слова неприятно меня резанули – я тоже не метил в официальные сиделки, – но Леон всегда был склонен драматизировать, к тому же, судя по всему, его основательно допекли.

– Достали? – спросил я.

Он закатил глаза.

– Даже говорить не хочу. Наседают на меня каждый божий день, как два копа на допросе. Сперва звонит мама, распинается, что бедный Хьюго доживает последние дни в одиночестве. Потом вступают скрипки: звонит папа и разражается пафосной речью, дескать, Хьюго всегда был к тебе добр, почему бы не отплатить ему тем же, после чего очередь мамы: сынок, мы в тебя верим, ты справишься, это же ненадолго, ну а дальше я даже не знаю, до чего бы они договорились, потому что перестал брать трубку. Надеюсь, хоть теперь отвяжутся, раз уж я приехал, а может, наоборот, решат поднажать, рассчитывая довести меня до белого каления, а тогда я перееду как миленький, лишь бы от них избавиться. А вот хрен.

Леон был чуть пьян, но не настолько, чтобы кто-то это заметил.

– Я у него поживу, – сказал я.

Он высоко вскинул брови.

– Ты? – спросил он с таким недоверием, точно я был шимпанзе, которому доверили запустить ракету. Меня это взбесило.

– Да, я. А что?

Леон откинул голову на стену и расхохотался.

– Боже мой, – выдавил он. – Какая прелесть. С удовольствием на это погляжу.

– Что смешного-то?

– Наш Тоби, ангел милосердия, жертвует собой ради тех, кто нуждается в помощи…

– Всего пару недель. В сиделки я тоже не нанимался. – Смех осекся, Леон хмыкнул сухо, и я спросил: – Что?

– Вот сюрприз так сюрприз.

– Да чего ты ко мне привязался? Сам же сказал, ты не переедешь к Хьюго ни за что на свете…

– Потому что для меня в этом случае обратного пути не будет. А вот ты спокойно свалишь, как только тебе надоест…

Меня мутило от сигареты, выпитых коктейлей и всего этого окрашенного лихорадкой дня, ругаться с Леоном совершенно не хотелось.

– Я же не виноват, что тебе не хватает… не хватает… – я пытался вспомнить слово cojones[8], – яиц возразить предкам…

– Мы все прекрасно понимаем, что долго ты не протянешь. Неделю от силы. Максимум дней десять.

В голосе его сквозила издевка, точно я какой-нибудь принц на горошине, в жизни не страдавший ничем сильнее похмелья, – да если бы он только знал, этот Мистер Крутой с выпендрежно-многозначительными кожаными браслетами и беззаботной клубной жизнью, если бы он только знал…

– Что ты несешь? По-твоему, я не справлюсь?

Я нарывался на ссору – отчасти специально. Леон всегда быстро шел на попятный, и мой вызывающий тон непременно его разозлит, тем более что он и так уже на взводе. Я вовсе не собирался затевать полноценную драку на террасе, чтобы бездыханное тело проигравшего потом уволокли прочь, – хотя, признаться, это не самый худший вариант досуга, а то в доме как раз кто-то запел, – но мне отчаянно, со злостью самобичевания хотелось, чтобы Леон, потеряв терпение, высказал мне в лицо все, что думает о новой моей личности.

Он поднес сигарету к губам и жадно затянулся.

– Ты сейчас не в лучшей форме, – ответил Леон и выдохнул вбок струйку дыма. – Правда же?

Меня охватило такое бешенство, что я даже обрадовался.

– Что? Я здоров.

Взгляд из-под полуприкрытых век.

– Как скажешь.

– Что ты имеешь в виду?

У меня руки чесались врезать ему хорошенько, но Леона, казалось, это нисколько не волновало. Краешек его губ изогнулся кверху.

– Да ладно тебе. Ты за сегодня не произнес и дюжины слов. И ничего не ел – так, пару раз ткнул вилкой.

Я изумленно рассмеялся, и мой смех отразился эхом от высоких стен. Я-то думал, он скажет что-нибудь насчет моей походки, о том, что я постоянно теряю нить разговора и умолкаю, мучительно подбирая слова, – в общем, бессердечно и ловко полоснет меня по больному и бросит истекать кровью. Вместо этого мне слегка погрозили пальцем за недостаточную общительность и нежелание есть овощи, и от облегчения у меня закружилась голова.

– Сегодня не лучший день, – со смехом признался я. – Сам же сказал. Как-то не хочется притворяться, будто все в порядке. Если у тебя это получается, вперед. Я на тебя посмотрю.

– Узнаю старого доброго Тоби, – раздраженно сказал Леон, он не любит, когда над ним смеются. – Пусть другие надрываются, а он не будет.

– Чувак, я тебя вроде ни о чем не просил. Сам же делаю то, что считаю нужным. И не вижу в этом ничего плохого, – произнес я так естественно, так похоже на себя прежнего, что по тому, как Леон вздернул подбородок, ясно понял: мне удалось задеть его за живое; не выдержав, я рассмеялся.

– Полная чушь, – отрезал он. – Чувак. Ты глаза свои видел? Остальных ты, может, и обманул, – он кивнул на дом, – но это не значит, что ты умеешь притворяться. Ты же бесишься.

Я расхохотался так, что дым пошел носом. Я согнулся пополам от кашля.

– Еще и ржешь как сумасшедший, – раздраженно сказал Леон и отодвинулся от меня. – Уж не знаю, что ты там принимаешь…

– Героин. Все крутые парни сидят на героине. Может, тебе тоже стоит…

– Заткнись, пожалуйста, сделай одолжение. Докуривай свою сигарету – мою сигарету, – вали в дом и оставь меня в покое.

– А, вот вы где. – Из задней двери высунула голову Сюзанна и опасливо оглянулась. – Леон, твой отец поет “Раглан-роуд”. Я сказала, что пойду вас искать, ведь вы наверняка расстроитесь, если пропустите такое. Правда, никто не говорил, что я сумею быстро вас найти. Над чем смеешься?

– Тоби сошел с ума, – Леон сердито раздавил каблуком окурок, – если, конечно, там вообще было с чего сходить.

– Господи боже мой… – Я наконец отдышался. Сердце колотилось. – Ради такого стоило переться на это сраное семейное сборище.

– Ну спасибо, – ответила Сюзанна. – Мне тоже было приятно с тобой общаться.

– Сборище вышло… – я пытался вспомнить слово “блистательный”, но безуспешно, – роскошное. Чумовое. Но согласись, если бы ты могла выбирать, как провести день, этот вариант оказался бы в самом низу списка, сразу же за походом к зубному.

– Скажи мне, что ты принесла выпить, – попросил Леон. – Если я не выпью, мне духу не хватит туда вернуться.

– Я думала, у вас есть. Подожди, – она повернулась к двери, заглянула в щелку, – вроде все чисто. Пойду в дом. Но если меня перехватят, заберите меня оттуда, договорились? – И скрылась на кухне.

– Извини. – Голос мой потеплел, и не только потому, что Леона раздражало лишь повышенное, по его мнению, внимание прочих к моей персоне, в остальном же он не заметил за мной никаких странностей. Давненько мы с ним не говорили по душам, со школы уж точно: новые друзья, бурная светская жизнь, к тому же он публично объявил о своей сексуальной ориентации, а чтобы никому в голову не пришло в этом усомниться, стал вести себя как стереотипный гей – наркотики, клубы и прочее, чего я никогда не понимал, – словом, с тех пор наши пути разошлись, и тем трогательнее было обнаружить, что я по-прежнему легко могу играть у него на нервах. – Мне просто вдруг показалось, будто ты решил, что я обдолбался. Было смешно.

Леон закурил новую сигарету, мне не предложил.

– А это всего лишь обезболивающие. После сотрясения мозга у меня до сих пор голова побаливает. Ничего серьезного, но семейное сборище на больную голову для меня многовато.

– Понятно.

– Кто-нибудь еще заметил?

Леон пренебрежительно фыркнул.

– Не-а. А если бы и заметили, то решили бы, что ты еще не оправился от потрясения. Мать говорит, тебе нужно заняться йогой, чтобы восстановить энергетический потенциал.

Я хрюкнул от смеха, и Леон невольно ухмыльнулся.

– Чудесно, – ответил я. – Обязательно попрошу ее порекомендовать мне какую-нибудь школу йоги.

– Ты поосторожнее все-таки. – Леон оглянулся, не идет ли Сюзанна, понизил голос и продолжал уже безо всякого раздражения: – Один мой друг… а, фиг с ним. Я хочу сказать вот что: таблетки – не безобидное драже, даже если тебе их выписал доктор. Смотри не переусердствуй.

– Кто, я? Никогда.

Леон скривился, но сказать ничего не успел: вернулась Сюзанна с бутылкой вина.

– Есть! Горючее нам явно не помешает. Леон, твой отец как раз поет “Спэнсил Хилл”.

– О нет.

– Мелиссу вытащить я не сумела, – сообщила мне Сюзанна. – Она сидит рядом с твоей матушкой, и та обнимает ее за плечи.

– Пора ее спасать, – сказал я, но с места не двинулся.

– Да ладно, ей, похоже, нравится.

– Мелиссе нравится все и всегда. Такой уж она человек. Я не об этом.

– Представляешь, – сказал Леон Сюзанне, – он будет тут жить.

Сюзанна уселась рядом со мной на крыльцо, выудила из заднего кармана штопор и зажала бутылку между коленями.

– Знаю. Это я его попросила.

Леон вскинул брови:

– Ты мне не говорила.

– Ну так я же не думала, что он согласится. Но, – она мельком улыбнулась мне, сражаясь с пробкой, – похоже, я его недооценила.

– Дело нехитрое, – произнес Леон, уставясь на сад.

Чпокнула пробка. Сюзанна сделала большой глоток – причем, к моему удивлению, с видимым удовольствием, а я-то в глубине души по-прежнему смотрел на нее как на восьмилетнюю девочку – и протянула мне бутылку.

– Не обращай на него внимания, – сказала она мне. – У него день не задался.

– А у кого задался, – ответил я. Вино было красное, густое, пахло августом, и, еще не пригубив, я почувствовал, какое оно крепкое. – Как жизнь?

– Сам как думаешь? – Сюзанна запрокинула голову и принялась массировать шею. По сравнению с Леоном она практически не изменилась. Вместо двух толстеньких детских косичек или всклокоченной юношеской гривы – волнистое короткое каре, подростковая невзрачность сменилась основательностью, привлекательной своим спокойствием, и уверенностью, что Сюзанна будет выглядеть точно так же и двадцать, и пятьдесят лет спустя, но рождение двух детей лишь отчасти смягчило ее длинноногую угловатость; ненакрашенная, в линялых джинсах, она сидела на крыльце по-турецки, раскованно, как в детстве. – Том научился гениально делать массаж. А у тебя как дела?

– Отлично.

– Правда?

– Разве что Том мне спину не массирует. А так лучше некуда.

Леон насмешливо покосился на меня, но я его проигнорировал.

– Что бы это сейчас ни значило. – Сюзанна потянулась к сигарете Леона. Кто-то – видимо, дети – нарисовал на ее запястье фиолетового жука. – Дай затянуться.

– Я тебе целую дам. Держи…

– Не надо. Не хочу, чтобы дети увидели, что я курю.

Она тоже была чуть пьяна – как и я сам, насколько я сейчас понимаю.

– Дай сюда, – сказал я Леону, – я поделюсь со Сью.

Дети в глубине сада тыкали палками во что-то, скрывавшееся в траве, и не проявляли к нам ни малейшего интереса. Я всегда старался заботиться о Сюзанне, хотя она всего-то на три месяца меня младше. Помню, как лет в пять обхватил ее за туловище, приподнял с натугой и отчаянно потащил прочь от кружившей вокруг нее осы. Я прикурил сигарету, глубоко затянулся и протянул Сюзанне.

– С папой совсем беда. – Она выпустила струйку дыма. – На днях мы приехали навестить Хьюго, захожу в комнату, а он плачет. Рыдает, аж заходится.

– Ничего себе, – удивился я.

– Вот-вот. – Она покосилась на меня. – Он приготовил тебе подарок. В знак извинения за то, что пропустил твой день рождения. Наверное, какая-нибудь дурацкая семейная реликвия. Ты уж притворись, что рад, даже если окажется, что это полное говно.

– Ладно.

– А то он не выдержит даже малейшей… Зак! – окликнула она сына, карабкавшегося на высоченный вяз. – Слезь с дерева! Сколько раз тебе говорить!

– Мы-то лазили по деревьям, – заметил я.

Зак подтягивался всё выше, пропустив окрик матери мимо ушей.

– Именно, а потом ты упал, сломал ногу и лежал в гипсе целый… Зак! Слезай сейчас же. Ну мне что, подойти?

Зак спрыгнул с ветки, повалился на траву, театрально запрокинув голову, чтобы показать матери, как сильно она его достала, после чего вскочил и побежал донимать Салли.

– Иногда он совершенно меня не слушается, – проговорила Сюзанна. – От родителей Тома толку чуть. Они все ему прощают, а когда мы его ругаем, бросаются защищать – он же мальчик, что с мальчишки взять. А позицию Хьюго вы знаете: пусть дети делают что хотят, вырастут – возьмутся за ум. С нами так и вышло, но когда ты родитель, как-то не получается закрывать глаза на шалости.

Я не стал ей говорить, что эта проблема вскоре отпадет сама собой. Да и выкрутасы Зака обсуждать не хотелось.

– Даже не вспомню, когда я в последний раз видел твоего отца, – произнес я.

И по изумленному их молчанию мгновенно понял, что облажался. Я лихорадочно соображал, что упустил, но припомнил лишь, как подростком нажрался в хлам и потерял кошелек на какой-то дискотеке, Хьюго тогда не ответил на звонок, и я позвонил дяде Филу, тот отвез меня домой и с кислой миной посоветовал вести себя потише, но ведь наверняка с тех пор мы с ним встречались…

– Они же были здесь на Рождество, – заметила Сюзанна. – Помнишь? Подарили Заку тот долбаный кинжал, и он порезал диван.

– А… – Сюзанна впилась в меня взглядом, словно вдруг что-то заподозрила, и у меня свело кишки. – Точно. Просто у меня в Рождество голова была занята другими вещами, на работе завал был. Да и все эти семейные праздники как-то слились воедино, с тех пор столько всего произошло… – Тут Леон фыркнул, достаточно громко, чтобы все его услышали. Не так-то просто забыть, как ребенок порезал диван.

– Да ты пьян, – сказала наконец Сюзанна.

– Есть такое, – согласился я. Меня охватила благодарность за то, что Сюзанна помогла мне выкрутиться из неловкого положения, изумление перед ее бесконечно добрым, невинным миром, в котором мысли путаются разве что с перепоя, и я едва не разрыдался.

– Дай-ка сюда, – Леон отобрал у меня бутылку, – хватит с тебя. – И вскинул бровь, точно хотел добавить: “Тем более ты пьешь таблетки”.

– Еще чего. Я не закончил.

– М-да, повезло Мелиссе, не поспоришь. Она тоже побудет здесь с тобой?

Я пожал плечами. Сердце колотилось: рано или поздно я облажаюсь по-настоящему, что-нибудь ляпну или сотворю такую дикую чушь, что ее не сгладит никакая наивность, и зачем я вообще сюда приперся…

– Да, несколько дней.

– Не хочет упускать тебя из виду?

– Ну что тебе сказать, чувак. Ей нравится быть со мной. У твоего парня не так?

– Карстен работает. И не может просто взять и всё бросить.

– Ооо. Большая шишка, похоже.

– Как бы мне хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, – вдруг с ожесточением произнес Леон. – Я понимаю, это жестоко, но правда. Как нам себя вести? Должна же быть какая-то инструкция.

– Наверняка у некоторых народов это есть. – Сюзанна взяла у него бутылку. – Я имею в виду, ритуалы, которые нужно выполнять, когда кто-то умирает. Песнопения. Танцы. Воскурение ароматных трав.

– Жаль, что я живу не там. Заткнись! – рявкнул он на меня, заметив, что я закатил глаза. – Да, мне жаль. Все, что нужно делать после чьей-то кончины, расписано по пунктам: похороны, венки, поминки, заупокойная служба через месяц после смерти. Но ждать, пока человек умрет, еще труднее, и ни одна сволочь не скажет тебе, что делать.

– Кстати, о смерти, – перебила Сюзанна. – Кто-нибудь знает, что потом будет с домом?

Повисло озадаченное молчание. Леон потянул к себе со стены стебель жасмина, повертел в пальцах, не глядя на нас.

– Ну, то есть, может, до этого и не дойдет, – поправилась Сюзанна. – Разумеется, мы проконсультируемся у других врачей. Но все-таки.

– Не рановато ли интересуешься? – спросил я.

Леон с Сюзанной пропустили мою ремарку мимо ушей.

– Дедушка с бабушкой завещали дом Хьюго, – сказал Леон.

– А потом что?

– Ты хочешь знать, – проговорил Леон, – выставят ли его на торги?

– Именно.

– Если я имею право голоса, то нет, не выставят.

– Это понятно, – с легкой досадой ответила Сюзанна. – Я как раз и спрашиваю, имеем ли мы с вами право голоса. Если дом отойдет к нашим родителям и они решат его продать, а деньги поделить…

На этот раз молчание затянулось. Этот вопрос мне раньше как-то в голову не приходил, и я несколько растерялся. Такое впечатление, будто бы Леон с Сюзанной решили побороться за наследство и ни минуты не сомневаются, что и я не прочь поучаствовать в этом, хотя я понятия не имел, как они намерены распорядиться домом: сдавать? поселиться под одной крышей большой счастливой коммуной, как хиппи, по очереди варить чечевицу и шить из органической конопли шмотки с психоделическими узорами? Несколько месяцев назад я всей душой был бы за продажу – любые деньги, вырученные за дом, приблизили бы меня к белому георгианскому особняку окнами на залив, – но теперь былая мечта ранила, как издевка, и я чувствовал себя простаком, который верит, что победит на шоу “Икс-Фактор” и станет суперзвездой, хотя ему медведь на ухо наступил. Вдобавок у меня вдруг возникло подозрение, что брат с сестрой строят планы без учета моих интересов, незаметно подают друг другу знаки, которые вьются у меня под носом, точно насекомые; я почувствовал себя лишним, чужим, казалось, Леон и Сюзанна были бы рады, если бы я под каким-нибудь невнятным предлогом ушел в дом, а еще лучше – погрузил свои шмотки в такси и свалил.

– Спроси у отца, как и что, – сказал Сюзанне Леон, подпалив зажигалкой стебель жасмина и быстро задув занявшееся пламя.

– А ты почему у своего не спросишь?

– Потому что у тебя с твоим лучше отношения.

– Если мы живем в одной стране, это еще не значит, что у нас лучше отношения.

– Но вы хотя бы видитесь. А раз так, тебе проще ввернуть в разговоре: кстати, пап, ты случайно не знаешь?..

– Между прочим, ты сейчас здесь. И живешь у своих предков.

Леон раздраженно дунул на жасмин.

– Это значит, что мне и без того нелегко.

– А мне, по-твоему, нет?

– Тогда почему бы тебе не спросить у своих? – обратился ко мне Леон. – Расселся тут, понимаешь, в полной уверенности, что кто-то из нас сделает все за тебя…

Как ни странно, их препирательства меня успокоили – во-первых, я к такому привык, а во-вторых, понял, что я не персона нон грата, просто, видимо, оба нервничают и не в себе.

– Я живу у Хьюго, – заметил я. – Не могу же я сказать: да, Хьюго, а что будет с домом, когда ты отбросишь коньки?..

– Тогда спроси у отца.

– Ты сам об этом заговорил. И если тебе так не терпится выяснить…

– А тебе нет?

– Нет, конечно, зачем ему, – ответила за меня Сюзанна. – Еще не хватало.

– Да чего вы завелись-то? Вот когда умрет, тогда и узнаем, какая разница…

– Не когда, а если.

– Ладно, сам спрошу, – перебил нас Леон.

Мы обернулись к нему. Он дернул плечами и прислонился к стене.

– Я спрошу у отца.

– Договорились, – помолчав, ответила Сюзанна.

Леон бросил ветку жасмина на пол веранды и раздавил каблуком.

– Спрошу.

– Вот и прекрасно, – откликнулась Сюзанна. – И хватит уже грызни. Я и так весь день вынуждена это выслушивать, так что участвовать в этом не хочу. Оливер еще поет?

Я наклонил голову к двери.

– Ага. “Она ушла по ярмарке прочь”.

– Господи боже, – Леон потер лицо ладонью, – дай сюда бутылку.

Сюзанна судорожно выдохнула – не то вот-вот расплачется, не то засмеется.

– “Вчера ночью она пришла ко мне, – пропела сестра негромко, – моя покойная любовь вошла ко мне…”

Эхом ей вторил доносившийся из дома голос Оливера, тонкий, точно вуаль. “Моя покойная любовь вошла ко мне…” Песня летела над травой, дикой морковью и листвой.

– Ну давайте, – Леон поднес бутылку к губам, – посмотрим, до чего мы способны докатиться.

Сюзанна промурлыкала отрывок какой-то мелодии, которую я не узнал, Леон расхохотался и вывел тенором, неожиданно густым для его хрупкого тела: “Разве ж не славно в ящик сыграть? Хныкать не будем…”

Тут уж и я не выдержал, рассмеялся.

– “Рыдать так рыдать”, – подхватила Сюзанна, и мы закончили хором, вскинув кверху бутылку и сигареты: “Главное, помни: чем дольше живешь, тем скорее тебе помирать!”

На кухне хлопнула дверь шкафчика. От испуга мы замерли на миг, потом дружно расхохотались, уж очень символически получилось. Леон сложился пополам, Сюзанна поперхнулась вином, закашлялась и принялась стучать себя в грудь, у меня потекли слезы. Смех был пугающе-неудержим, как рвота.

– О боже, – выдохнул Леон, – “Ручки у гроба, глянь, золотые…”

– Тише ты, а вдруг это Хьюго…

– Ух ты, – на пороге показался Том, – вот где настоящее веселье.

Мы взглянули на него и снова покатились со смеху.

– Чего вы? – недоуменно спросил он и, не получив ответа, уточнил: – Накурились, что ли?

Это было сказано в шутку, но таким серьезным голосом, что Леон выпрямился, вытаращил на Тома глаза и прижал руку к сердцу:

– Ой. Неужели так заметно?

Том моргнул. Он среднего роста, средней упитанности, средней блондинистости и средней же внешности, хотя и очень милый; так и подмывает предупредить его об опасности хищных коал и вреде монооксида дигидрогена.[9]

– Э-э… – протянул он. – А что… Ну, что это?

– Бинго, – ответил Леон. – Никогда не пробовал?

– Бинго?

– Попробуй обязательно, – вмешался я. – С бинго ты поймешь, что такое настоящий кайф.

Том встревоженно нахмурил брови, перевел взгляд на Сюзанну, но она так ослабла от смеха, что лишь махнула ему рукой.

– Я не…

– Это совершенно законно, – перебил Леон.

– Ну как сказать, – возразил я.

– Ладно. Почти законно.

– Хочешь? – Я протянул Тому сигарету.

– Нет, спасибо. Сью, – Том потер шею, – тут же дети. Если они…

Сюзанна снова покатилась со смеху.

– Да ладно, они не заметят, – Леон указал на детей, – они же далеко.

– А если заметят, мы им все объясним, – подхватил я. – Изложим, так сказать, факты. В современном мире чем раньше они узнают о бинго, тем лучше.

– Наверное. Но мне кажется, не стоит…

Никогда не понимал Тома. Сюзанна стала с ним встречаться на первом курсе колледжа – к общей радости, поскольку в тот год она переживала изощренный кризис переходного возраста: сперва увлеклась эмо-культурой, носила длинные волосы, мешковатые свитера, ни с кем не общалась, сидела день-деньской у себя в комнате, слушала песни о том, как безразличный жестокий мир губит чересчур чувствительные души, потом изменилась до неузнаваемости, превратилась в сущую оторву, одевалась в духе “Алисы в Стране чудес”, тусила в каких-то клубах-однодневках, расположенных черт знает где, пропадала неделями, только присылала дурацкие эсэмэски из чьего-нибудь трейлера в Корнуолле и вечно забывала сдать контрольные. Мне-то казалось, что ничего страшного не происходит, все девчонки так себя ведут, но ее родители очень волновались, тетя Луиза все время приставала ко мне, не кажется ли мне, что Сью режет себя (мне-то откуда знать?), и не думаю ли я, что она принимает наркотики (наверняка так и было, но я тогда и сам баловался), несколько раз они даже пытались показать дочь психологу. Том – основательный, спокойный, славный, совершенно ничем не примечательный – оказался идеальным антидотом, после встречи с ним Сюзанна сразу успокоилась и практически в одночасье превратилась в прежнюю благовоспитанную беспроблемную девушку. Я не старался найти с ним общий язык, поскольку не сомневался, что, остепенившись, Сюзанна тут же его бросит, а потому известие о том, что они, еще не окончив колледжа, решили пожениться, совершенно меня ошеломило. Через пару лет у них уже было двое детей и все разговоры вертелись вокруг приучения к горшку, выбора детского садика и всякого прочего, от чего мне хотелось немедленно подвергнуться вазэктомии и обнюхаться кокса. Том, в общем, парень неплохой, но я совершенно не понимал, почему он до сих пор не исчез из нашей жизни.

– Ну вы, – отдышавшись наконец, бросила Сюзанна, – хватит издеваться над Томом. Я его люблю.

– Мы тоже его любим, – ответил я. – Правда же, Леон?

– Просто обожаааем, – протянул Леон, картинно состроив Тому глазки.

– Вот вы засранцы. – Том ухмыльнулся и покраснел.

– Мы же шутим, – сказал я.

– Шутите с кем-нибудь другим, – отрезала Сюзанна. – Ох, как же мне этого не хватало.

– Мамочка! – К нам подбежала Салли, остановилась перед Сюзанной. – У меня пупсики в кроссовках, я не могу их достать, а Зак говорит, если их там оставить, они умрут!

– Дай посмотрю, – ответила Сюзанна, усадила Салли к себе на колени, проворно стянула с нее кроссовок, вытащила стельку и сунула пупса дочке в руку.

– Ух ты! – Салли распахнула глаза. – Круто.

Сюзанна проделала то же со вторым кроссовком, обула Салли и спустила с колен.

– Ну беги! – Она легонько шлепнула дочку по попке, и Салли ускакала в сад, зажав в кулачке пупсиков и крича: “Зак! Зак! Я их достала! Ха-ха!”

– Теперь Зак наконец заткнется, – сказала Сюзанна. – Так ему и надо.

– Малышка, – Леон обнял Сюзанну за шею и чмокнул в щеку, – как же я по тебе скучал. – И бросил мне через плечо: – Да, в общем, и по тебе тоже.

Наконец – в десятом часу, но казалось, что много позже, – вечеринка завершилась. Наверное, мама надеялась, что мы впятером усядемся рядышком в гостиной и поболтаем по душам (“Рюмочка перед сном не помешает – Хьюго, куда ты дел ту странную бутылку, которую мы привезли тебе с Сицилии? Мелисса, хочешь…”), но отец – с мешками под глазами, неловко теребя запонку, – положил этому конец: мягко, но решительно сообщил, что уже хочет лечь, нет ничего лучше семьи, но от нее сильнее всего устаешь, и если у нас осталась хоть капля благоразумия, мы тоже отправимся спать. Мы с Хьюго и Мелиссой помахали с крыльца родным, которые расселись по машинам и уехали; смех, болтовня, хлопанье дверьми растаяли в сумеречном небе. Я обрадовался сгущавшейся темноте: день вымотал меня до такой степени, что нога дрожала неудержимо, а ослабевшая рука, когда я махал отъезжавшим, болталась, как макаронина.

Кто-то – очевидно, мои родители – втихую оттащил наверх наши чемоданы, и я разозлился бы, если бы в моей кружившейся голове оставалось хоть немного места и если бы ксанакс уже не действовал. Вместо этого я, как и Мелисса, с удовольствием разглядывал прежнюю свою комнату, в которой останавливался во время каникул (раньше в ней жил мой отец), здесь все осталось примерно таким же, как в последний мой визит, в лето перед колледжем, – “Тоби! Неужели это ты нарисовал? Не знала, что ты умеешь рисовать… Ой, камин, как красиво, и плитка в цветочек… А это твое? Неужели тебе нравился Nickelback?..[10] Представляю, как ты в пять лет смотришь в это окно… О господи, а это твоя школьная футболка для регби?”

Под взглядом Мелиссы комната утратила таинственный ореол засушенной экспозиции, куда не заглядывает ни одна живая душа, – долгие годы солнце выбеливало полосы на неподвижных шторах, а ножки мебели выдавливали отметины в полу – и обрела робкое горько-сладкое очарование. Мелисса порхала по комнате, доставала вещи из наших чемоданов – мой она тоже ненавязчиво и незаметно собрала сама, я даже не сразу сообразил, что она делает, – то и дело оглядывалась на меня, спрашивая, можно ли положить их сюда? вот сюда? – так что когда она наконец все обустроила, комната встряхнулась, ожила, стала нашей, на старом комоде рядышком притулились ее щетка и моя расческа, одежда оказалась аккуратно развешана в шкафу, на дверцах которого виднелись полусоскобленные наклейки с игрушечными машинками.

– Ну вот, – Мелисса быстро взглянула на меня, волнение на ее лице мешалось с удовольствием. – Так хорошо?

– Отлично. – Я стоял, прислонясь к стене, и наблюдал за Мелиссой – и потому что мне нравилось на нее смотреть, и потому что от усталости не мог пошевелиться. – Теперь мы уже можем лечь?

Мелисса довольно вздохнула.

– Конечно. Спать пора.

– Ну как тебе сегодня? – спросил я, когда она стянула через голову платье – чудесное винтажное платье, голубое, летящее, кружившееся среди блестевшей мебели из дуба и вытертых персидских ковров так, словно его шили специально для таких вот интерьеров. – Понравилось?

Мелисса обернулась ко мне с платьем в руках, и я изумился тому, как просияло ее лицо. Она всегда идеализировала мою семью, своей-то у нее толком и не было – мать пила, и не эпатажно, бокал-другой под настроение, а как настоящий алкоголик, так что Мелисса все детство либо пряталась, либо старалась лишний раз не вызвать материнский гнев. Поэтому веселая кутерьма моей семейки и Дом с плющом представлялись ей сказкой, она очень часто просила меня рассказать что-нибудь о детстве, о близких, слушала как завороженная, переплетя пальцы с моими.

– Все было чудесно, Тоби, они такие милые, тебе сейчас нелегко, но твои родные окружили меня вниманием и заботой, я чувствовала себя желанной гостьей, – кстати, я говорила, что тетя Мириам в прошлом году заходила ко мне в магазин? Купила тот набор тарелок с оленем. Она не знала, что я твоя девушка!

Щеку ее заливало бархатистое сияние маленького светильника, стоявшего на тумбочке возле кровати; я окинул взглядом ее обнаженное плечо, плавный изгиб талии, переходящей в бедра, золотистую дымку волос.

– Иди ко мне. – Я протянул к ней руки.

Она бросила платье на пол, крепко и радостно поцеловала меня.

– А ты как? – Она отстранилась, окинула меня взглядом. – Все хорошо?

– Замечательно, – ответил я. – И сейчас будет самое приятное. – Я провел ладонью по ее спине, прижал к себе Мелиссу.

– Тоби!

– Что?

– Здесь же твой дядя!

– А мы тихонько.

– Но он же прямо за стенкой…

– Офень-офень тихо. Как будто охотимся на сваных кволиков.

Разумеется, Мелисса рассмеялась, обмякла и прижалась ко мне.

Мне и прежде случалось приводить в эту комнату девушек, и я вдруг почему-то впомнил первую свою гостью – одышливую блондиночку по имени Дженет, нам было по пятнадцать, я наплел Хьюго, будто бы мы готовим реферат по истории, во что он, как я сейчас понимаю, не поверил ни на секунду, хотя мы с Дженет не занимались сексом по-настоящему, даже близко ничего такого не делали, так, приглушенные смешки, поцелуи в шею, от которых кружится голова, пронзительное изумление от того, что мы ступили на чудесную опасную территорию, и порыв при каждом скрипе вцепиться в спинку кровати: “Тише ты!” – “Сама тише!” Мы с Мелиссой не в первый раз занимались любовью после той ночи, но впервые все получилось по-настоящему, а не напряженно, уныло, смущенно и вынужденно. А потом я лежал на спине, Мелиссины волосы разметались по моей груди, я вслушивался в ее тихое счастливое дыхание, смотрел на бежавшие по потолоку знакомые трещины и вдруг неожиданно для самого себя подумал: может, и правда хорошо, что я сюда приехал.

4

Проснулись мы рано; окно выходило в сад, и комната в Доме с плющом была гораздо светлее, чем спальня в моей квартире. Мелиссе нужно было на работу. Я встал вместе с ней, приготовил нам завтрак (Хьюго спал, по крайней мере, я надеялся, что он просто спит) и проводил ее до автобусной остановки. Потом сварил себе еще кофе и вышел с чашкой на террасу.

С вечера погода переменилась, небо было серым, воздух прохладным, недвижным и влажным, как перед дождем. Сад – старые разлапистые деревья, раскидистые кусты – казалось, веками стоял заброшенным. И лишь герань в больших горшках на террасе яростно, исступленно пламенела.

Я сел на верхней ступеньке крыльца, достал сигареты (те, что захватил с собой, спрятав от Мелиссы в карман куртки). Давно я не делал ничего подобного, не сидел один в саду, и меня вдруг охватила странная тревога, предчувствие опасности, я понял, что беззащитен, и поежился. Выпил кофе, выкурил сигарету и затушил окурок в горшке с геранью.

Делать ничего не хотелось – в смысле, вообще ничего. Спал я хорошо, впервые за долгие месяцы, хотя сигнализации в Доме с плющом не было, так что, рассуждая логически, мне следовало бы нервничать куда больше, чем дома, но почему-то я не мог представить, что сюда кто-то вломится, даже если сумеет отыскать дом, однако крепкий сон не освежил, в голове стоял туман, мысли мешались, я плохо соображал. Через десять минут сидеть мне наскучило. В голове зарождался зловещий ритм: шагнуть, ногу подтянуть, шагнуть, ногу подтянуть – туда-сюда по милой моей детской каникулярной комнатушке, пока Мелисса не вернется с работы.

Я вернулся в дом. Хьюго явно был жив: пока меня не было, он встал и сейчас у себя в кабинете щелкал по клавиатуре компьютера, что-то мурлыкал под нос и время от времени строго хмыкал. Я на цыпочках прокрался мимо его двери и вошел в старую спальню бабушки с дедушкой.

Все то же стеганое лоскутное одеяло на кровати, на каминной полке все та же большая банка с морскими ракушками из давних путешествий, те же пустые шкафы, слабый запах лаванды и пыли. Заморосило, послышался ненавязчивый, еле уловимый стук дождевых капель, их тени на стекле испещрили подоконник и голые половицы. Я просидел в комнате долго, наблюдал, как, сливаясь, стекают по стеклу капли, выбирал, как когда-то в детстве, две и гадал, какая из них победит в гонке.

В комнате на верхнем этаже, где мы когда-то строили форт, громоздилась старая мебель, из-под пыльных простыней тут и там выглядывал то резной подлокотник, то потертая ножка в виде львиной лапы, в углах под высоким потолком живописной гирляндой висела паутина. Кровать в старой комнате Сюзанны оказалась застелена, в беспорядке валялись разные предметы: на полу растянулся плюшевый заяц, на комоде лежала маска Человека-паука и кучка маленьких ярких одежек, – похоже, сестра возрождала семейную традицию и время от времени подкидывала на ночь детей к Хьюго. Комната Леона была практически пуста, лишь голая кровать да в углу навалены какие-то сложенные шторы. Я уже начал жалеть, что приехал. Здесь меня преследовал собственный призрак: старался подавить смех в форте, перегибался через перила, чтобы окликнуть Леона, засовывал руку под топик Дженет, проворный, золотистый, неуязвимый, совершенно не подозревавший, что на голову ему вот-вот свалится наковальня и раздавит его в лепешку. За окном тихо мок под дождем заросший сад, волглые листья тянулись к земле, высокая трава прогибалась, точно гамак, повсюду, куда ни глянь, ослепительно блестела зелень.

Я постоял на лестнице, рассматривая картину на стене (акварель девятнадцатого века, пикник у озера, подпись я не разобрал, но понадеялся, что этот пейзаж какой-нибудь пращур нарисовал сам, а не купил), как вдруг открылась дверь кабинета Хьюго.

– А, привет. – Он добродушно взглянул на меня поверх очков, явно ничуть не удивившись, что застал меня здесь.

– Привет, – сказал я.

– Я вот хотел сообразить что-нибудь на обед. А то времени уже много, я что-то увлекся… Пообедаешь со мной? Или ты уже поел?

– Хорошо, – ответил я. – В смысле, нет, еще не ел. Я пообедаю с тобой.

Я было подвинулся, чтобы его пропустить, как вдруг заметил трость в его руке и то, как Хьюго вздохнул, готовясь спускаться по длинной лестнице.

– Я сам соображу что-нибудь на обед, – сказал я. В конце концов, я приехал в Дом с плющом помогать Хьюго. Это моя обязанность. Я представил, как насмешливо усмехнулся бы Леон: “Я так и знал”. – И принесу наверх.

В глазах Хьюго промелькнула досада, помедлив, он кивнул:

– Что ж, так и сделаем. В холодильнике оставалась вчерашняя запеканка, на синем блюде, я собирался поставить ее в духовку на пару минут. Спасибо.

Я не планировал сооружать на обед ничего сложнее хлеба с сыром (я и завтрак-то для нас с Мелиссой готовил не без приключений, она явно чувствовала себя неловко на кухне Хьюго, так что я долго стоял столбом, соображая, что доставать первым – хлеб? масло? кружки? тарелки? или включить кофемашину? – а потом еще вспоминал, где что лежит), но как-то ухитрился разогреть запеканку, найти поднос, составить на него тарелки, приборы и два стакана с водой, да еще, неловко согнув правую руку в локте, сумел оттащить все это в кабинет Хьюго и не потерять равновесия. И вдруг подумал с изумлением и надеждой, что постоянная моя усталость, возможно, не симптом поражения мозга, а следствие того, что каждое действие отнимает у меня на десять минут больше обычного.

Кабинет остался таким же, каким мне запомнился с детства. Хьюго занимался генеалогией; ремесло не сказать чтобы прибыльное, но его образ жизни – ни ипотеки, ни арендной платы, ни семьи, ни дорогостоящих привычек – этого и не требовал. В кабинете стоял письменный стол эпохи короля Георга, истертое пухлое кожаное кресло, в самых немыслимых местах громоздились кипы документов, встроенные книжные полки были забиты большими томами в кожаных переплетах, с узорчатыми золотыми печатями – “Ирландский альманах и официальный справочник” Тома, “Дублинский альманах” Петтигрю и Уолтона – и причудливыми безделушками: тут и лакированные французские каретные часы в листьях и стрекозах, и краешек древнеримской декоративной тарелки с какими-то случайными буквами, и маленький, свернувшийся клубком кролик из оливы. Пол в кабинете был из темного дуба. В детстве мы с Леоном и Сюзанной просиживали здесь часами. Хьюго нередко давал нам подзаработать вдобавок к карманным деньгам: лежа на животе на вытертом ковре, мы помогали ему в исследованиях, водили пальцами по строчкам, набранным вихлявым старомодным шрифтом или выведенным изящным почерком, прочесть который было практически невозможно, и Сюзанна, изучавшая в школе каллиграфию, имела неплохой приработок – составляла для перебравшихся в Америку ирландцев схематические кельтские генеалогические древа. Мне всегда здесь нравилось. Ряды книг в суперобложке, тишина и разрозненные предметы придавали комнате какое-то сказочное обаяние: так и ждешь, что из дырки в плинтусе высунет мордочку приветливый мышонок или стрелки часов с жужжанием начнут крутиться в обратную сторону и пробьет тринадцать. Кабинет Хьюго чем-то напоминал мне кабинет Ричарда в галерее. Да и сам Ричард, я вдруг понял, всегда чем-то напоминал мне Хьюго. Не потому ли, подумал я, меня так очаровало наше первое собеседование, не потому ли я вышел на работу в галерею, после чего – тут голова моя поплыла, предметы закружились передо мною, сливаясь в узоры, за которыми я не успевал уследить, – сложилось как сложилось.

– А, – Хьюго с улыбкой поднялся из-за стола, – вот и замечательно. Давай сюда. – Он отодвинул ноутбук, чтобы я поставил его тарелку на стол. На экране светилось отсканированное изображение пожелтевшего бланка – обряд бракосочетания проведен в 1883 году в приходском храме в…

– Работаешь? – Я кивнул на бланк.

Хьюго изумленно воззрился на ноутбук, словно не ожидал его здесь увидеть.

– Ну, в общем, да, – ответил он, – работаю. Я подумывал отправиться в какое-нибудь безумное путешествие по южноамериканским джунглям или хотя бы по греческим островам, но в конце концов решил, что раз до сих пор не сподобился, то и не надо. Эта работа подходит мне куда лучше, даже если мне неприятно в этом признаваться. К тому же, – широкая улыбка осветила его лицо, – я сейчас бьюсь над одной интересной загадкой и не хочу никуда уезжать, пока не выясню, чем все закончится.

Я сел в кресло, придвинул к себе столик и поставил на него тарелку.

– И в чем там дело?

– О. – Хьюго откинулся на спинку кресла. – Несколько месяцев назад мне написала леди по имени Амелия Возняк, из Филадельфии, просила помочь разыскать ее ирландские корни. Я подумал было, что это маловероятно, – он рассмеялся, протер очки замахрившимся краем свитера, – но оказалось, что ее девичья фамилия О’Хаган. Она кое-что разузнала самостоятельно, проследила довольно-таки убедительную родословную аж до сороковых годов девятнадцатого века, выяснила, что все ее предки жили в основном в Типперэри. А вот потом начались странности. – Он отложил очки в сторонку, сунул в рот большой кусок запеканки. – М-м-м. За ночь настоялась и стала еще вкуснее, правда же? Так вот, она загрузила ДНК в обширную базу данных и получила длинный список дальних родственников из Клэра, которые, если верить ее разысканиям, вообще не имеют к ней никакого отношения. Их фамилия, Макнамара, прежде ей нигде не встречалась. И тогда она связалась со мной.

– И? – В детстве “загадки” Хьюго меня не особенно интересовали. Леон с Сюзанной их обожали, я же не разделял их чувств: ответы все равно ничего не изменят, наследникам не достанется ни трон, ни богатство, так какая разница? Поэтому участвовал я исключительно за компанию, ну и чтобы подзаработать.

– Да я вот сам пока ничего не понял. Возможно, в роду были незаконнорожденные: какая-то из ее прабабушек изменила мужу, а тот, ни о чем не ведая, растил чужого ребенка как своего.

– Ничего себе, – проговорил я. – Вот это да.

– А возможно, – он загнул палец, взмахнул вилкой, – у кого-то из ее предков образовалась вторая семья. В те годы это случалось нередко, сам понимаешь, эмиграция и прочее. Уезжает мужчина в Америку искать работу, рассчитывая поднакопить деньжат и выслать жене с детишками на дорогу, но проще сказать, чем сделать, время летит незаметно, он по-прежнему один да один, уже забыл, как выглядят его дети… В общем, легко влюбиться в кого-то на новом месте и вообще не упоминать о том, что на родине у тебя осталась семья, – вот тебе и скелет в шкафу, о котором ни одна душа не прознает веками, пока не появятся новые технологии.

Я пытался следить за его рассказом, но внимание потихоньку ускользало. Хьюго прав, запеканка отличная, с зеленью, с крупными кусками говядины, моркови и картошки. Он сидел, вытянув ноги в поношенных коричневых шерстяных тапках – не тех ли, старых? На каминной полке выстроились темные деревянные слоники, от самого большого до самого маленького. Я их не помнил…

– Или кого-то из детей отдали на усыновление или похитили. Нет, я не о мерзавцах в белых фургонах, – пояснил он, заметив мой изумленный взгляд, – но всего полвека назад матерям-одиночкам в Ирландии приходилось несладко. Многие в конце концов оказывались в этих жутких заведениях для падших женщин, как в “Сестрах Магдалины”, смотрел? Ну а потом их уговаривали отдать ребенка на воспитание, чтобы на малютку не легло пятно позора и не испортило ему жизнь. Зачастую сестры даже и этим себя не утруждали, а просто-напросто похищали малыша, объявив матери, будто бы ребенок умер, и продавали чете богатых американцев. А мать чаще всего до конца своих дней оставалась в приюте, трудилась прачкой, дабы искупить свои грехи.

– Скорее всего, чья-нибудь жена спуталась с соседом, – вставил я. Коварные монахини, конечно, для того же киносценария были бы поинтереснее, но верилось в это с трудом. – Мне такая версия представляется более вероятной.

Хьюго не улыбнулся в ответ и окинул меня долгим задумчивым взглядом.

– Может, ты и прав, – произнес он, снова принимаясь за еду. – Мне бы тоже хотелось в это верить. Спокойнее думать именно так. Но ты же понимаешь, пока я не узнаю, что и как, приходится допускать любые варианты.

Он ел, наклоняясь над тарелкой, с обстоятельным, методичным удовольствием труженика.

– Я в ДНК не силен, – пробормотал Хьюго, дожевывая запеканку, – но все же сумею разобраться в результатах анализов уж всяко лучше, чем миссис Возняк, которая никогда ничем таким не занималась. Родилась она в сорок пятом году, судя по процентному совпадению ДНК, с семейством Макнамара ее предки породнились два-три поколения назад. То есть где-то между тысяча восемьсот пятидесятым и тысяча девятьсот десятым годом. Будь у меня данные переписи, было бы проще, но… – Хьюго раздраженно повел плечами, я хорошо помнил этот его жест.

Правительственная логика, дефицит бумаги в Первую мировую и пожары в совокупности уничтожили практически все данные переписи населения Ирландии девятнадцатого века, и на моей памяти Хьюго не раз сетовал на это.

– Поэтому я и не могу просто пойти и проверить, не отметился ли до эмиграции кто-то из ее предков в списках с женой и тремя ребятишками, не сменил ли адрес на прачечную приюта Магдалины и не было ли у него, часом, соседа по фамилии Макнамара. Приходится двигаться окольными путями. Поднимать записи приходских книг, проверять списки пассажиров эмигрантских пароходов…

Я регулярно терял нить разговора, слишком уж много вариантов и второстепенных подробностей, да и слова с некоторых пор утратили для меня смысл, но голос Хьюго успокаивал, как журчание реки. Торшер заливал комнату не тусклым подводным светом, но золотым сиянием, точно в святилище. Стук дождя о подоконник, потертые края переплетов. На решетке маленького железного камина – веточки, оброненные птицами в трубу. Я ел и кивал.

– Не хочешь мне помочь? – вдруг спросил Хьюго, выпрямился, моргнул и с надеждой посмотрел на меня.

Его предложение застало меня врасплох.

– Нуу… Не знаю, будет ли от меня прок. Не то чтобы я…

– Да там ничего сложного. Все то же, что вы когда-то делали с Леоном и Сюзанной, – искать в записях нужные фамилии, занятие не самое увлекательное, но порой бывает интересно. Помнишь ту милейшую канадку, чья прабабка, как выяснилось, сбежала с учителем музыки и прихватила с собой фамильное серебро?

Я пытался придумать благовидный предлог, чтобы отказаться, – я сейчас на середине газетной статьи забываю, что было в начале, вряд ли я упомню с полдюжины фамилий, разбирая страницу за страницей рукописные документы эпохи королевы Виктории, – но меня вдруг кольнула совесть: я понял, что Хьюго просит меня вовсе не из жалости, не для того, чтобы хоть чем-то занять несчастного калеку. Ему действительно хочется разгадать загадку миссис Возняк, а времени у него не так много.

– А, – ответил я. – Тогда конечно. С удовольствием тебе помогу.

– Вот и замечательно, – просиял он и отодвинул пустую тарелку. – Давненько никто не составлял мне компанию. Будешь добавку или начнем?

Мы убрали тарелки (“Пока поставь их в тот угол, потом отнесем вниз”, и мне вдруг стало отчаянно любопытно, почему Хьюго так сказал, – может, он заметил, как я подволакиваю ногу, и не хочет, чтобы я лишний раз спускался по лестнице? Но он, отвернувшись, составлял на поднос тарелки, так что я не мог прочитать по лицу, что он думает), Хьюго запустил принтер, выдавший нам стопку судовых манифестов, снабдил меня креслом, журнальным столиком и прошлогодней квитанцией за телефон в качестве линейки, чтобы следить за строчками и ничего не пропустить.

– Проверяй фамилии всех пассажиров, пожалуйста, а не только тех, у которых указано, что они ирландцы. Вдруг там ошибка или кто-то выдал себя за англичанина, тогда ведь на ирландцев смотрели косо…

Я выписал фамилии, которые предстояло искать, и положил листок на столик возле стопки манифестов. Хьюго заметил, но не сказал ни слова.

– Что ж, – он развернул стул к столу, придвинул ноутбук ближе, удовлетворенно вздохнул и произнес, совсем как в моем детстве, привет из забытого прошлого: – Удачи в поисках.

Работали мы спокойно. В блаженном отупении мой мозг не способен был зацепиться ни за мои проблемы, ни за беды Хьюго, вообще ни за что, кроме строчек, выпрыгивавших из-под квитанции, точно по волшебству: Мистер Роб-т Хардинг, 22, муж., двор., Англия, Мисс С. Л. Салливан, 25, жен., незамуж., Ирландия, Мистер Томас Донахью, 36, муж., землевладелец, Ирландия. Пойманный ритм вводил меня в транс: три строчки списка, перевести взгляд вправо, освежить в памяти фамилии, которые ищу, потом снова влево, еще три строчки списка, тик-так-тик-так, мерно и непрерывно, как маятник. К третьему классу исчезли титулы, изменился род занятий пассажиров: Сара Демпси, 22, жен., служанка, Ирландия, Джордж Дженнингс, 30, муж., чернорабочий, Шотландия, Пат-к Костелло, 28, муж., торговец скобяным товаром, Ирландия… Я охотно просидел бы так весь день, всю неделю, убаюканный затейливыми старинными словечками – грум, красильщик, скорняк, – лишь краем уха улавливая шелест дождя да щелканье клавиатуры Хьюго. И когда снизу донесся стук дверного молотка, вздрогнул от неожиданности, медленно приподнял голову, шея затекла, моргнул, увидев возникшую перед глазами комнату, заметил, что освещение изменилось, и наконец сообразил, что стучит, скорее всего, Мелисса, что я просидел так несколько часов, ни разу не отвлекшись, у меня не заболели ни глаза, ни голова, и я впервые за долгое время проголодался.

Накануне вечером – когда я сидел с Леоном и Сюзанной на террасе? – Мелисса и Хьюго явно сдружились. Познакомились они раньше, в январе, на моем дне рождения, который мы отмечали в кругу семьи, и очень друг другу понравились, вчера же и вовсе встретились как старые приятели, у них появились шуточки, понятные только им, и сейчас Мелисса вытащила из набитой битком сумки с покупками пакет сладкого картофеля, помахала им Хьюго: “Видите? Я же вам говорила!” – а он рассмеялся, запрокинув косматую голову, и, проходя мимо Мелиссы, вскользь тронул ее за плечо, как меня обычно.

– Мне нравится Хьюго, – призналась Мелисса позже, выглянув из окна спальни в сад. Люстра не горела, и в сочившемся с улицы блеклом свете был виден лишь черный ее силуэт. – Очень.

– Я знаю, – ответил я и встал рядом. Дождь еще шел, в темноте слышался ровный и бойкий стук капель. – Мне тоже.

Мелисса подняла руку с подоконника, протянула мне ладонью вверх. Я взял ее за руку, и мы долго стояли у окна, наблюдая, как струящийся из комнаты Хьюго свет лежит бледным косым прямоугольником на сорной траве, как падает морось сквозь его луч и скрывается в темноте.

Наша жизнь скоро вошла в колею. Когда мы с Мелиссой просыпались, Хьюго уже готовил завтрак; “И зачем он хлопочет, – ворчал я, пока мы одевались под сочившийся с кухни запах жарившихся сосисок, – лучше я…” – но Мелисса качала головой: “Не надо, Тоби. Пусть он сам”. Потом я провожал ее до автобусной остановки, и мы с Хьюго еще какое-то время бездельничали, слонялись по саду или же занимались обычными делами – мыли посуду, загружали стирку, принимали душ (пока Хьюго был в ванной, я топтался под дверью, чтобы, если он вдруг упадет, прийти ему на помощь; интересно, думал я порой, он тоже стоит у меня под дверью?). После этого иногда кто-то из нас ложился подремать на диване или в гамаке, если день был солнечный. Но потом мы обязательно перебирались в кабинет и продолжали поиски.

Солнце плавилось на половицах, из щербатого синего чайника струился дымный запах, на плюще за окном спорили какие-то птицы. В перерывах Хьюго подробно и с увлечением рассказывал мне об их с отцом детстве (оказывается, папа однажды убежал из дома, хотя и не дальше садового сарая, и остальные три брата носили ему еду, комиксы и спальные мешки, пока ему там не надоело и он не вернулся в дом) или, в другом настроении, о работе.

– Видишь ли, – проговорил он как-то, отвернувшись от заваленного всякой всячиной стола, откинул голову и принялся массировать шею широкой ладонью, – в нашем деле все очень изменилось. Я не о компьютерах и прочих цифровых технологиях, а, скорее, о духе. Раньше ко мне обращались из любопытства: людям хотелось узнать семейную историю, они сами раскапывали, сколько могли, но им требовалось больше. И я был для них благодетелем, что кладет им на колени неожиданные дары: “Смотрите, это копия письма, которое ваш дедушка написал сестре во время Первой мировой войны! А вот копия метрики вашей прабабки! Фото старой семейной фермы!”

Хьюго налил чаю, протянул мне кружку.

– Теперь же с этим анализом ДНК все стало гораздо сложнее. Ко мне приходят потому, что анализ показал совсем не то, что ожидали. “Я на сто процентов ашкенази, откуда взялись двенадцать процентов ирландской крови? И как вдруг оказалось, что мои четвероюродные братья и сестры на самом деле мне троюродные?” Они смущены, им страшно, и от меня уже не ждут приятных сюрпризов: копай глубже. Они боятся, что вдруг окажутся не теми, кем всегда себя считали, и надеются, что я их успокою. При этом все мы понимаем, что может выйти и по-другому. Я уже не благодетель – скорее, мрачный судья, который роется в самом сокровенном, определяя их судьбу. А я не очень-то уютно себя чувствую в этой роли.

– Вряд ли все так уж плохо, – ответил я. Мне не хотелось умалять его заслуги, тем более теперь, но мне показалось, что Хьюго драматизирует, чего я прежде за ним не наблюдал. Мне стало неловко. Эта новая черта в Хьюго заставила меня задуматься, всегда ли он был таким, а я не обращал внимания, или это начало печальной деградации. – Я имею в виду, что бы ты ни выяснил, они останутся теми же.

Он бросил на меня долгий любопытный взгляд поверх очков.

– И тебя бы это не расстроило? Если бы ты завтра узнал, что тебя, например, усыновили или твоя бабушка незнамо чья дочь?

– Да как тебе сказать… – От крепкого чая вязало во рту – я задумался и забыл, сколько ложек заварки вбухал в чайник, но Хьюго словно и не заметил, я же не собирался указывать ему на это. – Если бы оказалось, что я приемный, конечно, расстроился бы. Еще как. А вот если бабушкина мать с кем-то крутила шашни… ну, то есть, я же ее не знал, а значит, и не перестал бы уважать. Так какая разница? В общем, нет, я бы скорее всего не расстроился.

Хьюго улыбнулся.

– Ну и ладно, – он потянулся за печеньем, – тем более что тебе и волноваться не о чем. С первого же взгляда на твой профиль видно, что ты Хеннесси.

Когда возвращалась Мелисса, мы убирали бумаги и помогали ей готовить ужин – роскошные импровизации из ингредиентов, названия которых я и произнести-то не мог и уж тем более не знал, что с ними делать (калган? теф?). Мелисса была счастлива, я понимал это по устремленному на меня беспечному лучистому взгляду, по тому, как она порхала от стола к плите. Меня это озадачивало, но я был рад: я ведь понимал, что ее здесь быть не должно, она не обязана решать наши проблемы, но я нуждался в ней, и этот лучистый взгляд помогал мне уклоняться от мысли о том, что по-хорошему мне не следовало бы ее в это впутывать. После ужина Хьюго разжигал в гостиной камин (“Вечер теплый, – пояснил он в первый раз, – но я люблю, когда горит огонь, а ждать до зимы не могу”), и мы играли в “пьяницу” или “Монополию” среди линялых красных камчатных кресел, старинных итальянских гравюр и вытертых персидских ковров, которые лежали тут, сколько я себя помню; наконец Хьюго уставал и мы все ложились спать. О болезни его мы упоминали мимоходом – когда нужно было записать его на очередную процедуру или передать ему трость. О том, что случилось со мной, не говорили вовсе.

Маленькие ритуалы. Я расчесываю Мелиссу у окна спальни, и в утреннем солнце кажется, будто у меня сквозь пальцы струятся не ее волосы, а яркий свет. Стопки документов глухо стучат об стол: мы с Хьюго выравниваем их края, прежде чем погрузиться в работу. Споры, под какую музыку готовить ужин: “Еще чего, твои мелодии французских бистро или как их там мы ставили вчера, сегодня моя очередь выбирать диск!” Сейчас меня удивляет, как быстро они сформировались, эти ритуалы, какими серьезными, непринужденными ощущались они уже считаные дни спустя, как быстро нам стало казаться, будто мы жили так годами и проживем все вместе еще много-много лет.

Трудно описать тогдашнее мое настроение и еще труднее вообразить, как именно оно изменилось бы, не сложись все так, как сложилось. И дело не в том, что мне не становилось лучше. Становилось – в некотором смысле и до некоторой степени: зрение почти перестало глючить, я уже не шарахался от каждой тени, и набрякшее веко выглядело получше, хоть я и не отваживался в это поверить, – но я не чувствовал себя ни прежним, ни вообще человеком. Но мне уже это было неважно – по крайней мере, на тот момент. Каждый день случалась масса мелочей, от которых я мог бы войти в полноценный штопор, – чашки валились из рук и разбивались вдребезги, я то и дело мямлил, поскольку забывал слова, – и все же я уже не был дрожащей развалиной, не мерил комнату шагами и не мечтал о мести; порой мне казалось, что рано или поздно я непременно сорвусь, иначе и быть не может, но не в этот раз, в другой. Словно меня рвал на части дикий зверь и мне вдруг каким-то чудом удалось убежать в безопасное место и захлопнуть за собой двери, но я слышал, как зверь топает и сопит снаружи, знал, что он никуда не денется, мне же когда-то придется покинуть укрытие, но хотя бы не сейчас. Сейчас мне не надо было уходить.

Остальные нас навещали. Собирались по воскресеньям к обеду, на неделе Оливер, Луиза или Сюзанна возили Хьюго к врачу, на радиотерапию, на физиотерапию, мать с Мириам таскали нам продукты сумками, папа, засучив рукава, пылесосил ковры и драил ванну. Фил постоянно резался с Хьюго в шашки (и вручил мне, как и предупреждала Сюзанна, запоздалый подарок на день рождения – невнятное позолоченное приспособление, служившее, по словам Фила, держателем для карманных часов; я так и не понял, зачем оно мне и что с ним делать). Леон привозил всякие ультрамодные блюда из кафе и просиживал с нами до вечера, смешил Хьюго россказнями о том, как им с Карстеном навязали подающую надежды ска-панк-команду и те неделю спали у них на полу в гостиной. Приезжали и друзья Хьюго – я и не думал, что у него столько друзей, – какие-то пыльные любезные стариканы, судя по виду, антиквары, мастера на час или университетские преподаватели, а также неожиданно-элегантные дамы с глубокими носогубными складками и уверенной походкой. Я всегда уходил к себе, чтобы не мешать, и снизу до меня доносились оживленные голоса, то и дело перекрывавшие друг друга, да взрывы задорного смеха.

Но больше всего мне нравилось, когда мы оставались втроем. Отец и дядюшки так мучились, что их уныние врывалось за ними в дом, точно разбушевавшееся животное, опрокидывало тонкое равновесие, которое нам с Мелиссой и Хьюго удавалось выстроить. Тетушки нервничали, худели, постоянно вертели головой, словно хотели удостовериться, что у всех все хорошо. Луиза регулярно затевала перестановку, Мириам же от переживаний превратилась в пародию на саму себя и втихаря возлагала на Хьюго ладони по методу рейки, когда тот сидел спиной к ней за кухонным столом и ел абрикосы; заметив это, Леон сгибался пополам и театрально прикусывал кулак в импровизированной стыдомиме, мы же с Сюзанной и Мелиссой склонялись над плитой, пряча легкомысленные смешки.

Отношения с мамой наладились. Едва я узнал, что она прикрыла меня перед родней, как что-то во мне изменилось; во всяком случае, меня больше не тянуло затевать с ней прежние жуткие ссоры. Ей хватало ума и такта не пытаться сделать что-то полезное в доме, и она уходила в сад, обрывала увядшие цветки, выпалывала сорняки, подрезала ветки – в общем, готовилась к осени. Я не понимал, зачем она хлопочет, ведь Хьюго нисколько не волновало, что сад совсем зарос, но иногда я помогал ей. Я в садоводстве ничего не смыслю, поэтому чаще всего ходил за ней по пятам и собирал мусор в мешок, но мама человек общительный и, похоже, была мне рада. То ли решила, что я пришел в себя, то ли сделала над собой героическое усилие, но больше не уговаривала меня перебраться к ним и не предлагала купить пуделя для охраны и эмоциональной поддержки. Обычно мы болтали о книгах, саде и ее студентах.

– Ну вот, вроде получше, – заметила она как-то днем. Мы выкапывали высоченные мясистые одуванчики, заполонившие все клумбы. Было по-летнему тепло, но свет уже менялся, клонился к осени – долгий, сумеречный, золотой. На кухне Мелисса и Хьюго начинали готовить ужин, был черед Мелиссы выбирать музыку, и из открытых дверей доносилась развеселая бибоп-версия “Стеклянного сердца” в исполнении сестер Паппини. – Конечно, не так, как при твоих бабушке с дедушкой, ну и то неплохо.

– По-моему, очень красиво, – сказал я.

Сидевшая на корточках мама выпрямилась, одной рукой откинула волосы с лица.

– Хьюго, мне кажется, все равно. Но раз уж я ничего не могу сделать, то делаю что могу.

– Он обрадуется, – заверил я. – Хьюго терпеть не может одуванчики.

– Я чувствую себя обязанной этому дому. Хоть это и не мое родовое гнездо. – Она запрокинула голову и посмотрела на дом, прикрыв глаза ладонью от света. – Я благодарна ему за то, что ты проводил здесь каникулы.

– Ну спасибо, – ответил я.

Мама состроила гримаску.

– И вовсе не потому, что мне хотелось сбыть тебя с рук и отправиться на Сицилию пить их дрянную граппу. Хотя и поэтому тоже.

– Я так и знал. А нам рассказывала, что вы ходили по музеям.

Мама рассмеялась, но тут же посерьезнела.

– Знаешь, мы с папой очень переживали, что ты единственный ребенок в семье, – призналась она. – Лучше бы вас было двое, ну да уж как вышло, так вышло. Папа волновался, что у тебя не будет такого счастливого детства, как у него с братьями, я же…

Она снова склонилась над одуванчиками, аккуратно вытащила из земли длинный корень и бросила в мешок.

– Я боялась, что ты привыкнешь считать себя пупом земли, – продолжала она. – Нет, ты не рос эгоистом, напротив, ты всегда был щедрым, и тем не менее… Мне казалось, общение с братом и сестрой, пусть даже двоюродными и на каникулах, пойдет тебе на пользу. Понимаешь, о чем я? – Она посмотрела на меня.

– Не особо, – ухмыльнулся я. – Но я и не рассчитывал, что будет понятно.

Мама наморщила нос.

– Непочтительный сын. По-твоему, я уже заговариваюсь?

Из хвостика у нее выбились светлые пряди, на щеке темнела полоска грязи, она казалась такой молодой, совсем как та юная бесстрашная и смешливая мама, которую я обожал в детстве и которая прямым взглядом голубых глаз всегда с нежностью попадала мне в сердце. Мне вдруг захотелось попросить у нее прощения – и не только за то, что я дразнил ее, а вообще за все: за то, что последние месяцы вел себя как мудак, за пережитый ею ужас, за то, что единственный ее сын принес ей столько горя. Но вместо этого произнес лишь: “Между прочим, не я это сказал”, мама в шутку замахнулась на меня грабельками, и мы снова взялись за сорняки, пока нога моя не затряслась, я окончательно не выбился из сил и Мелисса не крикнула из кухни, что ужин готов.

Отношения с кузенами складывались иначе. Порой нам, как в детстве, удавалось поговорить по душам, но чаще мы друг друга раздражали. Я их помнил другими, они очень переменились, и не в лучшую сторону. Нет, конечно, я понимал, прошло столько лет, наши пути разошлись и так далее и тому подобное, но раньше, признаться, они нравились мне куда больше.

Леон всегда отличался эмоциональностью, и поэтому я не сразу заметил, что дело не только в этом; теперь настроения у него не просто менялись, но каким-то затейливым умышленным образом наслаивались одно на другое, точно запрограммированные. Как-то раз я вышел вслед за ним покурить на террасу – к тому времени Хьюго с Мелиссой наверняка уже знали, что я начал курить, но, учитывая все обстоятельства, вряд ли стали бы делать мне замечания. В тот день Леон привез какую-то сложносочиненную огненную лапшу в картонных коробках и за обедом уговаривал Мелиссу, к которой питал симпатию, перебраться в Берлин: “У немцев крыша поедет от счастья, когда они увидят твой ассортимент, они обожают все ирландское, – заткнись, Тоби, не видишь, мы с Мелиссой разговариваем. А немецкие парни! Высоченные красавцы, которые не тратят жизнь в пабах, а занимаются делом, тусуются, ходят в походы, в музеи… и что ты нашла в этом жирном тупом уроде?”

Когда я вышел на террасу, Леон неподвижно сидел на ступеньках, над рукой его вилась тонкая струйка дыма. День клонился к вечеру, сад накрыла косая тень соседнего дома, разрезав его на две половины, светлую и темную, вокруг порхали мелкие бледные бабочки, то появлялись, то исчезали, точно по мановению руки фокусника.

– Ну, ты, – я прикурил сигарету и уселся рядом с Леоном, – хорош уговаривать мою девушку меня бросить.

Леон и ухом не повел. Я с удивлением заметил, что он ссутулился; искрометное обаяние слетело с него, точно пыльная простыня, обнажив мрак во плоти.

– Ему становится хуже, – произнес Леон.

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

– Неправда, – возразил я, уже жалея, что не остался в доме.

Леон даже не взглянул на меня.

– Правда. Когда я пришел, он мне сказал: “Давненько тебя не было!” – и улыбнулся.

Два дня назад Леон провел у нас целый день.

– Да он пошутил, – ответил я.

– Нет.

Повисло молчание.

– Останешься на ужин? – спросил я. – Кажется, сегодня равиоли с…

– И эта его нога, – перебил Леон. – Ты видел, как он спускался на кухню? Три ступеньки – и чертова нога трясется, как желе. Ему явно осталось недолго.

– Ему вчера делали радиотерапию. После нее он всегда без сил. К завтрашнему дню будет в норме.

– Не будет.

– Знаешь что. – Мне безумно, ужасно хотелось, чтобы Леон заткнулся, но я слишком хорошо его знал, а потому старался говорить спокойно. – Я вижу его каждый день. Так? И уже изучил, э-э-э, как и что. После радиотерапии ему пару дней хреново, а потом становится лучше.

– Да через пару-тройку недель он уже не сможет обходиться без посторонней помощи. А что будет, когда ты уедешь домой? Вы уже придумали? Нашли сиделку, договорились с хосписом или…

– Я не знаю, когда уеду, – перебил я. – Может, поживу тут еще чуток.

Леон наконец обернулся ко мне и отстранился, точно вдруг увидел диковинку.

– Правда? И сколько же?

Я пожал плечами:

– Посмотрим. Как пойдет. – В последние дни я регулярно, хоть и вяло, задумывался о том, сколько еще Мелисса согласится здесь жить. И сколько мне еще удастся врать семье, будто бы я совершенно здоров, подумаешь, иногда выпью бокал-другой вина или таблетки; при мысли о том, что они догадаются, как мне на самом деле хреново, я вздрагивал, словно кто-то засунул палец в мою открытую рану, и понимал, что лучше бы свалить отсюда побыстрее, пока меня не разоблачили. Но как только представлял, что придется возвратиться в квартиру, к тревожной кнопке и ночным кошмарам, так сразу становилось тошно. – Я никуда не тороплюсь.

– А как же работа? Или ты больше туда не вернешься?

– Я уже вернулся. Работаю из дома. – На самом деле я не общался с Ричардом несколько месяцев, может, меня давным-давно уволили, а я и не знал. – Они же в курсе, что со мной случилось. И не возражают, что я некоторое время поработаю удаленно.

– Гм, – Леон вскинул брови, – повезло тебе. Но что будет, когда нагрузка окажется для тебя непомерной? Нет, – он поднял руку, чтобы я не перебивал, – я вовсе не хочу тебя обидеть. Ты настоящий боец и даже не представляешь, как я тебе благодарен, я от всего сердца жалею, что тогда усомнился в тебе. Понимаешь? Но готов ли ты, я не знаю, купать Хьюго? Вытирать ему задницу? Круглые сутки каждые четыре часа давать ему лекарства?

– Хватит, – не сдержавшись, я повысил голос, – до этого еще не дошло. Вот когда дойдет, тогда и подумаю, хорошо? Если дойдет, конечно. Такой ответ тебя устроит?

– Нет. Потому что когда до этого дойдет и ты перестанешь справляться, должен быть готов план. Ты же не можешь просто свалить и бросить его одного…

– Так придумай этот гребаный план! Любой, какой хочешь. Только отстань.

Я думал, что Леон вспылит, но он лишь бросил на меня непонятный взгляд и затянулся сигаретой. Тень уползла чуть дальше, бабочки исчезли; тогда я усмотрел в этом неуместно-дешевый знак. Я поспешно докурил сигарету и раздавил каблуком окурок.

– Я спрашивал у отца, – вдруг произнес Леон, – что будет с домом.

– Ну и?..

– Я ошибался. Бабушка с дедушкой не просто разрешили ему здесь жить, они завещали ему дом. Как старшему сыну. – Леон затушил окурок о ступеньку. – Теперь слово за Хьюго. Если, конечно, он вообще намерен что-то решать.

Леон снова покосился на меня.

– Ни за что, – ответил я. – Не буду я у него спрашивать.

– Ты же сам говорил, что видишь его каждый день и отлично изучил…

– А ты говорил, что у тебя своя жизнь и ты, упаси боже, не собираешься бросать Берлин и переезжать сюда. Так какая тебе разница…

– Разве ты хочешь, чтобы дом продали?

– Нет! – выпалил я неожиданно для самого себя. После проведенных здесь недель лишиться Дома с плющом было немыслимо. – Нет, конечно.

– И Хьюго вряд ли этого захочет. Сам знаешь. Но папа говорит, что Фил с Луизой обеими руками “за”, тогда они подбросят деньжат Сью с Томом на образование детей, на новый дом, ну и так далее. Сюзанна против, но поди их убеди. А Фил – второй по старшинству. Если Хьюго оставит дом ему, то точно все. Поговори с Хьюго, объясни ему это. Попроси завещать дом тому, кто его не продаст.

– Ладно, – помолчав, согласился я. – Хорошо. Я с ним поговорю.

Леон снова уставился в сад, обхватив колени руками, как в детстве.

– И поскорее, – добавил он.

Я сунул окурок в горшок с геранью и ушел в дом. Хьюго и Мелисса с улыбками обернулись ко мне, они рассматривали старый семейный альбом, который Хьюго где-то раскопал, чтобы ей показать. Но нет – голова разламывалась, я бы не высидел с ними целый вечер: есть равиоли, играть в “пьяницу”, болтать и видеть, как Леон следит за каждым движением Хьюго. Отговорившись головной болью, я отправился наверх, принял ксанакс и пару обезболивающих таблеток – пошел он на хрен, этот Леон, – улегся в постель и накрыл голову подушкой.

Сюзанна тоже стала гораздо раздражительнее. Когда-то она была милая, серьезная, книжная девочка со странностями, порой граничившими с откровенной глупостью, – в юности мне частенько приходилось втолковывать ей, что нужно укладывать волосы, красиво одеваться и так далее, если не хочешь, чтобы над тобой смеялись, – и неожиданно тонким чувством юмора. С тех пор Сью не раз менялась, но в глубине души я полагал, что она все та же девочка, и был неприятно удивлен, когда оказалось иначе.

– Я нашла врача, – сообщила она однажды днем, когда мы возились на кухне. Они с Хьюго только что вернулись с радиотерапии, он совершенно вымотался, его трясло, мы уложили его в постель, отправились готовить ему чай и лепешки с маслом. – Для независимой консультации. Он в Швейцарии, спец с мировым именем по этому виду рака. Я ему позвонила, и он согласился посмотреть историю болезни Хьюго.

– Его уже и так обследовали трое врачей, – удивился я. – В больнице.

Сюзанна открыла холодильник, поискала сливочное масло.

– Смотрели. Пусть еще один посмотрит.

– То есть это уже четвертый. Зачем тебе консультация четвертого специалиста?

– Затем, что первые три могли ошибиться.

Я стоял у раковины, наливал воду в чайник и не видел лица Сью.

– И сколько еще тебе нужно врачей? Ты их будешь менять, пока не найдешь того, кто скажет именно то, что ты хочешь услышать?

– Мне хватит и одного. – Она скользнула по мне холодным взглядом, повернулась к столу. – А что тебя не устраивает?

Меня не устраивало допущение, будто врачи Хьюго могли что-то проглядеть. Оно влекло за собой ужасное предположение, что и мои, возможно, ошиблись, не удосужились сделать нечто, что могло бы меня волшебным образом исцелить.

– Я не хочу, чтобы Хьюго надеялся попусту.

– Лучше надеяться, чем сдаться, пока есть шанс.

– Как ты себе это представляешь? Этот чувак из Швейцарии перезвонит тебе и скажет: сюрприз, ваш дядя совершенно здоров?

– Нет. Но, возможно, он перезвонит и скажет, что от операции и курса химиотерапии будет толк.

– В таком случае наверняка хотя бы один из трех докторов тебе об этом сообщил.

– Они же приятели. И не станут друг другу возражать. Если первый сказал, что сделать ничего нельзя…

– Я лежал в той же больнице, – перебил я, – и у меня были отличные врачи. Они делали все, что в их силах. Все, понимаешь?

– Ну и прекрасно. Верю. Рада за тебя.

Я достал пакетики с чаем и смотрел на них, пытаясь сообразить, как с ними быть дальше; ровный холодный тон Сью мне совершенно не нравился. Я понимал, что следовало бы ее подбодрить, такая настойчивость все же лучше уныния и отчаяния Леона, но больше всего на свете мне хотелось, чтобы все отвязались, оставили нас в покое.

– Так зачем тебе нужна эта консультация?

– Затем, – одним уверенным плавным движением Сюзанна намазала маслом половину лепешки, – что Хьюго не ты. Ему шестьдесят семь, он не богат, не знаменит, – ты в курсе, что у него даже страховки нет? Он обращался в государственные больницы. И давай смотреть правде в глаза: он такой рассеянный и такой неряха, что его легко можно принять за какого-нибудь нищего психа, особенно если не присматриваться. Нет, конечно, он белый мужчина и выговор у него как у образованного, этого не отнять, но если к тебе там были внимательны, это еще не значит, что они станут тратить столько же сил на полоумного старикана, который того гляди помрет.

Меня вдруг охватила такая злость, что я на миг даже утратил дар речи.

– Ну что за бред, – наконец выдавил я. – Сью, что ты несешь? Ты правда думаешь, что они сознательно не стали лечить Хьюго, потому что он чокнутый старикашка, а не миллионер? Они же врачи. Уж не знаю, какой херни о борьбе за социальную справедливость ты начиталась, но их долг – помогать людям. Разумеется, по мере сил, порой ведь и врачи оказываются бессильны. Но это не значит, что они сволочи и негодяи, которые только и думают, как бы кого отправить на тот свет.

Сюзанна достала из буфета заварочный чайник, выхватила у меня пакетики и сунула в него.

– Помнишь, как заболела бабушка? – спросила она. – У нее неделями дико болел живот, его весь раздуло. Она три раза ходила к терапевту, два раза обращалась в неотложку, и все ей твердили одно: это у вас запор, будьте умницей, идите домой и выпейте вкусных таблеточек с сенной. Хотя она им говорила, что никакой это не запор.

– Врачи ошибаются, они тоже люди. – На самом деле я ничего такого не помнил. Когда бабушка заболела, мне было тринадцать, в голове только девчонки, друзья, музыка, учеба да регби; я навещал ее пару раз в неделю, покупал на карманные деньги ее любимые шоколадки с орехами и изюмом, пока она еще могла есть, и желтые фрезии, когда уже не могла, но толком не обращал внимания на всю эту мелкую муть.

– То есть они посмотрели на бабушку и решили, что старуха рехнулась и просто хочет внимания, – не унималась Сюзанна. – Если бы они поговорили с ней хотя бы десять секунд, выслушали ее, то обязательно поняли бы, что это не так. Ты вообще знаешь, с каким трудом удалось добиться, чтобы ей сделали анализы? В конце концов папа сходил к ее терапевту и устроил ему выволочку. Вот тогда ее отправили на обследование. Но было уже поздно: инкурабельный рак желудка.

– Может, ей так и так нельзя было бы помочь. Ты же не знаешь наверняка.

– Может, да. А может, и нет. Дело же не в этом. Подвинься. – Она наклонилась, схватила стоявший сбоку от меня чайник и залила пакетики кипятком, закапав столешницу. – Если ради тебя врачи готовы были напрягаться, то и хорошо. Но не всем так везет, как тебе.

– Господи. Ты сама-то себя слышишь? Они же не ведут этот, как его… – Я точно знал, что хочу сказать, но не мог объяснить так, чтобы до Сюзанны дошло, и с силой прикусил губу изнутри. – Можно подумать, они тайком тебя оценивают и снижают баллы за выговор как у быдла или за то, что тебе под семьдесят, – мол, сколько очков набрал, на столько тебя и будут лечить. Это же чушь. Тебе придется поверить, что они выкладываются по полной.

Сюзанна приготовила поднос, после чего смахнула крошки в ладонь, стряхнула в ведро, молоко и масло сунула в холодильник и захлопнула дверцу – все это проворными скупыми движениями.

– Зак дался мне нелегко, – проговорила она спокойным голосом, в котором, однако, сквозило тщательно сдерживаемое раздражение. – Врач назначил процедуру – подробности я опущу, но в целом вариантов у него было несколько, и он выбрал тот, на который я категорически была не согласна. Я ему так и сказала. А он ответил: “Если будете со мной спорить, я получу судебное предписание, обращусь в полицию и вас приволокут сюда силой”.

– Да он пошутил, – на миг онемев от изумления, выдавил я.

– Нет, он говорил совершенно серьезно. Более того – подробно рассказал, что и с другими поступал так же, чтобы я поняла, что он не шутит.

– Господи боже… – произнес я. Интересно, что делал Том, когда с его женой разговаривали таким вот образом? Наверное, покорно кивал и размышлял, какую мерзотную коляску выбрать для прогулок с ребенком. – Ты написала на него жалобу?

Сюзанна обернулась с ножом для масла в руке и смерила меня недоуменным взглядом:

– Это еще зачем?

– Он не имел права так себя вести.

– Еще как имел. Беременные и пикнуть не смеют. По закону врач может сделать с тобой что ему заблагорассудится, хочешь ты того или нет. Неужели ты не знал?

– Теоретически, конечно, такое возможно, – возразил я, – но на практике вряд ли…

– Именно на практике. Мне ли не знать. Я там была.

Мне не хотелось с ней спорить, к тому же мы явно отклонились от темы, Хьюго-то вряд ли беременный.

– Твой врач был полный мудак. Мне жаль, что так получилось. И я понимаю, почему ты с такой настороженностью относишься к докторам. Но если тебе не повезло, это еще не значит…

– Твою ж мать! – перебила Сюзанна, швырнула нож в раковину, схватила поднос и вышла.

В другое время я отнесся бы к нашему разговору куда спокойнее. В конце концов, Сюзанна не сказать чтобы сильно переменилась: она всегда обожала распинаться о несправедливости, как реальной, так и воображаемой, я же в таких случаях лишь закатывал глаза, но никогда ей не возражал. Да и Леон всегда отличался перепадами настроения, мне же хватало ума не расстраиваться по этому поводу, я просто выходил из комнаты, оставлял его одного, чтобы не вгонял меня в тоску. Теперь же малейшие, заурядные их закидоны выбивали меня из колеи.

Я и рад был бы списать это на стресс от угасания Хьюго или на травму – черепно-мозговую, психологическую, какую угодно, после той ночи, – но, боюсь, причина гораздо прозаичнее и стыднее. Правда в том, что я завидовал Леону и Сюзанне. Чувство это оказалось настолько непривычным, что я не сразу его осознал, ведь всю жизнь я принимал как должное, что дело обстоит ровно наоборот. Я всегда был общительным, легко заводил знакомства – не хочу сказать, что я был харизматическим лидером, вовсе нет, но мне с легкостью удавалось влиться в самую крутую компанию, меня приглашали на все тусовки, меня уважали до такой степени, что я спокойно приводил с собой Дека, и его тоже принимали, несмотря на простецкий выговор, очки и совершенную неспособность к регби, – просто потому, что он мой друг. Над Леоном измывались все школьные годы; Сюзанна, конечно, не ходила в изгоях (она училась в соседней школе для девочек), но ни ее, ни ее подружек особо никуда не приглашали, поскольку все они были заучками типа Лизы Симпсон, продавали самодельные свечи, чтобы собрать деньги в пользу бездомных, Тибета и так далее, – в общем, если Сюзанну с Леоном и звали на какие-то крутые тусовки, то исключительно благодаря мне. И даже потом, когда мы выросли, Леон после первого же курса вылетел из колледжа и поскакал по миру – кажется, ездил сезонным рабочим в Австралию на сбор урожая, жил в сквоте в Вене, ни на одной работе и ни в одних отношениях не задерживался дольше пары лет, – Сюзанна же превратилась в домохозяйку и готовила детям пюре из зеленой фасоли, пока я строил блистательную карьеру и идеальную жизнь. Не то чтобы я смотрел на них свысока, такого за мной не водилось, я их любил и желал им всего самого лучшего, но в глубине души понимал, что если сравнивать их жизнь с моей, то моя круче.

И нате вам пожалуйста: теперь они поднимаются по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, жонглируют словами, ни на миг не теряя нить разговора, Леон травит байки о группах, о которых я разве что слышал, Сюзанна отряхнула пыль с диплома, поступила в престижную магистратуру по социальной политике и светится азартом, – и посмотрите на меня. Я функционировал более-менее нормально в своем новом миниатюрном упрощенном мирке, но прекрасно понимал, что на старой работе или в старой жизни не продержался бы и дня. Я им завидовал, постыдно и жгуче, потому что вся эта ситуация выбивалась из привычного порядка вещей. А потому и не мог смотреть на их бзики и слабости с прежним добрым снисходительным удивлением. Несколько месяцев назад в ответ на их выпады я лишь ухмыльнулся бы, покачал головой, теперь же стискивал зубы, чтобы не заорать от злости. И очень радовался, когда они уезжали и мы с Мелиссой и Хьюго возвращались в наше тихое сумеречное спокойствие шелестящих страниц, карточных игр и горячего какао на ночь, деликатных молчаливых согласий и договоров, в наш мир – я только теперь понимаю, какая это редкость, какая невыразимая драгоценность, – взаимной, строгой, нежной, заботливой доброты.

Леон был прав: Хьюго действительно слабел. Происходило это постепенно, незаметно, так что нам обычно удавалось убедить себя, что все по-старому. То вдруг у него подкосится нога, я или Мелисса подхватим его за локоть – осторожно, ковер! – но такое случалось чаще и чаще, и не всегда поблизости оказывался ковер, который можно было обвинить. Порой, подняв глаза от документов, он обводил комнату пустым, потерявшим сцепление с реальностью взглядом – что? который час? – и устремлял его на меня, совершенно не узнавая, так что меня подмывало попятиться прочь из кабинета, но, сделав над собой усилие, я говорил: “Дядя Хьюго, почти три часа, давай я сделаю чаю?” — после чего он моргал, взгляд понемногу прояснялся, и Хьюго отвечал с улыбкой: “Давай, по-моему, мы его честно заработали”. Бывали и редкие приступы граничившей с гневом раздражительности, практически на пустом месте: “Я прекрасно способен сам себя обслужить, не торопите меня!” Краешек губ чуть кривился в укоризненной ухмылке, которая никак не исчезала.

Однажды вечером Хьюго упал. Мы как раз затеяли ужин – собирались жарить эмпанады, у меня до сих пор во рту привкус жирной чоризо и лука. Мы поставили вальсы Шопена, Хьюго пошел наверх, в туалет, а мы с Мелиссой раскатывали тесто на столе и спорили о величине лепешек, как вдруг раздалось сбивчивое шарканье, пугающий глухой стук, грохот, словно что-то скатилось с лестницы, потом лязг – и все смолкло.

Мы вылетели из кухни, принялись звать Хьюго; я даже не успел сообразить, что это было. Хьюго полулежал на ступеньках, одной рукой вцепившись в перила, бледный, с безумным взглядом. Трость валялась внизу, было что-то жуткое в его позе – землетрясение, военное вторжение, все бегут…

Первой к нему подскочила Мелисса, опустилась на ступеньку, схватила его за руку, чтобы поддержать:

– Нет, лежите пока. Не двигайтесь. Что случилось?

Она говорила отрывисто и спокойно, как медсестра. Хьюго часто дышал через нос. Я поднялся к нему, попытался втиснуться рядом.

– Хьюго, что с тобой? Ты не…

Мелисса шикнула на меня и проговорила:

– Хьюго. Посмотрите на меня. Сделайте глубокий вдох и скажите мне, что с вами случилось.

– Ничего. Палка соскользнула. – Руки у него тряслись, очки съехали на кончик носа. – Идиотизм. Я-то думал, уже привык, научился с ней управляться, вот и расслабился…

– Вы ударились головой?

– Нет.

– Точно?

– Да. Все хорошо, правда…

– Чем вы ударились?

– Задницей, чем же еще. Пересчитал ступеньки – уж не помню, сколько именно. И локтем, вот он болит сильно… ох. – Хьюго шевельнул локтем и скривился от боли.

– Где еще болит?

– Да вроде больше нигде.

– Надо позвонить врачу, – наконец вмешался я, – или в “скорую”, мы…

– Погоди, – перебила Мелисса и буднично, проворно ощупала Хьюго: поверните голову, согните руку в локте, болит? а так? Лицо ее было сосредоточенным и отстраненным, как у чужой, пальцы оставляли на коричневых вельветовых брюках и растянутом свитере Хьюго мучные пятна, похожие на въевшуюся пыль.

На кухне по-прежнему играл Шопен, “Вальс-минутка”, лихорадочное буйство ускорявшихся и ускорявшихся трелей и рулад, дико хотелось его заткнуть. Дыхание Хьюго, частое и затрудненное, запускало в моем мозгу исступленную сирену тревоги. Мне стоило огромных усилий не двинуться с места.

– Ну вот, – Мелисса распрямилась, – я почти уверена, что никаких серьезных повреждений у вас нет. Локоть не сломан, в противном случае вы не смогли бы им двигать. Хотите, съездим в травмпункт? Или вызовем врача на дом, чтобы вас осмотрел?

– Нет, – ответил Хьюго, пытаясь сесть прямо. Я схватил его ладонь, куда больше моей, и только сейчас заметил, как он похудел, кожа да кости. – Цел, и ладно. Разве что потряхивает чуть-чуть. Но никаких докторов я сейчас уж точно видеть не хочу. Просто полежу.

– Лучше бы все-таки тебе показаться врачу, – сказал я, – на всякий случай…

Хьюго крепче сжал мою руку и произнес с раздражением, едва ли не со злостью:

– Я уже взрослый, Тоби. И если я не хочу ехать в больницу, то не поеду. А теперь помоги мне встать и дай палку.

Но он так дрожал, что какая уж там палка. Мы подставили плечи, помогли ему подняться и отвели в постель, вдалеке безумно кружил и повторялся Шопен, и наша осторожно ковылявшая троица смахивала на какое-то неуклюжее существо – ступенька! вот хорошо, еще ступенька! Наконец мы с Мелиссой уложили Хьюго, принесли чаю и решили, что на ужин разогреем банку куриной лапши и пожарим тосты. Эмпанад никому не хотелось.

– Он же все-таки не расшибся, – сказала мне на кухне Мелисса. – Может, и правда у него трость соскользнула.

Но это было не так, и мне не хотелось это обсуждать. Меня и самого трясло, сердце колотилось, тело отказывалось верить, что опасность миновала.

– Откуда ты знаешь, как проводить осмотр?

Мелисса помешала суп в кастрюле, слизнула с пальца каплю лапши, попробовала на вкус.

– Я когда-то окончила курсы первой помощи. Мать иногда падала.

– Господи. – Я обнял ее сзади, поцеловал в затылок.

Она взяла мою руку, на секунду прижала к губам, выпустила и потянулась к полке с приправами. Лицо ее все еще сохраняло то холодное, отстраненное выражение, а мне хотелось его стереть, затащить ее в постель, сорвать это выражение с нее вместе с одеждой, чтобы оно растаяло, как туман.

– Да ладно тебе. Не поверишь, как часто эти навыки меня выручали.

– И все-таки. – За эти годы я столько всего слышал о матери Мелиссы, что при встрече вряд ли удержался бы, чтобы не дать ей в глаз, но лишь сейчас заметил мрачную иронию: все Мелиссино детство поглотила забота о матери, наконец она от нее съехала, встретила парня, который позаботится о ней самой, и вдруг – опа! – ей снова нужно за кем-то ухаживать, и не за одним человеком, а за двумя. – Ты на такое не подписывалась.

Она обернулась ко мне с банкой приправ в руке:

– На какое такое?

– Ухаживать за Хьюго.

– Я всего лишь его осмотрела.

– Ты делаешь гораздо больше.

Мелисса пожала плечами:

– Подумаешь, пустяки. Нет, правда, мне совсем не трудно. Хьюго чудесный.

– Да. Но изначально мы планировали остаться тут на несколько дней. – К тому времени мы прожили в Доме с плющом уже три с лишним недели. Мелисса пару раз смоталась ко мне и к себе, захватила еще кое-какую одежду, но мы не обсуждали, когда вернемся домой. – Может, тебе лучше уехать.

Она прислонилась к столу, впилась в меня взглядом, позабыв о супе.

– Ты этого хочешь?

– Не в этом дело, – ответил я. – Я счастлив, что ты здесь. Но… – сказать ей это было все равно что принять на себя обязательство, к которому я не очень-то был готов, но что уж теперь, – я бы хотел остаться еще на чуть-чуть.

Мелисса просияла.

– Ох, как же я надеялась, что ты решишь остаться! Спрашивать не спрашивала, тем более что тебя всегда готовы подменить, но Хьюго с тобой хорошо. Для него это очень важно. Я очень рада, Тоби, и, разумеется, я тоже останусь. С удовольствием.

– Да, но сейчас одно, – возразил я, – а потом будет хуже. И я не хочу, чтобы тебе пришлось с этим возиться.

– Раз ты здесь, то и я здесь. Ой, – она повернулась к супу, который зловеще зашипел и вспенился, и убавила газ, – готово. Ты пожарил тосты?

– Речь не только о Хьюго, – выдавил я с невероятным трудом, слова давались мне с болью. – Тебе ведь последнее время приходится ухаживать и за мной.

Она с улыбкой оглянулась на меня:

– Мне нравится за тобой ухаживать.

– А мне не нравится, что ты вынуждена этим заниматься. Меня это бесит. Тебе и с матерью забот хватало.

– Это разные вещи, – неожиданно отрезала Мелисса, и в голосе ее впервые на моей памяти зазвенел металл. – Ты не сам себе это устроил. И Хьюго тоже. Это совсем другое.

– Но сводится-то к тому же. Тебе приходится заниматься тем же самым, а это неправильно. Нет, когда нам будет по восемьдесят, тогда конечно, но пока… ты должна ходить на танцы. Ездить на фестивали. Выбираться на пикники. Загорать у моря. В общем, делать все то, что мы с тобой… – Голос мой осекся. Я тысячу раз прокручивал в голове подобный разговор, но мне не хватало духу произнести это вслух, – оказалось, что и правда трудно. – Я тебе такой жизни не желаю.

– Ну, если бы я могла выбирать, я бы тоже тебе такого не пожелала, – буднично сказала Мелисса. – Но имеем что имеем.

– Поверь, я и сам себе такого не пожелал бы. Господи, да ничего хуже… – Дурацкий мой голос снова оборвался. – Но у меня выбора нет. А у тебя есть.

– Разумеется, есть. И я хочу остаться.

Я не привык видеть Мелиссу такой хладнокровной и невозмутимой – я ведь обнимал ее, когда она переживала из-за жалкого дурака Ниалла, который не давал ей проходу, когда она плакала из-за детей-беженцев в теленовостях или голодных щеночков на фейсбуке, так что ее поведение сбило меня с толку. Когда я представлял себе этот наш разговор, из нас двоих именно я держался спокойно и утешал ее.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива. А пока ты здесь, это вряд ли возможно. Пока ты… – тут мне пришлось набрать в грудь побольше воздуху, – пока ты со мной. Я же должен делать твою жизнь лучше. А не хуже. И раньше, кажется, мне это удавалось. Но теперь…

– Ты и правда делаешь мою жизнь лучше. Глупый. – Она погладила меня по щеке, задержала на ней теплую маленькую ладонь. – И здесь мне лучше. Я ведь не только из-за Хьюго радуюсь, что мы остаемся. Тут… – Она выдохнула, рассмеялась. – Тебе тут хорошо, Тоби. Ты поправляешься. Может, и сам этого не замечаешь, но я-то вижу. И это самое прекрасное, что могло со мной случиться.

В моей голове этот разговор неизменно заканчивался прощанием: она, как Орфей, в слезах возвращалась к свету, я же, оставшись один, растворялся в сгущавшемся мраке. Похоже, мне выпал иной расклад. От свершившейся перемены меня охватило странное чувство: от счастья закружилась голова, но одновременно с этим из меня словно выпустили весь воздух, и я отчаянно искал точку опоры. Я силился придумать, как объяснить Мелиссе ее ошибку.

– Нет, ты послушай, – я прижал ее ладонь к своей щеке, – не надо…

– Тш-ш. – Она привстала на цыпочки и крепко меня поцеловала, обняв за шею и прижав к себе. – Ну вот, – улыбнулась она, отстранившись. – А теперь нужно покормить Хьюго, иначе он в обморок упадет от голода, и тогда тебе точно будет о чем волноваться. Пожарь наконец тосты.

Наутро Хьюго оправился и казался бодрее прежнего; слонялся по гостиной, напевая себе под нос, искал какую-то книгу, которую вроде бы видел тут пару лет назад и которую ему втемяшилось перечитать. Я отправился вглубь сада – я уже привык прятаться там с сигаретой, чтобы мы все продолжали притворяться, будто бы я не курю, – и улегся под деревом в полосе тени. За ее пределами слепило солнце, рассыпало по траве свои золотые монеты, повсюду стрекотали кузнечики, чистотел кланялся ветерку.

Мне вдруг захотелось поболтать с Деком, а лучше с Шоном. Я не слышал их с тех самых пор, как они навещали меня в больнице, время от времени они присылали мне сообщения, и я даже раз-другой что-то отвечал, но и только. Я вдруг поймал себя на том, что скучаю по этим двоим раздолбаям. Докурив, я перевернулся на живот и достал телефон.

Шон ответил мгновенно.

– Алло! – выпалил он, чем немало меня озадачил.

– Здорово, чувак. Как оно?

– Не может быть, – протянул Шон, и по радостному облегчению в его голосе я догадался: когда на экране высветился мой номер, он перепугался до смерти – вдруг я хочу попрощаться или звонят мои родители с печальным известием, – и тут до меня дошло, что по отношению к Шону с Деком я вел себя по-свински. – Это ты? Что новенького?

– Да почти ничего. А у тебя?

– Дофига всего. Сто лет тебя не слышал, как жизнь?

– Да нормально. Я сейчас у дяди Хьюго. Он болен.

– Но ведь поправится?

– Вряд ли. У него рак мозга. Несколько месяцев протянет разве что.

– Блин. – Шон искренне огорчился, ему всегда очень нравился Хьюго. – Жалко. Как он?

– Держится, учитывая обстоятельства. Зато хоть дома. Слаб, понятно, но пока все не так уж страшно.

– Передай ему привет. Хьюго хороший. Он всегда был добр к нам.

– Заезжай в гости, – неожиданно для самого себя предложил я. – Он тебе обрадуется.

– Правда?

– Конечно. Приезжай.

– Обязательно. На выходных мы с Одри собираемся в Голуэй, но на неделе непременно выберусь. Дека можно захватить?

– Давай. Я ему позвоню. Как он там? Дженна еще его не прирезала?

– Хреново. – Шон глубоко вздохнул. – Месяца полтора назад, когда они только-только помирились, она заявила, что им нужно съехаться. Я говорил Деку, что это полный идиотизм, и он со мной соглашался, но потом Дженна закатила ему истерику, мол, ему от нее только секс нужен, ну и в конце концов он решил доказать обратное и поселиться с ней под одной крышей.

– Не может быть. Ну все, больше мы его никогда не увидим. Она его из дома не выпустит.

– Погоди. Дальше еще интереснее. Они вместе искали жилье, нашли симпатичную квартирку в Смитфилде, внесли залог и плату за первый месяц, в общей сложности несколько тысяч. Дек сообщил хозяевам старой квартиры, что съезжает. А через неделю…

– О нет.

– Именно. Она, видите ли, всего-навсего хотела наказать его за то, что он играл с ее чувствами, а жить с ним вместе не планировала, и вообще она от него уходит, пока-пока.

– Черт. И как он? – спросил я.

– Фигово, как же еще. Я пытался вытащить его попить пива, но он отказался, заявил, настроения нет. Позвони ему. Ради тебя он оторвет жопу от дивана.

Я позвонил Деку, однако он не взял трубку. Я наговорил сообщение: “Привет, придурок. Надеюсь, ты сейчас не занимаешься примирительным сексом. Я у дяди Хьюго. Шон собирается ко мне заехать на следующей неделе. Ты тоже давай. Перезвони мне”.

Сейчас мне хочется думать, что если бы все вышло иначе, мы с Мелиссой жили бы себе и жили у Хьюго – может, даже когда его не стало бы. Шон с Деком приехали бы к нам в гости (Хьюго моргнул и улыбнулся бы, боже мой, как же вы оба выросли, я-то помню вас лохматыми пацанами, которые спят и видят, как бы чего напроказничать, – впрочем, надеюсь, в этом вы не изменились…), мы бы устроили барбекю, валялись на траве и язвительно припоминали Деку, как в пятом классе Мэдди, подружка Сюзанны, весь вечер с ним заигрывала, а он даже этого не заметил. Спокойная уверенность, с которой Хьюго ждал неминуемой кончины, вселила бы в меня мужество, и я вдруг осознал бы, что случившееся со мной не просто не смертельно, но преодолимо, всего лишь песчинка в океане жизни. Мы бы с Леоном и Сюзанной поддержали друг друга в трудные времена – черный юмор, объятия, долгие пьяные ночные беседы по душам – и стали бы пусть угрюмее, но ближе друг другу, и наша прежняя детская дружба, пройдя через испытания, засияла бы как новенькая. Мелисса уговорила бы меня заняться физиотерапией. В конце концов я купил бы кольцо, опустился на одно колено прямо посреди дикой моркови, и мы с Мелиссой, взявшись за руки, побежали бы в дом сообщить Хьюго новость, зажечь звезду надежды в сгущавшемся мраке: жизнь продолжится, несмотря ни на что, и род не прервется. А потом я обратился бы в какое-нибудь агентство недвижимости, продал свою квартиру, даже не заглянув в нее напоследок, и перебрался в белый георгианский дом окнами на залив. Разумеется, все обернулось иначе, но порой, когда мне отчаянно нужна передышка, я представляю себе, что именно так бы и вышло.

Не прошло и месяца, как привычная наша жизнь закончилась. В пятницу утром я снова сидел в саду под деревом и курил. Начиналась осень, пожелтевшие листья облетали с берез и падали мне на колени, наливалась багрянцем бузина, мелкие птички порхали и расклевывали ее на пробу, ясное синее небо отдавало прохладой. Где-то вдалеке мирно жужжала газонокосилка.

Уловив краем глаза тень, я вскочил от испуга – в косых лучах солнца на меня по высокой траве, точно предвестник, медленно и неумолимо надвигалась кособокая расплывчатая громада. Я не сразу сообразил, что это Хьюго ковыляет, тяжело налегая на трость. Я поспешно затушил сигарету и присыпал землей.

– Можно с тобой посидеть? – запыхавшись, произнес он, подойдя ближе.

– Конечно, – ответил я. Сердце у меня колотилось, я не знал, что и думать. Хьюго никогда не выходил ко мне в сад и если бы застукал меня с сигаретой, нарушилось бы безмолвное соглашение, поддерживавшее наше хрупкое равновесие. – Садись.

Он неловко опустился на траву, прикусив губу и опираясь на палку, яростно тряхнул головой, когда я протянул руку, чтобы ему помочь, прислонился к высокому дубу и вытянул ноги.

– Дай сигарету, – сказал он.

Помявшись смущенно, я выудил пачку, дал ему сигарету и помог прикурить. Он глубоко затянулся, закрыл глаза.

– О-о-о, – наконец выдохнул он. – Господи, как же мне этого не хватало.

– Ты разве курил?

– Еще как. Причем крепкие, “Вудбайнс”, по пачке в день. Двадцать лет, как бросил – отчасти потому, что вас стали привозить на лето, не хотел подавать дурной пример, но в основном для здоровья. И, как выяснилось, совершенно зря. – Уголки губ его то ли кривились в горькой полуулыбке, то ли просто опустились из-за болезни. – И ведь мог все эти двадцать лет дымить в удовольствие, ничего бы не изменилось.

Хьюго нарушил еще одно соглашение: прежде мы никогда не упоминали о том, что он умирает. Я не знал, что сказать. Этот разговор мне не нравился, внушал непонятный страх. Я тоже закурил, мы сидели, глядя на кружившие в воздухе кленовые вертолетики.

– Сюзанна звонила, – наконец произнес Хьюго. – Этот ее швейцарский спец посмотрел мою историю болезни. И сказал, что мои врачи правы: сделать больше ничего нельзя.

– Черт. – Я поморщился. – Черт.

– Да.

– Мне очень жаль.

– А я ведь верил, что не стану надеяться попусту. – Хьюго смотрел не на меня, а на клубившийся в солнечных лучах дымок от своей сигареты. – Я и правда так думал.

Мне захотелось дать Сюзанне хорошего тумака. Стерва, эгоистка, вечно ей надо настоять на своем, доктора ей не угодили, не лечат, а только калечат, а Хьюго страдай из-за ее фанаберии, да тут и дурак догадался бы, что не стоит даже пытаться…

– Зря она полезла, – ответил я. – Совершенно зря. Только хуже сделала.

– Да нет, она права. В принципе. Этот ее врач сказал, что в семидесяти пяти процентах подобных случаев он, вопреки мнению здешних врачей, рекомендует операцию, – это, конечно, проблему полностью не решает, рано или поздно рак возвращается, но позволяет выиграть несколько лет жизни… Ну а я попал в двадцать пять процентов. Опухоль расположена в каком-то не том месте.

– Мне очень жаль, – повторил я.

– Знаю. – Он сделал последнюю глубокую затяжку, наклонился и затушил сигарету о землю. Густая прядь упала, обнажив выбритый висок, куда входили и выходили волны радиотерапии. На поношенной рубашке Хьюго мельтешила рябая тень листвы вперемешку с пятнами солнца. – Дай еще сигарету.

Я протянул ему сигарету.

– Надо было пробовать все подряд, – сказал он. – Спиды, ЛСД. Героин. Впрочем, в моей молодости ничего этого, похоже, и не было; несколько раз я курил гашиш, но так и не пристрастился… Как думаешь, Леон знает, где можно достать ЛСД?

– Вряд ли, – усомнился я. Мне совершенно не улыбалось нянчиться с Хьюго под кислотой. – У него в Дублине, наверное, и знакомых-то не осталось.

– Ну конечно. Да и не стал бы я пробовать. Не обращай внимания, Тоби. Я сам не знаю, что болтаю.

– Нам с Мелиссой хотелось бы остаться здесь, – сказал я. – Пока… пока от нас есть хоть какая-то польза. Само собой, если ты не против.

– И что мне прикажешь отвечать? – с неожиданной горечью проговорил Хьюго и запрокинул голову. – Я ведь прекрасно понимаю, что должен благодарить тебя на коленях, да, Тоби, на коленях, как представлю, что в противном случае мне пришлось бы провести остаток дней в какой-нибудь жуткой больнице, и, разумеется, я не против, мы оба это знаем, я благодарен тебе так, что не передать словами, но чертовски жаль, что у меня нет выбора. Я бы хотел предложить тебе остаться, потому что мне приятно, что вы оба у меня гостите, а не потому что я без вас как без рук. Мне бы хотелось, черт побери, – он повысил голос, с силой стукнул ладонью по корню дуба, – хоть что-то решать самому.

– Прости, пожалуйста, – помолчав, сказал я, – я не хотел… тебя вынуждать и как-то на тебя давить. Я лишь подумал…

– Верю. Я не об этом. Вообще. – Хьюго потер лицо. Силы оставили его так же внезапно, как появились, и он привалился к дубу. – Я чертовски устал быть заложником этой дряни. Зависеть от ее прихотей. Она ведь сжирает не только мой мозг, но и мою самостоятельность, заедает саму мою жизнь, и это раздражает. Мне бы хотелось…

Я ждал, что он скажет, но Хьюго так и не закончил фразу. Вздохнул, выпрямился и произнес официально и четко, глядя не на меня, а в сад:

– Я буду рад, если вы останетесь. И ты, и Мелисса. При условии, что оба пообещаете мне: если вдруг передумаете, то уедете. Когда захотите.

– Хорошо, – согласился я. – Договорились.

– Отлично. Спасибо. – Он вдавил окурок в голый клочок земли. – Я хотел попросить тебя об одолжении. Я хочу, чтобы меня кремировали, а прах развеяли здесь, в саду. Ты проследишь, чтобы так и сделали?

– Тебе надо… – Разговор мучил меня все больше, как выверенная пытка, с каждым моим вдохом становившаяся чуть сильнее. Мне пришла идиотская мысль притвориться, будто я услышал, как в доме зазвонил телефон, или просто прикинуться, что заснул на полуфразе, – что угодно, лишь бы это прекратилось. – Тебе надо составить завещание. Чтобы уж наверняка. И если кто-то захочет его оспорить, ну ты понимаешь, решит поступить как-то иначе…

– Завещание, – угрюмо усмехнулся Хьюго. – Конечно, надо бы, кто же спорит. Я себе каждый день говорю: “На этой неделе непременно нужно все решить, пусть Эд или Фил посоветуют мне хорошего нотариуса…” А потом смотрю в их лица и думаю: “Я не могу так с ними поступить, не сегодня, подожду, пока они успокоятся…” Оглянуться не успеешь, а уже неделя прошла. Похоже, та психологиня из больницы была права, а? Отрицание. Наверное, в глубине души я по-прежнему на что-то надеялся.

И тут я наконец вспомнил: надо же спросить у Хьюго, что будет с домом. Хорошо, что зашла речь о завещании.

– И насчет дома. Если ты намерен, ну, то есть, если ты хочешь, в общем, быть здесь, – я обвел рукой сад, – значит, дом должен остаться в семье. Так ведь?

Хьюго повернулся и бросил на меня долгий пристальный взгляд из-под кустистых бровей.

– Тебе бы этого хотелось? – спросил он.

– Конечно, – ответил я, – еще как.

– Гм. – Он вскинул брови. – Вот уж не знал, что ты так его любишь.

– Я и сам не знал. А может, и не люблю, разве скажешь. Но… сейчас. Когда я снова здесь. – Я понятия не имел, как объяснить Хьюго, что чувствовал. – Было бы жаль его лишиться.

Хьюго по-прежнему смотрел на меня, и мне вдруг стало неуютно.

– А Леон с Сюзанной? Что они думают?

– Они со мной согласны. Им бы тоже хотелось, чтобы дом… чтобы дом остался. Не пойми неправильно, никто из нас не стремится его захапать, дело вовсе не в этом… – По лицу Хьюго мелькнула тень, я понятия не имел, что у него на уме. – Это фамильный дом. И они боятся, что Фил решит, ну, в общем, продать его, – не потому, что ему плевать, но…

– Ладно. – Хьюго перебил мой лепет. – Разберусь.

– Спасибо. Спасибо тебе.

Он снял очки, вытер их краем рубашки. Глаза его смотрели на залитый солнцем сад, не мигая, точно Хьюго вдруг ослеп.

– Если не возражаешь, – проговорил он, – я бы хотел немного побыть один.

– А, да. Конечно.

На миг я замер в нерешительности – не разозлился ли Хьюго на меня? не обидел ли я его тем, что заговорил о его скорой смерти как о неотменимом факте? сумеет ли он потом подняться без моей помощи? – но он словно и не замечал меня, и в конце концов я сдался и вернулся в дом.

Хьюго просидел в саду час с лишним, неподвижно, точно статуя, так что у самых его ног в траве копошились птицы (я торчал на кухне, не спускал с него глаз, но к окну старался не подходить, чтобы он меня не заметил). Наконец он вернулся, бодрый и чуть отстраненный, ему не терпелось взяться за работу: он провел какую-то головоломную проверку ДНК и кое-что раскопал по миссис Возняк, нашел каких-то ее родственников в Типперэри, не то двоюродных, не то троюродных, накануне он мне объяснял, но мне в одно ухо влетело, в другое вылетело. О разговоре в саду мы не упоминали, и у меня сердце екало при мысли, что Хьюго, возможно, обо всем позабыл.

Однако наутро он весело объявил, что сегодня к нам приедут Леон и Сюзанна со всем семейством.

– Давайте испечем яблочный пирог с грецкими орехами. Дети его не очень-то жалуют, зато я люблю, а должны же в моем положении быть какие-то преимущества. К тому же, – он улыбнулся мне, – яблочный пирог с грецкими орехами испечь куда проще, чем раздобыть ЛСД.

Итак: суббота, чаепитие с пирогом в гостиной. По дому витает теплый запах яблок с корицей, на улице почти осенняя хмарь. Том с серьезным видом рассказывает, что ему наконец-таки удалось достучаться до самого равнодушного из пятиклассников, у которых он ведет историю, каким-то немыслимым образом, с помощью “Игры престолов”; кажется, он счастлив. Сюзанна с Мелиссой обсуждают новую группу, которая нравится обеим, Леон кривится и предлагает составить им список с нормальной музыкой, Хьюго подшучивает над нами из-за того, что нам не нравится “Битлз”. Словом, на первый взгляд уютное семейное сборище, но все мы прекрасно знали, что это событие из ряда вон, все чего-то ждали, гадали, вопросительно переглядывались тайком. Я старался не обращать внимания. Меня до сих пор мучило, что я, сам того не осознавая, в разговоре с Хьюго облажался по-крупному и теперь все пойдет наперекосяк.

Масла в огонь подливали и дети Сюзанны. Их усидчивости хватило ровно на кусок пирога, и когда Том с Леоном убирали тарелки, Зак уже осой носился по гостиной, пинал мебель, швырялся рваной бумагой и, пробегая мимо, каждый раз задевал мой локоть.

– Дедушка Хьюго! – нудил Зак, повиснув на локтях на спинке его кресла и раскачиваясь, как шимпанзе. – Можно я возьму “Лего”?

– Зак! – рявкнула с дивана Сюзанна, они с Мелиссой смотрели на телефоне видео их новой любимой группы. – Слезь со стула.

Зак сердито крякнул, притворяясь, будто его сейчас стошнит, и с отвращением повалился на ковер, едва не придавив лежавшую на животе Салли, которая возила по ковру машинку и что-то бормотала себе под нос.

– Дедушка Хьюго, – крикнул он с пола, – можно…

Хьюго с трудом наклонился, погладил Зака по голове.

– Позже. Мне нужно поговорить с твоими родителями и всеми остальными. А вы с Салли идите играть на улицу.

– Но…

Тут Хьюго поманил к себе Зака, тот приподнялся, и Хьюго прошептал что-то ему на ухо. Зак расплылся в улыбке.

– Здорово! – сказал он. – Пошли, Сал, – и бросился в сад.

Салли побежала следом.

– Что ты ему сказал? – с легким подозрением поинтересовалась Сюзанна.

– Что в саду спрятан клад, и если они сумеют его отыскать, могут оставить себе. Кстати, не так уж и наврал, за все эти годы там потеряли уйму самых разных вещей. Им будет чем заняться. – Хьюго осторожно опустился обратно в кресло. – Мне нужно с вами поговорить. Сюзанна, будь добра, позови Леона и Тома.

Сюзанна бросила на меня пристальный взгляд, который я не смог прочитать, и вышла. Мы уселись тихонько, как послушные школяры, – я с Мелиссой на одном диване, Леон с Сюзанной на другом, Том в кресле напротив Хьюго, уперев ладони в колени, смотрел встревоженно, как сенбернар. Сквозь открытую дверь кухни из сада доносился голос Зака, выкрикивавшего команды, и тянуло прохладой.

– Тоби сказал мне, – начал Хьюго, – что необходимо внести ясность: кому перейдет дом, когда меня не станет.

– Ой, я, наверное… – Мелисса вскочила. – Пойду присмотрю за Салли и Заком.

– Нет, – сказал Хьюго, коснувшись ее руки. – Останься, дорогая. Ты тоже нужна. Тебя это ведь тоже касается. – И добавил, улыбнувшись криво: – Нравится тебе это или нет.

Мелисса замялась, но Хьюго уже ободряюще улыбнулся ей, кивнул, и она села обратно.

– Вот и хорошо. Тоби сказал мне, что и он, и вы двое – я имею в виду Леона с Сюзанной – считаете, что дом должен остаться в семье. Это так?

Оба выпрямились.

– Так, – ответила Сюзанна.

– Определенно, – согласился Леон.

– И вы опасаетесь, что если дом отойдет Филу с Луизой, то они его продадут.

– Непременно, – заверила Сюзанна. – Чтобы, как они говорят, обеспечить детям лучшее будущее.

Хьюго изогнул бровь:

– Разве ты не хочешь для них лучшего будущего?

– Хочу. Но мы и так не бедствуем. И без этих денег по миру не пойдем. Я не собираюсь возить детей на модные курорты, оплачивать им занятия парусным спортом и покупать огромный дом с кинозалом. Им вся эта фигня ни к чему. Но родители меня не слушают.

Хьюго перевел взгляд на Тома, тот кивнул.

– А твои родители что думают? – спросил Хьюго у Леона.

Леон пожал плечами:

– Отец не очень-то хочет продавать дом. Но ты же его знаешь. Если Фил на него нажмет…

– В конце концов Оливер сдастся, да, – согласился Хьюго. – А твои, Тоби?

– Понятия не имею, – ответил я. Вся эта сцена выглядела фальшивой, точно отрепетированный фрагмент сериала: весь клан собрался в гостиной, чтобы выслушать волю умирающего патриарха. – Отец, конечно, любит этот дом, но… Мы с ним это не обсуждали.

– Эд романтик, – произнес Хьюго. – В глубине души. – Он поменял положение ног, слабую осторожно переместил рукой. – Я хочу знать вот что: если дом останется в семье, что вы будете с ним делать? Кто-нибудь из вас планирует здесь жить?

Мы переглянулись. Я вдруг представил с тревогой, как через сорок лет ковыляю по Дому с плющом в вельветовых брюках с пузырями на коленях и в руках у меня чашка лапсанг сушонга.

– Ну, я пока в Берлине, – подал голос Леон, – не поручусь, что это навсегда, но…

– Может, мы тут поселимся, – перебила Сюзанна, обменявшись взглядами с Томом. – Нам нужно будет это обсудить.

– Тогда вам придется заплатить налог на наследство, а он нынче немаленький, – заметил Хьюго. – Осилите?

С каждой минутой происходящее казалось мне все более сюрреалистичным: Хьюго, сидя в кресле, деловито рассуждает о том, что будет через несколько месяцев, когда его не станет, а мы внимаем ему, словно так и надо, – воздух сгустился, стал кислым, как в подземелье. Хотелось уйти.

– Если мы продадим свой дом, точно хватит, – сказала Сюзанна.

Хьюго хмыкнул.

– Не очень-то это справедливо по отношению к мальчикам. Мне больше нечего им оставить – во всяком случае, столь же ценного, как дом.

– Я не возражаю. – Леон с невозмутимым видом развалился на диване, однако пальцы его выбивали на ляжке барабанную дробь; разговор этот нравился ему не больше, чем мне. – Сью когда-нибудь выплатит мне мою долю. Если вдруг выиграет в лотерею. Или не выплатит. Без разницы.

– Тоби?

– Не знаю, что и сказать, – признался я. В голове моей царила такая сумятица, что я завис, как старый компьютер, в котором одновременно открыли слишком много программ. – Как-то не задумывался.

– Мы могли бы… – начал было Том, и на миг мне вдруг дико захотелось врезать ему по морде: с какой стати он лезет в чужие дела? – Разумеется, только если парни согласятся. Дом можно оформить на троих, а мы будем здесь жить и постепенно выплатим ребятам две их трети.

– Если, конечно, надумаем здесь поселиться, – поправила Сюзанна, метнув на него предостерегающий взгляд. – Я пока ничего не решила.

– Ну да. Если решим. Безусловно, сперва нужно будет уладить…

Вдруг в саду заорал Зак. Они с Салли и до этого кричали не умолкая, но это было что-то другое – хриплый вопль ужаса.

Не успел я сообразить, что слышу, как Сюзанна выскочила из гостиной. Том побежал за ней.

– Что за хрень? – произнес Леон, и мы с ним и с Мелиссой тоже отправились в сад.

Салли и Зак стояли как вкопанные в глубине сада, вытянув в ужасе руки, и орали, причем уже оба, нечеловечески-пронзительный визг Салли перекрывал глухой вой Зака. Стук моих шагов, шум моего дыхания. С дерева хлынула волна птиц. В сочной зеленой траве перед Заком и Салли лежал буро-желтый предмет, в котором я безошибочно опознал человеческий череп, хотя черепов прежде не видел.

В моей памяти мир остановился. Все зависло неподвижно и невесомо над медленно поворачивавшейся Землей, погрузившись в глубокую тишину, которая длилась и длилась, так что я успел рассмотреть всю сцену в мельчайших деталях: застывший взмах золотисто-рыжих волос Сюзанны на фоне серого неба, широко раскрытый рот Зака, замершего в полунаклоне Леона. Как ни странно, больше всего это напомнило мне тот миг, когда я включил свет в гостиной и двое грабителей обернулись и уставились на меня. Моргни, покосись в сторону – и все уже другое: деревья, садовая ограда и сами люди снова похожи на себя, но сделаны из какой-то новой, чуждой материи; мир выглядел прежним, однако мне казалось, что я очутился совершенно в ином месте.

5

Сюзанна подхватила Салли, усадила к себе на бедро, одновременно взяла Зака за руку и потащила обоих к дому, втолковывая им по пути какую-то утешительную ерунду. Салли по-прежнему орала, но как-то прерывисто, поскольку она подскакивала с каждым шагом Сюзанны; Зак вопил как сумасшедший, пытаясь вырваться из материнской руки и вернуться к нам. Наконец за ними захлопнулась кухонная дверь, и на сад, точно вулканический пепел, опустилась мертвая тишина.

Череп лежал на боку в траве между кустиком ромашки и тенью вяза. Из одной глазницы торчал комок земли с бледными вьющимися корешками, перекошенные челюсти застыли в невозможном крике. На макушке виднелись спутанные бурые клочки – не то волосы, не то мох.

Мы вчетвером полукругом стояли над ним, словно собрались на обряд инициации и ждали сигнала. Утренний дождь прибил к земле высокую траву.

– Похоже, человеческий, – заметил я.

– Наверняка искусственный, – возразил Том. – Остался с Хэллоуина…

– По-моему, настоящий, – сказала Мелисса. Я обнял ее за плечи. Она рассеянно взяла меня за руку, все ее внимание было приковано к находке.

– Наши соседи в прошлом году на Хэллоуин ставили в саду скелет, – не сдавался Том. – Выглядел очень натурально.

– Этот явно настоящий.

Никто из нас не подошел ближе.

– Откуда здесь может взяться искусственный череп? – удивился я.

– Подростки дурачились, – предположил Том. – Перебросили через ограду или из окна выкинули. Вот откуда настоящему черепу здесь взяться?

– Может, он старый, – сказала Мелисса. – И ему сотни лет, если не тысячи. А Зак и Салли его выкопали. Ну или какая-нибудь лисица.

– Да наверняка фальшивка, – напряженным высоким голосом произнес Леон, череп его явно напугал. – И ничего смешного. Так можно человека до сердечного приступа довести. Выкиньте его в помойку, пока Хьюго не увидел. В сарае есть лопата, не трогайте руками.

Том проворно сделал три шага, опустился на одно колено, наклонился над черепом, но тут же выпрямился:

– Настоящий!

– Ну конечно! – Леон тряхнул головой. – Еще не хватало, быть такого не может…

– Сам посмотри.

Леон не шелохнулся. Том отступил на шаг, вытер ладони о брюки, будто трогал череп.

От пробежки у меня что-то пульсировало в голове, и с каждым ударом острого молоточка сад все больше расплывался перед глазами. Мне вдруг подумалось, что разумнее всего замереть и ждать, пока силы небесные не сунут череп обратно в какой-нибудь кипящий адский котел, из которого он выпал к нашим ногам, а если кто-то из нас пошевелится, вздохнет, то об этом можно будет забыть навсегда, и потянется череда ужасающих событий, которые уже не остановить.

– Дайте-ка посмотреть, – раздался позади нас тихий голос Хьюго, и мы вздрогнули от неожиданности.

Он протиснулся между нами, ритмично втыкая палку в траву, и нагнулся над черепом.

– Да, Зак был прав, – сказал он.

– Что будем делать? – спросил я. Мне вдруг показалось, что только Хьюго может нас спасти и никто, кроме него, в целом мире не знает, как сделать так, чтобы все стало как прежде, чтобы мы вернулись в дом и продолжили разговор.

Хьюго оглянулся на меня через плечо, костяшкой пальца поправил очки.

– Вызовем полицию, что же еще, – спокойно ответил он. – Я сейчас позвоню. Мне лишь хотелось увидеть собственными глазами.

– Но… – Леон осекся.

Хьюго бросил на него короткий пустой взгляд и снова уставился на череп.

Я ждал детективов, но приехали обычные полицейские в форме, два высоких парня с крепкими шеями и невыразительными лицами, примерно моего возраста, похожие, как братья, в желтых светоотражающих жилетах, оба с мидлендским акцентом и такие педантично-вежливые, что становилось ясно: их вежливость – простая формальность. Прибыли они быстро, но было видно, что наша находка не очень-то их заинтересовала.[11]

– Может, череп какого-нибудь животного, – предположил тот, что повыше, шагая за мной и Мелиссой по коридору. – Или старые останки. Типа, как археологи ищут.

– Но правильно сделали, что позвонили, – заметил второй. – Всегда лучше перестраховаться.

Хьюго, Леон и Том по-прежнему были в саду, но к черепу не приближались. Высокий полицейский кивнул им, сказал: “Сейчас посмотрим”, они с напарником опустились на корточки над черепом, брюки обтянули их толстые ляжки. Я заметил, что копы переглянулись.

Высокий достал из кармана ручку, сунул в пустую глазницу, осторожно наклонил череп сперва в одну сторону, потом в другую, чтобы хорошенько рассмотреть. Потом ручкой же вытащил из челюсти траву, нагнулся и принялся разглядывать зубы. Леон ожесточенно грыз ноготь большого пальца.

Наконец коп поднял голову, взгляд его казался безразличнее прежнего.

– Где это нашли? – спросил он.

– Его нашел мой внучатый племянник, – ответил Хьюго, державшийся спокойнее всех; Мелисса крепко обхватила себя руками, Леона едва не трясло от напряжения, и даже Том ошеломленно побледнел, волосы у него стояли дыбом, словно он то и дело запускал в них руки. – Говорит, в дупле. Я так понимаю, в этом, но наверняка не скажу.

Все уставились на вяз. Это было едва ли не самое высокое дерево в саду и самое лучшее для лазанья: огромный корявый серо-бурый ствол, футов пяти в ширину, с шершавыми наплывами, за которые так удобно цепляться руками и опираться ногами, чтобы забраться футов на семь-восемь вверх, где растут толстые ветки с широкими зелеными листьями; именно с него я в детстве соскочил и сломал ногу. Я вдруг подумал с содроганием, что, возможно, череп все эти годы лежал в дупле, в считаных дюймах от нас, а мы и не знали.

Высокий коп оглянулся на своего напарника, тот выпрямился и с неожиданным проворством полез на дерево. Обхватил ногами ствол, одной рукой взялся за ветку, другой достал из кармана тонкую ручку-фонарик и посветил в трещину в стволе, поводил лучом туда-сюда, вглядываясь, и раскрыл рот от удивления. Наконец соскочил на землю, крякнул и кивнул высокому напарнику.

– Где ваш внучатый племянник? – спросил высокий.

– В доме, – ответил Хьюго, – с сестрой и матерью. Они с сестрой вместе это нашли.

– Ясно, – сказал второй коп и спрятал ручку. Обращенное к небу лицо его казалось отстраненным, и я вдруг с удивлением понял, что полицейский очень доволен. – Нужно с ним переговорить. Пожалуйста, идите все за мной. – И напарнику: – Вызови детективов и криминалистов.

Тот кивнул. Мы вернулись в дом, я оглянулся напоследок – на копа, что стоял, покачиваясь и расставив ноги, и спокойно разговаривал по телефону; на широкий великолепный вяз в буйстве летней зелени, на маленький коричневый предмет, почти незаметный среди маргариток и высокой травы.

Сюзанна сидела на диване в обнимку с детьми. Она была еще бледнее обычного, но сохранила невозмутимость, да и дети перестали орать. Оба уставились на копа одинаковыми тусклыми глазами.

– Извините за беспокойство, – сказал полицейский. – Но я бы хотел поговорить с молодым человеком, если, конечно, он в состоянии.

– В состоянии, – ответила Сюзанна. – Правда, Зак?

– Ну конечно, – добродушно проговорил коп. – Вон какой большой мальчик. Как тебя зовут, сынок?

Зак вывернулся из-под маминой руки и с опаской глянул на полицейского.

– Зак.

– А лет тебе сколько?

– Шесть.

Коп достал блокнот и неловко присел на корточки возле журнального столика, поближе к Заку.

– Ты молодец, что нашел эту штукенцию. И как же такой малец залез на такое высокое дерево?

Зак закатил глаза, хоть и не слишком демонстративно.

– Расскажи мне, что случилось.

Но Зак решил, что этот дядька ему не нравится, и молча ковырнул носком ковер, так что вздыбилась складка.

– Что вы делали, как только вышли в сад? Сразу побежали к дереву? Или занимались чем-то другим?

Зак пожал плечами.

– Вы играли, да? Ты был Тарзаном?

Зак уже вполне красноречиво закатил глаза.

– Расскажи дяде полицейскому, что случилось, – спокойно проговорила Сюзанна.

Зак прочертил носком линию на ковре и уставился на нее.

– Зак, – сказал Том.

– Ничего страшного, – весело произнес коп, хотя вид у него был не очень-то довольный. – Скоро приедут детективы, так что, если хочешь, можешь пообщаться с ними. – При слове “детективы” присутствующие встрепенулись; кто-то ахнул, но кто именно, я не разобрал. – А вы, юная леди? Расскажете мне, что случилось?

Зак злобно зыркнул на Салли. У нее задрожал подбородок, и она уткнулась лицом в живот Сюзанне.

– Ладно, – полицейский счел, что расспрашивать дальше бессмысленно, и выпрямился, – мы еще к этому вернемся, дети переволновались, да и кто бы на их месте не испугался. Из сада они прибежали к вам, миссис…

– Хеннесси. Сюзанна Хеннесси. – Одну ладонь Сюзанна положила Салли на спину, а другую Заку на плечо и стиснула так, что он поежился. – Мы были в доме. Услышали, как они кричат, и побежали в сад.

– Та штука лежала на том же месте, где и сейчас? На траве под деревом?

– Да.

– Кто-нибудь к ней прикасался? Кроме вашего сына?

– Сал, ты не трогала череп? – мягко спросила Сюзанна.

Салли, все так же уткнувшись матери в живот, помотала головой.

– А остальные?

Мы дружно покачали головой.

Коп сделал пометку в блокноте.

– Это ваш дом?

– Мой, – ответил Хьюго, медленно и осторожно обошел вокруг нас и опустился в кресло. – Это моя племянница и два племянника, Том – муж моей племянницы, Мелисса – девушка Тоби. Они сейчас гостят у меня, но обычно я живу тут один.

– Как вас зовут, сэр?

– Хьюго Хеннесси.

– Давно вы здесь живете?

– Почти всю жизнь, разве что время от времени уезжал ненадолго. Дом принадлежал моим родителям, а до того – их родителям.

– И с какого года ваша семья им владеет?

Хьюго задумался, рассеянно потер выбритое для радиотерапии место.

– Кажется, с девятьсот двадцать пятого. Или двадцать шестого.

– Угу… – Коп пробежал глазами свои записи. – Вы случайно не знаете, сколько лет дереву? Это вы его посадили?

– Нет, что вы. Оно было старым уже в моем детстве. Вязы же сотни лет живут.

– У вас нет никаких предположений, чей это может быть череп?

Хьюго покачал головой:

– Понятия не имею.

Полицейский обвел нас взглядом.

– А у остальных соображений нет?

Соображений не было ни у кого.

– Ну что ж… – Он закрыл блокнот и убрал в карман. – Должен вас предупредить, что нам придется побыть тут еще какое-то время.

– Сколько именно? – уточнила Сюзанна.

– Пока не могу сказать. Мы вам сообщим. И постараемся лишний раз вас не беспокоить. Есть ли другие выходы в сад, не через дом? Чтобы мы не шастали мимо вас туда-сюда?

– В садовой ограде есть калитка, – сказал Хьюго, – она ведет в переулок. Вот только не знаю, где ключ…

– В шкафчике на кухне, – сказал Леон. – Я его видел на той неделе, сейчас принесу… – И он тенью выскользнул из гостиной.

– Отлично. – Коп оглядел комнату, остановил взгляд на Томе. – Мистер…

– Фаррелл. Томас Фаррелл.

– Мистер Фаррелл, будьте добры, составьте список с фамилиями и телефонами всех присутствующих. Еще нам нужен список всех, кого вспомните, кто когда-либо жил в этом доме, с указанием дат, не обязательно точных, например: “Бабушка Хеннесси жила тут, допустим, с тыща девятьсот пятидесятого, скончалась в двухтысячном”, примерно так. Справитесь?

– Конечно, – не раздумывая, ответил Том, и меня вдруг охватила ярость: ну да, Хьюго нездоров, Леон выглядит так, словно сбежал из панк-группы, которая подражает Sex Pistols, Сюзанна обвешана детьми, но я-то здесь, и я, в отличие от Тома, член семьи, какого черта коп меня обошел?

Вернулся Леон с ключом.

– Вот, – он протянул ключ полицейскому, – уж не знаю, получится ли открыть им калитку, ею никто не пользуется, может, она совсем…

– Большое спасибо. – Коп сунул ключ в карман. – Попрошу всех некоторое время оставаться здесь. То есть на кухню или в туалет выходить можно, а в сад пока нет. Приедут детективы, расскажут вам подробнее. Дождетесь их? Никому не надо никуда уезжать, ни у кого нет никаких дел или встреч?

Уезжать не надо было никому.

– Вот и отлично, – резюмировал коп. – Спасибо за понимание.

Он вышел, слегка хлопнув дверью, и с топотом спустился по лестнице на кухню.

– Какой-то он… – начал Хьюго. – Правда же? Неуклюжий, неопытный, слов не подберу. Я думал, он будет… пообтесаннее, что ли. Наверное, я начитался детективов. Мне кажется, он понятия не имеет, что делать.

– Весь сад обтянули лентами, – подал голос Леон. – Этими, сине-белыми. С надписью “МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ, НЕ ВХОДИТЬ”.

Никто ничего не ответил. Мелисса опустилась на диван, взяла со столика колоду карт.

– Похоже, мы тут надолго, – сказала она. – Сыграем в “пьяницу”?

Детективы ехали целую вечность. Я принес из кабинета Хьюго бумагу, ручку, и Том составил список – Сью, напомни еще раз, когда умер твой дедушка? Хьюго, в каком году ты вернулся к родителям? Как думаете, ребята, указывать летние каникулы, когда вы здесь гостили? И так далее и тому подобное – вылитый подхалим, который выслуживается перед учителем. Мы с Мелиссой и Хьюго играли в “пьяницу”, но дело не шло, время от времени к нам присоединялся Леон, но, едва высидев кон, бросался к окну, точно его тянуло туда магнитом, прижимался к стене и тайком выглядывал на улицу, как частный сыщик, который следит за кем-то из-за угла. Сюзанна играла с Салли в какую-то игру на телефоне, до нас доносился тихий писк, электронная музыка и отрывистый смех, как в мультиках, и все это ни на миг не умолкало. Зак от перевозбуждения как с цепи сорвался: носился кругами по комнате и издавал всякие мерзкие звуки – цокал, тикал, хлюпал, – чем ужасно меня раздражал. Так и подмывало подставить ему ножку, чтобы он споткнулся и упал.

О черепе почему-то никто словом не обмолвился. Мне хотелось задать тысячу разных вопросов, обсудить случившееся с разных сторон, но как-то не получалось сформулировать, и чем дольше я молчал, тем труднее было решиться заговорить и тем фантасмагоричнее казалась ситуация в целом, как будто мы торчали в этой комнате всю жизнь и не выйдем из нее никогда.

– Твоя очередь, Тоби, сдавай, – сказал Леон.

В дверь позвонили. Мы застыли, переглянулись, но ничего осмысленного сделать не успели: в прихожей раздался стук шагов и кто-то открыл входную дверь. До нас донеслись мужские голоса, короткие бесстрастные замечания, треск рации, потом в коридоре снова послышался топот и хлопнула дверь кухни.

– Есть хочу, – заявила Салли – негромко, но минимум в пятый раз.

– Ты только что съела кусок торта, – не глядя на нее, ответила Сюзанна. В саду раздавались отрывистые крики, но слов было не разобрать.

– Но я есть хочу.

– Ну хорошо. – Сюзанна порылась в сумке, вытащила оранжевый пластиковый пакетик с крышечкой. – На.

– Я тоже хочу! – Зак, который до этой минуты лежал на полу, барабанил ногами по каминной решетке и шлепал губами, подражая битбоксерам, тут же вскочил.

– Ты же их терпеть не можешь.

– Дай!

– Ты точно это будешь?

– Может, студенты-медики? – вдруг оживился Том, торчавший возле двери с листочками в руках, дожидаясь звездного часа, когда можно будет сдать работу учителю.

– Ты о чем? – Леон злобно покосился на Тома. Леон сидел в кресле, перекинув ноги через подлокотник, и нервно дергал ступней; я старался не смотреть в его сторону.

– Ну, – Том махнул листками в сторону сада, – это. В том высоком доме живет масса студентов, так? У медиков извращенное чувство юмора. Вдруг кто-то из них спер череп, чтобы попугать товарищей, а потом, не придумав ничего лучше, швырнул в дупло, чтобы от него избавиться? – Том с победоносным видом обвел нас взглядом.

– Чтобы попасть черепом в дупло шириной всего в пару футов, не зацепив при этом ветки и листья, нужно хорошенько прицелиться, – отрезал Леон. – Студент-медик, который к тому же звезда баскетбола. Ну-ну.

– Может, они вовсе и не целились в дерево. Просто хотели зашвырнуть череп в сад, ну, попугать народ, и промахнулись.

– Так промахнулись, что череп не зацепил ни ветки, ни листка и угодил прямиком в дыру. Это как же надо…

– Не хочу, – перебила Салли, вытянув руку с пакетиком, казалось, она вот-вот расплачется.

– Ты же это любишь, – удивилась Сюзанна. – Пей давай.

– Там хлюпки.

– Какие еще хлюпки?

– Такие.

– Нету там никаких хлюпков. Там морковь, яблоко и что-то еще, кажется, пастернак.

– Я не хочу. Там хлюпки.

– Ну хорошо. – Сюзанна забрала у нее пакетик. – Я тебе другой принесу. – И она пошла на кухню.

– Я же просто предположил, – сказал Том. – Не факт, что с этим черепом дело нечисто. Возможно, его сюда…

– …уронил гиппогриф, – перебил Леон. – По пути в Запретный лес.

– Вот это был бы номер, – ответил Том, надеясь перевести все в шутку. – Запретный лес у вас в саду.

Но никто не рассмеялся.

Голова все еще гудела, не сильно, но боль не утихала ни на минуту, перед глазами плыло, я не видел, какие карты держу в руке, семерки и девятки, восьмерки и десятки выглядели одинаково.

– О-о-о, – Мелисса выложила карты веером на столе, – пьяница. – Улыбнулась мне и еле заметно кивнула. Я попытался выдавить ответную улыбку.

Вернулась Сюзанна с оранжевым пакетиком – по-моему, точно таким же, как раньше.

– Держи, – сказала она, – этот без хлюпков.

Салли схватила пакетик, уселась в уголке дивана и жадно присосалась к горлышку.

– В саду не протолкнуться, – негромко сообщила Сюзанна и оглянулась на детей – не слушают ли. – Какие-то люди в комбинезонах, капюшонах и масках, точно в фантастических фильмах, где из лаборатории вырвался вирус. Что-то фотографируют. Устанавливают какую-то брезентовую штуку типа шатра. Всю землю пленкой застелили. Там, у грядок с клубникой.

– Ничего себе. – Леон отшвырнул карты, вскочил с кресла и принялся выписывать круги по комнате. – Вот это да. А нам что делать? Торчать здесь, пока они не закончат заниматься этой своей херней?

Том скорчил испуганную гримасу и указал подбородком на Зака и Салли.

– Да иди ты на хер, – сказал Леон.

– Придержи язык, – отрезала Сюзанна. – И расслабься уже. Это не конец света.

– Сама расслабься. И не указывай мне, что делать. Нечего пороть чушь…

– Выйди покури.

– Не могу! Там копы…

– Фу! – Зак сунул Сюзанне в руку свой оранжевый пакетик.

– Только не говори мне, что в твоем тоже хлюпки.

– Хлюпков не бывает. Это просто гадость.

– Я же спрашивала: ты точно это будешь? И ты сказал…

– Если я это съем, меня стошнит.

– Да что ж такое…

Тут в дверь постучали и в гостиную заглянул мужчина.

– Добрый день, – произнес он. – Я Майк Рафферти. Детектив Майк Рафферти. Прошу прощения за неудобства.

Каждый из нас пробормотал в ответ какую-то вежливую бессмыслицу. Леон перестал мерить комнату шагами, рука Мелиссы, державшая карты веером, застыла в воздухе.

– И спасибо вам за понимание, – продолжал Рафферти. – Я догадываюсь, что вы наверняка думали провести субботу как-то иначе. Мы постараемся убраться как можно скорее.

Судя по виду, ему было немного за сорок, высокий, шести футов с небольшим, поджарый, явно проворный и сильный, казалось, у него черный пояс по каким-то диковинным боевым искусствам, о которых такие простаки, как мы, даже не слышали. Жесткие черные волосы, длинное худое скуластое лицо с глубокими носогубными складками, сдержанно-элегантный серый костюм.

– Я должен задать вам несколько вопросов. Не возражаете? Я понимаю, все переволновались, так что, может, вы предпочли бы отложить нашу беседу на потом?

Но переносить разговор ни у кого желания не возникло. Леон прислонился к подоконнику, сунул руки в карманы, Сюзанна снова уселась на диван, обняла Салли и что-то прошептала ей на ухо. Мелисса собрала карты в кучку.

– Вот и отлично, – сказал Рафферти. – Вы нам очень поможете. Вы не против, если я сяду здесь? – Он развернул кресло Леона, чтобы видеть нас всех, и сел.

В его присутствии мне сделалось не по себе. И пусть внешне он ничуть не походил на Мартина с Аляповатым Костюмом, тем не менее было в нем что-то такое – то ли скупость движений, то ли беззаботный дружеский тон, не допускавший возражений и совершенно непроницаемый, – отчего на меня вдруг нахлынули воспоминания: отравляющий больничный воздух, проникавший во все поры, моя голова, окутанная болью и густым, как строительная пыль, туманом, выжидательно обращенные ко мне любезные пустые взгляды. У меня тряслись руки. Я зажал их между коленями.

– Как вы, должно быть, уже догадались, – начал Рафферти, – череп, найденный в вашем саду, человеческий. Пока нам больше ничего не известно. Его нашли эти дети?

– Мои сын и дочь, – подтвердила Сюзанна.

Салли прижалась к ней, зажав во рту горлышко пакетика. Зак глазел на детектива из-за дивана.

Рафферти кивнул, рассматривая детей.

– Кто из них лучше сумеет рассказать о случившемся? Одни дети в этом возрасте бывают отличными свидетелями, куда лучше взрослых – все замечают, рассказывают четко и ясно, без запинки. Другие же начинают стесняться, упрямиться или кривляться, двух слов связать не могут и несут чепуху. Так кто из ваших…

– Я, – перебил Зак и перелез через спинку дивана, едва не задев Салли ногой по лицу. – Это я его нашел.

Рафферти смерил его долгим взглядом.

– Это ведь тебе не воспитателю объяснять, почему Джимми ударил Джонни на детской площадке. Тут дело серьезное. Справишься? Сумеешь рассказать обо всем по порядку?

– А то. Я же не дурак.

– Хорошо. – Рафферти достал блокнот и ручку. Мне показалось странным, что у детектива такие длинные мускулистые ладони, в шрамах и мозолях, точно он регулярно в шторм ходит под парусом. – Что ж, послушаем.

Зак устроился на диване, положив ногу на ногу, и глубоко вздохнул.

– Ну, в общем, дедушка Хьюго сказал нам идти в сад искать клад. Ну и Салли пошла искать возле клубничной грядки, тоже мне, мы же там сто раз играли, если бы там было сокровище, мы бы его давно нашли. А я полез в дупло.

Рафферти внимательно слушал и кивал с серьезным видом.

– На том высоком вязе? Под которым вы оставили череп?

– Ну да.

– Ты и раньше на него забирался?

– Нас туда не пускают.

– А сегодня как же?

– У взрослых был важный разговор. Ну и… – Зак улыбнулся Сюзанне, та сердито поджала губы.

Рафферти ухмыльнулся:

– Ну и ты знал, что вас не застукают.

– Ага.

– И что дальше?

– Я сунул руку в дупло…

– Погоди. – Рафферти поднял ручку. – Если ты никогда раньше не лазил на это дерево, откуда ты знал, что там дупло? Его же снизу не видно.

Зак пожал плечами:

– Я и раньше много раз пытался забраться на это дерево, но мама или дедушка все время кричали, чтобы я слез. Пару раз я залез довольно высоко и заметил дупло. А один раз видел, как из него выпрыгнула белка.

– А больше ничего не замечал? Кроме белки?

– Не-а.

– Ты раньше засовывал туда руку? Или палку, или еще что-нибудь?

– Не-а.

– А сегодня почему?

– Потому что я искал клад.

– Разумно, – согласился Рафферти. – Значит, засунул ты руку в дупло…

– Ага. И сперва там были листья, грязь и что-то мокрое, похожее на волосы… – Тут Зака осенило, и он распахнул глаза.

– Наверное, мох, – спокойно произнес Рафферти. – Что ты потом нащупал?

– А потом что-то большое и гладкое. Странное. В нем была дырка, я сунул туда палец, вытащил, сперва подумал, что это огромная скорлупа, типа как от страусиного яйца. Эта штука пахла землей. Я хотел бросить ее в стену, чтобы разбилась. А потом повернул и увидел зубы. – По телу Зака пробежала дрожь, Сюзанна потянулась было, чтобы взять его за плечо, но рука ее замерла в воздухе. – Настоящие зубы.

– Точно, – согласился Рафферти. – Есть такое. И что же ты сделал?

– Бросил эту штуку. На траву. Не чтобы разбить, а просто чтобы не держать в руках. Я закричал, полез вниз, упал, но не ушибся. Салли заорала, прибежала мама и остальные.

Зак съежился, сунул ладошки под колени, сощурил глаза, вспоминая. На мгновение мне даже стало жаль этого маленького засранца.

– Молодчина, – Рафферти кивнул Заку, – ты правда хороший свидетель. Это все потом перепечатают, и тебе надо будет подписать бумагу, но пока закончим, больше ничего не нужно. Спасибо.

Зак глубоко вздохнул и немного расслабился. У Рафферти был приятный голос – звучный, теплый, хрипловатый, точно от ветра, голуэйский выговор, как у какого-нибудь сурового островитянина в старом кино, который в конце концов покоряет сердце Морин О’Хары. Я готов был поспорить, что жизнь изрядно его помотала.[12]

– Ну а теперь ты, – сказал он Салли. – Помнишь, как все было?

Салли сидела в обнимку с Сюзанной и смотрела серьезным взглядом, по которому невозможно было догадаться о том, что она думает. После вопроса Рафферти она вынула изо рта горлышко оранжевого пакетика и кивнула.

– Давай.

– Я искала клад, Зак залез на дерево и бросил эту штуку. Он закричал. Это был череп, и я тоже закричала, потому что боялась, что это привидение.

– А потом?

– Потом прибежали все и мамочка увела нас в дом.

– Молодец. – Рафферти улыбнулся ей.

– Это привидение?

– Ха, – еле слышно проговорил Зак, – привидений не существует. – Он, похоже, окончательно успокоился.

– Нет, – мягко ответил Рафферти. – У нас есть специальный прибор, который точно определяет, что есть что, и мы проверили им весь череп. Никакое это не привидение, как и блокнот. Просто кость, ничего больше.

Салли кивнула.

– Хочешь, проверим, вдруг это все-таки привидение? – Он помахал ей блокнотом.

Она улыбнулась и помотала головой.

– Фух, – выдохнул Рафферти. – Я же оставил этот прибор в саду. Кто еще залезал на дерево и когда это было в последний раз? Может, садовник? Кто-то, кто подрезает ветки?

– Садовника у нас нет, – ответил Хьюго. – Я не очень-то прилежно ухаживаю за садом – впрочем, вы наверняка и сами это заметили. То немногое, что я готов сделать, делаю сам. И ветки не подрезаю.

– Мы на него лазили, – признался я, тщательно выговаривая слова, чтобы не было слышно, как у меня заплетается язык. Мне вдруг показалось уместным принять участие в разговоре. – Мы с Сюзанной и Леоном, – я указал на брата с сестрой, – когда были детьми.

Рафферти обернулся ко мне:

– И когда же вы забирались на него в последний раз?

– Однажды я спрыгнул с него и сломал ногу. В девять лет. После этого родители запретили нам туда лазить.

Рафферти хмыкнул и задумчиво уставился на меня глубоко посаженными матовыми глазами необычного светло-орехового, почти золотистого оттенка. От его цепкого оценивающего взгляда, такого знакомого, у меня мурашки побежали по спине. Я вдруг остро почувствовал, как набрякло мое веко.

– Но вы все равно лазили?

– Не помню… – Мелькнуло воспоминание: я в сумерках цепляюсь ногами за ветку, банка пива, чей-то смех, но все настолько разрозненно и нереально, что невозможно… – Не уверен.

– Лазили, – сказала Сюзанна. – Когда родителей не было. Хьюго, – они обменялись мимолетными улыбками, – всегда разрешал нам больше.

– Это не значит, что мы дни напролет просиживали на дереве, – добавил Леон. – Или забирались на него каждую неделю. Но иногда – да.

– И когда в последний раз?

Сюзанна с Леоном переглянулись.

– Уже не помню, – признался Леон.

– Может, на какой-нибудь вечеринке, когда мы были подростками?

– Деклан еще запел “Неприступную стену”, и кто-то кинул в него банкой. Мы разве тогда не все залезли на дерево?[13]

– Именно на это?

– Вроде да. Нас трое плюс Дек и, кажется, та девушка, которая ему нравилась, как ее? На другом дереве мы не поместились бы.

– Кто такой Деклан? – уточнил Рафферти.

– Деклан Макгинти – мой друг, – ответил я.

Рафферти кивнул, записал его фамилию. Мне показалось, от детектива пахнет чем-то деревенским, типа сосновой щепы. – Не припомните, в каком году это было?

– Кажется, летом после окончания школы, – сказала Сюзанна. – Значит, десять лет назад. Но наверняка не скажу.

Леон лишь плечами пожал.

– Кто-нибудь из вас когда-нибудь засовывал руку в дупло?

Леон с Сюзанной снова переглянулись.

– Нет, – ответила Сюзанна. – То есть, может, я пару раз туда заглядывала, но внутри были прелые листья, и рыться в этой грязи как-то не хотелось.

– Кажется, я один раз засунул палку в дупло, – вспомнил Леон. – Еще в детстве, лет в восемь. Чтобы проверить, насколько оно глубокое. Но ничего особенного не заметил.

– Оно было глубокое?

– Если б я помнил! Вроде да.

Рафферти перевел взгляд на меня.

– Я в дупло не лазил. – Но память моя искрилась и дрожала, и я вдруг с ослепительной ясностью понял, до чего идиотски звучат мои слова. – По крайней мере, я этого не помню. Может, все-таки лазил.

– А вы, мистер Хеннесси? – обратился Рафферти к Хьюго. – Вы в детстве залезали на дерево?

– Ну конечно, – сказал Хьюго. – Мы с братьями – нас было четверо – без конца на нем висели. Кажется, что-то даже прятали в дупле, но не поручусь. Наверняка братья помнят лучше.

– Что ж, спросим и их, – согласился Рафферти. – Как вы думаете, кто это может быть? Нет ли у вас предположений?

– Я подумал… – осторожно начал Том. – Может, студенты-медики. Из дома напротив. Мало ли, украли из колледжа череп, просто для смеху, и забросили туда.

Рафферти кивнул, мысль явно показалась ему разумной.

– Проверим. Какие еще идеи? Может, кто-то из местных пропал без вести? Какой-нибудь гость исчез, не попрощавшись, или мастер так и не вернулся доделать работу? Необязательно недавно. Дерево-то старое.

– Одно время околачивался в округе бродяга, – припомнил Хьюго. – Давненько, правда, лет двадцать пять назад, если не больше. Иногда ночевал у нас в переулке. Звонил к нам в дверь, мама делала ему бутерброды, наливала супу в его термос, и он какое-то время тут жил. А потом вдруг перестал появляться. Не то чтобы нас это встревожило, он и так-то нечасто наведывался, но…

– Можете его описать?

– На вид лет пятидесяти, а сколько на самом деле – поди разбери, жизнь-то у него была трудная. Среднего роста, примерно пять футов десять дюймов. Седой. Судя по выговору, откуда-то из Мидлендса. Кажется, его звали Бернардом. Вечно в подпитии, но ни к кому не приставал, в драку не лез, ничего такого.

– А в сад заходил?

– Насколько я помню, нет. Впрочем, перелезть через заднюю стену не так уж сложно. Там, конечно, высоко, но если захочешь – найдешь способ.

– Бернард, – записал Рафферти. – Проверим. Еще предположения?

Никто не откликнулся.

– Ну что ж. – Рафферти закрыл блокнот и сунул в карман. – К сожалению, должен вас огорчить: дерево придется спилить.

– Зачем?! – выпалил Леон.

Рафферти устремил на него долгий задумчивый взгляд.

– Нужно кое-что достать из дупла.

– Там что, еще кости? – Зак даже рот открыл. – Целый скелет?

– Пока мы туда не залезем, не узнаем. Я пытался придумать, как сделать так, чтобы не пришлось спиливать дерево, но увы. Нам нужно задокументировать каждый шаг, мы не можем просто схватить то, что там лежит, и вытащить на свет. – Он посмотрел на наши мрачные лица. – Я понимаю, что мы в некотором роде уничтожаем семейную реликвию, но выхода у нас нет. Скоро приедет древовед.

– Что ж, снявши голову… – пробормотал Хьюго себе под нос и сказал громче: – Ничего страшного. Делайте что должно.

– Вы не знаете, сколько ему лет? – спросил Леон. Он по-прежнему подпирал подоконник и казался совершенно спокойным, но по вскинутым плечам было ясно, что его вот-вот закоротит от напряжения. – Ну, черепу?

– Я в этих вопросах не специалист, – ответил Рафферти, – но там уже работает судмедэксперт, и скоро прибудет судебный антрополог. Они скажут нам больше.

– А что с ним случилось? Я имею в виду его, ну, этого человека… Как он…

– Ха! – Рафферти расплылся в милейшей улыбке, и в уголках его глаз обозначились глубокие морщины. – Вопрос на миллион.

– Из дома выходить нельзя? – уточнила Сюзанна.

– Почему же? – удивился Рафферти. – Вы вольны идти, куда вам нужно, – не в сад, конечно. Вы, часом, не записали фамилии и телефоны? Вдруг мне понадобится связаться с кем-то из вас.

Том протянул ему листки, и Рафферти, похоже, впечатлили его труды.

– Большое спасибо, что уделили мне время, – сказал он, аккуратно сложил списки и встал. – Я понимаю, событие из ряда вон, все перенервничали, и благодарю вас за то, что вошли в наше положение. Если вам понадобится с кем-то обсудить случившееся, я дам вам телефоны наших адвокатов из службы помощи потерпевшим, они подберут вам того, кто…

Но никому из нас не требовалась помощь психолога, чтобы осознать, какие чувства вызвал у нас череп, найденный в саду.

– Вот, возьмите. – Рафферти выложил на журнальный столик стопочку визиток. – Если вдруг передумаете, что-то вспомните или захотите о чем-то спросить, звоните.

Уже в дверях он обернулся и, спохватившись, спросил:

– У вас случайно нет дубликатов ключа от садовой калитки? Может, у соседей или у кого-то из братьев?

– Вообще-то был запасной ключ, – устало ответил Хьюго, – но куда-то подевался.

– Не припомните, когда именно?

– Понятия не имею. Много лет назад.

– Ну и ладно, – сказал Рафферти, – мы сами при необходимости изготовим дубликаты. Буду держать вас в курсе. – И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Повисло молчание.

– Что ж, – Хьюго глубоко вздохнул, – это будет интересно.

– А я говорил, – вмешался Леон. Ноздри у него раздувались, он снова принялся грызть ноготь большого пальца. – Я вам говорил, что нужно было выбросить его в помойку, и дело с концом.

– Так нельзя, – возразил Том. – А вдруг его ищут родные…

– Ты же вроде сказал, что это проделки студентов-медиков.

– Этот детектив был очень любезен, – заметила Мелисса. – Вы ведь так себе представляли детектива, Хьюго?

– Определенно, – улыбнулся ей Хьюго. – И держался он куда увереннее, чем его коллеги. Наверняка он в два счета во всем разберется. Ну а пока, – он обвел взглядом комнату, – почему бы вам не сообщить родителям?

Мы с Леоном и Сюзанной молчаливо и дружно условились родителям не звонить, но теперь я с тоской подумал, что Хьюго прав: рано или поздно новость о случившемся просочится за пределы дома.

– Господи, – проговорила Сюзанна. – Они ведь наверняка решат приехать.

– Есть хочу, – сказал Зак.

– Вот это да, – тихонько и как-то по-детски вдруг произнес Леон, – у нас в саду снимают репортаж.

Все бросились к окнам. И действительно, возле дома спиной к нам стояла брюнетка в шикарном коралловом плаще и что-то говорила в микрофон. На тротуаре через дорогу над камерой, наставленной на брюнетку, согнулся тощий паренек в куртке. Так и не угомонившийся ветер кружил листву в смазанном зеленом вихре.

– Эй! – Зак шлепнул ладошкой по стеклу. – Идите отсюда!

Сюзанна схватила его за запястье, но поздно: оператор что-то сказал, брюнетка резко обернулась, и волосы упали ей на лицо.

– Отойдите! – рявкнул Леон.

Сюзанна протянула руку и захлопнула ставни; удар эхом прокатился по пустым комнатам.

После этого Зак и Салли, не умолкая ни на минуту, принялись канючить с удвоенной силой, что хотят есть. В конце концов они так нас достали, что мы пошли на кухню, и Хьюго с Мелиссой, проверив содержимое холодильника, решили приготовить пасту с грибным соусом. Сюзанна разговаривала по телефону с Луизой, убеждала ее не приезжать (“Нет, мам, он нормально себя чувствует, да и что ты сделаешь такого, чего не сделали мы?.. Потому что перед домом репортеры, и я не хочу, чтобы они прицепились к тебе с расспросами… Включи сегодня вечером новости, и все узнаешь, – уверяю тебя, мы знаем не больше. Нам никто ничего не объясняет… Нет, мам, я понятия не имею, кто бы это мог быть…”) и одновременно удерживала Салли, чтобы та не схватила банку с печеньем. Том, не умолкая ни на минуту, разливался о каком-то фильме, который они смотрели с детьми, пытался растормошить Зака, но тот лишь барабанил ладонями по столу да косился на банку с печеньем.

Мы с Леоном стояли у застекленных дверей и смотрели в сад. Высокий коп в форме маячил на веранде, сцепив руки за спиной, и строго поглядывал по сторонам – должно быть, охранял место происшествия, – на нас же не обращал внимания, и мы тоже делали вид, будто его не замечаем. Под вязом Рафферти беседовал с каким-то мужиком в костюме и коренастым парнем в потрепанном комбинезоне – судя по жестикуляции, древоведом. Черепа видно не было. На прислоненной к вязу стремянке стоял человек в белом комбинезоне с капюшоном и, опасно клонясь вбок, фотографировал нутро дупла. Задняя калитка – не припомню, когда видел ее открытой, – была распахнута в переулок, а там каменная стена многоэтажки, еще один коп в форме, в такой же официальной позе, белый фургон. Между переулком, вязом и материализовавшимся у грядки с клубникой белым брезентовым шатром с нарядной островерхой крышей сновали люди. Ярко-синие латексные перчатки, на траве раскрыт черный пластмассовый чемоданчик наподобие тех, в которых хранят инструменты, серое небо. Ветер треплет стены шатра и ленту, которой обозначили место происшествия.

– По-моему, про запасной ключ он спрашивал вовсе не потому, что им понадобился дубликат, – негромко проговорила Сюзанна за моим плечом. – Он хотел выяснить, не мог ли в сад проникнуть посторонний или же тут были только мы.

– Был запасной ключ, – сказал Леон. – Я точно помню.

– И я, – добавил я. – Кажется, висел на крючке у двери.

Сюзанна оглянулась на Зака и Салли, которых Мелисса и Хьюго каким-то чудом уговорили помочь резать грибы; Зак, опуская нож, покрикивал, как каратист, Салли хихикала.

– Вроде бы его кто-то брал. Может, Дек? В то лето, когда жил здесь?

– Деку незачем было прятаться и пробираться в дом через заднюю дверь. Он входил с парадного входа. Может, эта твоя подруга, чокнутая блондинка, она еще вечно заявлялась среди ночи? Ну, та, которая резала себя.

– Фэй никакая не чокнутая. Просто у нее тогда случился трудный период. А ключа у нее не было. Она посылала мне сообщение, и я открывала ей дверь.

– А вдруг… – начал Леон. Из шатра вышла седеющая кубышка в широких штанах с карманами и присоединилась к совещанию под вязом (судмедэксперт? судебный антрополог? я весьма смутно представлял себе, как они выглядят, – да и чем занимаются, если уж на то пошло). – Вдруг они найдут доказательства, что это было убийство? Что тогда?

– Судя по моему опыту, – ответил я, – они заявятся к нам разок-другой, причем совершенно некстати, зададут чертову тучу вопросов, чтобы выяснить, не мы ли подбросили череп в дупло, а потом испарятся, и сиди гадай, что да как.

Я произнес это с такой злостью, что сам изумился. И лишь тогда осознал, как люто меня раздражает присутствие Рафферти и его людей. Леон и Сюзанна удивленно посмотрели на меня, но возразить не решились. У меня снова задрожали руки. Я сунул их в карманы и уставился в сад.

– Не знаю, как вы, – наконец проговорил Леон, – а я совершенно не против, чтобы они испарились. И чем быстрее, тем лучше.

– Они хотя бы ведут себя вежливо, – заметила Сюзанна. – А вот если бы мы все были безработными и ютились в муниципальном курятнике…

– Они там уже довольно давно, – перебила ее Мелисса, стоявшая с латуком в руках у раковины. – Надо бы предложить им чаю.

– Нет, – в унисон ответили мы втроем.

– Пошли они на хер, – добавил Леон.

– Наверняка у них с собой термосы, – сказал я. – Или еще что-то.

– Может, угостить их пастой? – спросил Том.

– Нет.

– Один из недостатков молодости в том, – вдруг ни с того ни с сего произнес Хьюго, – что ты вечно волнуешься по пустякам. Правда-правда. Все образуется, уж поверьте. – Он погладил Салли по кудрявой голове и улыбнулся нам. – Как говорится, могло быть хуже. Ну что, где стол накроем?

Мы поели в столовой: ужинать в партере, наблюдая за разыгрывавшимся в саду спектаклем, как охарактеризовал происходящее Леон, показалось нам запредельной дикостью. За блестящим старым столом красного дерева собирались разве что на Рождество, и мне пришлось протереть его от пыли. Сюзанна закрыла ставни на окне, выходившем в сад, люстра заливала комнату тусклым, каким-то размытым, рассеянным желтым светом. За ужином мы перекинулись от силы парой слов. Зак вяло ковырял макароны, отодвигая грибы в сторону, но не капризничал. Салли уже зевала.

– Мы поедим и поедем, – сказала Сюзанна, взглянув на Тома. – Вы как, справитесь?

– Справимся, – заверил ее Хьюго. – Да и они наверняка уже вот-вот свернут работу. Ночь скоро. Но как же вы поедете? Там ведь небось торчат репортеры.

– Вряд ли, – ответил Том, приоткрыл дверь в гостиную, подошел к окну и выглянул в щелочку меж ставен. – Уехали, – сообщил он, вернувшись за стол.

– Надолго ли, – мрачно заметил Леон.

Вдруг послышался звук; омерзительный глухой звериный рык стремительно нарастал, заполнял собою пространство, и казалось, будто он несется отовсюду. Мы вскинули головы, Хьюго отложил вилку. Мы не сразу догадались, что это в саду завели бензопилу.

Около восьми солнце скрылось, а с ним и копы. Рафферти, как и обещал, зашел, чтобы рассказать нам обо всем, что удалось выяснить:

– Древовед меня ненавидит, – сокрушенно признался он, снимая с брюк куски коры. – Оказалось, что дереву двести с лишним лет, таких теперь почти не осталось, голландская болезнь сгубила почти все вязы. И когда я сказал, что нужно спилить совершенно здоровое дерево, он готов был развернуться и уйти. Его можно понять.

– То есть вы уже спилили вяз? – уточнил Хьюго.

– Если бы. Я же говорил, это долгая песня, нам нужно все задокументировать. Но завтра к вечеру должны управиться. На ночь мы оставим дежурного, – сообщил Рафферти и пояснил, заметив наши недоуменные взгляды: – Вовсе не потому, что вам угрожает опасность. Но мы должны быть уверены, что дерево постоянно находилось под наблюдением. Он вас ничуть не обеспокоит, посидит в саду.

Я стиснул зубы при мысли, что эти ребята будут ошиваться в саду, пока я сплю; все это время я то и дело поглядывал на часы – может, в шесть они свалят, оставят нас в покое, может, в семь, ну уж к восьми-то должны убраться, господи боже мой, – но от нас тут явно ничего не зависело.

– Ему что-нибудь нужно? – спросила Мелисса.

– Нет, спасибо, он сам о себе позаботится. – Рафферти сунул ошметки коры в карман пиджака, кивнул нам, очаровательно улыбнулся и направился к двери. – Увидимся утром.

Хьюго почти не смотрел телевизор, но в тот вечер в нервном нетерпении мы его включили. Репортаж из нашего сада оказался в числе важнейших новостей, его пустили сразу после сообщения о невразумительных махинациях ЕС и политической грызни в Северной Ирландии, прямо перед новостями спорта. Брюнетка в коралловом плаще серьезным голосом вещала о том, что в некоем дублинском саду обнаружили человеческие останки, на место происшествия приехала полиция; показали переулок за нашим домом, унылый, какой-то запущенный, ветер шевелит сиротливые кучки опавшей листвы вдоль стены, из белого фургона вылезает фигура в белом, садовая калитка перехвачена сине-белой лентой, если кто-то что-то знает, пожалуйста, сообщите Гарде.

– Что ж, – сказал Хьюго, когда диктор перешел на футбол, – все это очень интересно. Вот уж не думал, что мне когда-нибудь доведется, так сказать, из первого ряда наблюдать за ходом расследования. Сколько же народу в нем участвует! – Он медленно, сустав за суставом, поднял себя с дивана и потянулся за тростью. Похоже, случившееся обеспокоило его куда меньше, чем нас, и, как ни крути, причина тому имелась. – Утром все начнется заново, так что пойду-ка я спать.

– И я. – Я выключил телевизор. Мы с Мелиссой старались ложиться в то же время, что и Хьюго, одного мы его больше не отпускали подниматься по лестнице (правда, не всегда получалось) и старались держаться в пределах слышимости, когда он переодевался на ночь; впрочем, для меня это был не просто удобный предлог – давно я так не выматывался.

Мы постояли немного в коридоре у наших комнат, глядя друг на друга в тусклом свете висячей лампы из витражного стекла, словно собирались сказать нечто важное, и каждый надеялся, что хоть один из нас знает, что именно. Меня так и подмывало спросить Хьюго, чей бы это мог быть череп, но и на этот раз я так и не придумал, как это сделать.

– Спокойной ночи, – он улыбнулся нам, – спите крепко.

На миг мне показалось, что он хочет нас обнять, но Хьюго развернулся, ушел к себе и закрыл дверь.

– По-моему, он не особенно расстроился, – сказал я в нашей комнате, когда мы разбирали стопку чистой одежды, которую я принес и положил на кровать утром, – а казалось, что несколько недель назад.

Мелисса кивнула, сворачивая мои носки аккуратными шариками.

– Я тоже заметила. Наверное, его это отвлекает от мыслей о болезни.

– А ты как? Не расстроилась? Я имею в виду, ты ведь такого точно не ждала.

Мелисса потупилась, задумалась, продолжая проворно складывать белье.

– Сама не знаю, – призналась она. – Наверное, многое будет зависеть от того, найдут ли в дупле еще и кости или нет.

– Родная. – Я перестал убирать футболки в комод, обнял Мелиссу сзади, прижал к себе. – Я понимаю, ситуация жутковатая. Но что бы там ни было, завтра всё увезут. Пожалуй, тебе лучше было бы уехать на ночь домой.

Мелисса решительно покачала головой.

– Не в том дело. Подумаешь, кости и кости. В призраков я не верю, и даже если в дупле обнаружат скелет, вряд ли это что-то изменит. Мне просто хочется знать. Череп мог очутиться там по сотне разных причин. А вот целый скелет…

– Рафферти сказал, дереву две с лишним сотни лет. Даже если там и найдут скелет, то, скорее всего, времен королевы Виктории.

– В таком случае этим занимались бы не полицейские, а археологи.

– Надо думать, не так-то просто определить возраст. Видимо, им сперва нужно провести исследования. Кстати, и антрополог там был. Рафферти же говорил.

– Да, ты прав. – Она прижалась к моей груди, накрыла мои ладони своими. – Я просто хочу знать, с чем мы имеем дело. Вот и все.

Я поцеловал ее в волосы.

– Понимаю. Я тоже.

Она запрокинула голову, посмотрела мне в глаза:

– А ты? Не очень расстроился из-за этого?

– Нет, – ответил я, но Мелисса по-прежнему вопросительно глядела на меня, и я добавил: – Разумеется, я предпочел бы провести выходные как-то иначе. Ну да ничего страшного. Так, маленькая неприятность.

Видимо, мой ответ ее убедил – или как минимум удовлетворил.

– Ладно, – улыбнулась Мелисса, притянула мою голову к себе, поцеловала и снова принялась сворачивать носки.

Правда, спали мы в ту ночь плохо. Я вертелся, пытаясь устроиться поудобнее, ловил темный блеск открытого глаза Мелиссы, то и дело из полусна меня вырывал скрип половиц или ящика за стеной, в спальне Хьюго. В какой-то момент я почувствовал, что больше не вылежу ни секунды, встал и подошел к окну.

Желтоватые городские сумерки, сквозь тучи не видно звезд, на стене многоэтажки, высящейся над садом, золотится треугольник света. Ветер стих и лишь изредка шелестит листвой. Внизу загадочное сине-белое мерцание, точно светятся блуждающие огни: сидящий под дубом коп в униформе и широкой шинели – кто именно, я не разобрал – смотрит что-то на экране телефона. На другом конце сада в очертаниях деревьев зияет безобразная прогалина: у вяза спилили крону, остался только ствол да непристойно торчащие обрубки ветвей. Казалось бы, жалкое зрелище, однако вяз словно обрел новую концентрированную силу – огромное уродливое существо, могучее, безымянное, притаилось в темноте, дожидаясь знака.

Я тихонько вытащил из ящика пачку ксанакса, всухую проглотил таблетку.

– Что с тобой? – тихо спросила Мелисса.

– Все в порядке, – ответил я, – слежу, чтобы шеф Виггам не ссал на клумбу. – И скользнул к ней под бок.[14]

6

В воскресенье чуть свет копы, древовед и все остальные уже были в саду: ели пончики, пили кофе из термосов (“Видишь? – показал я Мелиссе из нашего окна. – Я же говорил, у них есть термосы”) и, щурясь от мороси, поглядывали в небо, затянутое плотными серыми тучами. Интересно, подумал я, если бы хлынул ливень, они ушли бы?

На кухню мы спустились уже одетыми (обычно-то завтракали в халатах), пожертвовав и милым ежеутренним ритуалом расчесывания, Мелисса просто наскоро прошлась расческой по волосам и собрала их в хвост. Хьюго стоял спиной к нам у застекленных дверей, тоже одетый, хоть и в тапках, с кружкой дымящегося кофе в руках.

– До чего же шустро они работают, – сказал он. – К обеду уже наверняка спилят. Двести лет простояло дерево, и вот пожалуйста: вжик – и нету. Даже не знаю, то ли расстраиваться, то ли восхищаться.

– Чем быстрее они его спилят, – ответила Мелисса, стремясь разрядить обстановку, – тем быстрее уйдут.

– Это-то конечно. Кофе и овсянка на плите.

Мелисса налила нам кофе, я разложил кашу по тарелкам, посыпал черникой. После ксанакса я никак не мог стряхнуть сонливость, липкий туман в голове сковывал руки и ноги, краем глаза я видел, как копы роются в саду, точно стая бродячих собак, и едва не лопался от раздражения; хотелось как можно скорее убраться с кухни.

– Хьюго, будешь овсянку? – спросил я.

– Я ночью читал про вязы, – не обернувшись, ответил Хьюго, прихлебывая кофе. – Раньше я на них внимания не обращал, а тут вдруг подумал – так не годится, надо хоть что-то узнать. Вы, кстати, знали, что греки верили, будто бы у врат преисподней растет вяз?

– Нет, – ответил я. Женщина в штанах с карманами высунула голову из шатра, что-то произнесла, и копы один за другим скрылись внутри, точно клоуны в цирковой машинке. – Впервые слышу.

– Вот так. Вяз вырос на том самом месте, где смолкла траурная песнь Орфея, не сумевшего спасти Эвридику. Вергилий вспоминает о том, как пел в тени ветвистого древа, на котором, согласно преданию, вместо листьев растут лживые сны.

Мелисса чуть вздрогнула и крепче сжала чашку с кофе.

– Как мило, – сказал я. – Теперь хоть не так жалко, что его спилят.

– А еще, если верить “Травнику” Кульпепера, “припарки из отвара коры с древесных корней облегчают тяжкие опухоли”. Наверное, надо бы попробовать, но вряд ли у меня получится изготовить отвар, да и припарку, не говоря уж о том, как исхитриться и запихнуть ее в голову, чтобы облегчить опухоль. А еще вяз “весьма действенно исцеляет коросту и проказу”. Так что если вдруг понадобится, ты знаешь, что делать.[15]

Мне вдруг захотелось снова завалиться спать.

Древовед завел пилу.

– Боже правый, – поморщился Хьюго, – по-моему, это знак. Уходим.

Я полагал, что о воскресном обеде не может быть и речи, но к полудню стали съезжаться гости: сперва мои родители (мама приволокла саженец в горшке, ростом с себя, – “Это красный дуб, меня уверяли, что он растет быстро, хоть заполнит эту жуткую брешь, и листья осенью будут выглядеть чудесно…”), за ними Фил с Луизой (с пакетами продуктов из “М&С”), потом Леон с Мириам и Оливером (с огромным корявым букетом); Сюзанны с ее оравой, слава богу, не было. Уж не знаю, что всеми ими руководило, то ли решили нас подбодрить, то ли хотели своими глазами увидеть, что же здесь, собственно, происходит, то ли сработал рефлекс, как у собаки Павлова, – воскресенье, едем на обед к Хьюго! Звонок заливался, не умолкая ни на секунду, все по очереди подходили к застекленным дверям и смотрели на резню бензопилой – повсюду разбросаны гигантские ветки, летают опилки, вверх-вниз по стремянкам снуют фигуры в белых комбинезонах, – после чего неизбежно разражались восклицаниями и вопросами: “Ты только посмотри на дерево! Нашли еще что-нибудь? До чего же жутко они выглядят в этих белых костюмах! Уже выяснили, кто это сделал?”

Наконец все удовлетворили любопытство – а может, просто устали от рева бензопилы, – и мы перешли в гостиную. Очевидно, от нас ждали, что мы приготовим обед, но я не собирался торчать на кухне и жарить-парить, да и Хьюго с Мелиссой явно не хотелось этим заниматься. Мы порылись в пакетах с привезенными продуктами и выставили на обеденный стол сыр, ветчину, багеты, помидоры и прочее (ну и разумеется, чистые вилки-тарелки – уж сколько нашли).

Атмосфера в гостиной была странная, какая-то дерганая. Мы понятия не имели, что положено думать, чувствовать и говорить в таких случаях, и со смесью стыда и облегчения ухватились за возможность отвлечься от болезни Хьюго и обсудить что-то еще. Каждый предлагал свою версию событий. Мириам со скоростью девяносто миль в минуту рассказывала моей матери о человеческих жертвоприношениях и кельтских обрядах, связанных с границами, и ей явно не приходило в голову, каким образом древние кельты умудрились засунуть череп в дупло дерева, которому всего двести лет; мать отвечала, мол, в эпоху королевы Виктории отношения с бдительными органами правосудия у подданных складывались неоднозначно. Леон, который за обедом куска не проглотил и весь извертелся, так что я даже подумал, не на спидах ли он, донимал Луизу красочной историей о местном питчере, который в результате какого-то завирального ритуала продал душу дьяволу в обмен на непревзойденную меткость (“Ну правда, я слышал об этом сто лет назад, просто никто не знал, куда упал череп…”), Луиза же смотрела на него со скукой, гадая, усомниться в истинности его слов или лучше промолчать. И даже отец, который, насколько я помню, с той самой минуты, как стало известно о болезни Хьюго, произнес от силы две фразы, на полном серьезе объяснял Мелиссе, что лисы способны утащить тяжелый предмет на солидное расстояние.

Меня же, в отличие от них, все это почти не интересовало. Присутствие детективов меня не отвлекало и не занимало, я чувствовал себя одиноко и досадовал на остальных за то, что они могут позволить себе такую роскошь. Привезенный Филом с Луизой камамбер провонял всю гостиную и начисто отбил у меня аппетит.

– Ясно как день, – разливался Оливер, тыча в меня вилкой с наколотым помидором, – ясно как божий день, что этот череп появился там еще до двадцать шестого года. Твои бабушка с дедушкой обожали возиться в саду, круглый год что-то сажали, подрезали, да и твоя прабабка тоже. Не в обиду никому будет сказано, но уж если у них в саду лежал бы труп, да еще разлагающийся, они обязательно его заметили бы. А вот до них домом владела глубокая старуха, та почти не вставала с постели. Когда мои дедушка с бабушкой купили участок, сад был в ужасающем состоянии – заросли ежевики, крапива по пояс, бабушка даже рассказывала, что порвала в саду свои лучшие чулки в крапинку, когда пришла смотреть дом, ха! Да тут могла сгнить хоть целая армия, никто внимания не обратил бы. Понимаете, о чем я?

– Мы не знаем, находился ли здесь труп, – заметил сидевший напротив него Фил и потянулся к камамберу. – И сгнил ли он в дупле. Пока что нам известно лишь, что некто попытался избавиться от черепа…

– И куда же тогда девалось остальное? Да если бы кто-то нашел череп, непременно вызвал бы Гарду – констеблей, бобби, или как их тогда называли. Что и сделал Хьюго. А если некто решил избавиться от черепа, значит, у него тут лежал целый труп и этого никто не должен был видеть. Вспомните, что происходило незадолго до двадцать шестого года? У кого мог вдруг ни с того ни с сего оказаться труп?

Я начал терять нить разговора, слишком уж много появлялось дополнительных выводов и возможностей, за всеми не уследишь. Вдобавок от толчеи в гостиной мне становилось только хуже: всюду люди, движение, еще и пила во дворе нет-нет да и взревет, так что я всякий раз вздрагивал от неожиданности. Мелисса посмотрела на меня поверх отцовского плеча, поймала мой взгляд и ободряюще улыбнулась. Я выдавил ответную улыбку.

– Гражданская война! – объявил Оливер. – Партизанское[16] движение, казни без суда и следствия, сплошной Sturm und Drang[17]. Поймали какого-нибудь стукача и пустили в расход. Бьюсь об заклад, это труп 1922 года. Ну что, кто готов поспорить на деньги? Тоби?

У меня в кармане завибрировал телефон: Дек.

– Прошу прощения, – сказал я дяде, – мне нужно ответить на звонок, – и ушел на кухню.

Хьюго, привалившись бедром к столу, осторожно вынимал из коробки большой бисквитный пирог. Сад был засыпан щепками, копы столпились у входа в шатер, от вяза остался лишь пень.

– Привет, – сказал я в трубку.

– Привет, – ответил Дек, и я улыбнулся, услышав его голос. – Сто лет тебя не слышал.

– Да уж. Как дела? Шон рассказал мне про Дженну.

– Как тебе сказать. Не то чтобы хорошо, но жить буду. Вот только не надо этого: мы же тебя предупреждали…

– Еще как предупреждали. Радуйся, что остался цел. Ты когда-нибудь просыпался в ванне со льдом?

– Да пошел ты. Как сам-то?

– Нормально. Отдыхаю. Ричард разрешил мне взять небольшой отпуск, вот я и торчу здесь.

– Да, Шон рассказал мне о Хьюго. Ужасно жаль.

– Верю. – Я отошел подальше от Хьюго, который старательно резал пирог, так неловко сжимая нож скрюченными пальцами, что я напрягся. – Спасибо.

– Как он?

Я что-то уклончиво пробормотал в ответ.

– Передавай ему привет.

– Будет сделано.

– Кстати, – Дек сменил тему, – тут вроде бы в новостях показывали дом Хьюго?

– Да, было дело.

– Ничего себе. То-то мне показалось, вроде бы он… что случилось-то?

– Помнишь старый вяз? Огромный такой, в глубине сада? Сын Сюзанны нашел череп. В дупле.

– Ох нихрена себе!

– Во-во. Череп старый. Говорят, дереву двести лет, так что кто знает, когда он там оказался. Вяз прямо сейчас спиливают. У нас в саду полиция.

– Охренеть, – сказал Дек. – Не достают вас?

– Не. Нормальные ребята. Задали нам кучу вопросов, но мы же не знаем ничего, так что от нас отстали. В общем, неприятно, конечно, но не смертельно. Работа у них такая.

– Мы с Шоном на следующей неделе собираемся тебя навестить. Ты не против? Или у вас и так не протолкнуться?

Мне ужасно хотелось их повидать, но я понимал, что не выдержу перегруза: полный сад копов, а тут еще Шон с Деком, прифигевшие от такого. Начну запинаться, терять нить разговора и выставлю себя дебилом. Снова накатило раздражение на Рафферти и его людей.

– Лучше потом, когда копы свалят. Надеюсь, скоро их здесь уже не будет, я вам позвоню, и мы договоримся, хорошо?

– Окей. Все равно мне заняться нечем. Шон молодец, они с Одри регулярно зовут меня к себе на ужин, но смотреть, как они воркуют друг с другом… понимаешь, да? Мне от этого хочется…

Тут в застекленную дверь постучали: стоящий на крыльце Рафферти стаскивал тонкие латексные перчатки.

– Мне пора, – сказал я Деку, – я тебе позвоню насчет той недели, – нажал отбой и пошел открывать.

– Добрый день. – Рафферти улыбнулся и отряхнул руки. – В общем, дерево спилили. Разумеется, мы его уберем, чтобы вам не возиться, древовед обо всем позаботится.

– Нашли что-нибудь? – поинтересовался Хьюго вежливо, как продавец: надеюсь, вы нашли то, что искали.

– Да, не зря старались. – Он тщательно вытер ноги о коврик и вошел на кухню. – Пока не забыл: нашли мы вашего бездомного, ну, того, который ночевал у вас в переулке. Я навел справки, поспрашивал ребят, которые раньше работали в этом районе. Один из них вспомнил его. Некий Бернард Гилди. Я был бы рад вам сказать, что он вернулся на путь истинный и жил долго и счастливо, но увы: он окончил дни в хосписе. Цирроз. Умер в девяносто четвертом.

– Какая жалость, – искренне расстроился Хьюго. – Он казался достойным человеком, даже в пьяном виде вел себя весьма прилично. Начитанный, время от времени просил у нас книги, и я ему что-нибудь давал. Любил публицистику, исследования о Первой мировой. Мне всегда казалось, что при другом раскладе…

– Прошу прощения, что вынужден вас огорчить, – перебил Рафферти, – но у меня для вас еще одна неприятная новость. Сад придется перекопать.

– То есть как? – не понял Хьюго. – Что вы имеете в виду?

– Выкопать все растения. Деревья, разумеется, не тронем, и когда закончим, то все, что можно, высадим обратно, но вы же понимаете, мы не садовники. Возможно, вам выплатят компенсацию…

– Но зачем? – неожиданно громко спросил я.

– Потому что там может оказаться все что угодно, – ответил Рафферти, по-прежнему обращаясь к Хьюго. – Не буду врать, скорее всего, ничего мало-мальски важного мы не обнаружим, и вы будете нас костерить, мол, такие деревья погубили, было бы ради чего весь сад перекапывать. Но и вы нас поймите. В дереве найдены человеческие останки. И это единственный способ выяснить, нет ли в саду других останков или даже орудия убийства. Вероятнее всего, ничего здесь нет, но я не могу строить расследование на предположениях. И не могу доложить начальству, дескать, “вероятнее всего, ничего там нет”. Мне нужно знать наверняка.

– Есть же такая штука, типа радара, – сказал я. При мысли о том, что весь сад перекопают, взроют землю, как после бомбежки, обнажат корни… – Ею еще археологи пользуются, по ТВ показывают. Ну такая… – Я помахал руками туда-сюда, будто кошу траву. – Возьмите ее. Если она что-то засечет, выкопаете. Если нет, так и не трогайте ничего.

Рафферти перевел взгляд на меня. Глаза у него были золотистые, как у ястреба, и смотрели так же безразлично, отрешенно и жестоко – такой уж хищную птицу создала природа. Я вдруг почувствовал, что боюсь его.

– Георадар, – сказал он. – Мы тоже ими пользуемся, да. Но только если нужно отыскать что-то большое на значительной территории – например, какое-нибудь массовое захоронение или схрон с оружием на холме или в долине. Тут же мы не знаем, что ищем, – может, оно вообще вот такое. – Просвет шириной в дюйм между большим и указательным пальцем. – И если взять радар, придется копать всякий раз, как он засечет камень или дохлую мышь. В общем, та же работа, только мороки больше.

– Тогда нет. Ни за что на свете, – ответил я. – Мы не сделали ничего плохого. И вы не имеете права просто так взять и уничтожить наш сад…

Хьюго тяжело опустился на табурет у стола.

– Я понимаю, что это чертовски несправедливо по отношению к вам, – мягко перебил Рафферти, и я захлебнулся негодующим клекотом. – В нашем деле такое сплошь и рядом: люди ни в чем не виноваты, просто оказались не в то время не в том месте, а потом ни с того ни с сего являемся мы и портим им настроение – или сад. Вы правы, это ненормально. Но выбора у нас нет. У вас в саду труп. И нам нужно выяснить, что случилось.

– А нельзя ли это выяснить как-то иначе? Мы же не виноваты, что он умер, или она, или…

– Если вам угодно, я получу ордер, – так же мягко ответил Рафферти, – но только завтра, а значит, мне снова придется оставить у вас на ночь дежурного. И все затянется. Если же вы позволите нам начать немедленно, то мы постараемся за пару дней закончить и оставить вас в покое.

– Только я вас очень прошу, – произнес Хьюго, опередив меня (уж не помню, что я собирался сказать), – повремените часок-другой. Дело не только во мне и Тоби. У нас сейчас в гостях родственники, и они тоже не обрадуются, если вы приметесь перекапывать сад. Будет проще, если вы дождетесь их ухода.

Рафферти перевел взгляд на Хьюго.

– Хорошо, – согласился он. – Все равно нам нужно пообедать. Давайте договоримся на полчетвертого, устроит? Ваша родня к этому времени уже уедет?

– Я об этом позабочусь. – Хьюго потянулся к трости, другой рукой оперся о стол, чтобы встать. Под глазами у него чернели круги. – Тоби, будь другом, принеси блюдо для пирога.

В три часа Хьюго объявил, что устал, но остальные далеко не сразу поняли намек – давай я вымою посуду; нет, мне не трудно, что ты; эти в саду вас точно не обеспокоят? – так что Хьюго в конце концов не выдержал:

– Как ты себе это представляешь, Луиза? Что нам сделают полицейские – головы разобьют? И чем ты в таком случае нам поможешь?

В итоге все продукты завернули в пищевую пленку и аккуратно разложили в холодильнике, выдали нам с Хьюго и Мелиссой исчерпывающие юридические инструкции, как быть, если копы сделают то-то и то-то, и гости, продолжая оживленно болтать, хлынули на улицу и оставили нас одних.

Мы стояли втроем у застекленной двери и наблюдали за работой полиции. Они начали от задней стены. Всего их было пятеро: Рафферти, двое мужчин и женщина в форме и еще кто-то в комбинезоне, все в дождевиках, резиновых сапогах и с лопатами. Несмотря на стекло и разделявшее нас расстояние, я слышал, как лопаты врезаются в землю. Мы опомниться не успели, как грядка с клубникой превратилась в кучу грунта, кустики дикой моркови и колокольчиков отшвырнули в сторону, раскидав бледные корни, и в дальнем конце сада протянулась широкая полоса взрытой черной земли. Вдоль нее неторопливо ходили копы, останавливались, поднимали что-то, рассматривали, советовались и выбрасывали. Над ними недвижно нависли густые серые тучи.

– Вот не думал, что все так обернется, – сказал Хьюго, непринужденно и даже вызывающе привалясь плечом к косяку, но я видел, что больная нога его трясется. – А следовало бы догадаться.

Над задней стеной показалась голова, потом рука с телефоном, подрагивавшая оттого, что чувак явно старался не упасть с того, на чем он там стоял.

– Это еще кто? – удивился я.

– Репортер, – угрюмо ответил Хьюго. – Утром, пока вы спали, перед домом околачивались двое. Один даже пытался взять интервью у соседки, миссис О’Лохлин, когда она вышла на улицу, но она, разумеется, дала им от ворот поворот.

Я хотел было выбежать в сад и прогнать урода, но там маячили копы, причем не обращали на него ни малейшего внимания. Репортеру удалось-таки сделать пару кадров так, чтобы рука не дрожала, и он исчез. В следующее мгновение показалась голова другого, а потом и рука с телефоном.

– Они по очереди подсаживают друг друга, – сказала Мелисса и отошла от двери.

– Шпионы чертовы, – раздраженно буркнул Хьюго. – Одно дело – торчать на улице возле дома, но сад – частная территория. Почему полиция их не прогонит? Неужели так и будут стоять и смотреть?

Второй чувак сделал снимки и тоже скрылся за стеной. Мы выждали еще немного, но больше никто над оградой не появлялся. Тучи опустились еще ниже, небо потемнело, налилось тревожной синевой.

Копы закончили осматривать полосу земли и принялись за новую. С самым крупным кустом розмарина им пришлось повозиться, но в конце концов они его выкопали. Немного погодя к нам размашистым шагом подошел Рафферти и, не вдаваясь в подробности, вежливо попросил нас уйти куда-нибудь в другое место.

Весь понедельник лило без передышки, дождь шел стеной. Накануне вечером я снова принял ксанакс, и сны мне снились дурацкие – тот высокий полицейский в форме, которого оставили на ночь дежурить под вязом, каким-то образом пробрался в нашу с Мелиссой спальню и сидел в кресле в углу, уткнувшись в игру на телефоне, лицо его в сине-белом свете казалось одутловатым, нездоровым; я то и дело просыпался, поглядывал на него и снова проваливался в беспокойное забытье, в конце концов мы с Мелиссой сдались, перебрались в свободную комнату, но коп уже поджидал нас там с телефоном в руке, опершись на старый форт.

Я проводил Мелиссу до остановки; мы шли молча, вжав головы в плечи. Поболтался с Хьюго по дому, загрузил посудомойку, разобрал стиральную машину, и все это время копы в саду (в коконах дождевиков, струйки воды текут по рукавам и с кромки капюшона) втыкали в землю лопаты и с мрачной решимостью вырывали маргаритки. Сушильная машина давно сломалась, но обычно нам это не мешало, мы развешивали белье на веревке во дворе, сейчас же веревку отвязали, она унылыми кольцами свисала с крючка в стене сада, а конец ее валялся в грязи. Стойка для сушки у Хьюго была всего одна, и когда на ней закончилось место, пришлось развешивать белье на батареях и спинках стульев, отчего столовая приобрела бедняцкий вид. Подняться в кабинет и сесть за работу нам удалось ближе к обеду.

Я просматривал на ноутбуке Хьюго результаты переписи 1901 года – чувак из Австралии никак не мог разыскать прабабку, которая вроде бы жила где-то в окрестностях Фишембл-стрит, – и проверял оригиналы бланков: вдруг в записи вкралась ошибка. Сидевший за столом Хьюго медленно переворачивал страницы, то и дело замирая, и я гадал, то ли он над чем-то задумался, то ли его отвлек слабый стук лопат и голоса за окном (все громче и громче, копы приближались), а может, он просто-напросто позабыл, чем занимался. Перед глазами у меня снова плыло, не то от усталости, не то от ксанакса или еще от чего, но слова на странице двоились. В общем, работа у нас обоих продвигалась вяло.

Когда время подошло к обеду, в дверь постучали: Леон привез сэндвичи из какого-то модного итальянского заведения. Я был уверен, что он психанет, когда увидит сад, – тот срыли уже наполовину, над морем грязи высился шатер, – но Леон лишь покачал головой, стиснул зубы и несколько резко бросил сэндвичи на кухонный стол.

– Это уже ни в какие ворота не лезет, – сказал он.

Я достал три тарелки, протянул ему.

– Точно.

– Надо гнать их ссаными тряпками.

– Я пытался. А они сказали, что в таком случае выпишут ордер. – Мне совершенно не хотелось выслушивать еще и от Леона. – Что бы ты сделал на моем месте?

– Не кипятись. Я бы сделал то же самое. – Обезоруживающая улыбка. – Как Хьюго?

Может, он приехал, чтобы напомнить Хьюго о завещании, подумал я, а то с этим черепом мы совершенно забыли о доме и больше к этой теме не возвращались.

– Нормально. Злится, конечно.

– Интересно, что он обо всем этом думает. – Леон вытряхнул сэндвич из бумажного пакета и покосился на меня.

– Не знаю. – Я достал стаканы для воды. – Копы нашли бездомного, о котором он говорил. Оказалось, не он.

– И больше Хьюго ничего не придумал?

– Мы как-то не обсуждали.

– То есть ты даже не спрашивал?

– Нет. Да и зачем?

Леон пожал плечами:

– Он же тут всю жизнь живет. И если кто что знает, так только он.

– Черепу много лет, Хьюго тогда еще на свете не было. Твой отец вообще считает, что это какой-нибудь стукач времен Гражданской войны.

– Ну еще бы. Он так надеется, что нам удалось сделать важное открытие и о нас упомянут в учебниках, мол, переписали историю Ирландии и прочая туфта. – Леон снова покосился на меня, расставляя тарелки на подносе. Наверняка сэндвичи были отличные, но у меня с самого появления копов пропал аппетит, и поэтому складки темно-красного мяса и блеклый сыр, похожий на капли пота, вызывали лишь омерзение. – А сам что думаешь?

Положа руку на сердце, я не думал вообще ничего, даже близко не представлял. И меня это беспокоило: остальные-то сочинили целые саги, у меня же явно отказали мозги, раз я не сумел изобрести даже самой захудалой теории. Нет, я пытался, но всякий раз, как заставлял себя подумать о черепе, мысли разбивались о плоскую, ошеломляющую, неподатливую реальность, которую не преодолеть. Я с мучительной тошнотой вспоминал, что было после того, как на меня напали, но в голове всплывали лишь разрозненные картины, лишенные контекста и смысла, вопиюще, невероятно самодостаточные.

– Ничего не думаю, – признался я. – Да и остальные, в общем, тоже. Мы понятия не имеем, что они там нашли, откуда же нам знать, как оно там оказалось?

– А я и не говорил, что знаем. Но догадываться, предполагать-то мы можем?

– Я даже не догадываюсь, – я со стуком поставил стаканы на поднос, – потому что мне насрать, что там случилось. Единственное, чего я хочу, – чтобы эти ребята, – я дернул подбородком в сторону вымокших до нитки копов, – поскорее убрались отсюда и не отравляли Хьюго последние месяцы жизни. А больше мне ничего не надо. Ясно? – На это Леон, как я и думал, ничего не ответил.

Я боялся, что за обедом он примется донимать Хьюго вопросами, но, видимо, моего внушения оказалось достаточно. Леон весело вспоминал, каким был Дом с плющом в нашем детстве, а после еды взял полстопки документов Хьюго, улегся с ними ничком на ковер и, болтая ногами, точно ребенок, углубился в чтение, время от времени махая нам каким-нибудь листом: “Представляете, чувака звали Алоизий Задд, то-то ему в школе давали прикурить…” Ближе к вечеру я пошел сварить кофе и, возвращаясь в кабинет, услышал с лестницы их голоса, но когда открыл дверь, оба уже мирно работали. Леон, хлюпая, задумчиво посасывал кончик ручки.

К утру вторника от сада почти ничего не осталось – повсюду сплошь перекопанная земля, уцелела, точно в насмешку, лишь одна-единственная полоска травы, над которой колыхались маки. Настоящее поле битвы Первой мировой: нагромождения земли и кособокие воронки под отвесным холодным дождем, сделать уже ничего не сделаешь, бесполезно, остается только ждать, пока трава и маки вырастут снова и прикроют весь этот разгром.

Рафферти отсутствовал, значит, плохо дело, его люди проторчат у нас еще долго, а ему, получается, не обязательно стоять у них над душой. Мы приготовили кофе и тосты и постарались как можно быстрее убраться с кухни; я проводил Мелиссу на автобус, а когда вернулся, мы с Хьюго принялись за работу, закрыли дверь и задернули шторы. Люстра в кабинете светила тускло, усиливая ощущение, будто идет война, на окнах светомаскировка, мы, ссутулясь, с заледеневшими пальцами сидим за столом и вздрагиваем от каждого доносящегося с улицы звука.

Часов в одиннадцать, когда я, потирая затекшую шею, подумывал, не спуститься ли на кухню сварить кофе, в дверь постучали и в кабинет заглянул Рафферти.

– Прошу прощения, что помешал. Тоби, можно вас на пару слов?

Рафферти переоделся, но, несмотря на элегантный костюм, вид у него был помятый, волосы растрепаны, на щеках проклюнулась темная щетина, и это меня отчего-то встревожило: похоже, он не спал всю ночь, занимался важными полицейскими делами, в которые нас посвящать не собирался.

– Конечно.

– Спасибо. Пойдемте в гостиную, не будем мешать вашему дяде работать.

Хьюго слегка кивнул (по-моему, он даже не понял, что происходит) и вернулся к бумагам. Я отметил в бланках переписи место, на котором остановился, и последовал за Рафферти.

– Чем вы с дядей занимаетесь? – спросил Рафферти на лестнице. Он шел впереди, и я был рад, что он не заметит, как я цепляюсь за перила и подволакиваю ногу.

– Генеалогией, это его профессия. Он составляет родословные, я ему помогаю. А так-то я пиарщик.

– Замечательный у него кабинет, – Рафферти открыл передо мной дверь гостиной, – прямо как у Шерлока Холмса. Надо было дать ему осмотреть череп, и пусть бы он сказал нам, что это был сварщик, правша, держал лабрадора, плохо ладил с супругой.

В гостиной, в кресле Хьюго, уютно разместился еще один человек.

– О. – Я замер на пороге.

– Это детектив Керр, – представил Рафферти, – мой напарник.

Керр кивнул мне. Коренастый, с выступающей вперед нижней челюстью, как у бульдога, и лысиной, проглядывающей сквозь коротко остриженные волосы, в таком же элегантном, как у Рафферти, костюме, точно они купили их в одном магазине.

– Присаживайтесь, – сказал Рафферти и направился к другому креслу, мне же ничего не оставалось, как устроиться на диване.

Керр – или как его там – открыл ставни, которые мы держали закрытыми на случай, если явятся репортеры, но они не явились, по крайней мере пока, и я, как ни старался не смотреть в окно, ловил себя на том, что то и дело нервно кошусь на улицу.

– Спасибо, что терпите нас все это время, – начал Рафферти. – Мы прекрасно знаем, что мы тут лишние, и, поверьте, не стали бы вас беспокоить без нужды.

– Понимаю, – ответил я.

– Давайте я вам расскажу, что нам удалось обнаружить за последние несколько дней. – Рафферти устроился поудобнее. – Хотя бы такую малость мы обязаны для вас сделать, не правда ли?

Я пробормотал что-то неразборчивое.

– Первое: с садом мы закончили. Наверняка вы рады это слышать.

Рад – не то слово.

– Здорово.

– Хотите, мы попробуем посадить обратно какие-то растения? Или вы сами потом разберетесь?

– Мы сами, спасибо, – ответил я. Лишь бы они поскорее убрались.

– Как угодно. – Рафферти подался вперед, широко расставил ноги, положил руки на колени, сцепил пальцы, явно намереваясь перейти к главному, и меня охватила смутная тревога. – Дело в следующем. Мы нашли у вас в саду человеческий скелет. Вы, должно быть, уже догадались?

– Ну, в общем, да, – ответил я, хотя сам не понимал, догадался уже или нет. В голове не укладывалось, что у нас в саду обнаружили скелет, по спине бежали мурашки, мозг отказывался верить в происходящее.

– Не волнуйтесь, его увезли. Им сейчас занимается судмедэксперт.

– И где вы его нашли?

– В дупле. Правда, не хватало одной руки, и это нас сперва озадачило, но потом мы нашли ее под кустом, так что, если вас это утешит, мы не зря перекапывали сад. Один из полицейских, – Рафферти ухмыльнулся, – решил, что тут замешаны сатанисты, якобы хотели сделать из руки амулет. (Керр фыркнул.) Ну да он еще новичок. Судмедэксперт обнаружила на руке следы зубов и заключила, что, скорее всего, из дупла конечность вытащила крыса, чтобы спокойно обгрызть.

– Скэнлан считает иначе, – заметил Керр. – Он уверен, что это были сатанисты-каннибалы.

– М-да, – Рафферти постарался скрыть усмешку, – тяжелый случай. Когда он поймет, что у нас за работа, будет разочарован. В общем, – он снова посерьезнел, – перво-наперво надо было выяснить, чей скелет. Согласно заключению судмедэкспертизы, это белый мужчина, на момент смерти ему было от шестнадцати до двадцати двух – у молодых возраст определить очень просто по зубам, по окончаниям трубчатых костей, – высокий, футов шесть, а то и шесть футов три дюйма, скорее всего, вел активный образ жизни, на это указывают места крепления связок к кости; подумать только, сколько всего теперь можно выяснить! Судмедэксперт нашла у него старый перелом ключицы, заживший, так что умер он не от этой травмы.

Рафферти с надеждой посмотрел на меня, словно я мог что-то добавить. Но сказать мне было нечего, к тому же я не понимал, почему детективы решили побеседовать со мной с глазу на глаз, ведь в прошлый раз они общались сразу со всеми. Ясное дело, сейчас никого из родни нет, но Хьюго-то наверху, в кабинете, почему бы его не позвать…

– А еще, – произнес Рафферти, – у него на зубах обнаружили современные пломбы. То есть ставили их максимум лет пятнадцать назад.

Снова пауза. Я-то уже практически убедил себя в том, что мама права и кто-то еще в эпоху королевы Виктории расправился с нечистым на руку деловым компаньоном или мерзавцем с усиками, совратившим его дочь. И то, что я услышал сейчас, мне совершенно не понравилось.

– Это значительно облегчило нам задачу. Существует база данных по пропавшим без вести, мы поискали там всех высоких молодых людей, которые исчезли в Дублине и окрестностях за последние лет пятнадцать или около того. Таковых оказалось пятеро. Ну а потом оставалось лишь сравнить слепки зубов. Вот как раз ждем результаты.

Он распрямился, достал телефон, разблокировал, нажал на экран – спокойно, невозмутимо, опершись на подлокотник. Потом наклонился над журнальным столиком и показал мне фотографию.

– Вы случайно его не знаете?

На снимке улыбающийся парень в футболке для регби стоял рядом с кем-то, кого отрезали. Лет восемнадцати, симпатичный, плечистый, с густыми светлыми волосами, он чуть сутулился, изображая крутого, – да, я сразу его узнал, но это же явно какая-то ошибка…

– Это Доминик Генли, – ответил я. – Но такого не может быть. То есть не может быть, что в дереве вы нашли именно его. Это не он.

– Откуда вы знаете человека с фотографии?

Я вдруг остро почувствовал, как Керр впился в меня взглядом и занес ручку над возникшим из ниоткуда блокнотом.

– Со школы. Это мой одноклассник. Но…

– Вы дружили?

– Не то чтобы. То есть… – у меня мешались мысли, чепуха какая-то, они все перепутали, – мы нормально общались, тусовались в одной… одной компании, но друзьями-друзьями не были. Никуда не ходили вдвоем, не…

– И давно вы его знаете?

– Постойте, – сказал я. – Погодите.

Оба детектива уставились на меня с доброжелательным любопытством.

– Доминик действительно умер. Но не так, не в нашем… Он покончил с собой в то лето, когда мы окончили школу. Утопился в Хоут-Хеде.

– Откуда вам это известно? – спросил Рафферти.

– Все так говорили, – недоуменно ответил я. Кажется, были какие-то эсэмэски, что-то связанное с его телефоном, но подробностей я уже не помнил…

– Значит, ошибались, – сказал Рафферти. – Тело его так и не нашли, версия с Хоут-Хедом возникла на основе информации, которая была доступна тогда. Слепки зубов покойного в точности совпадают со слепками зубов обнаруженного скелета. К тому же ваш приятель Доминик сломал в пятнадцать лет ключицу во время регбийного матча (я вдруг вспомнил: Доминик сидит в глубине класса с рукой на перевязи), и рентгеновские снимки перелома тоже совпадают. На всякий случай мы еще проверим ДНК, но и так ясно, что это он.

– Тогда какого черта… – Я же совершенно точно был на похоронах Доминика, я в этом не сомневался: пел школьный хор, с церковных скамей доносились всхлипы, и его мать, худая блондинка, выглядела гротескно – и хотела бы плакать, да промышленные количества ботокса не позволяли; на роскошном гробе красного дерева аккуратно разложена та самая футболка для регби. – Что с ним случилось? Почему он… почему… как вообще он оказался в нашем дереве?

– Это и нам хотелось бы знать, – ответил Рафферти. – Сами что думаете?

– Ничего. Вообще ни единой… дикость какая-то. – Я провел руками по волосам, словно надеясь, что от этого мысли прояснятся. – То есть вы полагаете… я хочу сказать… его убили?

– Вполне вероятно, – буднично произнес Рафферти. – Причина смерти пока неизвестна, но точно не удар по голове – вы, наверное, и сами заметили, что череп целый. Поэтому нельзя исключить, что в дупло парень так или иначе забрался самостоятельно. А может, и нет. Пока что мы рассматриваем любые версии, нужно выяснить о нем как можно больше, тогда, может, картина и прояснится. Вы же с ним общались, верно?

– Ну да. Иногда. Типа того. – В нашей компании было человек десять, и тусили мы вместе потому лишь, что учились в одном классе и считались популярными, крутыми, называйте как хотите. Я общался с одними ребятами из компании, Доминик с другими, и мы встречались скорее по умолчанию, чем по личному выбору, но объяснить все это детективам мне не хватило бы слов. Мысли сбоили снова и снова, точно компьютерная программа, которая виснет, пытается перезагрузиться и снова виснет: череп на траве, из глазницы торчит комок земли с корнями, Доминик зевает за партой, наклоняется над телефоном, череп на траве…

– Каким он был?

– Не знаю. Обычный парень.

– Умный? Глупый?

– Не сказал бы. В смысле, ни то ни другое. Учился средне, но вовсе не потому, что ума не хватало, просто не заморачивался. – Череп, комок земли, зевок, несколько дней назад я сидел под тем самым вязом…

– Хороший был парень? Правильный?

– Да. Определенно. Он, Доминик то есть, был нормальным парнем.

– Ладил с людьми?

Керр строчил и строчил, и я не мог понять почему, что я сказал такого, что следовало записать?

– Да. Ладил.

– Он был популярен? Или просто безобидный?

– Популярен. Он был такой… уверенный в себе. Ко… ко… – Я хотел сказать “коммуникабельный”, но слово не давалось. – С ним всегда можно было посмеяться или что-нибудь устроить, ну, вечеринку, например. И в регби играл неплохо, спортсменов все любят, но я хотел сказать, что дело не только в этом… – Меня начал раздражать ритм нашего разговора, никаких пауз, каждый мой ответ оценивают и превращают в новый вопрос, я будто опять очутился в больнице, прикован к койке, голова раскалывается, а Мартин с Аляповатым Костюмом спрашивают и спрашивают…

– Может, он с кем-то все же не ладил? Или не было такого?

Я смутно припомнил, как Доминик смеялся над Леоном, но тогда над Леоном не смеялся только ленивый, и сейчас я счел за лучшее об этом умолчать.

– Да вроде нет.

– А девушки? Как у него было по этой части? Хорошо?

– Еще бы. Они ему на шею вешались. У нас даже гуляло такое… вроде шутки. Какой бы девушка ни была, первым с ней все равно замутит Доминик.

– Знакомый типаж, – усмехнулся Рафферти. – Вот же ублюдок. На него из-за этого не злились? Может, он у кого-то девушку увел?

– Нет, совсем нет. Я же говорю, он был нормальный. И не стал бы клеиться к чужой девушке, это же не по-честному, понимаете. Ну а то, что все девчонки на него западали… я ведь сказал, мы даже смеялись над этим. Никто не обижался.

– Легко вам рассуждать, если вас никогда не бросали ради другого. Или все же Доминик увел у вас девушку?

– Может, и уводил. Не помню уже. – И это была правда. Я тогда влюблялся во всех подряд красивых или сексуальных девчонок (а также красивых и сексуальных), так что, скорее всего, с кем-то из них у Доминика что-то было, но поскольку я тоже не жаловался на их невнимание, то и не парился на этот счет.

– Он часто менял подружек? Или у него была постоянная девушка?

– Тогда не… В то лето не было. Кажется, он с кем-то встречался, за год, что ли, до того. С кем-то из школы Святой Терезы, где училась наша сестра. Но вроде бы ничего серьезного.

– И когда закончились эти отношения?

Я догадался, к чему он клонит.

– Нет. Задолго до того, как… Кажется, он сам ее бросил. И не сказать чтобы сильно страдал. Он не поэтому… – Я осекся, сбившись.

– А кстати, – подхватил Рафферти, – когда вы узнали, что он покончил с собой, что вы подумали? Мол, к этому все и шло? Или удивились?

– Я не… (Комната наверху, я со стоном переворачиваюсь на бок, чтобы взять назойливый телефон, голос Дека: Слышал? Про Доминика?) То есть да, конечно же, я был в шоке. От него такого никто не ожидал. Но мы все знали, что его не приняли туда, куда он хотел, ну, в тот колледж. Кажется, он поступал на бизнес, но не хватило баллов в аттестате. Он очень из-за этого переживал. И в то лето был, как бы это сказать, немного не в себе.

– В депрессии?

– Вряд ли. Скорее, постоянно раздраженный. Словно злился на нас за то, что мы-то поступили, куда хотели.

– Раздраженный, значит, – задумчиво повторил Рафферти. – И из-за этого возникали проблемы?

– Что вы имеете в виду?

– Может, он драться лез. Или оскорблял кого.

– Да, в общем, нет. Ну, бывало, начинал докапываться по пустякам. Но на него никто не обижался. Все же понимали.

– Удивительная чуткость, – заметил Рафферти, – для подростков.

Я неопределенно пожал плечами. Сказать по правде, тем летом я о Доминике если и вспоминал, то изредка и с жалостью, смешанной с самодовольством. Все мои мысли занимали колледж, свобода, неделя на Миконосе с Шоном и Деком, и взбрыки Дома (в ответ на невинное замечание пихнул Дарра О’Рурка, и тот отлетел к стене, и заорал ему в лицо, а когда мы расхохотались, в бешенстве убежал) меня мало волновали.

– Как вы сейчас думаете, может, ему тогда было хуже, чем казалось на первый взгляд? Подростки ведь не всегда понимают, что другу и правда плохо. Тем более в таком возрасте все психованные, и если кто-то вдруг сорвется, так сразу и не догадаешься, в чем дело.

– Вполне возможно, – помолчав, ответил я. – Он определенно был… – Я не знал, какими словами описать ту разнузданную, непредсказуемую, расщепленную силу, из-за которой я тем летом избегал Доминика. – Он был не в себе.

– Давайте уточним: если кто-то из ваших друзей вдруг сейчас повел бы себя так, как Доминик в то лето, вы бы встревожились?

– Безусловно. Да. Конечно.

– Ясно, – сказал Рафферти. Он сидел, наклонясь вперед, сцепив пальцы между коленями, и внимательно смотрел на меня, словно надеялся, что мои ответы существенно помогут ему в расследовании. – И когда он начал подобным образом себя вести? Хотя бы приблизительно.

– Не помню… – В конце концов, я об этом годами не вспоминал. – То есть не поручусь. (Рафферти понимающе кивнул.) Кажется, перед устными выпускными экзаменами, то есть, получается, где-то в апреле. А в июне, перед письменными, стало еще хуже. Он знал, что не сдаст. Конечно, мы все переживали, как сдадим, ну кроме совсем уж ботаников, которые не сомневались, что получат высший балл, и то успокаивали себя – да ладно, нормально сдадим, куда денемся, – то психовали: а если нет? Но Доминик без конца повторял “я в заднице”. И все. Он весь издергался из-за этого. После того как в августе пришли результаты и стало ясно, что его предчувствия подтвердились, ему и вовсе крышу сорвало.

– А почему он так плохо сдал? Вы же говорили, он был не дурак.

– Не дурак, да. Просто не занимался. Он… трудно объяснить… родители у него богатые. Вот, наверное, и избаловали. Он привык, что у него всегда все есть, навороченные телефоны, каникулы на модных курортах, дизайнерские шмотки, перед последним классом ему даже купили “БМВ”. – Я вдруг вспомнил, как папа рассмеялся мне в лицо: Начинай-ка ты лучше откладывать деньги, и я обиделся на него. – То есть, видимо, ему просто никогда в голову не приходило, что он может чего-то не получить. В том числе и не поступить туда, куда хочет. Вот и не заморачивался насчет учебы. А когда дошло, было уже поздно.

– Он принимал наркотики? – И Рафферти добавил сухо, заметив мое смущение: – Тоби, это было десять лет назад. Даже если бы я хотел вас посадить за косячок или пару таблеток, чего я делать не собираюсь, срок давности давным-давно вышел. И забыл предупредить: все, что вы скажете, останется между нами, мы не используем ваши слова в качестве показаний. Я всего лишь хочу понять, что творилось с Домиником, как он жил.

– Ну да, – помолчав, ответил я. – Баловался иногда.

– Чем?

– Травкой точно, еще пробовал экстази. Ну и кокс. – Доминик обожал кокс. В школе кокаин был в диковинку, если кто и приносил что-то такое, то чаще всего именно он, и никогда не жлобился: хлопнет тебя по плечу где-нибудь на вечеринке, мол, Хенно, выйди на пару слов, мы проберемся в дальний угол сада, хихикая и ругаясь, увязая в грязи, и разложим дорожки на ржавом столике. – Может, и еще что принимал, не знаю. Я перечислил, что у него видел. Но это не значит, что он был конченым торчком. Так… баловался по случаю.

– Понятно, обычные подростковые эксперименты, – кивнул Рафферти. Керр продолжал писать. – Не знаете, у него никогда не возникало из-за этого проблем? Ну, может, дилеру не заплатил или кто-нибудь кинул его самого, в таком вот роде?

– Да вроде нет. А если и да, вряд ли я бы об этом узнал.

– Правда. Вы же не друзья-друзья. – Он сделал паузу, и я немного встревожился. – Доминик бывал в этом доме?

– Бывал, – сказал я. По-хорошему, наверное, признаваться в этом не следовало, но у меня не было выхода. – Мы с двоюродным братом и сестрой гостили тут на каникулах. Устраивали вечеринки. Не какие-то бешеные рейвы, здесь же всегда был Хьюго, но он сидел наверху, мы приглашали друзей, слушали музыку, болтали, может, танцевали…

– И пили, – ухмыльнулся Рафферти. – Ну и так далее. Если уж начистоту.

– Иногда. Никаких оргий, ничего такого, но… нам все-таки было уже не двенадцать, а лет шестнадцать-семнадцать, может, восемнадцать. Так что, конечно, пили пиво, иной раз кто-нибудь приносил бутылку водки… или… или травку, или еще что…

Я понимал, что бормочу и заикаюсь, Керр смотрел на меня понимающе, даже сочувственно, точно вдруг осознал, что я неполноценный. Меня так и подмывало схватить его за воротник и заорать ему в лицо, чтобы он понял своей тупой башкой, что я тут ни при чем, во всем виноваты два мудака-гопника, вот пусть их и жалеет, а меня не надо. Мысли рикошетили в голове.

В какой-то момент, хотя и не знаю, в какой именно, до меня вдруг дошло, что все происходящее правда. Прежде вся эта ситуация меня лишь раздражала – ужас, конечно, кто же спорит, нелепость какая-то, наверняка этот бедолага (какого бы пола он ни был) никак не предполагал, что его череп выудят из дупла, бог знает что за трагедия там разыгралась, но было бы здорово, если бы он, мать его так, выбрал какое-нибудь другое дупло, в целом же вся история нас затрагивала чисто географически, исключительно потому, что дерево росло в нашем саду. Как ни странно, это чувство не покидало меня всю первую половину разговора, даже когда Рафферти сообщил, что скелет вовсе не древний, даже когда показал мне снимок – боже мой, это же Доминик, кто бы мог подумать, как он там оказался? И лишь сейчас я осознал, что мы из зрителей превратились в полноправных участников.

– Доминик бывал на этих вечеринках? – задал вопрос Рафферти.

– Да. Не всегда, но чаще всего да.

– Как часто?

Если б я помнил.

– Скажем, тем летом мы устраивали три или четыре, так вот он был на двух или трех. И за год, и за два до того. Но наверняка не скажу.

– Что ж, и на том спасибо. Ведь столько лет прошло, мы и не рассчитываем, что кто-то что-то помнит точно. Так что если вы чего-то не припоминаете, ничего страшного, так и скажите. – Рафферти ободряюще улыбнулся мне. – А кто его обычно приглашал? Вы? Или он дружил с вашим братом или сестрой?

– Скорее всего, я. Отправлял групповое сообщение всем парням.

– А в другое время он к вам заглядывал? Просто так, сам по себе, помимо вечеринок? Или всегда приходил вместе с компанией?

– Не уверен… – В памяти вдруг всплыла картина: мы с Леоном и Сюзанной валяемся на террасе, впервые в жизни укурившись, смеемся как одержимые, и в темноте заразительно хохочет еще кто-то, кажется Доминик. – Вроде бы да. Когда именно, уже не вспомню, но время от времени точно заглядывал.

– А вы не попробуете припомнить, когда он заходил к вам в последний раз?

Доминик лежит на траве, опершись на локти, и улыбается Сюзанне – Сюзанне ли? Доминик хохочет в голос на кухне над осколками бутылки и лужицей пива.

– К сожалению, не скажу, – ответил я.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Понятия не имею. Вряд ли непосредственно перед тем, как он исчез, тогда бы я точно запомнил, вернее, мне так кажется, ведь такие вещи потом обычно рассказываешь всем подряд. Типа, “кто бы мог подумать, мы же виделись накануне, он казался совершенно спокойным”. А я ничего такого никому не говорил. Так что…

– Разумно, – милосердно заключил Рафферти. – Последний раз Доминика видели, – сейчас посмотрю, – достал блокнот, перелистал, – двенадцатого сентября. Это был понедельник. Он устроился на лето работать в гольф-клуб, закончил часов в пять, домой вернулся около шести, поужинал с родителями. В полдвенадцатого все легли спать. А ночью Доминик, видимо, тайком ушел из дома и не вернулся. – Он покосился на меня: – А вы где были в тот день? Может, вообще отдыхали где-нибудь за границей?

– Нет, я был тут. Мы с Леоном и Сюзанной проводили здесь почти все лето. Но я…

Керр шевельнулся, скрипнул стул.

– Почему? – спросил он.

Я недоуменно уставился на него:

– Что – почему?

– Вы сказали, что проводили здесь все лето, – терпеливо пояснил он. – Почему?

– Мы гостили здесь каждое лето, – сказал я, но Керр по-прежнему смотрел на меня, и я добавил: – А наши родители уезжали куда-нибудь все вместе.

– Но в тот год вам было уже восемнадцать. Почему же вы не остались дома? Свободная квартира, никакой дядя не стоит над душой. Развлекайся не хочу.

– Да, то есть нет, конечно, я мог остаться дома. Но… – Как бы это объяснить? – Нам нравилось здесь жить. Да и втроем было веселее. Тогда ни у кого из нас не было пары, никому не хотелось пожить вдвоем со своей девушкой или парнем. А хотелось потусить вместе.

– Да они и при дяде развлекались как хотели, ни в чем себе не отказывали, – Рафферти ухмыльнулся Керру. – Правда, Тоби?

– Правда. – Я выдавил слабую улыбку. – Но убей бог не помню, сидели мы дома в тот день или нет. Мы ведь в каникулы тоже подрабатывали, так что, скорее всего, были на работе.

– Если только не валялись с похмельем, верно? Знаю, сам таким был. А где вы тогда работали?

– Я… – тут мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, – я устроился в отдел корреспонденции банка, где работал мой дядя Оливер. Сюзанна волонтерила в каком-то благотворительном фонде, не могу сказать, в каком именно, а Леон работал в музыкальном магазине в Дублине.

– И во сколько вы обычно заканчивали?

– Кажется, в пять. Потом, видимо, мы возвращались сюда, по крайней мере, чаще всего… а потом либо ехали куда-нибудь, либо к нам приходили гости, но раз это был понедельник, значит, никого не было… Думаю, так.

– Да и ладно. Мы поспрашиваем остальных, уточним, может, кто-то из вас вел дневник. Проверим соцсети – тогда это, скорее всего, еще был MySpace? – вдруг кто-то в тот день написал какой-нибудь пост. – Рафферти выпрямился, оперся о подлокотники и заключил: – Поскольку покойный имел отношение к дому, нам придется провести обыск.

От жгучей ярости у меня перехватило дыхание.

– Но… – начал я и замолчал.

– Вот поэтому мы и хотели переговорить с вами с глазу на глаз, – произнес Рафферти, явно не заметив моего состояния. – Ваш дядя. Не сочтите за нахальство, но он, часом, не болен?

– У него рак мозга, – ответил я. – Он умирает. Ему осталось несколько месяцев.

Если я и рассчитывал, что после этого они от нас отстанут, то ошибался.

– Я правда вам очень сочувствую, – поморщился Рафферти. – И рад, что сперва пообщался с вами, давайте вместе подумаем, как максимально облегчить для него сложившуюся ситуацию. Мы, конечно, постараемся побыстрее, но, положа руку на сердце, наверняка провозимся до вечера. Вам есть куда уйти на целый день? Так, чтобы вашему дяде там было удобно?

– Некуда, – ответил я. Может, Хьюго и не возражал бы уехать на денек, но я возражал, за себя и за него, причем отчаянно, хотя с чего, казалось бы, ну да и хрен с ним. – Дома ему лучше. Он и ходит-то с трудом. И у него мысли путаются.

– Видите ли, в чем дело, – резонно заметил Рафферти, – у нас нет выбора, дом придется обыскать. Это необходимо. Ордер у нас есть. И мы не можем допустить, чтобы вы двое стояли у нас над душой.

Мы смотрели друг на друга. Нас разделял журнальный столик. Самое ужасное, что я с убийственной точностью понимал: несколько месяцев назад мне ничего не стоило бы их уболтать, никаких проблем, пара пустяков, очаровательная улыбка – и вот оно, идеальное решение, которое устроило бы всех. Сейчас же я бормотал, запинался и не убедил бы пятилетнего ребенка, даже если бы сумел найти выход (что вряд ли), мне не пришло в голову ничего лучше, кроме как устроить забастовку, что-нибудь типа “Оккупируй Дом с плющом”, и сказать этим ребятам, что им придется надеть на меня наручники и выволочь меня отсюда силой, но помимо досады я чувствовал еще и уверенность, что проделают они это охотно и весело.

– Давайте так, – сказал уже мягче Рафферти, – мы чуть подвинемся, вы с дядей уйдете из дома где-то на час. – Он посмотрел на Керра.

– Или на полтора, – добавил тот. Блокнот его исчез.

– На полтора. Сходите на ланч, за покупками. И пока вас нет, мы проверим кухню и кабинет. А когда вернетесь, эти комнаты уже ваши, займетесь работой, чаю себе заварите, если захотите, – и мы не будем друг другу мешать. Что скажете?

– Ладно, – ответил я, помолчав. – Согласен.

– Отлично, – весело подытожил Рафферти. – Значит, договорились.

Я встал, и он тоже. Я сперва не понял почему. И лишь когда он направился следом за мной в кабинет Хьюго, я вспомнил его слова. “Поскольку покойный имел отношение к дому, нам придется провести обыск. Ордер у нас есть”, – сказал он, хотя незадолго до этого сообщил, будто личность покойного они установили только сейчас.

Мне не следовало садиться за руль, но Хьюго уж точно не мог вести машину, а я не допустил бы, чтобы он бродил по улицам, пока Рафферти и его люди обшаривают дом. Принадлежавший Хьюго длинный белый “пежо” девяносто четвертого года местами проржавел, кое-где был подклеен скотчем, но стоило приноровиться к его капризам, и мы поладили. Труднее всего было ехать по шоссе: скорость, яркие огни, движущиеся предметы – такое ощущение, будто тебя выдернули из толщи стоячей зеленой воды во всю эту суету. Мне очень хотелось верить, что я веду нормально, поскольку еще одной встречи с копами я не выдержал бы.

И ужасно хотелось курить. Не потому что успел привыкнуть, но за всей этой неразберихой – слева копы, справа журналисты, и я между ними, якобы некурящий, – я не курил со вчерашнего вечера, а день выдался отстойный. Я свернул в переулки и наконец отыскал тупиковую улочку, вдоль которой тянулись чахлые деревца и маленькие домики, в которых, судя по виду, жили старики.

– Остановимся на минуту, – сказал я Хьюго, заглушил мотор и потянулся за сигаретами. – Очень курить хочется.

– Я ему чуть не врезал, – к моему изумлению, проговорил Хьюго.

И новости, и ультиматум копов он выслушал спокойно, лишь кивнул, сделал пометку в документах, но не произнес ни слова, пока мы выходили из дома и ехали в машине.

– Этому Рафферти. Я понимаю, что он не виноват, надо – значит, надо, но как представлю, что они роются в моих вещах и повсюду лезут, – мне прятать нечего, но дело же не в этом, это наш дом, – и когда он это сказал, я ему едва не… – Хьюго вдруг вздернул и тут же опустил плечи, и на миг я заметил, какой он высокий, какая широкая у него спина, какие длинные руки. – И знаешь, теперь жалею, что не врезал.

– Я пытался им помешать, – ответил я, хотя вовсе не был уверен, что это правда. – Чтобы не обыскивали дом. Или хотя бы нас не выгоняли.

– Знаю, – вздохнул Хьюго. – Ничего страшного. Может, нам даже полезно ненадолго выбраться из дома. – Он откинулся на подголовник и, зажмурясь, потер ладонью лицо. – Не понимаю, что у этого детектива на уме, совершенно не догадываюсь. По его лицу ничего не прочесть, что ж, работа у него такая. О чем он тебя спрашивал?

– Только о Доминике. Каким он был. Как часто бывал в доме.

– И меня о том же.

Рафферти остался с Хьюго в кабинете, а мы с Керром сидели в гостиной, и тот пытался завести со мной непринужденную беседу (о генеалогии – оказывается, прадед Керра каким-то образом участвовал в Пасхальном восстании шестнадцатого года), чтобы не так бросалось в глаза, что он за мной следит. Разговор в кабинете длился довольно долго, я даже занервничал – что они там обсуждают? Керр же, не обращая внимания на мое беспричинно дикое раздражение, все бубнил и бубнил.[18]

– Я его почти не помню, этого парнишку, Доминика. Бог свидетель, я старался. Уж не знаю, то ли он был такой неприметный, то ли память уже подводит… кажется, детектив остался недоволен.

– Это его проблемы, – сказал я. Сигарета меня немного успокоила, но злиться на Рафферти я не перестал.

– На фотографии я его узнал, но и только. Вспомнил, что кто-то из твоих одноклассников покончил с собой в то лето, когда вы окончили школу, но я не думал, что это был один из твоих друзей.

– Мы и не дружили. Разве что тусовались вместе.

– Какой он был?

– Да, в общем-то, хороший парень. Общительный. Не так уж часто он у нас и бывал. Ты, наверное, потому его и не запомнил.

– Бедняга, – сказал Хьюго. – Хотел бы я знать, как так получилось, что он очутился в этом дупле. Я не слишком любопытен, по крайней мере, никогда такого за собой не замечал, но вот он, вот я, и его смерть вмешалась в мое умирание. Назови это ребячеством, но, мне кажется, я имею право знать, что случилось.

– Ну, если копы выполнят свою работу, скоро узнаешь. Все мы узнаем.

Хьюго скривился.

– Скоро-то скоро, да я, может, не доживу.

– Доживешь, – глупо сказал я. – Врачи ведь не объявили, мол, вам осталось ровно столько-то. Тебе же не становится хуже, или… – Мне не хватило духу продолжать.

Хьюго не взглянул на меня. Отросшие волосы доходили ему до плеч, густые темные космы с проседью. Широкие руки лежали на коленях – бессильно, как резиновые перчатки.

– Я ее чувствую, – признался он. – Уже, наверное, с неделю. Тело отказывает. Направляет все силы на что-то еще, какое-то новое дело. На что-то, чего я не понимаю и даже не представляю себе, как за это взяться, а мое тело уже знает и трудится вовсю. Сперва я говорил себе, что это просто от расстройства – оттого что швейцарский спец Сюзанны подтвердил, что ничего нельзя сделать, – но это не так.

Мне нечего было сказать. Хотелось взять его за руку, поддержать в прямом смысле, физически, но я чувствовал, что у меня сейчас не хватит сил его утешить.

Хьюго вздохнул.

– Вот такие дела. Дай сигарету.

Я помог ему прикурить.

– Зато, – произнес Хьюго уже другим тоном, наклонился над огоньком зажигалки и, приподняв бровь, покосился на меня, – я рад, что ты движешься в противоположном направлении. За последние недели тебе явно стало лучше.

– Да, – я докурил и выбросил окурок в окно, – пожалуй.

– Разве нет?

– Наверное, да. Но… – Я сам не знал, что скажу, пока не услышал слова, сегодня все шло наперекосяк, у меня по-прежнему кружилась голова, как на симуляторе виртуальной реальности, предметы слишком яркие, висят в воздухе. – Но даже если мне полегчает, ну там нога или что-то еще, так что с того? Дело-то не в этом. А в том, что даже если я в конце концов смогу пробежать марафон, все равно я уже не тот, что раньше. Вот в чем дело.

Хьюго помолчал, выдохнул дым в окно и сказал:

– По-моему, ты тот же, что и раньше.

– Ладно, – сказал я. Это хорошо, значит, мне все-таки удалось скрыть свою слабость от Хьюго, но, учитывая состояние Хьюго, вряд ли надо придавать его словам особое значение.

– Я вижу, чего тебе это стоит, нет, вовсе не потому, что это бросается в глаза, остальные вряд ли заметили, но мы с тобой живем под одной крышей, и я знаю тебя всю жизнь. Я не это хотел сказать. – Хьюго лишь со второго раза попал сигаретой в приоткрытое окно, чтобы стряхнуть пепел. – Несмотря ни на что, в целом ты всё тот же Тоби. Разбитый, надломленный, но прежний.

Я ничего не ответил, и Хьюго спросил:

– Ты действительно чувствуешь, что сильно переменился?

– Да, господи, да, я, блядь, чувствую. Но не это главное. – Прежде я ни с кем об этом не говорил, и сейчас, пытаясь облечь чувства в слова, ощутил, как начинают дрожать руки; дышать стало трудно. – Важно не то, как я изменился. Наверное, с этим я справился бы, да, все это дерьмо меня бесит, но я смог бы… Но сам факт. Раньше я об этом не задумывался, не думал, кто я есть, а если и думал, то воспринимал себя как должное, понимаешь? Я и я. А теперь такое чувство, что однажды утром я проснусь или фанатом “Звездного пути”, или геем, или гениальным математиком, или одним из тех мудаков, что кричат девушкам на улице: “Эй, покажи сиськи!” И предвидеть, кем я проснусь, невозможно. И ничего с этим не поделать. Просто… бац – и все. Живи как хочешь.

Я осекся. Адреналин зашкаливал, каждый мускул подрагивал.

Хьюго кивнул. Некоторое время мы сидели молча. Когда Хьюго шевельнулся, я на ужасающий миг испугался, что он сейчас обнимет меня или еще что-нибудь в этом роде, но он лишь выкинул в окно сигарету и наклонился к мешочку, который стоял у него в ногах, – я смутно помнил, что Хьюго ушел на кухню (Рафферти увязался следом) и вернулся с этим мешком, но не придал этому значения.

– На, – он достал сверток, замотанный в пищевую пленку, – тебе нужно поесть.

В свертке оказались остатки импровизированного воскресного обеда. Хьюго даже нож захватил. Расстелил пленку у себя на коленях, аккуратно разрезал пирог пополам и протянул мне кусок на бумажной салфетке:

– Держи.

Мы ели в тишине. Бисквитный пирог с вареньем был удивительно, даже унизительно вкусен, и меня, как в детстве, охватила эйфория от сладкого. По-прежнему лил дождь, ветер хаотично забрызгивал ветровое стекло мелкими каплями. Мимо прошла женщина с ребенком в ярко-желтом плащике, ребенок прыгал по лужам, женщина подозрительно глянула на нас из-под капюшона дождевика.

– Ну что, – Хьюго стряхнул со свитера в ладонь крошки и сахарную пудру, – может, позвоним твоим брату с сестрой и все им расскажем?

– Черт, – сказал я. От меня как-то ускользнуло, что Рафферти наверняка метнется их допрашивать, как только закончит переворачивать дом. – Да. Надо их предупредить.

– Держи, – Хьюго свернул в комок пленку и салфетки, протянул мне, – пойди выкинь, да не забудь подобрать окурки. А я подремлю. Нам же все равно еще рано возвращаться.

Он включил радио с классической музыкой – струнный квартет играл что-то умиротворяющее – и откинулся на подголовник. Я вылез из машины, поднял воротник куртки и отправился искать урну, а заодно звонить Сюзанне.

Она взяла трубку практически сразу же.

– Что случилось?

– Они нашли целый скелет. В дупле. Копы выяснили, кто это. Помнишь Доминика Генли?

Молчание.

– Сью? – Вроде Сюзанна с ним особо и не общалась, она была не в его вкусе, но, учитывая, как западали на него девчонки… – Все в порядке?

– В порядке. Я просто не ожидала, что это окажется кто-то из знакомых. – Из трубки доносилась жуткая какофония, кто-то лупил по клавишам пианино. – Зак! Прекрати сейчас же! Они установили, что с ним случилось?

– Нет. По крайней мере, пока. Сказали, что его могли… – это слово казалось неправдоподобным, яркая вспышка мигрени, угрожающе охватившая все сразу, – его могли убить.

Резко:

– Могли убить? Или убили?

– Могли убить. Они пока не знают. И от чего он умер, тоже.

Мгновение тишины.

– То есть они полагают, что он, возможно, сам залез в дупло.

– Так сказал Рафферти. По-моему, бред, с чего бы…

– Ну мало ли, – перебила Сюзанна. Зак по-прежнему лупил по клавишам, но еле слышно и как-то вдалеке: Сюзанна вышла из комнаты. – Может, забрался на дерево, сорвался, упал в дупло и сломал себе шею. Может, удолбался чем-нибудь и полез вниз искать сокровища гномов, а обратно выбраться не смог и, я не знаю, задохнулся. Или захлебнулся рвотой.

– Детективы спрашивали об этом. Принимал ли он наркотики.

– Вот видишь. И что ты ответил?

Я повернулся боком к ветру, чтобы дождь не попадал на телефон.

– Да, принимал. Зачем мне врать. Они и без меня узнают.

– Правильно. – Голос Сюзанны звучал рассеянно, словно она напряженно раздумывала. – А может, он правда покончил с собой.

– С чего бы ему кончать с собой на нашем дереве? Да и каким образом?

– Может, передоз. Откуда мне знать с чего. Я с ним толком не общалась. И вообще это не наше дело, пусть детективы выясняют.

– Я потому и звоню. Они со мной побеседовали – или допросили, или как там у них это называется. И Хьюго тоже. Теперь обыскивают дом. А нас выставили на улицу.

– Обыскивают дом? Зачем? – В голосе Сюзанны прозвучало напряжение.

– Мне почем знать? – Я наконец-то отыскал урну и сунул в нее мусор. – Потому что Доминик бывал у нас, так они сказали. Вот я и звоню предупредить: как только они закончат, скорее всего, отправятся к тебе.

– И эти мудаки выставили вас на улицу? Где вы? Где Хьюго?

– Всего на полтора часа. Мы сидим в машине. Хьюго задремал. Все в порядке.

Сюзанна молчала, словно решала, то ли разозлиться всерьез, то ли спустить на тормозах, наконец спросила:

– О чем они вас спрашивали?

– Да в основном о Доминике. Каким он был, хорошо ли я его знал. Не было ли у него депрессии тем летом. Часто ли бывал у нас. В таком духе.

Сюзанна снова замолчала. Я практически слышал жужжание ее мыслей.

– Да они особо не докапывались, если честно. Я просто решил тебя предупредить, пока они не объявились на твоем пороге.

– Спасибо. Правда. – Вздох. И отрывисто: – Послушай. Я дам тебе знать, когда они уйдут. Потом продолжим.

Я толком не понял, о чем она – продолжим что? Неужели она полагает, будто мы можем что-то сделать?

– Ладно. Окей.

– Мне пора. Увидимся позже или завтра. Кстати, не забывай: им позволено тебе врать. И они тебе не друзья.

Я хотел было спросить, с чего она взяла, будто лучше меня разбирается в поведении копов, но…

– Сью, погоди.

– Что?

– Помнишь, как мы втроем впервые накурились? На террасе?

– Ты еще сказал Леону, что я превратилась в эльфа. И он перепугался.

– Вот-вот. Там ведь был Доминик?

– Нет. С чего бы?

– Я не помню, кто еще там был. Думал, может, он.

– Да не было там никого, – ответила Сюзанна, и в голосе ее прозвучало нечто непонятное: недоумение? любопытство? – Кроме нас троих.

“Нет, был”, – чуть не выпалил я, но к горлу подкатила тошнота, и я промолчал.

– Тогда, значит, – выдавил я наконец, – трава оказалась крепче, чем я думал.

– Да там вообще был чистый сканк или типа того. Я сама чуть не поверила, что стала эльфом. Даже испугалась, что не сумею превратиться обратно в человека, но потом решила: вы наверняка что-нибудь придумаете, не бросите меня в таком виде.

– Конечно, не бросим, – я невольно улыбнулся, – у меня был заготовлен антидот.

– Вот и молодец. Ладно, созвонимся. Пока.

У Леона было занято. В поисках урны я забрел достаточно далеко и не сразу нашел обратную дорогу: мокрые неразличимые убогие переулки, крохотные пустые садики, я уже представил с досадой, как звоню Хьюго и спрашиваю, где он, – но когда я в конце концов отыскал машину, голова его по-прежнему покоилась на подголовнике, глаза закрыты. Похоже, он спал. Я прислонился к ограде чьего-то сада, закурил и снова набрал номер Леона. На этот раз удалось дозвониться.

Была половина второго. Я подумал, что полиция наверняка закончила в кабинете, а если нет, тем хуже для них. Я швырнул окурок в лужу и направился к машине.

Рафферти по-хозяйски встретил нас в дверях: проходите, вы как раз вовремя, мы закончили в кабинете, да поднимайтесь же! Проводил нас по коридору, я мельком заметил, как коп в форме присел на корточки и роется в барахле, валяющемся на журнальном столике, потом вверх по лестнице в кабинет, – ну вот, мы будем держать вас в курсе дела! И ушел, плотно прикрыв за собой дверь.

В кабинете царил еле уловимый, но несомненный беспорядок: деревянные слоники на каминной полке выстроились слишком уж аккуратным рядком, книги в шкафу стоят не там, где надо, и все хоть на полдюйма, но сдвинуто с места. Я едва не попятился.

– Ну что, – сказал Хьюго, взглянув на стопку документов на столе, – на чем мы остановились?

Я на автомате проглядывал сканы переписи: выбрать улицу, номер дома, открыть оригинал бланка, прокрутить список имен, нажать на кнопку “назад”, перейти к следующему дому. Я не понимал, на что смотрю. Наверху, в моей комнате, топали, с глухим стуком открывали и закрывали ящики. Я почему-то лишь сейчас осознал смысл фразы “провести обыск”, и при мысли о том, что Рафферти роется в белье Мелиссы, меня охватила такая бессильная ярость, что я даже изумился и, задыхаясь, слепо смотрел на экран ноутбука.

Со скрипом двигают мебель, из-за стены доносятся приглушенные голоса, вверх-вниз по лестнице стучат шаги. И конца-края этому не видно. Я понимал, что, скорее всего, проголодался, да и Хьюго наверняка тоже, но ни один из нас не обмолвился о том, что надо бы заняться обедом.

Наконец – такое ощущение, что через несколько дней, – Рафферти постучал в дверь кабинета.

– Прошу прощения, я быстро, только спрошу, и все, – сказал он. В руках у него были большие коричневые бумажные пакеты с прозрачными окошечками. – Это чье?

Он разложил пакеты на ковре.

– Вот это, кажется, мое. – Хьюго указал на нечто, похожее на широченную куртку цвета хаки, с большими карманами, поношенную, в брызгах грязи. – Сто лет ее не видел. Где вы ее нашли?

– Вы не помните, когда она у вас появилась?

– Дай бог памяти… лет двадцать назад, не меньше. Я надевал ее, когда работал в саду, тогда еще родители были живы и мы лучше ухаживали за садом.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Понятия не имею, – спокойно произнес Хьюго. – Давно. Она вам нужна?

– Да, придется забрать, – ответил Рафферти, не сводя с нас взгляда, ждал, что мы скажем. Отросшая темная щетина придавала ему лихой, бунтарский вид. Мы молчали, и он добавил: – Мы выдадим вам расписку. Остальные вещи вам знакомы?

– Вот это мое, – я показал на старую футболку для регби, – в школе носил. И это, скорее всего, тоже (красная толстовка с капюшоном). А вот это (растоптанные ботинки на толстой подошве), кажется, Леона. А этим пользовались все (облепленный паутиной голубой спальный мешок). Мы в детстве спали в нем в саду, а когда стали постарше, давали друзьям, если те оставались с ночевкой. А вот это я не знаю чье (темно-бордовый шерстяной шарф, пыльный, в катышках). В первый раз вижу.

– Я тоже. – Опершись на стол, Хьюго наклонился, чтобы получше рассмотреть предметы. – Наверное, Леона. Или кого-нибудь из ваших друзей. Подростки вечно разбрасывают вещи.

– Ладно, поспрашиваем, – сказал Рафферти. – А теперь о хорошем: мы закончили, парни собирают вещи, так что больше мы вам мешать не будем. Спасибо за терпение…

Внизу хлопнула дверь, и послышался свежий, как лето, голос Мелиссы:

– Привет, я дома! Уф, ну и дождь… – Изумленная тишина.

– Это Мелисса, – я встал, – мне лучше… – И пока я спускался в прихожую и пытался объяснить, что происходит, копы протопали вниз по лестнице с пакетами улик, фотоаппаратами и прочим, на прощанье Рафферти с Керром пожали нам руки, пробормотали какую-то бессмыслицу о том, как они благодарны нам за помощь, за ними закрылась дверь, и мы наконец остались одни в неожиданно опустевшем доме с высокими потолками.

Мы втроем вышли на веранду, чтобы оценить ущерб. Дождь перестал, повис легкий туман, время от времени с листьев срывались капли. Последняя полоса травы и маков исчезла, сад превратился в грязное месиво, лишь деревья обреченно тянулись вдоль боковых стен ограды, точно последняя линия обороны, в центре которой на месте вяза зияла яма с неровными краями, пугающе широкая и глубокая. Выкорчеванные кусты копы заботливо прислонили к задней стене – на случай, если мы решим посадить их обратно. В углу веранды сложили аккуратной кучкой обнаруженные в саду предметы: осколки старого глазурованного фарфора в прелестных сине-белых узорах, облепленную землей Барби, пластмассовый детский совок, железный уголок в затейливых завитушках, покрытый толстым слоем ржавчины. От густого первобытного запаха раскопанной земли перехватывало дыхание. В бороздах мельтешила всякая мелочь: извивались червяки, шныряли мокрицы, карабкались муравьи. Поодаль от нас по отвалам прыгали и клевали насекомых пара дроздов и зарянка.

– Завтра посадим кусты на место, – сказала Мелисса, – я позвоню в садовый центр, пусть привезут траву, газон или что сочтут…

– Нет, – мягко перебил Хьюго. – Не надо.

– Мы с Тоби все сделаем, вам не придется…

Он нежно погладил ее по голове:

– Ш-ш-ш. Хватит с нас гостей.

Мелисса кивнула со вздохом.

– Тогда сами посадим кусты. И какие-нибудь новые растения.

– Спасибо, дорогая. Это будет замечательно.

Мы простояли так целую вечность, птицы и насекомые занимались своими делами, с деревьев падали последние капли дождя. Смеркалось, в сыром воздухе повеяло прохладой, но никому из нас не хотелось двигаться с места.

7

На следующее утро приехал Леон, а за ним и Сюзанна. Хьюго ушел подремать, я слонялся по дому, брал в руки разные безделушки, снова ставил на место, не в силах заставить себя сесть за работу или заняться чем-то еще, и очень обрадовался их приезду, однако облегчение мое скоро испарилось. У Сюзанны Рафферти с Керром побывали сегодня утром, у Леона – вчера вечером, оба нервничали, хотя и каждый по-своему, я никак не мог понять, отчего Леон злится на Сюзанну.

– Я тебе звонила. – Сюзанна повесила плащ на спинку кухонного стула. – Причем раз пять. Думала подвезти.

Леон разбирал посудомойку, с грохотом ставил тарелки на стол.

– Я на автобусе доехал, – ответил он, не поднимая глаз.

– Ты же вроде хотел со мной поговорить.

– Хотел. Вчера. Чтобы рассказать, о чем меня спрашивали копы.

– Салли приснился кошмар. Я ее успокаивала. Да и какая разница, о чем они тебя спрашивали? Мне это совершенно неважно.

– А мне важно. Я хотел с тобой поговорить.

– Так давай поговорим, – хладнокровно сказала Сюзанна. – Только на улице. Я курить хочу. Этот кофе еще не остыл?

– Нет. – Я протянул ей чашку из шкафчика, в который убирал посуду. – Да тише ты, Леон. Разбудишь Хьюго.

– Не разбужу. Он далеко. – Но стучать все же перестал. – И что сказал Том? – спросил он Сюзанну. – Весело ему?

Сюзанна налила себе кофе из кофейника на плите и направилась к холодильнику за молоком.

– Нормально.

– Наверняка перепугался до усрачки. Ведь ничего страшнее с ним еще не случалось – разумеется, не считая того безумства, когда он проехал лишнюю остановку, не заплатив, и в автобус вошел контролер.

– Ты его совсем не знаешь, – бросила Сюзанна, не оборачиваясь. – Такой фигней Тома совершенно не испугать. В отличие от некоторых.

– О-о-о, – в ледяной тишине процедил Леон.

– А как поживает Карстен? – спросил я.

Из-за чего бы ни поругались Леон с Сюзанной, участвовать в этом мне не хотелось. Бессонные ночи с ксанаксом совершенно меня вымотали, по телу разлилась густая свинцовая усталость, а я надеялся, что все это осталось на прежней квартире, голова побаливала – неприятно, но не настолько, чтобы пить таблетку.

– Карстен рвется приехать, – скривился Леон. – А я запрещаю, потому что не хочу впутывать его в это. Кинется меня защищать, еще сцепится с копами. – Ехидный косой взгляд из-под ресниц на Сюзанну, которая не обращала на Леона внимания и которой супружеская гиперопека уж точно не угрожала. – Мы ни разу не расставались так надолго. С того дня, когда познакомились. Как же меня это бесит.

– Ты же можешь уехать домой, – сказала Сюзанна. – В любое время.

– Нет, не могу. Тем более сейчас. Все подумают, я сбежал, потому что мне есть что скрывать.

– Все подумают, что ты вернулся домой. К своему парню и работе. Как и собирался.

– Нет уж, спасибо.

– Как хочешь. – Сюзанна вытащила из сумочки пачку “Мальборо лайтс”. – Идем.

Дождь перестал, пусть и ненадолго. Тощая серая кошка, выслеживавшая дрозда средь земляных борозд, увидев нас, бросилась наутек и перемахнула через стену сада.

– Ну и месиво, – заметила Сюзанна. Она захватила из кухни старое посудное полотенце, бросила на террасу и повозила туда-сюда ногой, вытирая мокрые следы дождя. – Надо кусты посадить обратно, а то ведь высохнут.

– Мелисса вернется, и мы этим займемся, – сказал я.

– Как Мелисса все это переносит?

– Хорошо. Рада, что копы наконец оставили нас в покое.

– Так-то оно так, – согласилась Сюзанна, отшвырнула полотенце к двери, опустилась на верхнюю ступеньку и подвинулась, чтобы я сел, – да вот надолго ли?

– Ненавижу копов. – Леон устроился с другой стороны от Сюзанны. События этой недели явно подпортили его модный облик: локон свисал на лоб, точно отросшая челка у мальчишки, растянутый серый свитер не сочетался со стильными рваными джинсами. – Я их и до ареста-то терпеть не мог, а уж теперь…

– Тебя арестовали? – перебил я. – За что?

– Ни за что. Давно это было. В Амстердаме.

– Вот уж не думал, что в Амстердаме кого-то могут арестовать. Что же ты натворил?

– Ничего. Так, по глупости. Подрался… И вообще это неважно, полиция во всем разобралась, и через пару часов меня отпустили. Но от хорошего большого косяка я бы сейчас точно не отказался.

– На, – я бросил ему пачку сигарет, – ничего другого нет. – Вся эта ситуация меня даже веселила, если вспомнить, как Леон подкалывал меня, мол, где тебе, не справишься, спасуешь перед трудностями; я не говорю, что мастерски разделался с детективами, но, по крайней мере, не психовал и не требовал подать мне нюхательную соль. – Расслабься. Все будет хорошо.

– Отвали ты со своими поучениями! И без тебя тошно. – Но сигарету Леон взял и наклонился над зажигалкой. Рука у него дрожала.

– Они тебе нахамили?

– Отстань.

– Нет, правда. Неужели нахамили? Со мной они были вежливы. – Даже слишком: как вспомню жалостливый взгляд Керра, так кишки сводит, но Леону об этом знать незачем.

– Нет, не хамили. Еще не хватало. Но они же детективы. Не очень-то с ними приятно общаться.

– Со мной они были исключительно любезны, – сказала Сюзанна. – Позвонили заранее, узнали, когда я смогу с ними побеседовать, чтобы дети не мешали. О чем они тебя спрашивали?

Леон швырнул мне мою пачку сигарет обратно.

– Каким был Доминик. Ладили мы с ним или нет. В каких отношениях он был с остальными. Часто ли здесь бывал. Ну и в таком духе.

– И меня. Что ты им сказал?

Леон пожал плечами:

– Что он заглядывал к нам время от времени, что он был типичным шумным, богатым, тупым регбистом, что я толком его не помню, потому что мне всегда было на него плевать. Это Тоби с ним дружил, а не я.

– Да не дружили мы с ним, – возразил я.

– Ну я-то уж точно не дружил. Я с ним и познакомился-то через тебя.

– Вряд ли Доминик Генли по доброй воле стал бы общаться с такими, как я и Леон, – согласилась Сюзанна. – Боже упаси.

– Мы с ним не дружили, – повторил я. – Мы просто были знакомы. Почему все называют его…

– Ты и копам так сказал?

– Ну, в общем, да.

Одобрительный кивок:

– Умно.

Что?

– Это не умно. Это правда.

– А я в следующий раз упрусь: ничего не помню, – добавил Леон. Он курил быстро, жадными короткими затяжками. – И плевать я на них хотел, ничего они не докажут. Чем меньше им рассказываешь, тем лучше. Они ищут крайнего, и я им быть не намерен.

– Ты что, фильмов насмотрелся? – спросил я. Кофе с сигаретой хоть и ослабили головную боль, усталость и смутную тревогу, но ненамного. – Какого еще крайнего? Они ведь даже не знают, что случилось с Домиником.

– В новостях обстоятельства его смерти назвали “подозрительными”. И еще сказали: “Всем, кто располагает информацией, просьба обратиться в полицию”.

– Они и правда подозрительные, – сказала Сюзанна. Она не выглядела обеспокоенной: сидела, положив ногу на ногу и обхватив ладонями чашку с кофе, и смотрела в небо, словно день выдался погожий. – Его, в конце-то концов, нашли в дупле. Это не значит, что его убили. Это лишь значит, что они хотят выяснить, как он там оказался.

– А мне они сказали, что убили, – сказал Леон.

– Конечно. Им хотелось посмотреть на твою реакцию. Ты психанул?

– Нет, не психанул. Спросил, почему они так думают.

– И что они ответили?

– Ничего. Разумеется. Спросили, не знаю ли я, из-за чего его могли убить.

– И?..

– И я сказал, что не знаю. Очевидно.

– Так и сказал? – удивилась Сюзанна. – Я им ответила, что он тем летом всех достал. Вроде хороший был парень, но с ним явно творилось неладное. Это, конечно, палка о двух концах, то ли его убили поэтому, то ли он из-за этого покончил с собой, но это проблема Рафферти, не моя.

– Я им сказал то же самое, – произнес я.

Леон вскинул руки:

– Ну прекрасно, теперь они подумают, что я наврал…

– Не подумают, – перебила Сюзанна. – Они же не тупые. Люди помнят разное, и полиция знает это. Они не спрашивали тебя, помнишь ли ты тот вечер, когда он пропал?

– Еще бы, – сказал Леон. – Я им ответил, не-а, не помню. Но они не отставали, смотрели на меня эдак озадаченно, с подозрением – мол, как это не помните? Не может такого быть. Наверняка хоть что-нибудь да помните. Вы подумайте… Да кто же помнит самый обычный вечер десять лет назад? Вот если бы помнил, это и правда было бы подозрительно.

– А я помню. – Сюзанна невозмутимо достала сигарету. – Потому что это был не какой-то там обычный вечер, а вечер, когда пропал Доминик. И потом все рассказывали друг другу, чем тогда занимались. Боже мой, я тогда сидела в постели, переписывалась с лучшей подругой, а бедный Доминик остался совсем один, если бы я только ему позвонила и так далее и тому подобное… Мы с вами были здесь. Поужинали, посмотрели телик, потом Хьюго ушел спать, мы еще посидели, поболтали и где-то в полночь легли.

– Погоди. – Я наконец-то понял, что именно не давало мне покоя. – А почему тогда все считали, что он покончил с собой, а теперь вдруг оказывается, что это не так? Если уже тогда были улики, так с чего бы…

– Он послал сообщение всему списку контактов, помнишь? – перебила Сюзанна. – В ту ночь, когда исчез, – точнее, уже под утро, часа в три, в четыре. С одним-единственным словом: “Прости”. Наверняка тебе тоже отправил. Даже мне пришло, я еще удивилась, откуда у него мой номер, – наверное, остался с тех пор, как я натаскивала его перед устным экзаменом по французскому. Мне это запомнилось, потому что его сообщение меня разбудило, я прочла, не поняла, о чем он, подумала, номером ошибся, и снова заснула.

Что-то такое смутно забрезжило… впрочем, по сравнению с похоронами Доминика подобные воспоминания казались ничтожными.

– Да, мне вроде бы тоже прислал, – сказал я.

– Это же целая история была, – подхватил Леон. – Потом все обсуждали, кому прислал, кому нет. Наверняка половина тех, кто утверждал, будто бы получил сообщение, врали: мол, мы с Домиником были не разлей вода. Тот же Лоркан Маллен. Да Доминик Генли вряд ли знал, что Лоркан вообще существует, не говоря уже о том, чтобы ему писать. Я вас умоляю!

– Точно, – согласилась Сюзанна. – И еще говорили, будто увидели сообщение и сразу догадались, потому что у них якобы было предчувствие! Изабелла Карни клялась всем, кто готов был ее слушать, что видела светящийся призрак Доминика, который стоял в ногах ее кровати. По-моему, даже Доминику хватило бы ума не тратить время на такую идиотку, как Изабелла Карни, будь он хоть призрак, хоть кто. – Она запрокинула чашку, допивая остатки кофе. – А теперь, наверное, копы считают, что те, кто убил Доминика, отправили сообщение, чтобы все решили, будто он покончил с собой. Так и получилось.

– Но все же думали, что он утопился в Хоут-Хеде, сбросился со скалы в море, – заметил я. – Откуда-то ведь эта версия взялась?

– Копы отследили его телефон, – сказала Сюзанна. – То ли сообщения отправляли оттуда, то ли там он в последний раз был в сети. Вот все и решили, что он утопился.

– А теперь копы считают, что Доминика убили, – подхватил Леон. – Но объясните, если бы он покончил с собой в дупле нашего дерева, уж бог знает, с какой стати, то как бы его телефон оказался в Хоут-Хеде?

Он повысил голос.

– Успокойся, – осадила его Сюзанна. – Да мало ли как. Может, Доминик и правда собирался утопиться, но у него не хватило духу, он выбросил телефон, вернулся в Дублин, залез в наш сад…

– Но почему именно к нам?

Она пожала плечами:

– Наверное, у нас тут было спокойнее, чем у него во дворе. Откуда мне знать? Или он вообще не ездил ни в какой Хоут, а просто покончил с собой здесь – или умер от передоза, или еще от каких-то причин, – а кто-то с перепугу устроил фокус с телефоном, чтобы на него не подумали…

– Ну прекрасно. Однако если даже копы так и рассудят – что вряд ли, поскольку задачи искать невинные объяснения перед ними не стоит, но вдруг, – тогда они решат, что это был один из нас. Сад-то наш.

– Необязательно. Доминик вполне мог привести кого-то с собой. И этот кто-то видел, как он умер от передоза, или свалился в дупло, или что там с ним случилось, и психанул. А может, и сам его убил, если тебе так больше нравится.

Леон провел ладонями по лицу.

– Вашу мать, – сказал он.

– Как он вообще попал в сад? – удивился я. – Стена же. Помнишь, как Джейсон О’Хэллоран на Хэллоуин подрался с тем чуваком из Блэкрока и мы с Шоном вышвырнули их прочь? Джейсон еще попытался перелезть через стену, чтобы попасть обратно, но не смог. А он высокий, выше Доминика.

– Может, нашел ящик или еще что-нибудь и встал на него, не лестницу же с собой принес. Но, – Сюзанна затянулась сигаретой, обращенный к пасмурному небу профиль ее казался невинным и безмятежным, точно у гипсовой статуи святой, – вряд ли ему пришлось перелезать через стену. Помнишь, копы спрашивали, есть ли у нас запасной ключ от задней калитки? А Хьюго ответил, что раньше висел у двери, а потом куда-то подевался. Он пропал как раз в то лето. За месяц-другой до гибели Доминика.

– Почему же ты не сообщила об этом копам, когда они спрашивали? – удивился я. – Или нам?

– Тогда мне это в голову не пришло. А потом, когда мы от вас уехали, задумалась. Ты еще сказал про мою подругу, Фэй, “чокнутую блондинку”, как ты ее назвал. – Сюзанна покосилась на меня, вскинув бровь. – Вот я и вспомнила. В начале лета я впускала ее через сад – решила, чем меньше Хьюго знает, тем крепче спит, еще не хватало, чтобы ее ненормальные предки выносили ему мозг, тем более что в восемнадцать лет всегда так кажется: чем меньше родители знают, тем лучше. А вот в конце лета мне уже приходилось открывать ей переднюю калитку, потому что ключ от задней пропал, а спрашивать у Хьюго, где запасной, не хотелось.

– И ты сегодня рассказала об этом полиции? – спросил Леон.

– Да. – Сюзанна затушила сигарету о ступеньку и спрятала окурок в пачку. – Точную дату, разумеется, не назвала, но они явно заинтересовались. Кто знает, вдруг Доминик что-то такое планировал?

– Господи, как же расслабиться хочется! – Леон согнулся пополам, точно у него свело живот. – Неужели у вас не найдется косяка?

– Нет, – ответила Сюзанна. – И тебе бы тоже лучше с этим повременить. Рафферти с коллегами наверняка будут спрашивать соседей о нас. Или даже следить за нами.

– И что дальше? – полюбопытствовал я. – Ну ты говорила, что у них нет повода нас подозревать…

– Именно. И не надо его давать. Особенно это касается тебя.

– Это еще почему?

– Потому что это ты водился с Домиником. И если копы решат, что он пришел сюда, чтобы с кем-то встретиться, угадай, за кого они примутся? – Я скорчил гримасу, и Сюзанна добавила: – Ну да, ты считаешь, будто копы – славные ребята, а если мы ничего не сделали, то нам и бояться нечего. Но давай не будем на это рассчитывать. Так что не высовывайся.

– Легко тебе рассуждать, – запальчиво сказал Леон. – Не у всех же жизнь ограничивается малышами и детскими кошмарами…

– И вот еще что, – перебила Сюзанна, – не говорите по телефону ничего такого, что не предназначено для ушей копов. Вдруг нас прослушивают.

– Да ладно, – не поверил я.

– Погоди, – Леон резко обернулся к Сюзанне, – так ты поэтому не захотела со мной вчера поговорить? И меня же еще называешь параноиком?

– Я не утверждаю, что нас обязательно прослушивают. Может, и нет. Но острожность лишней не бывает.

Я вдруг осознал, что Сюзанна наслаждается. В школе она была самой умной из нас троих, не напрягаясь, сдавала все экзамены на отлично, я же ходил в хорошистах, а Леон и вовсе плевал на любые оценки, хоть высокие, хоть низкие; Сюзанне учителя прочили блестящее будущее. Раньше я об этом как-то не задумывался, радостно поздравлял ее с очередными успехами и лишь мысленно вскинул бровь, когда она променяла великие мечты о диссертации на подгузники и детские сопли, а теперь я понял, что ее мощным мозгам все эти годы отчаянно не хватало нагрузки.

– Ох, – округлив глаза, выдохнул Леон, – они ведь и дом могли напичкать чем угодно, пока делали обыск…

Я фыркнул. Сюзанна покачала головой:

– Это вряд ли. Получить разрешение на прослушку телефона куда проще, чем на установку жучков. Для этого нужны серьезные улики, которых у них, разумеется, нет.

– Окуда ты все это знаешь? – спросил я.

– Интернет творит чудеса.

– А помните, месяц назад, – Леон потер глаза, словно они вдруг заболели, – я только-только приехал, все собрались на обед, мы здорово переживали из-за Хьюго. Вот бы нам сейчас те проблемы.

– Нет у нас никаких проблем, – возразила Сюзанна. – По крайней мере, не больше, чем тогда.

Леон уронил лицо на руки и зашелся истерическим смехом.

– Да успокойся ты. Подумаешь, детективы его допросили. Не конец света. Тем более что они ушли.

– Вернутся еще.

– Возможно. И если ты не ляпнешь какую-нибудь несусветную глупость, снова уйдут.

Леон затих, потер ладонями лицо.

– Домой хочу, – сказал он. – Подвези меня.

– Чуть позже. – Сюзанна встала и отряхнула джинсы сзади. – Давай сперва посадим обратно кусты.

“Вернутся еще”, – сказал Леон, но детективы не возвращались, и я не знал, что думать. Я постоянно их ждал, внутренне готовясь в любую минуту услышать стук в дверь, а оттого никак не мог погрузиться в зеленую тишину нашего подводного мирка. Звуки в доме переменились, стали чище, громче, резче, словно стекла в окнах истончились, и теперь каждая птичья трель, порыв ветра или грохот соседского мусорного бака разносились по комнате так же явственно, как по улице, отчего я каждый раз вздрагивал – я снова дикой лошадью шарахался от каждого шума. Я приуныл и пару дней был уверен, что у меня испортился слух, а потом догадался: изменилась акустика сада, теперь все звуки проносятся без помех над широкой равниной грязи мимо того места, где некогда рос вяз.

Детективы не возвращались, но казалось, что они и не уходили. Мы повсюду подмечали их следы: сковородки на кухне стоят не в том порядке, одежда сложена не так, в шкафчике в ванной переставлены пузырьки. Словно к нам пробрался незваный гость – домовой ли прячется за плинтусом, чужак ли с запавшими глазами притаился на чердаке и, стоит нам заснуть, выбирается и бродит по дому, ест нашу пищу и моется в нашей ванне.

Три дня, четыре, пять. Ни Рафферти на пороге, ни телефонных звонков, ни даже репортажей в новостях. Журналисты переключились на другие темы, поток сообщений в группе выпускников на фейсбуке (“Что там такое случилось, я думал, он сбросился со скалы в Хоут-Хеде?..” – “Народ, имейте в виду, ко мне приходили детективы, уж не знаю, что и как, но они расспрашивали про Доминика…” – “Спи спокойно, дружище, никогда не забуду ту третью попытку в игре с Клонгоуз[19], хорошие были времена…” – “А что за история с садом, где его нашли, чей это дом?”) иссяк, а может, обсуждение вышло за пределы интернета.

– Наверное, следствие зашло в тупик, – с надеждой сказал Леон. – Или как там у них называется. И дело отложили в долгий ящик.

– То есть забили на все, ты хочешь сказать, – поправил я. – Типа, слишком сложно, займемся чем-нибудь другим, что и правда можно раскрыть и выслужиться перед начальством.

– Или, – Сюзанна разрезала обертку на большом букете обтрепанных пунцовых ранункулюсов; мы были на кухне, Хьюго ушел подремать, – они хотят, чтобы все так думали.

– Умеешь утешить, – съязвил Леон.

– Я просто предположила. Не нравится – не слушай. – Она разложила цветы на столе. – Кто их принес?

– Какая-то дама в красной шляпе, – ответил я. – Джулия… Как-то-там.

– Джулиана Данн? Такая высокая, в черных кудрях? По-моему, у них с Хьюго был роман. Давно, мы еще были маленькие.

– Не было, – возразил Леон. Он сидел на столе, ел орехи из вазочки и стучал пяткой по дверце шкафчика. Меня так и подмывало попросить его перестать, но в таком настроении он наверняка сделал бы все назло.

– А вот и было. Как-то раз они вдрызг разругались – нам тогда было лет по четырнадцать, что ли, – то есть Хьюго, разумеется, не ругался, это же Хьюго, но голос повысил, а Джулиана вопила как резаная, потом вылетела из дома и хлопнула дверью. Так ссорятся только любовники. – Мне: – Помнишь?

– Нет, – сказал я, не особо поверив Сюзанне, на миг я даже заподозрил, что она специально меня морочит.

Сюзанна картинно вздохнула:

– Вечно ты. Клянусь, пройдет неделя – и ты забудешь о случившемся. В этом весь ты: все, что тебе не нравится, моментально выкидываешь из головы. Мы сидели в комнате Леона, а они были в прихожей. Мы выползли на лестничную площадку, чтобы подслушать, о чем они говорят. Потом Джулиана убежала, мы затаили дыхание, ждали, пока уйдет Хьюго, а он поднял на нас глаза, спросил: “Что, весело? Хватит с вас на сегодня?” – ушел на кухню и захлопнул дверь. А нам стало так стыдно, что мы весь вечер просидели наверху и поужинали шоколадкой, которую нашли у Леона. Неужели правда ничего не помнишь?

– Я – нет, – безразлично ответил Леон, роясь в вазочке с орехами.

– Что-то такое припоминаю, – признался я. Действительно, вся эта история показалась мне смутно знакомой: пыль из ковра на лестничной площадке щекочет ноздри, Сюзанна часто дышит возле самого моего уха, а потом мы втроем сидим на полу в комнате Леона и виновато переглядываемся. – Вроде было. Да.

Сюзанна хмыкнула и смерила меня пристальным взглядом, который, к моему неудовольствию, напомнил мне о детективе Мартине. Но не успел я рта раскрыть, как она уже отвернулась и хлестнула Леона цветком по руке:

– Хватит уже, другие тоже любят кешью, что за отвратительная привычка… – И они снова сцепились.

Сюзанна была у нас, потому что возила Хьюго на радиотерапию, курс лечения завершился, и это почему-то изумляло и ранило, как предательство, словно врачи вежливо помахали на прощанье и повернулись спиной к Хьюго, которого засасывали зыбучие пески; Сюзанна говорила, что они пытались убедить его лечь в хоспис, но Хьюго и слышать об этом не захотел. А вот почему приехал Леон, я не знал. Он теперь заглядывал к нам гораздо чаще – то привезет суши, когда мы с Мелиссой и Хьюго готовим ужин, то все утро торчит в кабинете, вертит в руках всякие безделушки, то вдруг разляжется на ковре и начинает просматривать списки имен, но хватает его на пять минут от силы, после чего вскочит, встанет столбиком, как сурикат, и заведет очередной разговор: Представляете, мать хочет научиться играть на скрипке, она вам уже рассказывала? Ужас, соседи наверняка подадут на нее в суд, дааа, пора мне возвращаться в Берлин, и пусть себе полицейские разбираются… Тоби, помнишь Лиама, моего школьного друга, я вчера с ним случайно столкнулся, оказывается, он теперь редактор этого нового журнала, вот бы дать туда статью о магазине Мелиссы… – и все это так лихорадочно, возбужденно, что я даже подумал, он под наркотой, хотя в нашей-то ситуации вряд ли.

– Ему сейчас нелегко, – заметил Хьюго, когда снова раздался стук в дверь и я пробормотал что-то типа: может, не открывать и он уйдет? – Он и так-то парень нервный, а тут столько всего навалилось… Ничего, успокоится. Ты уж будь с ним поснисходительнее.

Примерно то же сказала мне и Сюзанна, правда, в более резких выражениях. Мы с ней мыли посуду после воскресного обеда; с каждым разом наши семейные сборища становились все безумнее, никто уже не выдвигал версии об убитом в Гражданскую войну стукаче или ритуальных жертвоприношениях кельтов, а если что-то такое и думал, то не желал делиться с другими, поэтому мы изо всех сил притворялись, будто ничего не случилось. А чтобы не дай бог не повисла неловкая тишина, отец с братьями прилежно предавались воспоминаниям о детских выходках, остальные же заливались смехом, Леон и вовсе верещал от хохота, как обезьяна. Сил на это смотреть у меня уже не хватало, и я ушел на кухню мыть посуду.

– Ты просила Леона завязать на время с наркотой, – сказал я, когда из гостиной донесся очередной взрыв исступленного гогота.

– Ничего он не принимал. – Сюзанна убирала недоеденное, одним глазом посматривая на Зака и Салли, которые весело копали траншею на поле боя на заднем дворе.

– Тогда что с ним такое? – Я переставлял содержимое холодильника, пытаясь найти место для новых судков. Осталась куча всего: нормально поел только Оливер, остальные почти не притронулись к еде.

– Просто нервы. А ты только подливаешь масла в огонь. Хватит к нему цепляться.

– Я вообще молчу!

– Ну да. Стоит ему рот открыть, и ты уже бесишься…

Я задвинул просроченный чеддер вглубь полки.

– Гогочет, как эта дура из “Друзей”. У меня от него голова раскалывается.

– Не трогал бы ты Леона. – Сюзанна перекладывала картошку в маленькую миску. – Копы его и так уже напугали. И ты еще со своими подначками – мол, хоть при Рафферти не психуй. Ему от этого не легче.

Я и не думал, что кто-то услышал мои слова.

– Я же пошутил.

– Зато ему не до смеха.

– Меня это не касается.

Сюзанна вскинула бровь, но ответила непринужденно:

– Кто бы спорил. Но когда Леон перенервничает… Помнишь, нам было лет по девять, он разбил дурацкий старый барометр, который стоял у моего отца на столе? А ты принялся его доводить: “Ну все, тебе конец, дядя Фил очень любит эту штуку, то-то он разозлится…” Помнишь?

Я не был уверен, помню или нет.

– Тебя послушать, я в детстве был полным говном. Но это не так.

– Ну отчего же сразу говном, просто прикалывался. Ты-то никогда не боялся, что тебя накажут, тебе всегда удавалось отговориться, ты, наверное, и не понял, что Леон испугался. Когда папа вернулся домой, Леон уже так испсиховался, что, увидев его, тут же и закричал: “А Тоби съел мятные конфеты у вас из ящика!” Неужели правда не помнишь?

Что-то забрезжило в памяти. Леон, разинув рот, беспомощно трогает обломки барометра, пытаясь его собрать, Сюзанна выковыривает из ковра осколки стекла, я наблюдаю за ними, выдыхая едкие мятные облачка, – но вряд ли, скорее всего, я пошел за клеем и попытался как-то помочь, правда же?

– Вроде помню, – ответил я. – И чем тогда кончилось?

– Ты выкрутился, как обычно. – Насмешливый взгляд через плечо. – Еще бы. Очаровательная робкая улыбка, ой, дядя Фил, я представил, будто я – это вы, сел за ваш стол, хотел написать учителю служебную записку, что задавать домашку незаконно, а я же помню, вы всегда за работой едите мятные конфеты… Тут папа рассмеялся и, разумеется, не стал тебя наказывать. А поскольку ты его развеселил, то и из-за барометра он не ругался. Так что в конце концов все обошлось.

– Так к чему ты клонишь? (Из гостиной снова донесся вопль.) Хочешь сказать, если Леон… если я его достану, то он сделает… что? Натравит на меня копов?

Сюзанна пожала плечами, ловко отрывая пищевую пленку.

– Ну, может, и не специально. Но он совсем голову потерял. И если ты не перестанешь его запугивать и злить, кто знает, что он выкинет. Не забывай об этом – и отстань от него. Потому что на этот раз тебе вряд ли удастся выкрутиться.

– Ой, да ладно! – Я рассмеялся, но Сюзанна даже не улыбнулась. – Ничего не будет. Это же не мятные конфеты, тут дело серьезное. И Леон это понимает.

Сюзанна повернулась, посмотрела на меня и направилась к холодильнику с двумя мисками.

– Между прочим, Леон порой тебя терпеть не может, – сообщила она.

– Что? Ну, это меня тоже не касается, – помолчав, ответил я.

Сюзанна снова шевельнула бровью, но сказать ничего не успела: на кухню заглянул Том.

– Идите скорее, вы должны это услышать, твой отец рассказывает… – Но тут он перевел взгляд на сад: – Господи боже. Сью. Ты только посмотри.

Улыбавшийся Зак поднимался из траншеи, в которую, видимо, только что свалился – или спрыгнул специально. Он перемазался в грязи с головы до ног. Салли выглядела не лучше. Она вытянула перед собой грязную прядь волос и с любопытством ее разглядывала.

– Мамочка! – крикнула она. – Мы испачкались!

– Вот это да, – проговорила Сюзанна.

– Как же мы их домой повезем? Вся машина будет…

– Выкупаем их здесь, – перебила Сюзанна. – Наверху есть чистые детские вещи. Только придется их в ванную нести на руках, иначе они всю лестницу уделают. Дети! Хватит возиться в грязи, вылезайте!

Зак и Салли предсказуемо заканючили и заныли, в конце концов Том и Сью подхватили их и на вытянутых руках потащили наверх, Салли хихикала и размазывала грязь по маминой щеке, Сюзанна со смехом уворачивалась, Зак отрешенно посмотрел на меня поверх плеча Тома и вытер пальцы о рукав моей белой футболки, оставив грязные следы.

– Обхохочешься, – Леон прошмыгнул мимо них на кухню, – о нет, неужели вы уже все перемыли?

– Ага.

– Ой. – Он прикрыл пальцами округленный рот. Леон был навеселе. – А я хотел вам помочь. Но твой отец травил такие уморительные байки. Да по сравнению с тем, что они вытворяли в детстве, мы жалкие дилетанты. Он рассказывал, как они одели соседскую собаку…

– Да, знаю. – Папа терпеть не может эту историю, и если уж вытащил ее, значит, плохо дело. – И все остальные его байки – тоже.

– Эй! – Леон встряхнул бокал с кубиками льда и посмотрел на меня; несмотря на выпитое, взгляд его оставался на удивление проницательным. – Кто тебя разозлил?

– Я просто не в настроении.

– Сюзанна гадостей наговорила? – Я не ответил, и он добавил: – Я очень ее люблю, но порой она выносит мозг так, что убить хочется.

– Нет. – Я направился мимо него в гостиную, чтобы спросить Мелиссу, не придумала ли она, как нам их всех спровадить.

Воскресные обеды, часы занятий в кабинете Хьюго, вечера перед горящим камином – на сторонний взгляд могло показаться, будто наша жизнь вошла в колею. Хьюго даже удалось продвинуться в разгадке тайны семейства Макнамара для миссис Возняк: он обнаружил очередных ее дальних родственников, один из них выдал нам целую стопку нечитабельных дневников, которые в конце девятнадцатого века вел кто-то из его предков, и мы часами бились над ними, пытаясь разобрать хоть что-то, в конце концов оказалось, что этот тип в основном жаловался на тещу и скверное рагу.

– Как славно, – с удовлетворением произнес Хьюго и придвинул стул к стопке потрепанных тетрадок: пожелтевшие страницы, выцветшие чернила, коричневые переплеты с потертыми краями. – Признаться, работать по старинке мне нравится куда больше, чем с этими новыми технологиями. Сантиморганы, мегабазы – это, конечно, хорошо, но компьютерные программы не учитывают массу несущественных деталей, а я люблю все несущественное. Нет ничего приятнее, чем часами просиживать над небрежным старым документом, прочесывать его частым гребнем, выискивая подробности.

Но Хьюго переменился. Ему становилось хуже – пока что еще не конец, но все ближе и ближе проступали из мрака его нескладные очертания, и мы понимали, каким он будет. Теперь в основном готовили мы с Мелиссой – Хьюго уже тяжело было стоять дольше пяти минут, он не мог толком сжать нож и порезать что-то тверже сливочного масла, и мы выбирали блюда (ризотто, картофель фри), которые ему не придется резать, неловко орудуя приборами. С навещавшим нас Филом они уже не играли в шашки, и я, к своей досаде, не сразу понял почему. Порой я замечал, что спокойный ритм движений в той части кабинета, где сидит Хьюго, прервался, и, подняв глаза, видел, что он смотрит в пространство, бессильно опустив руки на стол. Однажды я наблюдал за ним добрых пятнадцать минут, наконец не выдержал, окликнул, но Хьюго услышал меня только с третьего раза, обернулся – бесконечно медленно, словно под кайфом – и уставился на меня безучастно и равнодушно, как на кружку или стул. Наконец в его глазах что-то мелькнуло, он моргнул и проговорил: “Что? Ты что-то нашел?” – я же в ответ пробормотал нечто неразборчивое, и Хьюго постепенно опомнился, отыскал дорогу обратно. Иногда поутру он спускался на кухню в той же одежде, в какой был накануне, только мятой после сна. Как-то вечером я предложил помочь ему надеть пижаму, но он огрызнулся: “По-твоему, я идиот?” – и ожег меня взглядом, в котором читалось такое незамутненное, неприкрытое отвращение, что я лишь промямлил какую-то нелепицу и уткнул нос в книгу. Повисла мучительная тишина, и казалось, прошла целая вечность, прежде чем я услышал его шарканье: Хьюго вышел из комнаты и поднялся к себе. Наутро мне даже было страшновато спускаться на кухню, но Хьюго обернулся ко мне от плиты и улыбнулся как ни в чем не бывало.

Дело было не только в Хьюго. При нем Мелисса была, как всегда, жизнерадостна и спокойна (он ни разу на нее не сорвался, не повысил голос и говорил с нею так ласково, что я даже начал по-глупому ревновать), но стоило приехать моим родным, как она садилась тихонько в углу, улыбалась и поглядывала настороженно. И даже когда мы оставались вдвоем, на нее набегала какая-то тень отчуждения. Я чувствовал, что ее что-то гложет, пару раз попытался ее разговорить, но, видимо, недостаточно настойчиво: мне тогда было не до эмоционально тяжелых выяснений. Я по-прежнему принимал ксанакс, каждую ночь перед сном, иногда и днем, а потому толком не понимал, чем объяснить все эти повторяющиеся сбои – туман в голове, запах крови и хлорки в самые невероятные моменты, ну и прочие предсказуемые утомительные мелочи, – причина это или же следствие, хотя, признаться, особого оптимизма все это у меня не вызывало. Хьюго и Мелисса притворялись, будто не замечают. Мы все так аккуратно обращались друг с другом, словно в доме притаилась опасность (противопехотная мина, пояс шахида), которая, чего доброго, рванет и разнесет нас троих на куски.

Я винил во всем детективов, хотя и понимал, что это глупо. Они пронеслись по дому, точно торнадо, допросили нас, как преступников, вышвырнули на улицу – немудрено, что от такого потрясения у меня поехала крыша, а Хьюго на шаг приблизился к неминуемому концу; копы же свалили, оставив нам массу трудных вопросов, отвечать на которые они явно не собирались. Если вдуматься, до их появления все у нас было в порядке, теперь же пошло наперекосяк. Они каким-то – пока непонятным мне – образом пошатнули основу, и все здание затрещало, покосилось, нам же оставалось лишь собраться с духом и ждать.

Неделя, десять дней – и ничего. А потом в один вечер – холодный ветреный вечер, погода стояла самая хэллоуинская, облетевшие листья скользили по оконным стеклам, мимо тонкого месяца проносились тонкие облачка – в дверь постучали. Я сидел в гостиной перед горящим камином и читал обнаруженную в шкафу старую книжку Джеральда Даррелла, за сюжетом которой мог уследить, поскольку он был не особенно извилист. Мелисса уехала на какую-то ярмарку, Хьюго сразу после ужина отправился спать. Я отложил книгу и пошел открывать, чтобы визитеры не разбудили Хьюго.

В дверь ворвался ветер, пронесся по коридору, с грохотом сшиб со стола на кухне какую-то посуду. На пороге стоял детектив Мартин, замотанный в шарф по самые уши, и сутулился от ветра.

– Ну надо же, – увидев меня, детектив просиял, – это он, собственной персоной. Вас не так-то легко отыскать, Тоби, вы в курсе?

Я не сразу его узнал.

– Извините. Это дом моего дяди, он болен, я сейчас у него…

– Да-да, я знаю. Я о дороге. Я тут полвечера кружил по району, а машина моя в ремонте. Все яйца себе отморозил.

– Тогда, может, зайдете?

– С удовольствием, – искренне ответил Мартин и прошел в дом, обдав меня холодом. – Я надеялся, что вы пригласите меня зайти. Я буквально на пять минут, чуть-чуть отогреюсь немного и опять на мороз. Сюда?

Он направился в гостиную.

– Хотите выпить? – спросил я.

Я думал предложить ему чаю или кофе, но Мартин, сбрасывая пальто, радостно кивнул на мой стакан на журнальном столике:

– Да, составлю вам компанию, если у вас еще остался виски. Раз уж я не за рулем.

Я пошел на кухню за чистым стаканом. В голове вертелись его слова: “Я знаю”. Откуда он знает? И зачем пожаловал?

– Как здесь уютно, – сказал Мартин, с удовольствием оглядывая гостиную; когда я вернулся, он сидел в кресле у камина. – Супружнице моей нравится все блестящее, понимаете, о чем я? Чтобы всюду металл, яркие тона, чистота-порядок, нигде ничего не валяется. Оно, конечно, хорошо, но будь я холостяком, – он похлопал по подлокотнику старого камчатного кресла, – жил бы вот так. Или почти так, с моим-то жалованьем.

Я машинально засмеялся и протянул ему стакан. Он поднял его:

– Ваше здоровье.

– Ваше здоровье. – Я примостился на краешке дивана и взял со столика свой стакан.

Мартин запрокинул голову, отпил большой глоток и шумно выдохнул.

– О-о-о. Шикарный виски. У вашего дяди отличный вкус.

С весны детектив немного прибавил в весе и стал стричься короче. Разрумянившись от холода, он вытянул ноги к огню, и казалось, что Мартин дома: зажиточный бюргер отдыхает после трудного дня. Я надеялся, что Хьюго не проснется и не спустится в гостиную.

– Как жизнь?

– Нормально. Взял отпуск, чтобы ухаживать за дядей.

– Ваш начальник молодец, что вас отпустил. Мужик он что надо. И к вам относится хорошо.

– Это ненадолго, – сказал я.

– Очень жаль. – Он понимающе покачал головой. – Как чувствует себя ваш дядя?

– Настолько хорошо, насколько это вообще возможно в его положении. Он… – Бессильно упавшие руки, пустота перед тем, как нечто вернется в его глаза и заметит меня. Я пытался вспомнить слово “слабеет”, но не сумел, да и в любом случае не произнес бы. – Он устал.

Мартин сочувственно кивнул.

– С моим дедом было так же. Трудно смотреть и ждать. Такая тоска. Единственное, что вам скажу: он ушел без боли. Слабел, слабел, а потом однажды утром упал… – он тихонько щелкнул пальцами, – и все. Я понимаю, что вас это вряд ли утешит. Но по сравнению с тем, чего мы боялись… могло быть гораздо хуже.

– Спасибо, – ответил я. – Мы и сами так живем, на завтра стараемся не загадывать.

– А что еще остается. Кстати, чуть не забыл, – он порылся во внутреннем кармане пальто, небрежно переброшенного через подлокотник, – я вот зачем пришел. – Достав помятый полиэтиленовый пакет, с кряхтением наклонился вперед и протянул его мне.

Внутри оказался кованый подсвечник Мелиссы. Он показался мне тяжелее, чем я запомнил, холоднее, не так ловко ложился в руку, словно был сделан из иного, незнакомого материала. Я едва не спросил, не принес ли детектив по ошибке какой-то другой.

– Прошу прощения за задержку. – Мартин уселся поудобнее, отхлебнул еще виски. – В бюро технической экспертизы и так вечный завал, а тут же ведь никого не убили и подозреваемые не обнаружены, понятное дело, у них руки не сразу дошли.

– Ясно. Они… Разумеется, если можно вас спросить… Они что-нибудь нашли?

– Спрашивайте, конечно! Это же вас касается напрямую. Нет, никаких следов, вы были правы насчет перчаток. Кровь, частицы кожи, волосы, но это всё ваше – не бойтесь, я велел экспертам хорошенько его отмыть.

Шрам яростно запульсировал, но я удержался, чтобы не дотронуться до него.

– Спасибо.

– Вы не подумайте, это не значит, что мы сдались. Ничего подобного. Я всегда раскрываю дела, сколько бы времени это ни заняло. Тем более тут постоянно появляются новые зацепки. Да и ребята эти не гении преступного мира. – Он расплылся в уверенной улыбке. – Не волнуйтесь, мы их поймаем.

– Ага, хорошо, – произнес я.

– У вас самого все в порядке? Не хочу давить на больную мозоль.

Он с деланой непринужденностью смотрел на меня поверх стакана, но я заметил, что глаза его настороженно блестят.

– Спасибо, я в норме. – Я завернул светильник в пакет и поставил на пол возле дивана. – Спасибо еще раз.

– Я сомневался, стоит ли об этом сейчас говорить или лучше подождать чуток. В последнюю пару недель вам и без того приходится туго. – Я впился в него взглядом, он пояснил: – Я об этом… – и кивком указал на сад.

– А, вот оно что. Да. – Неудивительно, что он знает про Доминика, я примерно так и представлял себе их службу: сидят детективы, каждый за своим столом, с кружками кофе и стопками скучных документов, и перебрасываются пикантными историями о том, как прошел день.

– Только этого вам не хватало. Такое потрясение.

– Да, и правда странно.

Мартин наставил на меня палец, будто я изрек бог знает какую премудрость.

– Вот именно, Тоби. Странно. За считаные месяцы – сколько, пять? – вас ограбили, чуть не убили и в вашем саду обнаружили скелет. Ну не странно ли?

– То, что меня ограбили и чуть не убили, один и тот же случай, а не два разных, – ответил я резче, чем хотел. – А скелет нашли не в моем саду.

К моему удивлению, Мартин откинулся в кресле и рассмеялся.

– Да вы поправляетесь, как я погляжу. Правда?

Но соглашаться с ним мне почему-то не хотелось. А все чертова Сюзанна со своими намеками, дескать, мы все под колпаком у полиции, я тогда отмахнулся, но что-то, видимо, отложилось в подсознании.

– Не жалуюсь.

– Вот и славно, – Мартин радостно хлопнул по подлокотнику, – я только рад. Но вы ведь поняли, что я имею в виду? Будь вы гопником с раёна, для вас это было бы в порядке вещей: подумаешь, ограбление, нападение, труп, жизнь есть жизнь. Но вы приличный молодой человек и прежде не имели дела с полицией, за исключением штрафов за превышение скорости (с чего это он вдруг вспомнил о моих штрафах за превышение? это было давно, но меня отчего-то охватил стыд: ага, попался!), – одним словом, совсем другая песня. Вполне возможно, что это всего лишь совпадение. Но я обязан себя спросить: а если нет?

Я уставился на него, не зная, что на это сказать, и Мартин добавил:

– Вы же сами заметили, Тоби. Причем совершенно справедливо. Странно это все.

– Погодите, – голова кружилась, словно я на бешеной скорости несся по тоннелю, почти касаясь стен, – вы хотите сказать… Погодите. То есть вы полагаете, что Доминика убили…

– Так сейчас думают ребята. Пока ничего определенного, возможно, никакой связи и нет, но они разрабатывают эту версию.

– А потом эти… эти… эти люди пришли за мной?

Мартин покрутил стакан с виски, посмотрел на меня.

– Но… почему? Ведь десять лет прошло. Да и с чего бы им, зачем им меня…

– Мы пока что не знаем, почему убили Доминика, – резонно заключил Мартин. – Если вообще убили. Как только мы это выясним, сможем сделать вывод, зачем им понадобилось то-то и то-то. У вас нет никаких соображений?

– Нет. Те, другие детективы, уже спрашивали меня о нем. Я рассказал им все, что вспомнил. – Голова закружилась еще сильнее. Я глотнул виски, надеясь, что от него хоть немного прояснится в мозгу. Но увы.

– Может, вы с ним вместе делали что-то такое, что кого-то оскорбило?

– Что, например?

Он пожал плечами:

– Издевались над задротом-одноклассником. Мы все не без греха, кому не случалось доводить одноклассников – в шутку, конечно. Но такие ребята долго помнят обиду, она переходит у них в одержимость…

– Я ничего такого в жизни не делал. Никогда ни над кем не издевался.

– А Доминик издевался?

– Немного. Иногда. Не больше, чем остальные.

– Гм… – Мартин задумался над моими словами, подвинул ноги ближе к огню. – Как насчет наркотиков?

– В смысле?

– Ну, скажем, должен был продать кому-то дозу, но обманул. Или кто-то подсел на тяжелые наркотики, словил глюк или получил передоз и решил, что виноваты в этом вы двое.

– Нет, – ответил я. – Я никогда ничем не торговал. И никогда ничего такого… – Не хотелось говорить об этом с детективом. – Ничего такого не было.

– Ладно. – Мартин поднес стакан к глазам и, прищурясь, посмотрел сквозь него на огонь. – Другой вариант. Это месть.

Я на миг онемел от удивления.

– Месть? – наконец выдавил я. – За что?

– Рафферти слышал, что вы поссорились с Домиником Генли.

– Что? Нет. – Детектив скептически приподнял бровь. – Кто вам такое сказал?

– Ребята слышали, – Мартин слегка взмахнул рукой, – им об этом рассказывали на допросах, но ничего определенного, просто кто-то что-то кому-то говорил, однако с чего это началось, никто не знает.

– Да не ссорился я с ним никогда. Мы, конечно, не дружили, но общались нормально.

– Ясно, – спокойно ответил Мартин. – Дело в том, что если об этом слышали ребята из убойного отдела, – правда ли это, неправда, какая разница, – то мог услышать и кто-то еще. И поверить в это.

– И… – я не успевал за ним, от катастрофического объема новой информации зависал мозг, – и что? Кто-то подумал, что Доминик покончил с собой из-за меня? И этот кто-то решил мне отомстить?

– Почему нет. Или подумал, что Доминик не сам отправил себя на тот свет.

– То есть они могли подумать, что я его убил?

Мартин впился в меня взглядом, пожал плечами.

– Бред какой-то. – Повисла тишина, он молчал, у меня не было слов. – Нет. У них, ну, у этих чуваков, которые на меня напали, был выговор как у гопников. Доминик с такими не водился. Не было у него таких знакомых, да еще близких, которые вдруг решили бы отомстить за него. Не может этого быть.

– Мало ли, вдруг его знакомые кого-то наняли.

– Бред, – повторил я. – Десять лет спустя? Вот так, ни с того ни с сего? Да и как бы они меня…

Мартин вздохнул.

– А может, у меня уже профдеформация, – сказал он. – И такое бывает – если много лет ищешь связи, потом начинаешь видеть их всюду. Был у нас один парень, так он считал, что убийство в Саллиноггине связано с дракой в баре в Карлоу. Настолько был в этом уверен, что готов был поспорить на собственный дом. Часами допрашивал бедолаг из Карлоу, всю душу им вымотал, проверял алиби, отпечатки, получал ордеры на сравнение ДНК и так далее. А все потому, что там и там на месте происшествия нашли бейсболку с надписью “Бадвайзер”. Его до сих пор дразнят “Бадом”.

Я не улыбнулся в ответ.

– Значит, я… – Это слово казалось до того нелепым и вместе с тем взрывоопасным, что и произнести-то его было страшно, как в мультфильмах, когда нажимаешь на большую красную кнопку, после чего дом взлетает на воздух. – То есть они считают, что это сделал я? Другие детективы?

Мартин перевел взгляд на меня и озадаченно уточнил:

– В смысле, подозревают ли они вас?

– Да. Именно. Так как же?

– Ну разумеется. Если Генли убили, это сделал тот, кто мог попасть в ваш сад. А в указанный период сюда могло попасть ограниченное число лиц. И каждый под подозрением.

– Но ведь я… – Сердце как-то судорожно колотилось, меня била дрожь, наверняка Мартин понял это по моему голосу. В глубине души я такое предчувствовал, конечно, но услышать вот так… – Я же ничего не сделал.

Он кивнул.

– Они думают, что это сделал я?

– Понятия не имею. Сказать по правде, вряд ли они настолько продвинулись в расследовании. Так, версии выдвигают, смотрят, что сработает, и пока что никого конкретно не подозревают.

– Но вы думаете, что это сделал я?

– А я вообще ничего не думаю, – весело ответил Мартин. – Дело-то не мое, и не с моим жалованьем выдвигать версии по чужим делам. Меня все это интересует исключительно постольку, поскольку может быть связано с ограблением. – Я уставился на него, и он добавил: – Да ладно вам. Если бы я считал вас убийцей, разве стал бы сидеть тут с вами, пить виски да разговоры разговаривать?

– Не знаю.

Он впился в меня взглядом и произнес, оскорбленно повысив голос:

– Постойте. То есть я шляюсь под дождем в свой свободный вечер, чтобы оказать вам любезность, – он указал на пакет с подсвечником, о котором я начисто позабыл, – а вы меня обвиняете в том, что я пытаюсь вас обмануть?

– Нет, что вы, – сказал я. – Извините.

Я сам не понимал, за что извиняюсь, но Мартин сменил гнев на милость и уточнил, уже спокойнее:

– Даже две любезности. Это вот, – он указал на подсвечник, – я мог послать по почте. Но подумал: он хороший парень, а последнее время ему приходится туго. Потому и решил вас предупредить – так сказать, неофициально. Если у вас не было терок с Генли, подумайте хорошенько, с чего вдруг некоторые утверждают обратное.

– Откуда мне знать. Я ведь даже не в курсе, кто именно…

Но детектив уже тряхнул рукой, чтобы расправить манжету, взглянул на часы и поднялся:

– Господи, уже больше времени, чем я думал. Поеду-ка я лучше домой, а то супружница решит, что я сбежал с молоденькой, – да нет, шучу, она отлично меня знает и наверняка подумает, что я сбежал к морю и солнцу, куда-нибудь в Лансароте. Терпеть не могу такую погоду, от нее крыша едет. – Накинул пальто, похлопал по карманам и оглянулся на меня: – Так о чем вы?

– Я ничего не понимаю. Ничего. Что происходит?

– Если вы ни при чем, – сказал он (если?), – значит, в деле замешан как минимум один человек из числа ваших родных или друзей. И он пытается вас подставить. На вашем месте я очень постарался бы выяснить, кто же это. И чем скорее, тем лучше.

После его ухода я битый час кружил по комнате – не как прежде, одной ногой шагнул, другую подтянул, а быстрой пружинистой походкой, жалея, что в доме нельзя курить. Хьюго так и не спустился в гостиную, и я надеялся, что он спит, а Мелисса задержится на ярмарке допоздна. Мне нужно было подумать.

Казалось, первым делом следует поразмыслить о том, что меня подозревают в убийстве, я же, оправившись от изумления, понял, что для меня это сейчас далеко не самое важное. Как справедливо заметил Мартин, под подозрение попадал любой, у кого была возможность приблизиться к дереву, и вряд ли меня обвинят в убийстве на том лишь основании, что кто-то кому-то сказал, будто я неизвестно из-за чего поссорился с Домиником. Постепенно до меня дошло и прочее, о чем говорил детектив, и чем больше я думал о сказанном им, тем очевиднее и неизбежнее оно выглядело, вибрирующая эта правда притягивала, как мощный магнит: случившееся с Домиником имело какое-то отношение – не могло не иметь – к той ночи.

Но какое именно, этого я не мог понять. Не верилось мне ни в обманутого мстителя, ни в то, что ко мне явились те же люди, что убили Доминика, в конце концов, я валялся на полу без сознания, и при желании им ничто не мешало со мной расправиться (тут я отдернул ногу от подсвечника, уродливо горбившегося в полиэтиленовом пакете). Но кто-то – скорее всего, тот же, кто пытался возвести на меня напраслину, – наверняка знал, как связаны оба случая. И список, как и сказал Мартин, не так уж длинен. Приятели, которые тем летом могли стащить запасной ключ от садовой калитки, – увы, я пока точно не знал, кто именно. Леон с Сюзанной. И Хьюго.

Ни один из них даже отдаленно не походил ни на убийцу, ни на по-макиавеллиевски коварного клеветника. И все же, все же… С каждой минутой я все отчетливее понимал то, что Мартин, должно быть, знал с самого начала: грабителям была нужна вовсе не моя машина. Меня целый день и полночи не было дома, машина стояла на парковке, ключи валялись на виду, бери не хочу, и если они следили за моим домом, зачем им было дожидаться, пока я вернусь?

Они перерыли все ящики. Забрали старый фотоаппарат, который мне подарили на восемнадцатилетие. Со снимками давних вечеринок.

Воры искали что-то, имевшее отношение к смерти Доминика. Машина, телевизор, приставка – это взяли исключительно для отвода глаз: просто заурядное ограбление, ничего примечательного! Дождались, пока я вернусь домой, чтобы, если не найдут то, что ищут, выпытать у меня, где оно, – как именно, даже думать не хотелось. Но я полез в драку и спутал им все карты.

Обычно за это время мы уже понимаем, кого искать. Но тут все иначе. Если честно, мне даже неудобно перед вами… Мартин сразу догадался. Не про Доминика, конечно, а о том, что те люди забрались ко мне не случайно и никакое это не ограбление.

Тут-то бы мне и испугаться – меня выслеживали, прицельно ходили за мной по пятам, – но мне почему-то совсем не было страшно. Если они охотились именно на меня – из-за того ли, что я сделал, за тем ли, что у меня было, – значит, я не случайная жертва, подвернувшаяся под руку, нет, я человек, а не вещь, я существую, я главное действующее лицо во всей этой неразберихе, а не бессмысленная мелочь, которой можно пренебречь, отбросить в сторону. А раз так, раз история крутится вокруг меня, значит, я сумею в ней разобраться.

Голова моя впервые за много месяцев работала четко, и от этой хрустальной ясности перехватывало дыхание, как от морозного воздуха. Я и забыл, каково это.

Выследить грабителей и вытрясти из них признание мне вряд ли удастся, как бы мне ни нравилось воображать себя Лиамом Нисоном в роли крутого парня. Но сколько веревочке ни виться, а другой ее конец прячется где-то в Доме с плющом, и вот его-то я отыщу, а по нему и остальное.

Дождь не утихал, но мне необходимо было покурить. Я набросил пальто и вышел на террасу. Ветер ревел в кронах деревьев, лившийся из окна кухни свет превращал холмики и долины грязи в искаженные резкие тени. Листья шмыгали по блестевшим от дождя плитам террасы. Сердце колотилось в горле, но я вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь.

– Что это?

Мелисса смотрела на полиэтиленовый пакет, был поздний вечер, она вернулась с холодными от ветра щеками, я усадил ее на диван, укутал одеялом, сварил ей какао, слушал про ярмарку и перебирал принесенные образцы.

– Твой подсвечник. – Я поднял глаза от поделки, похожей на крохотный вязаный презерватив. – Тот, что забрала полиция. Принес этот детектив, Мартин.

– Зачем? – раздраженно спросила Мелисса.

– Он им больше не нужен. Эксперты его обследовали.

– А почему он сам пришел? Почему не отправил по почте?

Мне не хотелось ничего ей рассказывать, пока не раздобуду мало-мальски серьезных доказательств.

– Был в нашем районе, вот и заглянул, – ответил я.

– О чем он тебя спрашивал?

Она выпрямилась, позабыв о какао.

– Да ни о чем, – я вновь занялся пакетом с образцами, – отдал и ушел. Это презерватив для лепрекона?

Мелисса рассмеялась и расслабилась.

– Глупый, это пальчиковая кукла! Смотри, у нее лицо есть, где ты видел презервативы с…

– Я и не такое видел. Наверняка его можно…

– Он шерстяной!

Я вздрогнул, заметив два стакана из-под виски, которые, разумеется, забыл убрать, но Мелисса либо не обратила на них внимания, либо решила, что это мы с Хьюго перед сном пропустили по глотку.

– Ясно, значит, лепрекон-извращенец, – сказал я, – что же это за ярмарка такая?

– Настоящий цирк. Люди раскачивались на стеклянных люстрах.

Она обрадовалась, что я шучу, а я вспомнил, как застыл, когда Мартин протянул мне подсвечник, как в тот момент на меня навалился гулкий мрак.

– И купались в джакузи с органическим шампанским из черники и бузины, – подхватил я. – Так и знал.

– Мы безбашенные ребята.

– И слава богу, – я наклонился и поцеловал Мелиссу, – иначе ты бы ни за что со мной не связалась, – и губами почувствовал ее улыбку.

Мы просматривали образцы, я смеялся над самыми странными, а чуть погодя к нам спустился Хьюго в халате, потирая глаза кулаками, мы сварили ему какао, Мелисса достала пачку органического овсяного печенья. О визите Мартина ни один из нас не обмолвился. Наутро, открыв помойное ведро, чтобы что-то выбросить, я увидел подсвечник: он торчал из мусора, куда его сунули сильно и глубоко, плотно обмотав пакетом, точно удавкой.

Я проводил Мелиссу на работу, потоптался у Хьюго под дверью, пока он принимал душ, усадил его в кабинете и сказал, что выйду в сад, проветрю голову. Хьюго слабо улыбнулся, махнул рукой и уткнулся в бумаги. По-моему, он даже не понял, что я ему сказал и кто я вообще.

Ветер почти стих, наметя к стенам скукоженные листья. Вкопанные обратно кусты и растения, привезенные Мелиссой из садового центра, выглядели сердито и чужеродно, некоторые подзавяли. В уголке уныло притулился мамин саженец, по-прежнему в горшке, пересадить его в зияющую яму ни у кого не поднималась рука. Накануне я не выпил ксанакс, и все казалось мне рваным и неровным: ветки слишком уж резко чернели на фоне серого неба, и налетавший изредка порыв ветра гремел сухими листьями, точно жестянкой с гвоздями. Я зашел за старый дуб, чтобы меня не было видно из окна кабинета Хьюго, и достал телефон.

Я не очень-то надеялся, что у меня остался номер Фэй, Сюзанниной подружки-блондинки, которая ловила кайф, кромсая себя бритвой; когда она тем летом заглядывала в Дом с плющом, я заигрывал с ней, мы даже пару раз целовались и обжимались, но потом я понял, что она чокнутая, и аккуратно дал задний ход, однако номер ее телефона каким-то образом уцелел, хотя за эти десять лет у меня сменилась куча мобильников. Я прислонился к стволу дуба и набрал ее номер. Ни дать ни взять подросток звонит девочке, в которую влюблен, – ладони потеют, сердце колотится о шершавую кору за спиной, и отчаянно боишься, что она сменила номер.

– Алло!

– Фэй? – тепло, но сдержанно; любезно, но без особого нажима, – это Тоби. Тоби Хеннесси. Двоюродный брат Сюзанны. Не знаю, помнишь ли ты меня…

– Помню, конечно. Тоби. Ничего себе. Привет. – Дружелюбно, но отстраненно. Интересно, определился ли у нее мой номер или она давным-давно его удалила?

– Сколько лет, сколько зим. Как дела?

– Хорошо, спасибо. А ты как?

Голос ее звучал куда увереннее, чем я запомнил. В трубке было слышно, как звонит телефон и какой-то мужчина что-то оживленно тараторит о торговле: Фэй была на работе.

– У меня тоже все в порядке. – И добавил в наступившей нейтральной тишине: – Я звоню, потому что… наверняка ты в курсе, что творится в доме у моего дяди Хьюго.

– Еще бы. В новостях показывали. И еще ко мне приходили двое детективов, спрашивали о том о сем.

То есть о происходящем она узнала не от Сюзанны. Значит, они не общаются и я волен говорить ей что угодно.

– И ко мне. Я поэтому и звоню. Копы говорили, что собираются с тобой побеседовать, и я как-то, знаешь, испугался, ребята они малоприятные. Не хотелось бы, чтобы они тебя донимали. Вот звоню спросить, все ли нормально.

Голос Фэй чуть потеплел.

– Да, все хорошо.

– Точно?

– Абсолютно. Не такие уж они неприятные. Тем более что я в тот год в сентябре уезжала с родителями во Францию и ничего не знала. Они в основном расспрашивали о тех случаях, когда я ночевала в доме твоего дяди, помнишь? Мы тогда с родителями часто ругались, и как поцапаемся, я тайком вылезала в окно – и к вам.

– Да. Помню. – Я придал голосу удивленной нежности. – И мы полночи болтали, а утром опаздывали на работу. Славное было время.

Она негромко рассмеялась.

– Да уж… А детективы в основном спрашивали меня про ключ от садовой калитки. Который пропал тем летом. Допытывались, как Сюзанна меня впускала и с какого момента я входила через переднюю калитку.

– Меня они тоже об этом спрашивали. Я вообще ни сном ни духом. Чувствовал себя полным идиотом. А ты что-то вспомнила?

– С трудом. Ключ совершенно точно пропал во время вечеринки, потому что на следующий день Сюзанна хотела открыть мне заднюю калитку, не смогла и перепугалась, я ее успокаивала, мол, не волнуйся, какой-нибудь придурок в шутку его унес, но она твердила, что теперь придется сменить замки, да только пока Хьюго раскачается, тот, кто спер ключ, сможет зайти к нам в любое время… А когда была вечеринка, я толком не помню, так что вряд ли от меня была большая польза.

– Уж побольше, чем от меня, – печально усмехнулся я. Голос мой звучал до того спокойно и непринужденно, что даже не верилось, я чувствовал себя невозмутимым частным детективом. – Со мной они только зря время потратили. Неудивительно, что они мне нахамили. И я рад, что с тобой они вели себя вежливо.

– Ну надо же! Ты не очень расстроился? Как Сюзанна, держится?

Фэй всегда была милой, хоть и с придурью, такая не станет расспрашивать, что у тебя стряслось, но если сам расскажешь, то искренне посочувствует.

– Более-менее, – ответил я, – нервничает, конечно, да и я тоже. Как представлю, что Доминик все это время был там, голова кругом… И нам, разумеется, очень хотелось бы знать, какого черта он залез именно в наш сад.

– У вас красиво. И очень тихо. Я его понимаю.

Ни сомнений, ни колебаний; получается, Фэй по-прежнему уверена, что это было самоубийство. Значит, детективы ей не сказали, что Доминика убили. Приберегли приятную новость для нас, и это меня пугало.

– Все равно это ужасно, – ответил я, – бедный Доминик. Жаль, что он не нашел иного способа решить проблемы. Он был хорошим парнем. – И замолчал.

Пауза.

– Ты так думаешь?

Неужели Доминик с ней крутил, а потом бросил? Фэй – красавица: хрупкая, легкая, голубые глаза в пол-лица, взглянет на тебя и тут же отвернется, тряхнув волосами, этот ее жест сводил меня с ума. А может…

– Ну, в общем, да. То есть он, конечно, не был святым, но я не помню, чтобы мы с ним хоть раз всерьез поругались.

– Да нет, я в курсе, что вы с ним дружили. А вот…

– Что?

– Ничего. Прошло столько лет, наверняка я все перепутала.

– О чем ты? Послушай, – произнес я тише, нерешительнее, беззащитнее, – я должен сказать тебе одну вещь. Пару месяцев назад со мной кое-что случилось, меня очень сильно ударили по голове. И с тех пор память моя… в общем, я вроде и должен что-то помнить, но не помню.

– О господи, – взволнованно и сочувственно произнесла Фэй, она поверила. – Бедный. Как ты себя чувствуешь?

– В целом ничего. Доктора уверяют, что это пройдет, но пока мне, признаться, как-то не по себе. В общем… если я что забыл, ты мне помоги. Я правда не хочу… сама понимаешь, в такой ситуации не хотелось бы оставаться в неведении. Я совсем запутался, – запинаясь и со всей искренностью, на которую способен, проговорил я, и хитрость моя подействовала.

– Мне казалось, что Доминик вел себя как сволочь по отношению к Леону и Сюзанне. Вот и все. Я думала, ты вряд ли обрадуешься, если узнаешь об этом. Но я не в курсе, что там у вас к чему, так что, может, ты…

– Вел себя как сволочь по отношению к Леону и Сюзанне? Например? – Фэй не ответила, и я добавил: – Помоги мне, пожалуйста. У них я спрашивать не хочу, чтобы не обидеть, у детективов – тем более. Выручай.

– Да я толком и не помню, если честно. Мне тогда и своих проблем хватало.

– Понимаю, – произнес я мягче, с болью, – прости, что я тебе тогда не помог. Я хотел, правда, но не знал как, вот и отморозился. Подростки те еще идиоты.

– Нет, что ты, не в этом дело. Я к тому, что мне следовало быть повнимательнее к Сюзанне, ведь она-то как раз была ко мне очень добра, пускала к вам ночевать, а мы с ней даже не были лучшими подругами, просто ваш дом был ближе всего к моему и твой дядя ни во что особо не вмешивался, не то что некоторые родители… Но мне тогда со всей этой фигней было ни до чего, понимаешь? Я помню только, что Доминик их вроде как доставал. Кажется, он ударил Леона и Сюзанна расстроилась. А может, я что-то путаю. – На заднем плане мужской голос о чем-то спросил, и Фэй сказала: – Тоби, мне пора. Звони мне в любое время, постараюсь помочь. Договорились?

Несмотря на все самообладание, любезность и прочее, Фэй осталась прежней. Нет, она искренне предложила мне помочь, но через полчаса наверняка забудет обо всем, мне же это было только на руку.

– Спасибо тебе огромное, Фэй. Ты супер, как всегда. Я рад, что у тебя все хорошо.

– Спасибо. Поправляйся быстрее!

Руки у меня тряслись так, что телефоном в карман я попал только с третьего раза. Прежде за мной не водилось ничего подобного. Я никогда не ходил в лидерах, не хитрил, не действовал на свой страх и риск, мне куда спокойнее было следовать за другими, присоединяться к ним, если они задумали что-то интересное, а если что – мое дело сторона. Оттого мне сейчас было не по себе, к тому же я никак не ожидал, что хитрость моя удастся и доставит мне такое удовольствие. Тем более странным и непонятным показалось, что я почувствовал себя совсем как раньше: вернулась моя былая легкость, обаяние, красноречие, но совершенно в новом качестве, точно отраженные в темном зеркале искаженные вспышки.

Можно было принять ксанакс, но мне требовалась ясная голова. Я закурил сигарету и глубоко затянулся. Дрозд перестал клевать землю, обратил на меня пронзительный взгляд, я выдул в его сторону длинную струйку дыма, дрозд вспорхнул в буйстве крыльев и перелетел через стену.

Я вспомнил, что тем летом мы устроили вечеринку в начале июля, после получения аттестата, когда родители уехали путешествовать и мы втроем перебрались к Хьюго. Во второй половине августа мы отмечали день рождения Леона, и еще одна вечеринка была в сентябре, чтобы оттянуться напоследок перед колледжем – занятия начинались с октября. Фэй провела сентябрь во Франции, значит, последняя вечеринка не в счет, как и первая: мы только что переехали к Хьюго, и она еще к нам не заглядывала. Оставался день рождения Леона.

Друзей у Леона было не так чтобы много, приглашать особенно некого, получается, что пришли в основном наши с Сюзанной, а может, и те, кого нельзя было назвать нашими друзьями, – все знали, что вечеринки в Доме с плющом клевые. Наверняка были Шон с Деком, компания Сюзанны и, вероятно, какие-нибудь школьные красавицы из тех, что не прочь переспать с парнем из команды по регби. Я был совершенно уверен, что Доминик тоже пришел: вот он смеется, зажав под мышкой голову Леона, глаза блестят от лунного света и кокаина, пахнет жасмином, Леон отчаянно цепляется за его руку, и в качающейся темноте кто-то распевает хрипло: “Ведь он же отличный парень!”

А вот это уже совершенно другое дело. Фэй сказала, что Доминик донимал Леона с Сюзанной, и не на это ли намекал Мартин? Вдруг Фэй сообщила Рафферти, мол, Тоби этому не обрадовался бы, а тот решил, что я устроил Доминику вендетту? Я утрирую, конечно, но такое предположение хотя бы имело смысл.

Допустим, Фэй ничего не выдумала и не перепутала, но что же тогда происходило между Домиником и моими кузенами? Сюзанну он, кажется, почти не замечал – Дому не нравились зубрилки, – однако он любил отпустить сальную шуточку или сексистское замечание, чтобы посмеяться над Сюзанной, которая мигом превращалась в феминистку-фурию, как он это называл, но так вели себя многие. Время от времени он докапывался и до Леона, но опять-таки ничего серьезного, до Леона постоянно кто-нибудь докапывался с тех пор, как ему исполнилось двенадцать: шуточки про педиков, сюсюканье, “слышь, ты, гомик”. Если это происходило при мне, я говорил ребятам: отвалите, но вообще Леон не принимал такое близко к сердцу. Впрочем, учитывая, в каком состоянии Доминик был тем летом, кто знает, вдруг он перегнул палку? Но ведь Леон наверняка сказал бы мне, не мог же я такое забыть или не заметить…

Ни Сюзанну, ни Леона я расспрашивать не собирался. Визит Мартина невольно сказался на моем к ним отношении, изменил наши позиции на этой новой сюрреалистичной шахматной доске, где мы вдруг очутились; я понимал, что Мартин, скорее всего, именно этого и добивался, но ничего не мог с собой поделать. Я позвонил Шону и спросил, когда они с Деком смогут меня навестить.

Они приехали на следующий вечер, и это растрогало меня так, что не выразить словами. И я выразил делами: принялся подшучивать над Шоном, который поправился на несколько фунтов, и над Деком из-за Дженны.

– Чувак, в Дублине полмиллиона женщин, наверняка среди них нашлась бы хоть одна психически здоровая и одинокая, но нет же…

– …и нетребовательная, – добавил Шон.

– Вот именно.

– Ну, вы! – обиделся Дек. – Я, между прочим, работаю и не лысый. Многие и тем похвастаться не могут.

– Ты же псих, – ответил я. – Я бы не стал с тобой связываться.

– Никакой я не… Мелисса, вот только честно, неужели я псих?

– Ты очень хороший.

– Слыхал?

– А что еще она могла тебе сказать? Она вежливая, и ты сидишь прямо перед ней…

На кухонном столе, за которым мы еще недавно проводили вечера, сейчас стояли салатники в ярких узорах – паста, салат, пармезан, – наши тарелки с остатками еды, бокалы с вином, размахрившиеся оранжевые цветы и потускневшие серебряные подсвечники. Хьюго смеялся, уперев подбородок в сцепленные ладони, в стеклах его очков мерцало пламя свечи, “вот вечно они такие” – в сторону, Мелиссе, которая тоже смеялась и в желтом своем платье походила на солнышко. Я взял ее за руку и легонько сжал пальцы.

– Я хотя бы не жирный, – сказал Дек Шону.

Шон похлопал себя по выпяченному животу:

– Это мышцы.

– Ты бы притормозил, чувак, а то не влезешь в свадебное платье, – сказал я.

– Да что там платье, он даже на свадебное фото не влезет!

Парни привезли Хьюго подарки – как тогда мне в больницу: дорогой шоколад, книги, диски с фильмами, арманьяк, а я и забыл, что Хьюго любит арманьяк; Дек же вспомнил целую историю, как мы в пятнадцать лет забрались в шкаф с выпивкой, выхлебали на троих бутылку арманьяка и едва не умерли, потому что сдаваться никому не хотелось:

– Тоби чуть не лопнул – сидит красный, слезы текут, я его обозвал бабой, уж извините, взял бутылку, сделал глоток, и комната поплыла перед глазами, я испугался, что меня хватит удар и Хьюго наверняка заметит, что мы надрались, но, надо отдать ему должное, он ни словом не упрекнул…

– Зато теперь вы можете купить любой арманьяк и выпить его как полагается. – Хьюго с улыбкой наклонился и достал бутылку из подарочного пакета. – Тоби, достань стаканы, пожалуйста.

Шон с Деком вызвались помочь мне убрать со стола.

– Нам весь сад разворотили, – я кивнул на входную дверь, – мы пытались что-то высадить обратно, но, по-моему, стало только хуже.

– Ничего, скоро опять зарастет, – успокоил меня Шон. – Посеете траву, цветы…

О Доминике за весь вечер мы не обмолвились ни словом. Шон с Деком старались о нем не упоминать: расспрашивали Хьюго, как он себя чувствует, как продвигается лечение, травили байки о работе, Шон показал нам в телефоне фотографии их с Одри помолвки (“Ничего себе, ты только посмотри на нее, совсем взрослая, я помню ее тощей девчонкой со скобками на зубах…”). Я старался помалкивать и весь извелся от нетерпения, дожидаясь удобного момента, но дальше ждать не имело смысла: я знал, что Шон с Деком намерены уехать сразу же после арманьяка.

– Вон та дыра, – наконец сказал я, – там было дерево, в котором… Помните, огромный вяз?

Дек остановился со стопкой тарелок в руках и выглянул в сад.

– Что-то припоминаю. Детективы меня об этом спрашивали. Кто-то им сказал, что я во время вечеринки забрался на дерево и распевал оттуда “Неприступную стену”.

– Наверное, Сюзанна, – предположил я.

– Поблагодари ее от меня. Нет, я, конечно, помню, как сидел на дереве и пел, – наверное, совсем пьяный был, – но я не очень-то разбираюсь в деревьях, понимаешь? С тем же успехом это мог быть не вяз, а дуб или даже рождественская елка.

– По-моему, это было на дне рождения Леона, – сказал я, хотя сам не знал, так это или нет. – Детективы долго меня об этом расспрашивали. Всё выясняли, кто там был.

– А я, по-моему, никогда не пробовала арманьяк. – Мелисса наклонилась к Хьюго, чтобы рассмотреть бутылку. – Какой он?

– Я тебе скажу какой, – бросил через плечо стоявший у раковины Шон. – Он как шикарная женщина, настоящая красавица, с черным поясом по карате. Если будешь обращаться с ней как полагается, то и она к тебе будет относиться как к царю всего мира. Но если не выкажешь должного уважения, она выбьет из тебя семь оттенков дерьма. Я до сих пор помню то похмелье.

Хьюго рассмеялся.

– Ты пробовала коньяк? – спросил он у Мелиссы. – Так вот арманьяк практически такой же, только вкус побогаче, погрубее. Конечно, если тебе пятнадцать и ты пьешь прямо из бутылки, он ударит в голову, но этот чудесный, наверняка мягкий, как сливочное масло. Уж если эти ребята что делают, так делают на совесть.

О Доминике парни говорить не хотели.

– От меня детективам толку было маловато, – признался я. – По-моему, они вообще решили, что я вру, но дело в том, что я и правда не помню ту вечеринку, поскольку мне основательно отшибло память.

В наступившей внезапно тишине я неловко пожал плечами, стараясь ни на кого не глядеть и не отрывая взгляда от стаканов, которые и поставил перед Хьюго. При одном лишь упоминании об этом к горлу подкатила тошнота, до того унизительным, отвратительным и ненадежным было мое признание, однако же теперь, отыскав преимущество в собственных вывихнутых мозгах, я намеревался использовать его по полной.

– Наверное, надо было им об этом сказать, но…

На миг повисла пауза, и понеслось…

– Тогда еще Несса, подружка Одри, полвечера прорыдала в сортире, – беззаботно произнес Шон. Он ополаскивал тарелки, прежде чем загрузить их в посудомойку. – Потому что пару дней назад они с Джейсоном О’Хэллораном целовались, а теперь он не обращал на нее внимания. Тусовка была не бог весть какая, народу собралось не много. Накануне нам как раз выдали аттестаты, потом прислали бумаги о зачислении в колледж, так что все отмечали. Были мы трое, твои кузены, Одри привела Нессу и Лару…

– А Леон пригласил трех своих приятелей-эмо, – с ухмылкой подхватил Дек. – И они уселись в углу играть в “Подземелья и драконы” или что-то типа того. Еще пришли какие-то подружки Сюзанны – та маленькая блондинка и губастая с безумной прической.

– Ну и кое-кто из наших приятелей, – добавил Шон. – Доминик был совершенно точно. И Джейсон, само собой. Брен потом свалил, потому что Несса заняла сортир, а если пришел Брен, значит, и Роки с Мэлом были…

Мелисса сидела, подогнув под себя ногу, и молча переводила взгляд с одного на другого, в тусклом свете ее глаза казались темными.

– Что-то такое припоминаю, – согласился я. – Несса тогда заперлась в сортире. И мы еще, кажется, испекли Леону пирог с травкой?

– Точно! – Шон просиял: вот и от нас, мол, есть польза, Тоби становится лучше прямо на глазах! – Правда, у нас получилась полная хрень, совершенно не похожая на пирог, но задачу свою выполнила. Один из Леоновых приятелей-эмо сожрал куска четыре, сидел, смотрел на плитки пола и хохотал как сумасшедший.

Хьюго возился с бутылкой, пытался откупорить, но ему никак не удавалось вытащить пробку. Мелисса протянула руку, и он, чуть поджав губы, передал бутылку ей.

– Погоди, – проговорил Дек, – а почему копы спрашивали про ту вечеринку? Доминик-то исчез гораздо позже.

– Насколько я понял, из-за ключа от задней калитки, – ответил я. – Он пропал как раз на этой вечеринке, и они хотели знать, кто его стащил.

– Да, про ключ они меня тоже спрашивали. Помню ли я, где он хранился, – они знали, что за год до этого я часто гостил у вас. Это ты им сказал?

– Нет. Ключ не прятали, он всегда висел на крючке у двери. Его мог заметить любой, кто к нам приходил.

– Да, я помню, – сказал Шон. – На таком большом кольце, с черной собакой. Металлической.

– Точно. Я чуть с ума не сошел, пытаясь вспомнить, не видел ли его у кого на той вечеринке, но… – я пожал плечами, – в общем…

Дек с Шоном переглянулись.

– Я тоже не видел, – признался Шон. – Если бы заметил, что его кто-то взял, отобрал бы.

– И я, – подхватил Дек. – Послушайте, а это не в тот ли раз мы не смогли попасть вглубь сада? Потому что там все было перекопано и в грязи? Хьюго, вы вроде там что-то такое делали, какие-то камни…

Хьюго быстро поднял взгляд на Дека, словно тот его напугал, но ответил охотно:

– Скорее всего, сад камней. Я совершенно уверен, что это было тем летом, вы втроем еще мне помогали, помните? (Мне и правда вспомнилось, хоть и смутно, как я таскаю камни под летним блаженным солнцем, из открытых окон доносятся шлягеры, и как Хьюго, наклонив голову, говорит: “Может, чуть правее, как думаешь?”) Сад получился славный.

– Ну точно, – согласился Дек. – Брет еще попытался выйти в сад, споткнулся, свалился в какую-то яму и перепачкал в грязи свои новые модные джинсы. После этого мы уже в сад не ходили. Брет потому и разозлился, что Несса заперлась в сортире: хотел застирать джинсы.

– И в конце концов застирал их на кухне, – ухмыльнулся Шон. – Снял их, вихляя бедрами, как стриптизер, девчонки визжали как ненормальные, а Роки с Мэлом отобрали у него джинсы и забросили на дерево.

– Ничего себе, – улыбнулся Хьюго. – Я пропустил самое интересное. У меня тогда была целая куча берушей, которые выдержали бы и строительный шум. Спасибо, дорогая, – Мелиссе, которая налила арманьяк и раздала всем бокалы.

– И что думают копы? – спросил Дек. – Что Доминик украл ключ, а потом забрался сюда и покончил с собой? Или ключ взял кто-то другой и привел сюда Доминика?

– Понятия не имею, что они думают, – признался я. – По-моему, они и сами не знают.

– По крайней мере, – Шон вытер руки и сел за стол, – раз спрашивают про ключ, значит, считают, что виноват кто-то посторонний. А не один из вас, кто якобы впустил его в сад и убил. Уже неплохо.

Такое мне в голову не приходило, и хотя довод Шона мне понравился, но как-то не верилось, что все так просто.

– Я вообще не верю, что его убили, – сказал я. – Это же Доминик Генли. У кого рука на него поднимется?

Дек встрепенулся, он обожал противоречить и, конечно же, ухватился за такую возможность.

– Серьезно? Ну ладно. – Он придвинул стул ближе к столу, предвкушая спор. – Ладно, я понимаю, мы и представить не можем, что один из наших знакомых – убийца. Но если взглянуть правде в глаза – если, повторяю, взглянуть правде в глаза, – то неужели тебя удивляет, что Доминика могли убить?

– А тебя нет?

– Если совсем честно, – ответил Дек, – то нет. Конечно, о покойниках плохо не говорят. Но прошло столько лет, так что я уж скажу. Доминик всегда был козлом.

– Да брось ты. Нам было по восемнадцать. Мы все были козлами.

Дек решительно покачал головой, откинул прядь волос со лба.

– Не-не-не. Не в этом смысле.

– Дек прав, – подал голос Шон. – В кои-то веки. Доминик был мудаком.

– Он каждый божий день издевался надо мной из-за моего выговора. Притворялся, будто бы его не понимает.

– Да мы все друг над другом издевались, – возразил я. – К тому же тебя и правда не понять.

– Мне было не смешно, чувак. Тогда уж точно. Весь первый класс я при Доминике боялся раскрыть рот, потому что знал: он высмеет меня перед всеми. В конце концов Шон сказал ему, чтобы он от меня отстал, – Дек взглянул на Шона, поднял бокал, Шон кивнул и отсалютовал в ответ, – мне стало полегче, но все-таки. Помнишь, как в третьем классе обокрали раздевалку? Доминик пустил слух, будто бы это сделал я, потому что я из бедной семьи, а вы же знаете это быдло, спер и продал, чтобы купить себе шмотки… И ему поверили. Меня перестали звать в гости, боялись, что я суну “Иксбокс” под свитер и вынесу из дома.

– Охренеть, – изумился я. Такое совершенно не вязалось с тем Домиником, которого я помнил, он, конечно, был не святой, но чтобы намеренно творить гадости… – А ты уверен, что это он пустил слух?

– Абсолютно. Я поймал его на этом, а он рассмеялся мне в лицо, мол, ну и что ты мне сделаешь? Понятное дело, – Дек улыбался, но невесело, – ничего, учитывая, что он был в два раза больше меня.

Меня так и подмывало переспросить, уверен ли он, не перепутал ли чего, лет-то сколько прошло; я сам всегда считал Доминика обычным нормальным парнем, но спросите меня, почему я так думал, и я не нашелся бы что ответить. Несколько недель назад я, не колеблясь, сказал бы, что отлично знаю Доминика, теперь же он казался мне незнакомцем, попутчиком, с которым годами ездишь в одном вагоне на работу, но ни разу не обменялся и словом.

– Господи, – пробормотал я. – Я ничего этого не знал.

– Ну еще бы. Я и не хотел, чтобы ты узнал. Мне и без того унижений хватило, а тут еще вы с Шоном решили бы, что обязаны за меня заступиться.

– Я тоже понятия не имел, – тихо сказал Шон. – Я думал, Доминик после того нашего разговора отстал от Дека. Нам никто ничего не говорил.

– Да я это рассказываю не для того, чтобы посплетничать, – вот, глядите, какой гад этот ваш Доминик, – продолжил Дек, – и не говорю, что после этого случая у меня осталась травма на всю жизнь, я не заливаю горе арманьяком, – кстати, Хьюго, он и вправду отличный, и теперь мне по-настоящему стыдно за то, что тогда мы тупо выдули ваш.

Хьюго кивнул. Он отхлебывал из бокала и спокойно наблюдал за нами, и я вдруг подметил, что они с Мелиссой сейчас до странности похожи – то ли молчанием, то ли глазами, почти прячущимися в тени, изучающими нас троих.

– Я рассказываю об этом, потому что Доминик измывался не только надо мной. Многим, очень многим приходилось гораздо хуже. Я не к тому, что кто-то из них его убил, – я вообще не верю, что его убили, просто мне кажется, после вручения аттестатов Дом впервые в жизни осознал, что порой желаемое нельзя ни купить, ни отнять силой, и не вынес этого. Я хочу сказать только одно: меня ничуть не удивляет, что кому-то, возможно, хотелось его убить.

– А я вот помню, – сказал я, – что мы с ним всегда ладили. Правда, – я вздохнул, признание далось нелегко, – возможно, я что-то забыл. И если так, то, учитывая все происходящее, мне нужно об этом знать.

– По-моему, вы с ним никогда не ссорились. – Шон протянул руку, взял бутылку, долил всем арманьяка. – Я тоже. Не скажу, что он мне нравился, но лично мне он ничего такого не сделал.

– Мне казалось… – продолжил я. – Может, конечно, я это просто выдумал, но… Доминик ведь докапывался до Леона?

– Да, – подтвердил Дек. – Он измывался над Леоном, причем гораздо сильнее, чем надо мной. Пару раз вроде даже избил.

Хьюго пошевелился, поморщился и, чтобы это скрыть, поднес бокал к губам.

– Ты помнишь что-нибудь такое? – спросил он у меня.

– Нет, – ответил я громче, чем следовало, – не потому что Хьюго хотел меня в чем-то обвинить, вовсе нет, он спросил совершенно спокойно, и всё-таки при мысли о том, что Леона били, а я ничем ему не помог… – При мне он максимум мог как-то его обозвать, обычное дело, ничего особенного…

– Может, я и напутал, – перебил Дек. – Лично я ничего этого не видел, рассказываю, что мне передавали.

– А Сюзанна? – спросил я. – К ней ведь Дом не цеплялся?

Дек пожал плечами:

– По-моему, он вообще не цеплялся к девчонкам. Да и виделись они не так чтобы часто.

– Кажется, однажды он и правда попытался ее охмурить, – припомнил Шон. – Но Сюзанна его отбрила. Она ведь остра на язык.

– Мне пора спать, – сказал Хьюго. – Нет, – он мягко, но очень уверенно взял меня за плечо, когда я попытался было пойти за ним и даже открыл рот, чтобы соврать: я, мол, в туалет, – не сегодня. – И поднявшимся Шону с Деком: – Нет-нет, я вас вовсе не выгоняю. Останьтесь, пообщайтесь с Мелиссой и Тоби, им не помешает компания, не все же им сидеть взаперти со стариканом вроде меня. – Он наскоро обнял каждого одной рукой и улыбнулся: – Спасибо, что навестили, вечер был чудесный, я был очень рад вас повидать. Спокойной ночи. Бывайте.

Мы молча вслушивались в медленный стук и шарканье, пока Хьюго поднимался по лестнице, я поднял руку, когда Дек начал что-то говорить: “Погоди”, и старался уловить мельчайшие его передвижения по дому. Вот Хьюго готовится ко сну. Скрип половиц (Хьюго пошел в туалет), глухие шаги туда-сюда по комнате и, наконец, стон пружин – все это звучало настолько тихо, что я бы и не услышал, если бы не знал, что именно стараюсь разобрать.

– Ладно, – сказал я наконец, – кажется, все в порядке.

– Мы его утомили? – спросил Дек, он выпрямился, перевел взгляд с меня на Мелиссу, пытаясь понять, беспокоиться или нет. – Он поэтому так рано ушел спать?

– Нет, он всегда ложится примерно в это время, – успокоила его Мелисса. – Мы прислушиваемся просто на всякий случай.

– Вы ничуть его не утомили, – сказал я. – Он вам очень обрадовался.

– Мы приедем еще, – пообещал Шон. – Скоро.

На самом деле я толком не понимал, насколько положение серьезно, пока не увидел Хьюго их глазами: как он мучительно шаркает, как сутулится, опираясь на палку, как ввалились его щеки и заострился нос.

– Здорово, – ответил я. – Приезжайте.

– Что говорят доктора? – спросил Дек. – Ну, в смысле, сколько ему осталось?

– Видимо, несколько месяцев. Летом они говорили, месяца четыре, полгода максимум, то есть до зимы, но после радиотерапии ему стало лучше, так что, может, и больше. Разумеется, тут никаких гарантий. Они нас совсем запутали. Может протянуть до весны, а может, завтра его хватит удар.

– Господи, – вздохнул Дек.

– Да.

– Мы приедем еще, – повторил Шон.

– Слушай, – Дек понизил голос и взглянул на потолок, словно Хьюго мог его услышать, – я не хотел при нем, потому что мне показалось, Хьюго как-то не по себе, но Доминик вел себя с Леоном как последний мудак. То есть совсем. Например, он всем наплел, что у Леона СПИД, и от Леона стали шарахаться. А однажды вообще было такое! Доминик с парой дружков подкараулил Леона в душевой, заткнул ему рот его же трусами, чтобы не орал, и попытался засунуть ему в задницу что-то – кажется, бутылку кока-колы, – а потом еще хотел заставить ее выпить. Уж не знаю, получилось ли у них или нет, но… – И, заметив мое лицо: – Неужели ты не помнишь?

– Абсолютно, – ответил я, и это была правда. То, что рассказывал Дек, не вязалось не только с тем Домиником, которого я знал, но и вообще со всем, что мне помнилось; такое ощущение, будто это происходило совершенно в другой школе, не моей, или даже в каком-нибудь триллере о жизни частных английских школ-пансионатов, авторы которого стремились показать неприглядную правду о человеческой природе. – Ты точно ничего не путаешь? Это же невозможно. Я в нашей школе никогда такого не видел. Вообще ничего даже близко похожего. Я люблю Леона, но он обожает преувеличивать.

Во взгляде Дека мелькнуло что-то новое – точнее, глаза его вдруг остекленели, и казалось, что Дек совершенно со мной не согласен.

– Наша школа не была раем, чувак. Не только так, что кто-то над кем-то по-доброму подшутил и потом оба весело посмеялись. Бывала и настоящая жесть.

– Но не настолько же. Я тоже там учился, память у меня, конечно, хреновая, но не до такой же степени. – Я невольно оглянулся на Мелиссу, обычно я при ней не ругался, но она не смотрела на нас, лепила фигурки из свечного воска.

– А я и не утверждаю, что ты должен об этом помнить. Даже не говорю, что ты ошибаешься. С тобою в школе так не обходились. Но это вовсе не значит, что и всем остальным там было хорошо.

– Я пока не выжил из ума. И я не дебил. Если бы вокруг творилась такая херня…

– Вокруг, но не при тебе. Ты же не говнюк, нормальный парень, никому и в голову не пришло бы впутывать тебя в такое. До тебя никто не докапывался, ты ведь мог за себя постоять. А вот такие, как Леон…

– Леон истерик и паникер. Вечно прицепится к какой-нибудь херне и раздует ее до размеров апокалипсиса. Он всю жизнь такой, сколько я его знаю. Меня из-за него как-то раз посадили под домашний арест…

– Про бутылку с кока-колой я слышал не от Леона, – перебил Дек, – а от Оуэна Макардла. Он тоже там был, но вмешаться побоялся – вдруг и ему досталось бы. Ну и смылся по-быстрому. Мне сказал, что пошел за учителем, – может, и правда, не знаю. И Оуэн точно не паникер. Абсолютно. Он испугался по-настоящему, потому и мне рассказал, он же знал, что мы с тобой дружим, и, видимо, подумал, что я и так уже об этом слышал.

Я не мог вымолвить ни слова. Отчасти из-за злости на Доминика и, как ни смешно, на Дека, – мне так нравилось в школе, я вспоминал ее с искренней теплотой, усмехаясь про себя выходкам, которые сходили нам с рук, и вдруг выясняется, что школы, которую я так любил, никогда и не было. Но острее всех прочих чувств был восторг – теперь случившееся обретало смысл.

– Я пытался у тебя разузнать, – сказал Дек. – Деликатно, понимаешь, о чем я? Думал, что Леон тебе все рассказал. Но ты явно понятия не имел о происходящем. И я решил – наверное, Леон, как и я, не хочет, чтобы кто-то узнал, ведь если честно, это не тот случай, которым станешь похваляться, так ведь? Ну и я решил держать язык за зубами. Пусть Леон сам разбирается.

– Он должен был мне сказать, – ответил я. Сердце билось где-то в горле. – Я бы нашел выход.

– Послушай, – Дек подался ко мне через стол, поймал мой взгляд и для выразительности указал на меня бокалом, – я ни в чем его не обвиняю. Леон хороший парень. Мы все прекрасно понимаем, что он ничего Доминику не сделал. Даже если бы и хотел, это все равно что чихуахуа напал бы на Кинг-Конга.

– Понимаю.

– Я рассказал тебе об этом исключительно для того, чтобы ты был в курсе. На случай, если детективы вернутся с вопросами.

– Да, точно. Спасибо. – Голос мой звучал странно, сдавленно, словно я задыхался, но тому были логические причины, так что я не расстроился. – Ты ведь им ничего такого не говорил?

– Нет, разумеется.

– Вот и хорошо. Ты прав: Леон ничего бы ему… а значит, и незачем направлять копов по ложному следу.

– Точно, – закивал Дек.

Леон. Леон отчаянно противился продаже дома: вдруг новый владелец решит спилить деревья – а тут такой сюрприз! Леон предложил выбросить череп и забыть о нем, Леон места себе не находил из-за детективов. Леон стонал, что хочет поскорее вернуться к работе и своему парню, но прошло столько времени, а он до сих пор здесь, он не может уехать… почему? потому что ничего не понятно? У Леона были веские причины желать Доминику смерти. Леон наверняка запомнил, что я в день его рождения фотографировал всех той камерой, и мог испугаться – мало ли чего я там наснимал…

Шон с Деком и Мелисса одинаково встревоженно уставились на меня, и я понял, что не уследил за лицом.

– Мне следовало догадаться, – сказал я.

– Каким образом? – спросил Шон. – При тебе Доминик не стал бы над ним издеваться. Ты же не экстрасенс. Я тоже не знал.

Мелисса взяла меня за руку.

– А может, Леон тебе и говорил, – негромко предположила она, – и ты сказал Доминику, чтобы он отстал от него. А сейчас просто забыл.

– Ага, – усмехнулся я. Вряд ли, конечно. Леон вечно меня подкалывал, мол, тебе все легко дается. Леон вполне мог затаить на меня злобу из-за того, что Доминик над ним издевался, и натравить на меня копов – ведь одноклассники со мной считались, я должен был ему помочь, вступиться за него, а то, что я о случившемся и не знал, Леона вряд ли смущало. – Вполне. Но это очень оптимистичный сценарий.

Мелисса сжала мою ладонь.

– Со временем ты все вспомнишь, – заверил Шон. – Тебе, по-моему, уже гораздо лучше.

– Так и есть.

– Это правда, – подтвердила Мелисса, когда Шон перевел взгляд на нее.

– Наконец-то тебе польза от собственной тупой башки, – съязвил Дек.

– В ту ночь, – тут я снова невольно вздохнул, – в ту ночь, когда это случилось… Мне в прямом смысле отшибло память. Многое, конечно, вернулось, но все равно остались большие пробелы. И меня это бесит.

– Со мной было так же, когда я получил сотрясение мозга, – охотно откликнулся Шон. – Помнишь матч с Гонгазой? Там у них был этот столб размером с лося, я на него налетел[20][21] и отключился. Матч-то я доиграл, но как – убей меня бог не помню.

– Ты, – Дек наставил на меня палец, – весь тот вечер издевался над моими волосами. Потому что ты гад. Твой парень, – это Мелиссе, – твой парень заметил, что я любуюсь красоткой за соседним столиком. Ну а почему бы и нет, верно? Я же тогда был один. И как заорет во все горло: эй, чувак, да ты никак себе волосы пересадил!

Постепенно – обращаясь к Мелиссе, словно рассказывают исключительно ради нее, чтобы ее посмешить, – они воссоздали для меня весь тот вечер (по крайней мере, большую его часть, деликатно умолчав о том, что брюнетка поглядывала на меня, и о моих неприятностях на работе). Они говорили, и память моя вздрогнула, встрепенулась – судорожно, даже шаловливо, тут подбрасывая целую галерею ярких картин, а тут лишь мазок кисти, – и снова ускользнула, оставив по себе дразнящие пятна тени и мрака. Шон указал на Дека:…куда поехать в отпуск, мы с Тоби говорим, давайте в Таиланд, а этот уперся рогом, вечно у него все не как у людей, Фиджи ему подавай, – и в голове моей вспыхнуло воспоминание: я машу Деку мобильным, смотри, ты только посмотри, этот чувак пишет, что на пляжах Фиджи полным-полно диких собак, ты хочешь, чтобы тебя сожрали? Я смеялся вместе с Мелиссой, но каждая такая вспышка словно била меня током.

Да вот беда – медленно осознал я, пока Шон с Деком рассказывали, что дальше, – ничего значительного там нет. Я надеялся отыскать важный фрагмент, который соберет воедино разрозненные куски, но вместо этого выслушал описание типичного вечера с друзьями, не примечательного ничем, кроме дешевого фильтра ретроспективы, придававшего банальной попойке зловещий оттенок маячившей впереди беды. И даже хуже: я так увлекся этой своей надеждой, что не подумал, каково будет услышать о том вечере. Казалось, они говорят о ком-то другом, с кем я был близок давным-давно, – может, ныне потерянном любимом брате, дерзком, смешливом и наивном настолько, чтобы разбить мне сердце, согласным с миром и своим местом в нем. Мне так отчаянно хотелось его вернуть, что это желание физически меня опустошало, высасывало кишки.

Как ни странно, спасло меня лишь то, что я сам об этом заговорил. Я снова с ужасом ощутил, что меня будто затягивает в водоворот, но впервые это чувство не возникло из ниоткуда и не овладело мною вопреки моей воле, нет, я воспользовался им для собственных целей и обуздал его. Откровения о Леоне мало что объяснили, но это было хоть что-то – для начала, к тому же я добился их сам. Я управлял этим вечером, и мне было приятно это сознавать. Давно уж я не чувствовал себя в силах управлять чем-либо сложнее микроволновки.

– А потом мы засунули Дека в такси, – продолжал Шон, – пока он не начал признаваться нам в любви.

– Размечтался. Я это сделаю на твоей свадьбе. Что скажешь? Чтобы все твои новоиспеченные свойственники увидели, как ты закипаешь, словно огромный…

– С чего ты взял, что я тебя позову?

– Мы же твои шаферы, придурок. Или ты хочешь, чтобы я поздравил тебя по скайпу?

– А было бы классно…

– Так вы в итоге съездили в Таиланд? – спросил я. – Или на Фиджи?

– Не-а, – ответил Дек. – Этот слюнтяй, – кивок на Шона, – решил дождаться тебя. Я-то бы с удовольствием поехал и без тебя, но…

– Он сказал, что у него нет денег, – перебил Шон. – То есть на самом деле он хотел дождаться тебя, просто не признавался в этом. Поедем в следующем году.

– Если Одри тебя из дома выпустит, – хмыкнул Дек.

– К тому моменту она будет рада от него избавиться, – сказал я. – Поди, еще и вытолкает за порог. – Я уже порядочно надрался – сперва вино, потом арманьяк. Свет свечей окутывал этих двоих густым золотистым маревом, точно героев легенды, бессмертных и непреклонных. Мне захотелось пожать им руки, почувствовать их тепло и твердость. Но вместо этого я лишь поднял бокал и сказал: – Ваше здоровье, парни. И спасибо. За все.

– И ты туда же, – с отвращением ответил Дек.

– Я была рада их повидать, – сказала Мелисса, когда Шон с Деком ушли и мы убирали со стола. Было поздно, свечи оплыли, превратившись в сталагмиты огарков, радио мурлыкало старые сентиментальные песенки – тихонько, чтобы мы услышали, если Хьюго вдруг позовет. В саду гулял ветер. – А ты?

– Что? Да, конечно. – Я загружал посудомойку, подпевая радио, мне полагалось обессилеть от выпивки и усталости, у меня же было такое чувство, будто я под спидами.

Мысли отчасти были заняты тем, как заманить Леона в Дом с плющом и что ему сказать, когда он приедет. Если окажется, что за всем этим каким-то образом скрывается он, я даже удивлюсь: никогда бы не заподозрил, что Леон способен продумать и привести в исполнение столь замысловатый план. Единственное, чего я никак не мог понять, – почему грабители выбрали именно это время. Если Леон охотился за фотоаппаратом, почему не надоумил своих дружков-гопников вломиться ко мне днем, когда я на работе и никто не помешает им спокойно обшарить всю квартиру? А может, они решили сымпровизировать, ведь ночью куда проще вынести из дома телик, – или же Леон хотел, чтобы они наткнулись на меня и хорошенько меня встряхнули, а то и избили, дескать, получи по заслугам, испытай на своей шкуре, каково это.

– Шон так радуется свадьбе, правда? Прикидывается, будто ему все равно, но на самом деле ждет ее с нетерпением, и это так трогательно. И Дек держится молодцом, я думала, будет хуже, после истории с Дженной. – Мелисса изо всех сил старалась подружиться с Дженной, но всему есть предел, даже ее терпению.

– Без нее ему будет лучше. Да он и сам это наверняка понимает.

Мелисса смахнула в ладонь крошки со стола.

– Тебе было весело?

Она спросила меня об этом уже во второй раз.

– Еще как, – оживленно ответил я и добавил, поймав ее быстрый взгляд: – А что, непохоже?

– Нет, что ты! Вот разве что… по-моему, ты расстроился из-за Доминика. И Леона.

– Ну… – я поморщился: неприятно, но не смертельно, все познается в сравнении. – В общем, да, конечно. Веселого мало. Но это было давно. И вы все правы: я сделал что мог. И терзаться не стану.

– Вот и хорошо. – Мимолетная улыбка, но меж бровей залегла тревожная морщинка. – Ты задавал Шону с Деком много вопросов, – чуть погодя добавила Мелисса, сняв со скатерти каплю воска.

Я расставлял тарелки в посудомойке, быстрый мерный ритм, даже руки словно окрепли.

– Да? Наверное.

– Зачем?

– Думал, что они помнят Доминика лучше, чем я. Видимо, так и есть.

– Да, но зачем тебе это знать? Разве это так уж важно?

– Я хочу разобраться, что происходит, – резонно, как мне казалось, заметил я. – Учитывая, что мы угодили в самую гущу событий.

Мелисса вскинула на меня глаза:

– Думаешь, Шон с Деком знают, что случилось?

– Не то чтобы прямо знают. – Я рассмеялся, Мелисса даже не улыбнулась. – Но, возможно, помнят что-то и сами не понимают, как это важно. А может, и нет, но спросить, по-моему, стоило, разве нет?

– Этим занимаются детективы.

– Безусловно. Однако не факт, что они расскажут нам о том, что им удалось выяснить, а если и выяснят что-то, то еще не скоро. Хьюго хочет знать и считает, что имеет на это полное право. И он по-своему прав.

Не глядя на меня, Мелисса стряхнула крошки с ладони в мусорное ведро.

– Наверное.

– К тому же вдруг всплывет что-то такое, до чего детективам никогда не додуматься.

На миг повисла тишина. И потом:

– То есть ты намерен выспрашивать дальше. Чтобы во всем разобраться.

Я пожал плечами:

– Как-то не думал об этом.

Мелисса проворно и аккуратно стянула со стола скатерть и обернулась ко мне.

– Лучше не надо, – спокойно произнесла она.

– Что? – Такого я не ожидал. Мелисса всегда подбадривала и поддерживала меня, выполняла все пожелания Хьюго, была готова на все, лишь бы я вновь обрел интерес к жизни и начал действовать. – Почему?

– Доминика могли убить. Это не игра. Детективы – профессионалы, это их работа. Оставь это им.

– Милая, это в романе Агаты Кристи меня могли бы найти в библиотеке заколотым ножом для разрезания бумаг, потому что я подобрался слишком близко к разгадке.

Она не улыбнулась.

– Я другого боюсь.

– А чего?

– Ты сам не знаешь, что хочешь выяснить.

– Так для того все и затевается. – Мелисса снова не улыбнулась, и я уточнил: – Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Но что бы это ни было, вряд ли оно тебя обрадует. Тоби, – она крепче сжала скатерть, – тебе уже намного лучше. Да, тебе пришлось нелегко, но ты справился, и это прекрасно. А теперь еще это… ни к чему хорошему не приведет. Вот и сегодня ты расстроился, я же вижу… И дальше будет только труднее… с Хьюго… – Я попытался было возразить, мол, ну и ладно, но она перебила: – Ничего не ладно, но тут уж ничего не поделаешь, и мы как-нибудь разберемся. Справимся. Но по собственной воле ввязываться в то, что явно причинит тебе боль, так над самим собой издеваться, – это совсем другое, Тоби. Это не дело. И лучше бы ты в это не лез.

Я взглянул на Мелиссу, такую хрупкую и серьезную, стоявшую посреди ветхой дядиной кухни с ветхой скатертью в руках, за ее спиной в темных стеклах двери плясало пламя свечей. И представил, как принесу ей ответы на все вопросы на острие высоко поднятого копья и, ликуя, положу их к ее ногам. Эта картинка пронзила меня, точно трассирующая пуля, обожгла, как большой глоток дивного арманьяка. Все эти месяцы терпения, верности, удивительной искренней и абсолютно беспричинной щедрости… существует единственный способ – нет, не отплатить, за такое разве отплатишь? – но оказаться ее достойным.

– Родная, все будет хорошо, – я оставил тарелки и подошел к ней, – клянусь.

– Ну пожалуйста.

– Я не стану ломать над этим голову. Мне просто интересно. И еще хочется, чтобы Хьюго узнал, в чем дело. Я понимаю, что, скорее всего, ничего не выясню, ну и черт бы с ним.

Кажется, мне удалось ее убедить, но не до конца. По радио передавали “Зеленые яблочки”, в исполнении Дина Мартина эта веселая песня звучала тоскливо и печально, как будто едешь ночью по дороге далеко-далеко от дома, и мне вдруг захотелось обнять Мелиссу.

– Иди сюда. – Я забрал у нее скатерть и швырнул на стол. – Давай потанцуем.

Мелисса, помедлив мгновение, глубоко вздохнула и прижалась ко мне. Я обнял ее, и мы, покачиваясь, медленно закружили по кухне. Свечи мерцали и гасли одна за другой, ветер трепал невидимые кроны деревьев, шуршал, не смолкая, точно морской прибой, постукивал дверью.

Мы могли бы пожениться в саду, хороший ландшафтный дизайнер за неделю приведет его в порядок. Правда, Шон говорил, что заявление о бракосочетании нужно подавать за несколько месяцев, но Хьюго наверняка доживет, я в этом не сомневался, тем более ему будет чего ждать, – а может, по такому случаю для нас сделают исключение? Мама наверняка всю церемонию будет плакать, отец наконец улыбнется, впервые за много месяцев, Шон с Деком станут весело надо мной прикалываться, Зак исхитрится испоганить свадебный торт, Карстен окажется похож на высоченного дядю Фестера и угрюмо произнесет речь с таким акцентом, что ни слова не разобрать, Мириам проведет какой-нибудь ритуал для прочистки чакр, чтобы брак получился долгим и счастливым, и мы все будем танцевать до зари. Можно[22] даже пригласить детективов – пусть супружница Мартина неодобрительно разглядывает интерьер, а Рафферти наверняка улизнет пораньше с чьей-нибудь заграничной троюродной сестрой, с него станется… Мелисса вздохнула, прижавшись к моему плечу. Я зарылся лицом в ее волосы.

8

Наконец вернулись детективы. Заявились ранним утром, я как раз пытался совладать с радиаторами – начались осенние заморозки, Хьюго плохо переносил холод, из батарей нужно было стравить воздух, но, разумеется, никто не знал, где ключ, так что пришлось мне вооружиться отверткой и старыми полотенцами, я был весь в пыли и уайт-спирите. Рафферти и Керр пришли в отутюженных костюмах с иголочки, выбритые до блеска и готовые свернуть горы.

– Доброе утро, – весело поздоровался Керр. – Вы, наверное, уже подумали, что мы вас бросили? Скучали по нам?

– Это он так шутит, – пояснил Рафферти. – По нам никто никогда не скучает. Мы уже привыкли и даже не обижаемся.

– Входите, – после дурацкой паузы предложил я. – Дядя наверху, работает, но я…

– Нет-нет, – Рафферти вытер ноги о коврик, – пусть работает, не надо его тревожить. Мы буквально на пять минут и тут же уйдем. Ну что, на кухню?

Я предложил им чаю или кофе, вместо этого принес стаканы с водой, вымыл руки и уселся за стол напротив детективов; Керр достал блокнот, Рафферти окинул взглядом сад (повсюду опавшие листья, реденький зябкий свет играет на обрывках целлофана, занесенных ночным ветром) и принялся втирать, мол, с новыми растениями будет даже краше. При появлении копов я, как и прежде, содрогнулся всем телом, но на этот раз хотя бы не впал в ступор. Раз они вернулись, значит, есть новости, и если мне повезет и я не облажаюсь, они обязательно ими поделятся.

– На всякий случай уточню, – произнес Рафферти, когда мы наконец все расположились за столом. – На прошлой неделе мы забрали у вас это, помните? Вы еще сказали, она ваша?

Он пролистал фотографии в телефоне и протянул мне снимок старой красной толстовки с капюшоном, разложенной на белой поверхности рядом с бумажным пакетом. На толстовку прикрепили ярлык, который выглядел одновременно и смешно, и зловеще.

– Вроде моя, – ответил я. – У меня была красная толстовка, но я не уверен, эта ли…

– Ваши брат и сестра подтвердили, что у вас была точно такая же.

– Да. Многие носят красные толстовки. Я не могу сказать наверняка, что конкретно эта…

– Постойте-ка, – Рафферти снова достал телефон, – может, так вам будет проще. – Он пролистнул до очередного снимка и показал мне экран.

На фото я сидел среди маргариток, привалившись к стволу дерева, с банкой газировки в руке, и улыбался в камеру. Я казался таким юным – худой, с открытым лицом и растрепанными волосами, – что на миг невольно зажмурился. Хотелось крикнуть: парень, беги, быстро и далеко, а то превратишься в меня, и тогда уже будет поздно.

– Это вы, – сказал Рафферти, – верно?

– Да. А откуда у вас…

– Когда примерно, не подскажете?

– Летом в этом саду. Наверное, тем летом, когда мы окончили школу. Где вы взяли…

– Согласен, дата на снимке это подтверждает. Видите, во что вы одеты?

Джинсы, белая футболка, поверх нее – расстегнутая красная толстовка с капюшоном.

– Да.

– Как вы думаете, это та же самая толстовка, которую мы тогда забрали с собой?

– Не знаю. Возможно.

– Карманы такой же формы, – указал Рафферти, листая фотографии. – Такая же ширина манжет. Такая же кожаная бирка на собачке молнии. Слева на груди такой же кружок с логотипом. Такая же отделка на капюшоне, видите, внутри? Белая в черную полоску?

– Да, – ответил я. – Вы правы. Выглядят одинаково.

– Одинаково, да не совсем, – поправил Керр. – Найдите разницу.

Я понимал, что не сумею заметить того, о чем они говорят. Копы терпеливо ждали, пока я листал туда-сюда фотографии, с каждой секундой чувствуя себя все глупее.

– Не вижу, – признался я наконец и вернул телефон Рафферти.

– Нет? – Он повертел телефоном, точно фокусник колодой карт. – Ну и ладно. Это мелочи. Сойдемся на том, что это ваша толстовка, так ведь?

– Похоже, да, – выдавил я.

Керр записал мои слова.

– Тут нет никакого подвоха, – усмехнулся Рафферти. – Мы не собираемся арестовывать вас за то, что конфискованная толстовка когда-то принадлежала вам. Вот и ваши кузены твердили так же: не знаю, может, его, может, не его, мало ли толстовок, вы проверили, сколько таких продается в Ирландии?.. Они вас в обиду не дадут, верно?

Я бы этого не сказал – учитывая недавние события.

– Наверное, – согласился я.

Рафферти наставил на меня палец:

– Не говорите так, словно это какая-то ерунда. Это замечательно. Друзья, оно, конечно, хорошо, но кровь не водица, в трудную минуту выручит только родня. Взять хоть вас: вы переехали к дяде, чтобы за ним ухаживать. Я к этому и веду – своим надо помогать.

– Cтараюсь как могу, – глупо ответил я.

Рафферти одобрительно кивнул.

– Вот и ваши кузены так же говорят. Они очень вам благодарны за то, что вы поддерживаете дядю, вы знаете это? Впрочем, их это не удивляет – по их словам, вы и о них всегда заботились.

Верилось в это с трудом, по крайней мере, Леон уж точно такого не мог обо мне сказать, хотя кто знает, что за игру он ведет…

– Пожалуй, да. Пытаюсь, во всяком случае.

– Молодец. – И щелкнул пальцами, вспомнив: – Кстати, о дяде. Я вот о чем: может, вам стоит побеспокоиться о безопасности вашего дома?

– Что? Почему? – Меня пронзил животный ужас: намеки Мартина, что мне могут мстить, выломанная дверь в сад в моей квартире…

– Нет, что вы, мы вовсе не думаем, что за вами охотятся, – фыркнул Керр. – Но в дупле, помимо останков, обнаружилось множество всякой всячины. Куча лещины и желудей – наверняка сейчас не одна белка гадает с досадой, куда подевались ее запасы. Полдюжины игрушечных солдатиков, у вас такие были в детстве?

– Нет. По-моему, не было. – Адреналин схлынул, и меня подташнивало.

– Господи, что я несу, – ухмыльнулся Рафферти. – Они же древние, скорее всего, в них играл еще ваш отец или кто-нибудь из дядюшек, тем более что они рассказывали, как в детстве прятали в дупле разную ерунду. Солдатики лежали вместе, обернутые тряпицей, – видимо, их положили в полотняный мешочек, но тот сгнил; похоже, кто-то из братьев сделал тайник от остальных. Надо будет выяснить, кто именно и кому вернуть солдатиков. Еще мы нашли горсть стеклянных шариков. И вот это. Вы знаете, что это такое?

Снова телефон. Все тот же белый фон, длинный медный ключ с прилипшими частичками грязи, на кольце с брелоком, черной железной немецкой овчаркой.

– Это ключ от садовой калитки, – сказал я. – По крайней мере, очень похож. Тот, что пропал тем летом. Вы нашли его в дупле?

– Именно, – ответил Рафферти. – И к садовой калитке он подходит. О чем я и говорю: когда ключ пропал, вашему дяде надо было сразу сменить замки, а он и не вспомнил. Кто знает, сколько еще пропало ключей от других дверей? Не хватало только, чтобы его ограбили.

– Вы правы, – согласился я. – Я этим займусь.

– Прекрасно. Нет, я не жалуюсь, эта находка существенно упростила нам задачу, и мы смогли проверить, подходит ли он к калитке. А знаете, что самое интересное? – Рафферти облокотился о стол, подался вперед. – Самое интересное, где именно мы его нашли. Одежда Доминика серьезно пострадала – время, плесень, звери, насекомые, немудрено, что остались одни лохмотья. Ключ лежал возле его ноги, но где конкретно он был раньше – то ли в кармане джинсов и выпал, когда ткань сгнила, то ли с самого начала валялся в дупле, – определить невозможно. Вы, думаю, понимаете, почему это так важно.

Детективы с любопытством смотрели на меня, дожидаясь ответа. Керр слегка ухмылялся.

– Конечно, понимаю, – слишком громко ответил я, и копы вскинули брови. Я схлопнул пузырь гнева и произнес, старательно выговаривая каждое слово: – Если ключ попал в дупло отдельно от Доминика, значит, в момент его смерти в саду был кто-то еще, а если Доминик сам уронил ключ случайно, когда по какой-то причине забрался на дерево, тогда он наверняка спустился в дупло, чтобы его найти. Если же ключ лежал у него в кармане, следовательно, и в сад, и в дупло Доминик попал по собственной воле.

– Молодчина, – улыбнулся Рафферти.

– Ха, – сказал Керр. – Вы сообразили быстрее, чем наш коллега Скэнлан, ну, тот, который думал, что вашего приятеля убили сатанисты-каннибалы, помните? Я ему три раза объяснил, а он так и не понял.

То есть вы полагаете, что Доминика убили, сказал я Мартину, и он ответил: Так сейчас думают ребята.

– Получается, он мог забраться туда и сам? – спросил я.

Рафферти пожал плечами и скривился:

– Если судить исключительно по останкам, могло быть и так и этак. В дупле была куча грязи, то ли труп пытались прикрыть, то ли просто листья и всякая дрянь нападала за десять лет. Определить, попал он внутрь живым или уже мертвым, невозможно, если второе, то труп не успел окоченеть, иначе его не засунули бы в эту дыру, но точнее судмедэксперт сказать не может. Каких-то особых травм на скелете не обнаружено, то есть его не забили до смерти, а если застрелили или пырнули ножом, кости не задели. Передозировка не исключена, учитывая, что вы сообщили нам о его экспериментах, – не волнуйтесь, не вы один, многие его приятели рассказывали то же самое. – Он поднял руку, то ли успокаивая, то ли призывая к молчанию, хотя я рта не раскрыл. – И еще: труп в дупле был в странном положении. Ноги согнуты в коленях, руки вытянуты вперед, шейные позвонки скрючены, словно он уронил голову на грудь, – по крайней мере, насколько нам удалось определить, поскольку кое-что за эти годы деформировалось, но в целом все на своих местах. Нельзя исключить позиционную асфиксию – это когда человек принимает такую позу, в которой толком не может дышать; может, как вы предположили, он наклонился за ключом или просто удолбался, но выбраться из этого положения не смог и задохнулся. В дупле же тесно, тем более для такого верзилы.

Рафферти замолчал – то ли ждал моего ответа, то ли хотел, чтобы я хорошенько представил себе эту картину и содрогнулся.

– Какой ужас, – послушно произнес я.

– Еще вариант, – продолжал детектив. – Возможно, умер он сам, а вот забраться на дерево ему помогли. Допустим, у него была передозировка. И тот, кто с ним пришел, – или даже не пришел, а просто обнаружил его, когда было уже слишком поздно, – запаниковал. Испугался, что его посадят за наркотики, обвинят в его смерти. Ну и сделал глупость – это же подростки, а испуганные подростки, если уж начистоту, ни на что другое и не способны – спрятал труп, надеясь, что все как-нибудь рассосется.

– Идиот, – прокомментировал Керр, разрисовывая блокнот какими-то геральдическими загогулинами, – прятать труп противозаконно. Срок исковой давности наверняка давным-давно истек, но все-таки. Хотя, конечно, это и не такое серьезное преступление, как убийство.

– Если у вас есть причина так думать, – Рафферти взглянул на меня, ослепив вспышкой золота, – пусть даже крошечная, или хотя бы подозрение, скажите мне об этом сейчас. Сегодня. Пока ни у кого нет окончательной версии того, что именно случилось, и мы открыты любым предположениям. И если некто заявит, мол, это передозировка плюс один-два перепуганных подростка, мы готовы принять это к сведению. Если же процесс затянется и мои парни заберут себе в голову, что это убийство, разубедить их будет не так-то просто.

Слова его звучали очень разумно – дескать, мы тут все на одной стороне, общее дело делаем, – и я даже пожалел, что не могу ему дать того, чего он добивается.

– Не знаю, – ответил я. – Понятия не имею.

– Уверены? Сейчас не время вилять.

– Уверен. Я тут ни при чем.

Рафферти помолчал с минуту: вдруг я передумаю. Но я ничего не сказал, и он с сожалением вздохнул:

– Ладно. Значит, как я уже говорил, пока мы не можем определить, был ли это несчастный случай, самоубийство или убийство. Но мы нашли еще вот что. Возле его правой руки. – Он снова перелистал снимки на телефоне и положил его на стол передо мной.

Белый фон, с одного боку прямоугольная линейка. Посередине длинная черная загогулина. Я не сразу сообразил, что это шнурок с петлями на обоих концах.

– Что это? – спросил я.

Детектив пожал плечами:

– Точно неизвестно. Сами как думаете?

Я сразу же вспомнил наши детские игры – сложную систему проводов, по которым мы передавали записки и еду, часами лазили по деревьям, спорили, проверяли, как-то раз ветка сломалась и Сюзанне на голову шлепнулся стыренный яблочный пирог…

– В детстве мы протягивали в саду веревки, – сказал я, – чтобы передавать всякую всячину из дома на дерево, а оттуда в нашу палатку. Может, кусок такой веревки упал в дупло?

Керр издал негромкий звук, похожий на фырканье, но когда я на него взглянул, он как ни в чем не бывало рисовал в блокноте закорючки.

– Может быть, – вежливо согласился Рафферти. – Вот только если бы эта веревка упала в дупло за несколько лет до того, как там оказался Доминик, она лежала бы под ним, а не возле его руки. Правда?

– Видимо, да.

– По крайней мере, я так думаю. Еще идеи?

– Может быть… – мне не хотелось этого говорить, но вывод напрашивался сам собой, две петли, – я понимаю, это звучит глупо, но что, если это наручники? Что, если кто-то связал Доминика этой вот штукой? Или он сам собирался кого-то связать?

– Неплохо, – Рафферти задумчиво почесал ухо и, наклонив голову набок, уставился на фотографию. – Но между этими петлями сантиметров шестьдесят шнура. Так себе наручники получаются. Вот разве что… – Он вскинул голову: эврика! – и ткнул в меня пальцем, мол, соображаешь?

– А если он обвязал его вокруг пояса? – сказал я. – Или, не знаю, вокруг дерева?

Рафферти печально вздохнул, понурил плечи.

– Мне на секунду тоже пришла такая мысль. Но попробуем присмотреться… видите, какие там узлы? Для наручников логичнее было бы сделать беседочные, так ведь? Тогда, если попытаешься вырваться, они затянутся туже. А это браконьерский узел. Очень надежный, не слетит, не развяжется даже на скользкой веревке, не ослабнет, если снимут груз, не сместится. Тот, кто вязал эти узлы, хотел, чтобы они выдержали сильное натяжение, но при этом не затянулись.

– Уму непостижимо, чего только в нашем деле не узнаешь. – Керр наклонился взглянуть на снимок. – Впервые слышу о браконьерском узле.

– Надо было чаще ходить на яхте, – улыбнулся ему Рафферти. – Я к восьми годам уже умел вязать такой узел. А вам доводилось ходить под парусом, Тоби?

– Иногда. У дяди Фила с тетей Луизой есть яхта, когда мы были маленькие, они брали нас с собой, но я не втянулся. – Не нравился мне наш разговор. – Так что это за штука?

– Больше предположений нет?

– Нет. Сдаюсь.

– Как я и сказал, пока что рано утверждать наверняка. Но лично я, – Рафферти аккуратно поправил телефон, чтобы тот лежал параллельно краю стола, – лично я думаю, что это самодельная удавка.

Я уставился на него.

– Беретесь за петли, – он вытянул руки, сжал кулаки, – потом скрещиваете руки вот так. А потом… – Он неожиданно рванул вбок, к Керру, стремительно, как леопард, накинул ему на шею воображаемую петлю и рывком развел кулаки. Керр схватился за горло, раскрыл рот, выпучил глаза. Все это выглядело до того неожиданно и жестоко, что я вскочил, опрокинув стул, и сам чуть не упал, но удержался.

– Еще лучше, если вам удастся его повалить, – сказал Рафферти, глядя на меня поверх головы Керра, кулаки он не разжал, так и стоял с согнутыми руками. – Ударить сзади под колено или просто хорошенько рвануть, – он показал, как именно, Керр ему подыграл, – и вот он уже лежит, петля у него под подбородком, тело тянет его вниз. Конец…

Керр бессильно уронил голову, вывалил язык.

– Конец, – повторил Рафферти, разжал кулаки и опустился на стул. – Быстро, тихо, эффективно. Жертва даже не сможет позвать на помощь.

– И никакой крови, – Керр потянулся за стаканом воды, – с таким-то толстым шнурком. Проволока, конечно, перережет горло, и возись потом, убирай, шнурок же просто перекроет поток воздуха. Может, придется подержать на минуту дольше, но в итоге меньше хлопот.

– А самое интересное, – подхватил Рафферти, – что необязательно быть выше и сильнее жертвы. Пусть он даже бугай, но если вам удалось на него напрыгнуть и у вас хоть немного развиты мышцы верхней части туловища, ему крышка.

Детективы улыбнулись мне.

– Честное слово, – сказал Рафферти, – я даже удивляюсь, что люди каждый день не душат друг друга удавками. Это же проще простого.

– Но… – выдавил я, сердце дятлом стучало в горле, – вы же не знаете наверняка, что это… фото… имеет хоть какое-то отношение к Доминику. Может, веревку мы уронили, когда были детьми. Зацепилась за что-нибудь в дупле…

Рафферти задумчиво повертел в пальцах телефон и хмуро спросил:

– Думаете, такое вероятно?

– Уж куда вероятнее, чем… чем удавка. Я понятия не имел ни о чем из того, что вы мне тут рассказали. Как и большинство людей. Да как подобное вообще может прийти в голову?

– Ваша правда, – сказал Рафферти. – Справедливое замечание. Да вот беда, этот шнурок вы никак не могли уронить туда еще в детстве.

Он снова перелистнул снимок на телефоне – длинные пальцы, выверенные скупые жесты.

– Видите?

Я с улыбкой сижу, прислонясь к стволу дерева. Рафферти увеличил изображение.

– Тут у вас завязки на капюшоне. Черный шнурок типа парашютного. А здесь…

Снова листает. Толстовка, которую они забрали, лежит на белом столе.

– Замечаете?

Он ждал, пока я сам скажу:

– Тут нет шнурка.

– Именно. – Он перелистнул снимок: черная загогулина. – Черный шнур. Длина соответствует стандартным завязкам у толстовок.

Повисла тишина. Атмосфера на кухне переменилась, воздух словно наэлектризовался, намагнитился и гудел, как микроволновка. Наконец до меня дошло: я теперь не один из подозреваемых, а главный подозреваемый.

Рафферти и Керр спокойно смотрели на меня, казалось, они готовы хоть весь день ждать моих увлекательных откровений.

– Я обязан продолжать эту беседу? – спросил я.

– Нет, конечно, – ответил Рафферти. – Вы не обязаны ничего говорить, если только сами не захотите, но все, что вы скажете, мы вправе записать и использовать как свидетельство. Вы можете в любую минуту послать нас к черту. Вот только зачем?

Если их вопросы покажутся вам неприятными, говорил мой отец, а также бесконечно повторял дядя Фил, если вам вдруг покажется, что они хоть в чем-то вас подозревают, если они о чем-то вас предупреждают, тут же прекращайте беседу и звоните кому-то из нас. Но если копы могли хоть что-то мне рассказать, что угодно, я должен это выяснить.

– Да затем, – ответил я, – что вы так говорите, будто бы это я убил Доминика. А я его не убивал. Я его никогда и пальцем не тронул.

Рафферти покачал головой:

– Я не сказал, что вы его убили. Я сказал, что его убили шнурком от вашей толстовки. Теперь вы понимаете, как нам важно услышать, что вы об этом думаете.

Закружилась голова, меня охватило ощущение нереальности происходящего, словно мой стул и плитки пола под ногами дематериализовались и я покачиваюсь в гудящем воздухе.

– Но это же не более чем догадки. Вы не знаете, действительно ли этот шнурок из моей толстовки. Вы не знаете, собирались ли им воспользоваться как… как удавкой. Вы не знаете, им ли задушили Доминика. И даже если им, то это вовсе не значит, что это был я. Потому что я его не убивал.

– Справедливо, – кивнул Рафферти. – Все так. Наверняка мы ничего не знаем, по крайней мере, на данном этапе. Впрочем, к счастью для нас всех, большую часть перечисленного мы так или иначе сумеем доказать. Возможно, не очень быстро…

– Я поторопил лабораторию, – негромко, но отчетливо сказал Керр. – Обещали на этой неделе.

– Вот и отлично, – ответил Рафферти. – Значит, ждать недолго. И тогда что? Если этот шнур был туго завязан вокруг горла, на нем непременно остались клетки кожи. То есть ДНК. Не в самом лучшем состоянии, конечно, после десяти-то лет в сыром дупле, но у нас первоклассные спецы, так что в итоге определят, просто им понадобится чуть больше времени. А если за эти петли тянули, на них тоже должны были остаться клетки кожи.

– Постойте, – сказал я. Мне хотелось хоть минутку подумать не под прицелом пристальных взглядов. Хотелось выкурить сигарету. – Погодите. Если шнурок из моей толстовки, – я подчеркиваю, если, – значит, на нем в любом случае должны остаться мои клетки кожи. На обоих концах. Ровно там, где петли.

– Мы связались с производителем толстовок, – продолжал Рафферти, не обращая внимания на мои слова. – Они обещали найти нам технические характеристики шнурков, которые использовали в этой модели, проверим, совпадают ли они с нашей находкой. Впрочем, если даже и не совпадают, это ничего особо не значит – возможно, левая партия или шнурок вообще заменили, – но если все-таки совпадут, будет интересно.

– Но эта толстовка… я же не держал вещи под замком. Она валялась в доме. Пусть шнурок из нее, но взять-то его мог кто угодно. На вечеринке или еще когда. Даже сам Доминик.

– И сам себя удушил? – ухмыльнулся Керр. – Что-то я сомневаюсь.

– Мы слышали из множественных источников, – добавил Рафферти, – что Доминик вел себя как мудак по отношению к вашему кузену. Собственно, Леон и сам это подтвердил. Не очень хотел признаваться, юлил – кстати, интересно, вы же все друг за друга горой, верно? – но в конце концов проговорился.

Разумеется. Я старался смотреть не в глаза Рафферти, а на привычные предметы, пытаясь вернуть ощущение реальности. Щербатый красный эмалированный чайник на подоконнике, клетчатое кухонное полотенце, криво висящее на ручке духовки. Махровые бархатцы в треснувшей кружке.

– Доминик был тот еще тип, верно? Судя по тому, что нам о нем рассказали… уж на что надо мной измывались в школе, но от некоторых историй о нем даже у меня побежали мурашки. – Рафферти прищурился, почесал подбородок. – Почему же вы нам в прошлый раз об этом не рассказали? Вы убеждали, будто он был хорошим парнем. Со всеми ладил.

– Тогда я не знал. Обо всем плохом. То есть я помнил, что иногда он изводил Леона, но был уверен, что это фигня.

– Да нам половина вашей школы об этом рассказала. Вы ближе всех общались с Леоном и теперь говорите, будто ничего не знали?

– Леон мне ничего не рассказывал. Мне вообще никто ничего не рассказывал. А читать мысли я не умею.

Рафферти приподнял бровь – мол, ну да, еще бы.

– Вам, наверное, теперь стыдно? – спросил Керр. – Меня бы совесть загрызла.

– Да что я мог… – Воздух гудит, давит на уши. Керр ковыряет в зубах, не сводя с меня любопытного взгляда. – Что я должен был делать?

– Ну, например, прекратить это, – резонно заметил Рафферти. – Вы не производите впечатления человека, который будет спокойно смотреть, как издеваются над его двоюродным братом. Я ведь прав?

– Да, конечно. Если бы я знал. Но я ничего не знал.

Они молчали. Керр разглядывал то, что выковырял из зуба. Рафферти поставил телефон вертикально на стол.

– Готов поспорить, – рассеянно сказал он, не сводя глаз с балансирующего на торце телефона, – готов поспорить на что угодно: вы хотели всего лишь припугнуть Доминика. Не похожи вы на убийцу, а уж я-то их повидал ого-го сколько. Вы собирались малость его встряхнуть, ничего серьезного, просто предупредить: не лезь к моему брату, мудила. Сделать это было необходимо, и никто вас не осудит. – Рафферти поднял на меня золотистые глаза, в проникшем в комнату луче солнца они горели, как у дикого зверя. – Кроме шуток. Я же не просто так вам сказал, что нет ничего важнее семьи. Если хотя бы половина того, что мы слышали о Доминике, правда, вы были просто обязаны его остановить. У вас не оставалось другого выхода.

Усики жасмина за окном раскачиваются туда-сюда, нагоняя дурноту. Покосившаяся акварель на стене: ласточка застыла в головокружительном пике. Безумные косые лучи света на столе.

– С удавками одна беда, их обычно недооценивают. В интернете на каждое их описание приходится миллион предупреждений: не испытывайте на людях, шея хрупкая, ее легко сломать, даже если накинуть удавку в шутку или для пробы, можно запросто убить человека. – Он выпустил из рук телефон, и тот упал на стол. – Но подросткам, понятно, плевать. Они все знают лучше всех. Они не осознают собственную силу. А потому легко могут увлечься. Чуть-чуть перетянул или передержал – и привет.

Я впился в него взглядом – не специально, просто остальное расплылось перед глазами в одну большую пеструю кляксу.

– И если так и было, – вкрадчиво продолжал Рафферти, – то мы должны услышать об этом сейчас. До того, как станут известны результаты анализа ДНК. Если мы заранее все выясним, я спущу дело на тормозах, поговорю с прокурором начистоту, может, сумею его убедить, что это было непредумышленное убийство или даже причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее за собой смерть. Но как только мы получим результаты ДНК-теста, я уже ничего не смогу сделать. За вас возьмутся всерьез, и прокурор, и мой непосредственный шеф, и начальство повыше – словом, все. И уж они-то не будут стараться смягчить обвинение в предумышленном убийстве, даже думать нечего.

Я не понял ни слова, мозг окаменел, точно сведенная судорогой мышца.

– Уходите сейчас же, – выговорил я каким-то чужим голосом.

Повисло долгое молчание, детективы не сводили с меня глаз. У меня тряслись руки. Наконец Рафферти вздохнул с сожалением и отодвинул стул:

– Как угодно. – И убрал телефон в карман. Я-то думал, он примется спорить, и то, что он сдался без боя, напугало меня еще больше. – Но я хотя бы попытался. Моя визитка у вас есть. Передумаете – сразу же звоните.

– Не возражаете, если мы возьмем у вас образец ДНК? – Керр одной рукой демонстративно захлопнул блокнот.

– Возражаю, – ответил я. – Сперва получите ордер или как это называется…

– Не нужно, – с ухмылкой перебил Керр. – Ребята взяли у вас образец ДНК еще в апреле, после ограбления. На всякий случай, чтобы видеть, где ваши биологические материалы, а где преступников. Мы можем им воспользоваться. Мне хотелось посмотреть, как вы отреагируете.

Он поднес два пальца к виску в салюте и, насвистывая, двинулся к двери.

– Позвоните мне, – тихо сказал Рафферти. – В любое время дня и ночи. Обязательно позвоните, хорошо? Если это окошко закроется, оно закроется навсегда.

– Идем, – окликнул его из прихожей Керр, – у нас еще дела.

– В любое время дня и ночи, – повторил Рафферти, кивнул и вышел.

Дождавшись, пока за ними хлопнет дверь, я направился в прихожую, почему-то на цыпочках, чтобы убедиться, что детективы ушли. Я слышал, как отъехала машина – слишком быстро, в городе так не гоняют, – но продолжал стоять, прижав ладони к растрескавшейся белой двери и чувствуя, как сочащийся из щелей сквозняк холодит шею и лодыжки. А ведь я ждал копов с нетерпением, надеялся, что они сообщат мне новости. Опасайтесь своих желаний.

Теперь, когда копы убрались и ко мне вернулась способность рассуждать, я понял, что Рафферти блефовал. Ну да, очевидное убийство. Он пропустил все мои возражения мимо ушей, потому что я прав: даже если результаты анализов ДНК и сравнение шнурка из дупла и шнурка из капюшона толстовки окажутся положительными, найдется еще с десяток человек, которые могли удавить Доминика этим самым шнурком. Смутный мотив, который он пытался мне приписать (Доминик издевался над Леоном), указывает скорее на Леона, чем на меня. Правда, Леон в детстве был мелкий и тощий, но это как раз неважно. А самое интересное, что необязательно быть выше и сильнее жертвы. Пусть он даже бугай, но если вам удалось на него напрыгнуть…

Самое ужасное, что Рафферти наверняка тоже это знал, но тем не менее попытался выудить у меня признание, что это не Леон и не еще десяток человек, а именно я убил Доминика. И я вдруг понял почему, понял до того ясно, что перехватило дыхание. Всего полгода назад я смотрел внимательно, говорил четко, сидел прямо, отвечал быстро и разумно, каждая моя клетка излучала естественную и абсолютную уверенность, и обвинить меня в убийстве было бы нелепо. Теперь же язык у меня заплетается, взгляд мутный, я подволакиваю ногу, а от каждого слова детективов дергаюсь: неполноценный, ненадежный, ни убедительности, ни авторитета, ни веса в обществе – виновен, мать вашу.

Уж не этого ли добивался Леон? – подумал я и аж задохнулся от злости. Ему надо было, чтобы я остался инвалидом, который, подключенный к пищащей аппаратуре, пускает слюни в детское питание и которого при случае можно обвинить в чем угодно, да так, что все поверят.

И ведь почти удалось. Пару месяцев назад, хлопни меня Рафферти по плечу, окликни по имени, и я сдался бы без боя: к чему сопротивляться? Ведь уже ничего не спасти. Я признал бы вину и даже с некоторым облегчением покинул руины привычной жизни. Теперь же все иначе. Я чувствовал, что ко мне снова возвращается удача, нарастает медленно, точно негромкий стук где-то в глубине дома. Пусть я не вполне отдавал себе отчет в том, что именно происходит, но ясно понимал: я не опущу руки и не дам упечь себя за решетку.

Признаться, я сомневался, что Леон все это специально подстроил и довел до такого, но другого объяснения не находил. Фотографию, где я – какое совпадение! – сижу в той самой толстовке, шнур из которой послужил удавкой, копам явно дал кто-то из близких. Кадр четкий, не размазанный, на пиксели не распадается, то есть снимали не на старый кнопочный мобильник. В школе у нас еще не было смартфонов, а цифровой фотоаппарат был только у меня. Ни у кого больше. Мое восемнадцатилетие, январь, выпускной класс, мама с улыбкой гладит меня по голове: “Ну вот, теперь, когда мы с папой летом уедем путешествовать, будешь присылать нам хорошие фотографии, правда?” Разумеется, в гостях у Хьюго фотоаппарат переходил из рук в руки, все снимали что ни попадя, сейчас я даже вспомнил, как скачал снимки на компьютер и, чтобы послать маме нормальные фотки, вынужден был сперва удалять чьи-то волосатые задницы. Потом у меня появился смартфон, о фотоаппарате я почти забыл и в конце концов сунул в ящик комода, откуда его и похитили те, кому он вдруг отчаянно понадобился.

Леон одного не учел: я слишком хорошо знал его и мог предугадать, что он будет делать. Он совершенно не умел держать язык за зубами и если уж что забрал в голову, то прямо ни за что не скажет, но будет ходить вокруг да около, намекать на все лады, вот как с завещанием Хьюго. Дай только срок, и Леон обязательно проговорится.

Оставался важный вопрос: замешана ли тут Сюзанна? В это мне верилось с трудом. В школе она всегда была правильной, вовремя сдавала домашние задания, да еще и с примечаниями, никогда не возражала учителям – такая скорее расскажет о травле кому-то из взрослых, чем примется изготовлять удавку. Нет, организаторских талантов ей не занимать, спланировать она способна что угодно, но это не Леон с его жалкими отмазками, ей не из-за чего таить на меня злобу, и вряд ли Сюзанна устроила бы мне все эти затейливые кошмары просто так, из чистого интереса. При этом она, в отличие от меня, наверняка была в курсе, что над Леоном издеваются. Что-то такое заметила, о чем-то догадалась.

Она всегда была намного скрытнее и осторожнее Леона, ее гораздо труднее было одурачить или застать врасплох, но и ее я тоже изучил и знал ее слабое место: ей очень нравилось чувствовать себя самой умной. И знай она что-то, чего я не знал, нипочем не упустила бы случая утереть мне нос.

У меня перед ними обоими имелось одно преимущество: они считали меня чуть ли не овощем, но я пришел в себя. И заикание, доводившее меня до бешенства, и провалы в памяти, и прочее дерьмо сейчас мне на руку. Куда проще позволить себе проговориться при том, кто не запомнит ни слова, а если и вспомнит, то не выговорит, а если и выговорит, ему все равно не поверят.

– Это дверь хлопнула? – спросил с лестницы у меня за спиной Хьюго, я так задумался, что не услышал его шарканья и стука трости. – Неужели Мелисса уже вернулась?

Поверх свитера и штанов Хьюго накинул старый клетчатый халат.

– Нет, – ответил я. – Еще рано.

В окошко над дверью светило холодное блеклое солнце.

– А, ну да, – прищурился Хьюго. – Тогда кто это был?

– Детективы.

– Вот оно что, – уже другим тоном произнес Хьюго, пристально посмотрел на меня и спросил, не дождавшись ответа: – Что им нужно?

Меня так и подмывало рассказать ему обо всем, ведь что может быть естественнее? Меня, как в детстве, охватило желание выложить ему всю историю, взмолиться: Хьюго, помоги мне, они считают, это я его убил, что мне делать? Но ему сейчас и так тяжело, он слаб, он угасает – торчащие из рукавов халата костлявые запястья, впалая грудь, широкие ладони, сжимающие трость и перила, – он не способен на чудо, в котором я так нуждаюсь. К тому же я понимал: что бы Хьюго ни решил, он сделает не так, как мне нужно.

– Они считают, что Доминика убили, – ответил я.

– Что ж, этого следовало ожидать, – помолчав, сказал Хьюго.

– Задушили удавкой. Так они думают.

– Господи Иисусе. Да, такое в их практике наверняка встречается нечасто. – И после паузы: – Они кого-то подозревают?

– Вроде бы никого конкретно.

– Как же они все усложняют, – Хьюго раздраженно качнул головой, – вся эта чушь, чистый шпионский роман, как дети, честное слово, а мы им подыгрывай. – Из-за двери снова потянуло сквозняком, и Хьюго поежился. – И эта погода. Еще даже не октябрь, а в кабинете такой холод, что я ног не чувствую.

– Я сейчас закончу разбираться с батареями, – сказал я. – Станет теплее.

– Хочется верить. – Поморщившись, он оперся бедром о балясину, выпустил перила и запахнул поплотнее халат. – Не пора ли готовить ужин? Мелисса еще не вернулась?

– Скоро обед, – осторожно ответил я. – Закончу с батареями и принесу тебе поесть, хорошо?

– Да, пожалуйста, – после неловкой паузы сказал Хьюго, осторожно, дюйм за дюймом, развернулся, поковылял вверх по лестнице, вошел в кабинет и захлопнул за собой дверь.

Когда я, собравшись с силами, наконец приготовил обед, Хьюго уже стало получше – во всяком случае, по принятым у нас тогда меркам. Он съел обжаренный сэндвич, показал мне пару расшифрованных страниц из занудного дневника викторианского предка миссис Возняк (кухарка сожгла ростбиф, на улице автора обругал какой-то сорванец, современные дети совершенно распустились, никакого воспитания). Сидя за своим столиком, я наблюдал за Хьюго, который вглядывался в следующую страницу дневника; несмотря на то, что болезнь обгладывала его со звериной жадностью, он вовсе не съежился, не сделался меньше. Безусловно, Хьюго сильно исхудал, одежда на нем болталась, но, как ни странно, это лишь подчеркивало его внушительное сложение. Так гигантский скелет доисторического лося или медведя возвышается одиноко и непостижимо в просторном зале музея.

Вернулась Мелисса, и Хьюго приободрился, пошутил о блюде, которое она собралась приготовить из привезенных к ужину продуктов (“Паэлья, господи Иисусе, ты просто турагентство для вкусовых рецепторов”), и с удовольствием выслушал ее веселый рассказ о старой чудачке, заявившейся в лавку с охапкой самодельных шарфов из вареного шелка, которые в жизни никто не купит, и всучившей-таки Мелиссе один – на всякий случай. Шарф был широченный, фиолетово-золотой, Хьюго со смехом набросил его на плечи и сидел за кухонным столом, точно волшебник в детской игре. Мелиссе как никому удавалось его растормошить.

И Хьюго вполне это сознавал.

– Давно хотел тебе сказать, – заговорил он, когда мы вечером уселись играть в “пьяницу”; в камине потрескивали поленья, журнальный столик был заставлен кружками и печеньем, – как хорошо, что ты здесь. Я понимаю, чего тебе это стоит, и вряд ли сумею выразить словами, как много это значит для меня. Я очень тебе благодарен.

– Я сперва сомневалась, ехать ли. – Мелисса свернулась калачиком на диване, пристроив ноги на моих коленях, и я растирал ей ступни. – Думала, вам сейчас ни до чего, а я заявлюсь и останусь жить. Твердила себе – не лезь, не мешай. Но… – Она обвела комнату рукой, раскрыв ладонь, точно что-то отпустила: “Вот она я”.

– И хорошо, что ты тут, – сказал Хьюго. – Я рад и тебе, и тому, что мне довелось увидеть, как вырос и остепенился Тоби. Когда мне на выходных подбрасывали Зака с Салли, я думал: как время летит, ведь еще недавно у меня проводили каникулы Тоби, Сюзанна и Леон, оглянуться не успел – а уже следующая партия. Хотите верьте, хотите нет, но я словно наблюдал в щелочку, какой была бы моя жизнь, если бы у меня были дети.

Хьюго сказал это так, словно прощался с нами, я поежился и решил сменить тему.

– Почему же ты не завел семью?

Мы с Сюзанной и Леоном не раз это обсуждали. Я предполагал, что Хьюго просто не хотел, чтобы кучка визжащих засранцев испортила его спокойную размеренную жизнь; Сюзанна считала, что причина в тайном долгом романе и эта женщина, возможно, живет где-нибудь за границей и наведывается в Дублин раз в два месяца; Леон, разумеется, думал, что Хьюго гей, и к тому времени, когда наша страна приобщилась к остальному цивилизованному миру и о таком стало можно говорить открыто, он решил, что уже поздно обзаводиться семьей. В общем-то, все три версии выглядели вполне правдоподобно.

Хьюго задумчиво тасовал карты. Колени он по-стариковски накрыл пледом, хотя в камине горел огонь и мне удалось починить радиаторы.

– Если честно, сам не знаю, – сказал он. – Как в дурацких романах: у меня была невеста, она разорвала помолвку, я вернулся домой зализывать раны и поклялся никогда больше не влюбляться. Казалось бы, чем не причина? – Он улыбнулся мимолетно, скользнул по нам взглядом. – Однако такое случается сплошь и рядом, год-другой – и все забыто, я тоже в конце концов оправился, не могу сказать, что долго убивался, но к тому времени родители постарели, отца скрутил артрит, нужно было за ними ухаживать, а у меня ни семьи, ни обязанностей, братья все женились, наплодили детей… наверное, правда в том, что я никогда не был человеком действия. – Снова легкая улыбка, бровь чуть приподнялась. – Скорее, человеком инерции. Плыл по течению, старался не раскачивать лодку, верил, что в конце концов все образуется, надо только подождать… А ведь чем дальше, тем труднее что-то менять. Потом родители умерли, казалось бы, делай что хочешь – отправляйся в кругосветное путешествие, женись, заводи детей, – но я ничего не хотел настолько сильно, чтобы ради этого менять привычный уклад. – Он достал карту из стопки, посмотрел на нее, сунул обратно. – Думаю, дело в том, что постепенно привыкаешь к какому-то определенному образу себя. И требуется немалое усилие, чтобы разбить эту оболочку и заглянуть внутрь. – Хьюго поправил очки и добавил с улыбкой: – За всей этой философией я забыл, чей ход. Кажется, я положил…

Он осекся. Пауза затянулась, и я поднял глаза от карт. Хьюго смотрел на дверь, да так пристально, что я обернулся, нет ли там кого, но нет, никого не было.

Я повернулся к Хьюго, он по-прежнему не сводил взгляда с двери и облизывал губы.

– Хьюго, – громко сказал я. – Что с тобой?

Он вытянул перед собой напряженную руку со скрюченными, точно клешни, пальцами.

Я вскочил и бросился к нему, зацепив журнальный столик, карты полетели на пол, кружки с чаем перевернулись. Мы с Мелиссой одновременно опустились на колени перед Хьюго. Я боялся дотронуться до него, чтобы не навредить. Он часто-часто моргал и скреб воздух скрюченной рукой, точно граблями, так упорно и сосредоточенно, будто делал это вполне осознанно.

Значит, вот как это бывает: поправил очки, взглянул на пикового короля – и умер. Месяцы напряжения, страха, неведения – и вдруг все так быстро и просто.

– Звони в “скорую”, – сказал я Мелиссе, сознавая, что они не успеют, – быстрее!

– У него приступ, – тихо ответила она, посмотрела Хьюго в лицо и спокойно, но крепко взяла его за плечо. – Не надо “скорую”. Хьюго, у вас приступ, ничего страшного, он скоро кончится.

Не знаю, слышал ли он ее. Греб рукой по воздуху, моргал. С краешка губ свисала нитка слюны.

До меня не сразу дошло, что Хьюго не умирает.

– Но “скорую” надо вызвать. – Я смутно припомнил скупые наставления мудака-невропатолога и его презрительный директорский тон. – С ним такое в первый раз.

– Не в первый. У него уже несколько раз были приступы. – И пояснила, заметив мой изумленный взгляд: – Ну вот когда он смотрит в пустоту и не слышит тебя. Я думала, ты догадался.

– Нет, – ответил я.

– Я просила его сказать докторам. Не знаю, сказал ли. – Мелисса медленно и мерно гладила Хьюго по плечу. – Все хорошо, – приговаривала она. – Все хорошо. Все хорошо.

Постепенно Хьюго перестал загребать воздух и уронил руку на колени, ладонь его дернулась несколько раз и обмякла. Слюна уже не текла. Глаза закрылись, голова завалилась набок, как будто он просто уснул в кресле после ужина.

В камине шипели и потрескивали дрова. По журнальному столику разлилась коричневая чайная лужица, капала на ковер. У меня кружилась голова, сердце выскакивало из груди.

– Хьюго, пожалуйста, посмотрите на меня, – тихо попросила Мелисса.

Веки задрожали, Хьюго открыл глаза – мутные, сонные, но все-таки взглянул на нее.

– У вас был приступ. Теперь уже прошло. Вы знаете, где вы?

Он кивнул.

– Где?

Челюсть шевельнулась, словно Хьюго жевал, меня на миг охватил ужас – неужели опять приступ? – но тут он хрипло пробормотал:

– В гостиной.

– Правильно. Как вы себя чувствуете?

Лицо бледное, потное, даже руки побелели.

– Не знаю. Устал.

– Это нормально. Вы посидите немного, вам сейчас станет легче.

– Пить хочешь? – наконец нашелся я.

– Не знаю.

Я кинулся на кухню, налил из-под крана стакан воды, тут же расплескал половину – руки тряслись. В темном окне я поймал отражение своей перекошенной физиономии с раззявленным по-дурацки ртом и круглыми глазами.

Когда я вернулся в гостиную, Хьюго уже почти пришел в себя, лицо даже чуточку порозовело. Мелисса бумажной салфеткой стерла слюну с его подбородка.

– Спасибо. – Здоровой рукой он взял у меня стакан.

– Ты помнишь, что случилось? – спросил я.

– Не очень. Все вдруг стало… какое-то странное. Другое. Страшное. Больше ничего не помню. – И уточнил испуганно: – А что я делал?

– Ничего особенного, – ответил я. – Смотрел в пустоту, дергал рукой. Не буйно, как в кино, а так, немного.

– У вас уже бывали такие приступы? – спросила Мелисса.

– Кажется, да. Один раз. – Хьюго отпил еще воды и вытер мокрые губы. – Пару недель назад. В постели.

– Почему ты нас не позвал? – спросил я.

– Я даже не понял, в чем дело. И чем бы вы мне помогли?

– И все-таки, – сказала Мелисса, – если вдруг такое повторится, обязательно зовите нас, хорошо?

– Хорошо, дорогая. – Он накрыл ее руку ладонью. – Обещаю.

– Вы говорили об этом врачу?

– Говорил. Он выписал мне… таблетки. Но сказал, не факт, что помогут. – Хьюго с трудом выпрямился в кресле. – И снова завел свою песню про хоспис. Я отказался, разумеется. Наотрез.

– Хочешь лечь? – спросил я.

Хьюго уже выглядел как обычно, даже удивительно, но вряд ли мы снова примемся играть в “пьяницу”: если он и сумеет, я – точно нет.

– Я бы лучше посидел тут с вами, – ответил он. – Если вы не против, конечно.

Мелисса принесла тряпку, вытерла пролитый чай, я собрал карты, промокнул их бумажным полотенцем и убрал до следующего раза. Мы снова уселись на диван, Мелисса свернулась калачиком у меня под боком, я обнял ее, взял за руку.

Мы молчали. Мелисса смотрела на пламя в камине, отбрасывавшее теплый отблеск на ее нежную щеку. Хьюго рассеянно поглаживал пальцем плед, словно на коленях у него пристроилась кошка. Время от времени с улыбкой поглядывал на нас: видите, все хорошо. Сидели мы так долго, в окна негромко стучал дождь, вокруг торшера вяло кружил мотылек, в камине самоцветами сияли угли.

На состояние Мелиссы я в тот вечер, кажется, не обращал внимания. Отметил лишь, что она была непривычно молчалива – еще до приступа Хьюго, но мне и без того забот хватало, Мелисса же, слава богу, пока что – единственная из всех – не давала мне поводов для беспокойства. И совершенно растерялся, когда она, после того как мы проводили Хьюго в его спальню, постояли под дверью, вслушиваясь в привычные звуки (вот он ходит по комнате, вот ложится в постель), ушли к себе и я принялся снимать свитер, сказала:

– Ко мне в магазин сегодня приходили детективы. Хотели поговорить.

– Что? – Я даже уронил свитер от неожиданности. – Кто? Мартин и… и… – я начисто забыл имя Аляповатого Костюма, – или эти? Рафферти и как его, Керр?

– Рафферти и Керр. – Мелисса стояла спиной ко мне, вешала в шкаф кардиган. Ее отражение – тусклые волосы, тусклое платье, тусклые тонкие руки – призрачно дрожало в оконном стекле. – Я не ожидала, что они решат со мной побеседовать, я ведь никого из вас тогда не знала… Понятия не имею, как они выяснили, где я работаю. Заставили меня повесить табличку “Закрыто” – та старушка с шарфами пришла, как раз когда они были у меня, и никак не уходила, без конца дергала ручку двери, я хотела сказать, что открою через несколько минут, но детектив Керр меня не пустил – мол, она сейчас уйдет, но она торчала под дверью целую вечность, прижав лицо к стеклу, и смотрела внутрь…

У нас еще дела.

– Какого черта они к тебе пришли?

– Хотели показать мне фотографии.

Жаль, я не выбил Рафферти зубы.

– Толстовку, которую здесь нашли. Тебя в ней. Шнурок из нее. – Мелисса говорила спокойно и четко, но смотрела не на меня, а на кардиган, аккуратно расправляя его на вешалке. – Они нашли его в дупле. Думают, что это…

– Да, я в курсе. Они мне тоже показывали эти снимки.

Она резко обернулась:

– Когда?

– Утром.

– Но почему ты мне не сказал?

– Не хотел пугать тебя этой чушью. Зачем они вообще поперлись к тебе с этими снимками? Чего они хотели?

– Спрашивали, не рассказывал ли ты мне случайно о Доминике Генли. Не делал ли ты при мне такие вот штуки с петлями. Умеешь ли ты вообще вязать такие узлы. Не замечала ли я… – не глядя на меня, Мелисса наконец повесила кардиган в гардероб и договорила прежним спокойным голосом, разве что ресницы у нее трепетали, – за тобой склонности к насилию. Я, конечно, ответила “нет”. Никогда.

Меня же, как на смех, так и подмывало врезать кулаком по стене, или хорошенько пнуть дверцу шкафа, или выкинуть нечто столь же показное и бессмысленное. Я подобрал свитер и нарочито аккуратно сложил его.

– Они откуда-то узнали про историю с тем парнем. Который в прошлом году мне прохода не давал, пока ты не вмешался. Долго расспрашивали, что именно ты делал: не хватал ли его руками, когда выпроваживал из магазина, не угрожал ли избить. Я сказала, ничего такого не было, но они не поверили – да ладно, любой нормальный мужик взбесился бы и наорал на него, чтобы уж точно дошло, или Тоби смелости не хватило… Мне так хотелось выставить их, но я боялась, что тогда они решат, будто я что-то скрываю. Уж очень они… давят, им трудно возражать. Я отнекивалась, старалась не раздражаться, и в конце концов они от меня отстали. И ушли.

– Похоже, ты поставила их на место, – достаточно спокойно сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. – Если снова заявятся, гони их к черту. Или звони мне, я сам с ними поговорю.

– Тоби, – тут ее голос наконец дрогнул, и она обернулась ко мне, – они думают, что Доминика убил ты.

Я рассмеялся, хотя и невесело.

– Вряд ли. С чего бы им так думать. У них нет оснований. Выдернуть шнур из моей толстовки мог кто угодно. Они просто выжимают из нас признание, им надо закрыть дело. Они и к тебе-то привязались, чтобы на меня надавить. А вовсе не потому, что ты якобы что-то знаешь или действительно могла заметить за мной склонность к насилию… – Я понял, что почти кричу, и замолчал.

– Нет, Тоби, они на самом деле так думают, – возразила Мелисса. – Может, конечно, и не надеются, что я что-то знаю. Но уверены, что его убил ты.

В стекле отражалось ее лицо – бледное, решительное и чужое, точно у призрака. И меня вдруг как ударило: что, если она тоже так думает? Интересно, что такого сказали ей детективы, чего не сказали мне.

– Я его не убивал.

– Знаю, – с нажимом сказала Мелисса. – Верю. Я и не думала, что это ты.

Я ей поверил. Меня охватили облегчение и стыд – как я мог усомниться в ней хотя бы на секунду? – и я чуть успокоился.

– Но теперь ты понимаешь, что я должен вмешаться?

Ее лицо окаменело.

– Например?

– Например, поговорить с людьми. Попробовать выяснить, что же, черт возьми, на самом деле произошло. Чтобы от нас наконец отстали со всем этим дерьмом.

– Нет, – отрезала Мелисса. Такой металл в ее голосе я слышал один-единственный раз в жизни, когда она рассказывала о матери. – Единственное, что ты должен сделать, – это держаться подальше от всех этих ужасов. Найми адвоката, пусть он разбирается. Это не твое дело. И тебе совершенно незачем вмешиваться. Даже не связывайся.

– Мелисса, они прямым текстом обвинили меня в предумышленном убийстве. Так что, по-моему, это как раз мое дело.

– Нет, не твое. Сам сказал, доказательств у них нет и не будет. Не обращай на них внимания, и рано или поздно они от тебя отстанут.

– А если не отстанут? Что, если они решат поднажать и арестуют меня: вдруг да расколюсь? Не знаю, как тебе, а мне совершенно не хочется сидеть здесь и каждый день ждать, что за мной придут и скрутят в ту самую минуту, как у Хьюго случится очередной приступ…

– Они могут узнать про твои расспросы и тут же решат, что ты пытаешься выяснить, кто что помнит, потому что боишься. Тогда они уж точно за тебя возьмутся, и тогда уж точно случится катастрофа…

– Как ты можешь! – Я уже не старался говорить тише, чтобы не разбудить Хьюго, неважно, если и проснется. – Я думал, ты обрадуешься. Несколько месяцев назад мне было бы пофиг, в тюрьму так в тюрьму. И я думал, тебе будет приятно, что мне стало лучше, что я готов сражаться за себя. Неужели ты бы предпочла, чтобы я оставался овощем, не мог даже тосты себе пожарить?

Это ее проняло, как я и рассчитывал. Она смягчилась, в голосе уже не звучал металл:

– Ты пришел в себя, и это прекрасно. Я действительно рада. Но неужели нельзя заняться чем-то другим? Позвони Ричарду, может, у него найдется какая-нибудь работа, которую ты сможешь выполнять из дома, а еще ты всегда говорил, что хотел бы научиться нырять с аквалангом…

– Или плести корзинки, или лепить горшки? Я не инвалид. И не умственно отсталый. – Мелисса поморщилась от моей резкости, но я не унялся. Мы никогда с ней не ругались, ни единого разу, и оттого я еще сильнее разозлился на Рафферти с Керром, на Леона и даже, как ни странно, на Доминика, три года мы с ней прожили душа в душу, в горе и в радости, и вот… – Мне не нужно хобби. Мне не нужно чем-то себя занять. Я просто хочу выяснить, какого черта меня обвиняют в убийстве.

– А я и не говорила… – Я нашел правильный подход: Мелисса обмякла, привалилась к двери гардероба. – Я всего лишь хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я знаю. Я тоже этого хочу. Я хочу, чтобы мы оба были счастливы. Потому я это и делаю. – Мелисса взглянула на меня с такой тоской, что мне отчаянно захотелось объяснить ей все, до чего я додумался, чтобы она поняла, что к чему… – Любимая, пожалуйста, поверь мне. У меня получится. Я не облажаюсь.

– Ну разумеется, получится, не в этом дело… – Она покачала головой и зажмурилась. – Только не навреди себе.

– Хорошо, – я подошел к ней, – я и не собирался караулить гангстеров в темных переулках с кольтом сорок пятого калибра. Я просто поговорю кое с кем, вдруг вспомнят что-то интересное. Больше ничего. – Мелисса не ответила, не прильнула ко мне, и я добавил: – Обещаю.

Мелисса глубоко вздохнула и прижала ладонь к моей щеке.

– Верю, – сказала она, я потянулся ее поцеловать, но она отстранилась: – Давай спать. Я очень устала.

– Конечно, – ответил я, – я тоже. – Неудивительно, после такого дня.

Но мне не спалось, Мелисса давно уже мерно дышала, а ко мне сон не шел. Правда, на этот раз я не вздрагивал от каждого случайного шума и не подсчитывал, сколько часов назад выпил последний ксанакс, лишь наблюдал за сменой еле уловимых оттенков черноты на потолке, думал и строил планы.

9

Наутро, едва Мелисса уехала на работу, я позвонил Леону и Сюзанне, пригласил на ужин – посидим, выпьем, достала вся эта хрень, надо выпустить пар, ну и так далее. Ни один из них не заикнулся ни об удавке, ни о толстовке, ни о детективах, и подозрения мои окрепли: Рафферти ясно дал понять, что успел побеседовать с обоими об этой гребаной толстовке, и вроде бы им следовало позвонить мне, едва за копом закрылась дверь, если, конечно, они на моей стороне.

И даже их голоса в трубке в тот день звучали иначе – показались мне какими-то ломкими, блестящими, точно я был под кислотой (которую и пробовал-то всего пару раз). Я не сразу сообразил, что в них сквозила угроза. А ведь прежде считал и Леона, и Сюзанну людьми безобидными – в хорошем смысле. Разумеется, мы ругались, злились, но в глубине души любили друг друга, и я не сомневался ни в их нормальности, ни в том, что они не способны причинить мне зло. Теперь же в каждом их слове и вздохе мне мерещилось невысказанное, ускользающий подтекст. Кто знает, что у них на уме? Вдруг они смертельно опасны, а я ни сном ни духом?

Однако вечера я ждал с томительным нетерпением. Он искрился передо мной, как четвертое свидание, последнее собеседование, развязка, после которой ждет заслуженная награда. Я вовсе не рассчитывал, что Леон сломается и сделает сенсационное признание, – хотя зарекаться не стоило, кто знает, вдруг повезет? Мне нужно было понять, не затаил ли он на меня обиду. Подпоить, раздразнить – и наверняка он все разболтает, а может, если разыграть свою роль правильно, удастся разговорить его и насчет ограбления.

Правда, большой вопрос, что мне потом делать с услышанным. Мы ведь не чужие. Одно из самых первых моих воспоминаний – как мы с Леоном сидим в луже в саду и льем грязь друг другу на голову. Я не смогу отправить его за решетку, пусть даже он пытался отправить туда меня.

Но если выяснится, что за ограблением стоит он, я за себя не ручаюсь. Предположим, он убил Доминика и попытался повесить на меня, это я переживу, но мысль о том, что он, вольно или невольно, едва не превратил меня в овощ, жалила больнее электрошокера. Возможно, виноват какой-нибудь чудовищный изъян моего характера, но когда я энергично, почти не хромая, с полным ртом шоколадного печенья взбежал по лестнице сообщить Хьюго, что к ужину приедут кузены, меня совершенно не заботило, причастен ли Леон к убийству Доминика.

К возвращению Мелиссы я разложил на кровати одежду – синие льняные чиносы и приличную рубашку, нежно-кремовую, в мелкий геометрический узорчик, для чего-то же Мелисса ее захватила, я так давно не наряжался, почему бы и нет? – и брился, напевая какую-то попсятину Робби Уильямса.

– Привет, – Мелисса заглянула в ванную, – как Хьюго?

– Нормально. Ничего страшного. Выяснил, что Хаскинс – некий прапрапра миссис Возняк, который вел дневник, – ненавидел собак и выгнал служанку, потому что от той воняло.

– Я смотрю, ты решил приодеться. По какому случаю?

– Настроение хорошее. Иди сюда.

Она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать меня в лоб, но я схватил ее, прижался испачканной пеной щекой к ее носу, Мелисса взвизгнула, засмеялась: “Глупый!” – и вытерла нос о мою голую грудь.

– Я тогда тоже наряжусь. Чтобы соответствовать.

– Мне надо бы постричься, – сказал я, разглядывая себя в зеркале. – А то уже такой вид, будто я дни напролет торчу в какой-нибудь забегаловке в Голуэе, заливая туристочкам, что я серфер.

– Хочешь, подровняю концы? Стричь я толком не умею, но хоть чуть-чуть приведу тебя в порядок, а потом уже сходишь к парикмахеру.

– Здорово, давай.

– Хорошо, только найду ножницы.

– Кстати, – бросил я ей вдогонку, – сегодня на ужин приедут Леон с Сюзанной. У нас еды хватит? Или закажем?

Мелисса быстро повернулась и ответила, практически не раздумывая:

– Давай закажем в том кафе. Хьюго любит индийские блюда, к тому же с его рукой их проще есть.

– Вот и отлично, а то я проголодался как волк, да и от карри не откажусь. – Я запрокинул голову, чтобы побрить под подбородком, и продолжал, не глядя на Мелиссу: – И еще я хотел с тобой поговорить насчет вчерашнего. Ты, похоже, думаешь, я зациклился на том, что случилось с Домиником. Но не в этом дело.

Я видел в зеркале, что она смотрит на меня, стоя на пороге ванной.

– А в чем?

Вот сейчас нужно аккуратно подбирать слова. Чтобы вечер прошел как по маслу, мне понадобится помощь Мелиссы, а она вряд ли обрадуется моей просьбе.

– Трудно объяснить. Порой я ловлю себя на том, что ничего не понимаю… точнее, я давно уже ничего не понимаю, но раньше у меня не было сил выяснять. А теперь решил разобраться – не знаю почему, может, потому что пришел в себя. И не только в том, что случилось с Домиником.

Мелисса внимательно слушала, колупая ногтем пятнышко на двери.

– А в чем еще?

– В том, что рассказали Шон с Деком – как Доминик издевался над Леоном. Ты была права, меня это мучит.

– Ты не виноват. Ты ни о чем не знал.

– В том-то и весь вопрос. Положа руку на сердце, я ничего такого не помню, но ведь память моя в последнее время… ну ты поняла. Кто знает, что там было на самом деле. – Я криво улыбнулся ей в зеркале. – То есть вряд ли бы я, конечно, допустил, чтобы Доминик избивал Леона, но все-таки хочу убедиться.

– Да какая сейчас разница?

– Большая, – озадаченно и чуть обиженно ответил я. – Если я тогда не вступился за Леона, скорее всего, он затаил на меня обиду, а мне ума не хватило заметить. Пусть мы с ним видимся не так уж часто, но они со Сью… других брата и сестры у меня нет. Возможно, все в порядке и я был хорошим братом. Я очень на это надеюсь. Но вдруг нет? Тогда я должен об этом узнать, чтобы загладить вину. – Я снова скривил губы в улыбке и поднял подбородок, заканчивая бритье. – Правду говорят: в процессе расследования убийства всплывает куча сопутствующих подробностей, разбираться в которых приходится всем.

Мелисса не ответила, и я добавил:

– Наверное, это глупо, но… мне хочется, чтобы во всей этой истории с ограблением был хоть какой-то смысл. Чтобы она стала чем-то большим. Началом чего-то нового. Призывом встряхнуться и пересмотреть свою жизнь. В противном случае это просто дерьмо – тем более что так и есть. Я же хочу извлечь из нее хоть какую-то пользу… понимаешь?

От такого Мелисса, разумеется, не смогла отмахнуться, благослови Господь ее доброе сердце, тянущееся к свету, как подсолнух к солнцу.

– Конечно! – просияла она. – Это замечательно. Скажи об этом Леону. Он поймет.

– Скажу. (Кстати, мысль неплохая.) Мне нужно знать, в чем я перед ним виноват. Разумеется, если вообще в чем-то виноват. Поможешь?

– Я? Как? – нахмурилась она.

– Спроси Леона и Сюзанну, каким я был тогда. Абсолютно естественный вопрос – смотришь же ты с Хьюго старые фотографии. Скорее всего, они ответят, мол, нормальный он был парень, но ты не сдавайся, продолжай расспрашивать, ладно? Я тебе подыграю, но мне нужно, чтобы вопросы задавала ты.

– А ты почему не спросишь? Сам же говорил, если ты сделал что-то плохое, мне они об этом не скажут. Хочешь, я уйду спать пораньше, а ты у них спросишь.

Правда в том, что начни я их расспрашивать, и Леон наверняка насторожится, да и Сюзанна тоже.

– Дело в том, – я вздохнул, поймал в зеркале взгляд Мелиссы, – что мне будет неприятно, догадайся они, какая у меня беда с памятью. Понимаю, это глупо. Они ведь и так наверняка заметили, что я еще не совсем пришел в себя, не на сто процентов, но при них я стараюсь казаться хотя бы вполовину нормальным и надеюсь, что мне это удается. А представь, я попрошу их – типа, ребята, а не напомните, чем мы с вами занимались лет так с тринадцати и до двадцати, – и все старания мои насмарку. А я не хочу… чтобы они меня жалели. Одна мысль об этом невыносима.

На это Мелиссе было нечего возразить.

– Я понимаю. Хотя, как по мне, ты совершенно нормальный, правда… – Она заметила, что я поморщился. – Но спрошу.

Я выдохнул с облегчением.

– Спасибо тебе, у меня как гора с плеч. Я целый день голову ломал, с какого конца к этому подойти, то есть выход наверняка есть, но я так ничего и не придумал… В общем, будет лучше, если спросишь ты. И про Доминика тоже. Каким он был. Если меня они выдать не захотят, то уж о нем-то непременно расскажут, и я хоть пойму, что тогда творилось. И ничего такого тут нет, теперь вся наша жизнь вертится вокруг него, вполне естественно, что тебе интересно. – Между прочим, странно, подумал я, почему Мелисса раньше не спросила о Доминике.

– Это из-за того, что с ним случилось?

– Пожалуй. – Я обернулся к ней и честно сказал: – Сам не знаю. Возможно, это как-то связано, – как именно, даже не понимаю, но связано наверняка. И дело не только в случившемся.

На миг я подумал, что она откажется, но Мелисса кивнула:

– Хорошо. Спрошу и про него.

– Только подожди, пока Хьюго уйдет спать. Чтобы он не услышал, если кузены вдруг вспомнят обо мне какую-нибудь гадость.

Вдобавок мне требуется пара часов, чтобы подпоить Леона. Утром я как следует затарился в магазине джином и тоником и позабочусь о том, чтобы стакан его не пустовал.

– Ладно. Ты прав.

– Ну и… не забывай: все, о чем ты их спросишь, происходило десять лет назад. Договорились? Я был мелким засранцем. К тому же Сью с Леоном любят преувеличить. И если начнут рассказывать обо мне какие-нибудь ужасы, это вовсе не значит, что так на самом деле и было. В общем, что бы ни случилось, обещай, что не поверишь с ходу?

Я сказал это совершенно искренне – в конце концов, существовала мизерная, хотя и ненулевая вероятность, что Леон примется намекать: Тоби-то у нас убийца. И Мелисса, должно быть, почувствовала, что я говорю искренне. Подошла ко мне, взяла за руки, посмотрела в глаза.

– Конечно, – серьезно сказала она. – Я тебе верю.

– Спасибо, – я обнял ее одной рукой, – спасибо, любимая. Все будет хорошо. Мы с тобой команда что надо. Так?

– Да. – Мелисса вздохнула, кивнула и проговорила, обращаясь к самой себе: – Пойду найду ножницы.

Она приподнялась на цыпочки, поцеловала меня в нос и вышла из ванной, а я в отменном настроении продолжил бриться и горланить Робби Уильямса.

За Сюзанной увязался Том, это не совсем вписывалось в мои планы, но я решил не расстраиваться: вечер долгий, наверняка в конце концов удастся его спровадить. Пока мы ждали заказ из индийского кафе, я раздавал аперитив (джин-тоник, пока слабенький, некуда торопиться) и смеялся над шутками. Мелисса подстригла меня превосходно, рубашка мне шла – надев ее, я понял, что за последнее время даже немного располнел, – словом, впервые с той ночи я выглядел замечательно и так же себя чувствовал. Я старательно тупил – так, чтобы слышали Леон с Сюзанной (“Том, будешь джин с тоником, ах да, ты же за рулем, в третий раз спрашиваю, извини, ха-ха! А Хьюго сегодня весь день занимался этой штукой, как же ее, господи, голова как решето… в общем, дела идут”), – жизнерадостный идиот, безобидный, такого можно не принимать всерьез. Была очередь Мелиссы выбирать музыку, и фоном играли ее любимые джазовые мелодии французских бистро – красные губы, кокетливая походка от бедра, О, какой мужчина! Мелисса нарядилась соответствующе: белое платье с пышной юбкой в зеленых цветах, хоть сейчас танцевать свинг; она мужественно слушала Тома, распинавшегося об умопомрачительно нудном задании, которое он навязал ученикам, – построить какую-то диораму, – а к Леону с Сюзанной и не подходила, ждала момента, как и я. Мы вылитые два заговорщика на секретном задании, подумал я о нас, надо было придумать пароли, и меня охватило радостное, победное предвкушение авантюры; за спиной Тома я поймал ее взгляд, подмигнул, и она, чуть помедлив, подмигнула в ответ.

Посреди этого всего сидел улыбавшийся Хьюго и пил джин-тоник, аккуратно поднося стакан к губам, чтобы не разлить. Однако держался он отстраненно, рассеянно – с заминкой в несколько секунд смеялся шуткам, отвечал тоже не сразу и односложно, в какой-то момент я его спросил, что он будет есть, и Хьюго только хмыкнул. Я даже испугался, не начинается ли у него очередной приступ, это и само по себе неприятно, а сейчас еще и поставило бы жирный крест на моих планах.

И только за ужином я понял, в чем дело. Все говорили слишком быстро и слишком громко, и я заметил, что Хьюго пытается привлечь наше внимание, лишь когда посреди очередного дурацкого воспоминания из детства, в которое я пустился, то и дело запинаясь, Мелисса стиснула мое запястье и кивнула на него.

– Ой, извини, – сказал я.

– Ничего-ничего. – Хьюго осторожно накладывал ложкой соус себе на тарелку. – Просто я хотел вам кое-что сказать, пока не забыл. Наверняка вы все будете рады слышать, как я решил поступить с домом. Да и пора уже.

Мы перестали жевать.

– Он достанется всем в равных долях, – продолжал Хьюго. – Вам троим и моим братьям. Вы скажете, что я решил снять с себя ответственность, взвалить ее на ваши плечи, – что ж, так и есть, – но ничего другого я не придумал, а такой вариант, по крайней мере, выручит вас при любом раскладе. Может, кто-то женится, родит ребенка, или появятся еще дети, или возникнут проблемы с деньгами и нужно будет где-то жить… я бы и рад предвидеть все возможности, но не могу, голова уже не та. Несколько дней назад, – он сухо, болезненно улыбнулся Леону, – я был совершенно уверен, что у тебя есть дочка. Малышка с темными кудряшками.

– Не дай бог. – Леон демонстративно содрогнулся от ужаса и взял кусок индийской лепешки. Выглядел он неважно: недельная щетина, мешки под глазами, застиранный свитер – юный модный образ потускнел, пообтрепался. Леон болтал и смеялся, но это явно стоило ему усилий. – Я уж лучше заведу бешеную шимпанзе. Сью, Том, не обижайтесь, ваши дети сущие ангелы, я это так, к слову.

– И вот я подумал, вы же с ее матерью разошлись, – снова заговорил Хьюго, – и испугался, что тебе не станут давать ребенка, если у тебя не будет нормального жилья. И я решил, что тебе этот дом нужнее, чем остальным.

– Дорого бы я дал, чтобы посмотреть на Леона с ребенком, – сказал я. Мне не хотелось это слушать. – Прямо как в дешевом ситкоме: ребенка подкинули не тем людям, и начинается дикая заваруха.

– Я пытался вспомнить, как зовут твою дочку, – продолжал Хьюго, которого не так-то легко оказалось сбить с толку, – чтобы включить ее в завещание. Ну и, разумеется, не смог. А потом до меня дошло, что ты вроде никогда о ней не говорил, ну и постепенно я сообразил, что к чему. В общем, теперь вы понимаете, почему мне уже не стоит доверять долгосрочные решения. – Он улыбнулся нам слишком широко, и стало ясно, как все это для него тяжело. – Так что дом отойдет к вам шестерым. По крайней мере, это снимет главный вопрос: дом нельзя будет продать без согласия остальных. А дальше уж решайте сами.

– Спасибо, – тихо проговорила Сюзанна. – Мы о нем позаботимся.

– Да, – подтвердил я.

– Я не позволю дочке рисовать на стенах, – улыбнулся Леон, – честное слово.

Хьюго рассмеялся, потянулся за рисом, и мы все снова одновременно заговорили.

Но в лице Леона что-то изменилось, и я это заметил. Позже, когда Хьюго ушел спать, остальные убирали после ужина, а мы с Леоном загружали посудомойку, я спросил, как бы между делом:

– Ты не рад, что Хьюго оставил дом нам шестерым?

– Это его дом. Он волен делать с ним что хочет, – ответил Леон, не поднимая глаз, вяло и раздраженно, поскольку теперь, когда Хьюго ушел, не было нужды изображать веселье. – Но по-моему, это кошмар. Так и начинаются семейные раздоры.

– Он сделал что мог, – заметила Сюзанна, ополаскивавшая под краном коробочки из-под индийской еды. Выглядела она куда лучше Леона: свежая, отдохнувшая, в мягком серо-зеленом свитере, который очень ей шел, с яркими заколками-цветочками в волосах, явно принадлежавшими Салли. – А мы разберемся.

– Разбирайтесь без меня, если вам охота. Я и слышать ничего не хочу. А как решите, пришлете мне бумажку на подпись – и дело с концом.

– Почему? – удивился я. – Ты же сам постоянно твердил, что надо сохранить дом…

– Это было до того, как в саду нашли скелет и испортили нам жизнь. Извините, но теперь этот дом не вызывает у меня теплых чувств.

Точнее, до того еще существовала вероятность, что новый владелец окажется ярым садоводом и в процессе благоустройства обнаружит мину замедленного действия, теперь же, когда эта мина взорвалась, Леону дом, разумеется, уже неинтересен. Так себе доказательство, однако оно лишь укрепило мою уверенность, что сегодня мне обязательно повезет: карты сами идут в руки.

– Резонно, – согласился я.

– А меня ничего не смущает, – сказала Сюзанна. – Его же убрали. И больше на участке не осталось ни одного скелета – полиция подтвердит. Многие ли места могут похвастаться тем же?

Леон со звоном сунул тарелку в посудомойку.

– Так и переезжайте тогда. Я же сказал, мне все равно. Что непонятного?

Я знал это его настроение, нервное, склочное, возбужденное; когда на Леона в детстве нападала склонность противоречить, ничем хорошим для нас троих это не заканчивалось: нас либо сажали под домашний арест, либо приходилось прятать обломки того, что мы разбили, а однажды (никогда этого не забуду) нас поймал в магазине охранник и запер в кладовке, где хранились швабры и прочая утварь для уборки, в конце концов мне удалось его уболтать – я рассказал ему в душераздирающих подробностях (и Леон с Сюзанной, надо отдать им должное, отменно мне подыграли: он раскачивался и колотил ногой по стулу, а она гладила его по руке и шептала что-то утешительное), что мой бедный братик – инвалид, и если его арестуют, наша больная мать этого не переживет. Вытянуть из Леона хоть что-то в таком настроении все равно что вырвать зуб.

– Тебе не помешает еще один джин-тоник, – сказал я. – Впрочем, как и нам всем. С огурцом, с лаймом или тем и другим?

– С огурцом, – ответила Сюзанна.

– С лаймом, – буркнул Леон. – Для огурцов уже погода не та.

– А это здесь при чем? Тем более что сегодня тепло, даже не знаю, зачем я взяла пальто…

– Может, я что-то упустил и сейчас июнь? И мы сидим на лужайке среди маргариток? Нет? Значит, огурцы неуместны…

– У нас есть и то и другое, – весело перебила Мелисса. – Лимоны вроде бы тоже, хотя, возможно, уже приуныли. Выбирайте, что больше нравится.

– Том, тебе с чем? – спросил я.

– Я пас, – ответил Том, – наверное, поеду уже домой.

– Да ну! – Я изобразил досаду. – Так рано? Выпей коктейль.

– Да я же за рулем…

– Точно, ты же говорил! Моя голова…

– …и не хочу надолго оставлять маму одну с детьми. Зак последнее время капризничает.

Неудивительно, что Том спешил домой, – если уж Зак капризничает, то пора вызывать отряд быстрого реагирования и батальон химзащиты.

– Зак бывает несносным, – сказала Сюзанна, заметив выражение моего лица, – но мы боремся с этим. Рано или поздно до него дойдет, что вокруг такие же люди, и он успокоится. Одно время он вел себя получше, но этот череп совершенно сбил его с толку. Если вокруг такие же люди, значит, и этот череп когда-то принадлежал человеку, а такая мысль ему пока что не по силам. Вот он и сходит с ума, а заодно и нас всех с ума сводит.

– Его можно понять, – ответил я.

– Еще бы, – Том похлопал себя по карманам и огляделся, словно что-то выронил, – тут и взрослому-то немудрено с ума сойти. Ничего, успокоится. Хорошо вам посидеть. – Он вежливо помахал нам и наклонился к Сюзанне, подставившей ему губы для поцелуя: – А ты не торопись. Отдыхай.

– Извините, – сказал Леон, когда Том уехал, – не сдержался.

– Ничего страшного, – ответил я.

Мелисса лишь улыбнулась и бросила ему лайм:

– Лови. Должно же в жизни быть что-то хорошее.

– У меня сегодня просто день выдался нервный. Позвонил босс, наорал, мол, когда уже вернешься на работу…

– Вообще-то объяснимо, согласись, – перебила Сюзанна, аккуратно нарезая огурец.

– Да, но орать-то зачем? – Леон оперся поясницей о стол, потер глаза. – Сам не знаю, почему это меня так расстроило. Тем более что я так и так хотел свалить. Надоел мне Берлин.

– Почему? – Я изумленно обернулся к нему с бутылкой джина в руке. – А как же твой, как его…

– Карстен. Я вот, между прочим, помню, как зовут твою девушку.

– Дали бы тебе разок-другой по башке, так и забыл бы, – огрызнулся я, на этот раз совершенно искренне.

– Неправда, – Леон улыбнулся Мелиссе, хотя и вымученно, – она незабываема. А Карстен как-нибудь справится. – Леон забрал у Сюзанны нож и принялся резать лайм. – Тем более что он все равно мне изменяет, ну или как минимум подумывает об этом.

– Да не изменяет он тебе, – сказала Сюзанна так, словно уже устала ему это повторять.

– Он без конца упоминает о своем бывшем.

– И в каком же контексте? “Боже, как я по нему скучаю, мой бывший – настоящий супермен, как хорошо, что я не удалил его номер”? А может: “Как же, да, помню это кино, мы его смотрели вместе с Как-его-там”?

– Какая разница. Достаточно того, что он его упоминает.

– Ты просто ищешь себе оправдание.

– Неправда. Мне осточертел Берлин, и я не собираюсь оставаться там ради того, у кого бывший не сходит с языка. А вам-то что? Вы с Карстеном даже не знакомы, и, кстати, не по моей вине, я миллион раз приглашал вас в гости…

– Нет, серьезно. Ты ищешь себе оправдание. И здесь торчишь поэтому же. Видимо, надеешься, что боссу это надоест и он тебя уволит.

– Сколько можно об одном и том же! – Леон повысил голос. – Давайте сменим тему.

– Как скажешь, – я хлопнул его по плечу, и он поморщился, – мы же хотели расслабиться.

– Кстати, – вспомнила Сюзанна, – вот, держи. – Она выудила из кармана джинсов какой-то маленький предмет и бросила Леону.

Он поймал, оглядел его и удивленно уставился на нее:

– Вот это да. Неужели?

– Все для тебя, дорогой. А то завелся, меня завел…

– Ты прелесть, – умилился Леон.

– Да ладно, не напрягайся, а то тебя удар хватит.

– Ты и правда прелесть, – подхватил я, лучшего и придумать было нельзя, мне ведь только и надо, чтобы все успокоились. Жаль, конечно, что я сам не догадался, но то, что Сюзанна сделала это за меня, показалось мне неожиданным подарком судьбы, упавшим с небес прямо в ладони. – Ты же вроде сама говорила: не делайте ничего подозрительного, а то вдруг детективы узнают.

– Говорила и повторю. Но я же не хочу, чтобы Леон довел себя до нервного срыва.

– Я, между прочим, тоже искал, – признался Леон. – Возле сортира в этом жутком клубе – я и забыл, что в Дублине омерзительные клубы, придется за ночной жизнью летать в Берлин. Получил несколько интересных предложений, но травки ни у кого не нашлось. Дефицит это здесь, что ли?

– Похоже, что да. Я чуть ли не всех знакомых обзвонила, пока нашла.

– А Том знает, что ты куришь?

Сюзанна приподняла бровь:

– Ты так говоришь, будто я торчок. Я и курю-то пару раз в год от силы.

– То есть не знает.

– Вообще-то знает. А Карстен знает, что ты козел?

– Ну хватит, – сказал я. – Пойдем в сад, там и попробуем.

Мы захватили стаканы, джин, тоник, формочку со льдом, лаймы, огурцы, приунывшие лимоны и устроились на террасе. Леон разложил папиросную бумагу и принялся скручивать косяк, мы с Мелиссой принесли пледы и подушки из гостиной. Сюзанна преувеличила: вечер выдался хоть и теплый, но как только наступили сумерки, стало зябко, по саду рыскал беспокойный пронзительный ветер, а поскольку ни высокой травы, ни растений не осталось, то и смягчить его было нечему, и он дергал за ветки, толкался в углы. Я разлил джин-тоник по стаканам – Леону с Сюзанной покрепче, – и Мелисса добавила кому огурцы, кому лайм.

– Вот, – она поставила стакан возле локтя Леона, – с кучей лайма.

– А у меня куча огурцов. – Сюзанна растянулась на спине и качнула стаканом в сторону Леона. – Раз уж на дворе июнь и мы сидим на лужайке среди маргариток.

– Да ну тебя. – Леон держал в руке отменный, солидного размера косяк. – Ну что, попробуем?

Он раскурил, затянулся и задержал дыхание.

– Мать моя женщина, – просипел он сдавленно, глаза слезились. – Шикарная вещь. Ты (Сюзанне) просто святая. А ты (мне) настоящий гений. Ты гениально придумал собраться сегодня.

– Я подумал, нам всем не помешает расслабиться, – ответил я, прислонился к стене, вытянул ноги, Мелисса положила голову мне на грудь и укрыла нас обоих пледом. – Том прав, от такого кто хочешь с ума сойдет.

– Мудаки они, – сказал Леон, откинулся на стену и снова затянулся. – Детективы. Конченые. Настоящие садисты-психопаты, которым за это еще и платят.

– Это их работа. – Сюзанна накинула на плечи плед. – Сводить людей с ума и ссорить между собой. Не ведись.

– Кто бы говорил.

– Ш-ш-ш. Затянись еще разок.

– Нашелся ключ от садовой калитки, – сообщил я, решив не упоминать о шнурке из толстовки, пока они сами о нем не вспомнят. – Они вам говорили?

– О господи, да, – сказала Сюзанна. – Сенсационное открытие, вот поглядите, что мы нашли в дупле, та-дам! И смотрят как директор школы: Юная леди, я жду объяснений, и пока их не получу, никто никуда не уйдет.

– Милый младенчик Иисус, ну и взгляд. – Леон протянул Мелиссе косяк. – Под таким взглядом боишься ляпнуть что-то не то. Как в детстве в церкви, когда в самый торжественный момент так и подмывает крикнуть “Жопа!”, ни о чем другом думать не можешь и в конце концов боишься, что правда крикнешь. Вот вам крест, если эти ребята и впредь будут так на меня таращиться, рано или поздно я не выдержу и крикну: “Жопа Доминика Генли!”

– В каких отношениях вы были с жопой Доминика Генли? – подхватила Сюзанна, виртуозно подражая сочному и безмятежному голуэйскому выговору Рафферти, раз от раза все сильнее действовавшему мне на нервы. – Не было ли у вас разногласий с жопой Доминика Генли?

– Сюзанна, кончай! – Леон покатился со смеху. – Хватит уже, теперь я точно не выдержу, закричу, и меня арестуют за издевательство над служителями правопорядка, и это из-за тебя…

– Не замечали ли вы тем летом за жопой Доминика Генли каких-нибудь странностей? – вопросил я. – Не показалось ли вам, что у жопы Доминика Генли депрессия?

Леон согнулся пополам от хохота и замахал на меня рукой.

Мелисса тоже захлебывалась смехом – она особо не курила и не пила, максимум пару бокалов.

– Все хорошо? – спросил я у нее, она кивнула и молча протянула мне косяк поверх своего плеча.

– Ух ты, – выдохнул я, попробовав. – Хорошая штука.

– А я что говорил, – довольно вздохнул Леон, откинул голову на стену и прикрыл глаза.

– Тогда я думала, что это ты, – призналась Сюзанна. – Что это ты взял ключ.

У меня дым пошел носом.

– Я?

Она пожала плечами.

– Он же пропал как раз в тот вечер, когда праздновали день рождения Леона. Я сперва забыла, а потом подумала и вспомнила. Днем он был на месте – помнишь, Хьюго еще рыл ямы под сад камней, а мы таскали мусор в переулок? А на следующий день, когда я пошла открывать дверь Фэй, ключа уже не было. На вечеринке в сад ходили только вы с Домиником. Вся земля была перекопана, кто-то свалился в яму, перепачкался с ног до головы, так что остальные уже не рисковали.

– Да, точно, – выдавил я, прокашлявшись. – А чего мы с Домиником туда поперлись?

– Нюхать кокс, ой, да ладно тебе, Тоби, я, конечно, была девочка наивная, но не до такой же степени. Вы вместе забрались вглубь сада, а потом вернулись и, такие, ржете, мутузите друг друга, трещите безостановочно. Неужели забыл?

В том-то и дело, что помнил. Хенно, выйди на пару слов; мы поспешно шагаем по саду, Доминик ругается – влип в грязь по самую щиколотку, – мы смеемся над ним, в свете моего телефона раскладываем дорожки на старом садовом столике.

– Нахрена мне сдался этот ключ?

Сюзанна села, взяла у меня косяк.

– Я откуда знаю? Я подумала, наверное, ты не хочешь, чтобы я пускала в дом Фэй, раз уж вы с ней расстались, – да, разумеется, я знала, что ты с ней крутил.

– Да какая мне разница, пускала ты Фэй или нет? И мы с ней не расставались, потому что и не встречались, а так… Ладно, неважно. – Мне не хотелось продолжать этот разговор при Мелиссе.

– Еще я подумала, может, Доминик спер ключ, просто ради смеха, а ты отобрал и потерял. В общем, не знаю, я особо об этом не думала. Решила только, что ключ взял ты.

– Не брал я. Господи.

Сюзанна покосилась на меня:

– Ты ведь даже не помнишь, как нюхал кокс. Откуда ты знаешь, что не брал ключ?

– Да потому что он мне нахрен не нужен.

– Ну, – Сюзанна задумчиво выпустила длинную струю дыма, – значит, его взял Доминик.

– Ты так и сказала детективам? Что это был я? Или не сказала? Успокой меня.

– Не сказала, конечно. Я им сказала: “Это была жопа Доминика Генли”.

Леон снова захихикал.

– Сью, я серьезно, так ты им…

– Нет, не сказала. Ответила, что понятия не имею. Расслабься.

Я так разозлился на Сюзанну, что не сразу понял: она права. Если я ключ не брал, а кроме нас с Домиником никто в сад не ходил, то он и взял, больше некому.

– Зачем Доминику понадобился ключ от нашего сада?

Сюзанна пожала плечами:

– Понятия не имею. Может, стащил просто ради прикола что под руку подвернулось.

Травка подействовала: никогда еще я не пробовал такого звездного джин-тоника и чувствовал языком каждый его пузырек.

– Дек как-то раз спер список покупок мистера Гелвина, – сказал я. – Прямо у него со стола, когда мы сдавали домашку. Там было что-то типа “кетчуп, «Хайнекен», пена для бритья, презервативы”. Дек его сфоткал и сделал заставкой на все экраны в компьютерном классе.

– Так это был Дек? – изумился Леон. – Все думали, что это сделал Оуэн Макардл.

– Только тихо. Никто не должен знать.

– Жаль, что мы с вами тогда еще не были знакомы, – мечтательно проговорила Мелисса и устремила взгляд в темнеющий сад, явно сообразив, к чему я клоню. Я почувствовал в ней перемену: она вся как-то подобралась, на старт, внимание, марш. Я ободряюще сжал ее руку.

– Вряд ли бы мы тебе понравились, – ответила Сюзанна. – Поверь.

– Почему?

– В восемнадцать лет все балбесы. Так что ты ничего не упустила.

– Не слушай ее. – Я зарылся лицом в Мелиссины волосы. – Я бы тебе точно понравился. – Леон издал звук, напоминающий фырканье, но так тихо, что и не придерешься. – А мне бы понравилась ты.

– Наверняка вы были классные, – продолжала Мелисса, Леон протянул ей косяк, но она покачала головой и передала его мне. – Весело дурачились вместе, устраивали пикники на траве, болтали ночи напролет. Тоби иногда рассказывает мне о вашем детстве.

На этот раз Леон фыркнул вполне явственно.

– Не верь ни одному его слову.

Сказано было вроде как в шутку, однако в голосе сквозило такое раздражение, что Мелисса обернулась и озадаченно посмотрела на Леона.

– Но я обожаю эти истории. Разве все было не так? Разве Тоби не был счастлив?

– Был, отчего же, – ответил Леон. – Наш Тоби вообще не склонен к экзистенциальным кризисам.

– Каким он был тогда? Хорошим?

– Святым, – сказал я. – Учился двадцать четыре часа в сутки, а в свободное время читал сказки сироткам и спасал тюленят.

– Да ну тебя, лишь бы шутить. Я спрашиваю у них.

– В целом он был такой же, – сказала Сюзанна. – Может, чуть более шумный и наглый – в восемнадцать-то лет, что ты хочешь, – но он был такой, какой есть.

– Спасибо, – сказал я. – Думаю, так и было.

– Неужели он был шумный и наглый? – спросила Мелисса у Леона.

– Наверное, мы последние, кого надо об этом спрашивать. – Сюзанна перевернулась на живот и потянулась за своим стаканом. – Мы знаем друг друга слишком хорошо и не замечаем то, что замечают другие.

– Как бы мне хотелось, чтобы и у меня были такие брат с сестрой. – Мелисса положила голову мне на плечо и устремила в пространство мечтательный кроткий взгляд, с которым всегда слушала мои рассказы о детстве. – У меня хорошие кузены, но мы очень редко виделись. Наверное, чудесно, когда люди вот так близки.

– Ну, – сказал Леон, – не то чтобы близки-близки. В детстве – да, но к восемнадцати годам… толком и не общались.

– Что? То есть как это не общались? – удивился я. – Мы все каникулы проводили вместе…

– Вот именно, каникулы, а во время учебного года почти не встречались. Да и на каникулах не особо откровенничали друг с другом.

Я не знал, что и думать. Мне казалось, наша дружба продолжалась и в средней школе и только в колледже наши пути разошлись, – то есть мои чувства к ним не изменились, и я был уверен, что и они относятся ко мне как раньше, разве могло быть иначе? Я не понимал, то ли Леон намеренно искажает факты, потому что его мучает совесть из-за того, что он пытался меня подставить, то ли я и правда тогда проглядел неуловимую, но серьезную перемену.

– Нет, мы, конечно, по-прежнему друг друга любили и все такое, – сказала Сюзанна, заметив выражение моего лица, – но мы не были лучшими друзьями. По-моему, это вполне естественно.

– А вы с Леоном? – спросила Мелисса. – Вы тогда были такие же, как сейчас?

– Я была страшной зубрилой, – со смехом призналась Сюзанна. – Слегка не от мира сего. Не замечала, если надо мной смеялись или клеились ко мне. Хочется верить, что теперь-то я повзрослела, как же иначе?

– А я был полным лузером, – решительно заявил Леон и стряхнул пепел.

– Неправда, – ответила Сюзанна, твердо и категорично. – Ты был классный. Умный, добрый, веселый, смелый, просто замечательный.

Она улыбнулась ему. Лицо ее светилось такой теплотой, таким нескрываемым обожанием, что я изумился: это Леон-то? Да что в нем такого замечательного?

– Ну да, конечно, – криво улыбнулся он в ответ. – Жаль только, что этого никто не замечал. – И Мелиссе: – Таких, как я, в школе окунают головой в унитаз и подбрасывают им дерьмо в коробку с завтраком.

– Бедный Леон. – Мелисса стиснула его ладонь – то ли, выпив, стала сентиментальной, то ли притворялась, но если второе, то делала это исключительно ловко. – Это ужасно.

– Ничего, выжил же как-то. – Он сжал ее руку в ответ.

– Тоби о вас заботился?

– Как тебе сказать, – ответила Сюзанна. – Он приглашал нас на крутые вечеринки. Предупреждал, если парень, пытавшийся ко мне подкатить, был мудаком. В общем, держал в курсе, чтобы я не выставила себя полной дурой, – по крайней мере, не слишком часто. И даже делал это тактично. Ну, в основном.

– Забавно, – мечтательно проговорила Мелисса. – Я его иначе представляла.

Я намотал ее локон на палец.

– И как же?

– Я думала, ты особо не заморачивался. Занимался своими делами, и чужие проблемы тебя мало волновали.

– Эй! – Я притворился обиженным.

– Я не имела в виду ничего плохого. Просто у тебя голова была забита собственными проблемами, места для других не оставалось… все подростки такие. – И остальным: – Он такой был?

Я даже расстроился. По всему выходило, Мелисса права, но я понятия не имел, как она догадалась; пусть я и был в юности засранцем и эгоистом, но мы-то с ней познакомились гораздо позже.

– Ну, – ответила Сюзанна, – он бывал не очень-то внимателен. Впрочем, как все подростки. Как ты и сказала.

Но я заметил ее предостерегающий взгляд на Леона. Он хотел было что-то сказать, но сжал губы и принялся сосредоточенно тушить окурок о пол террасы. Я не привык видеть в них врагов, и происходящее тревожило меня до глубины души, как если бы я вдруг взглянул на мир сквозь искажающий темный лист прозрачного пластика и теперь не мог понять, какой из двух миров настоящий.

Мелисса тоже поймала этот взгляд – или что-то уловила и почувствовала, что пора продолжать.

– А Доминик Генли? Каким он был?

– Да мы его толком не знали, – ответила Сюзанна. – Тоби с ним больше общался.

– Тоби говорит, что никогда о нем не думал.

– А чего о нем думать? – удивился я. – Есть он и есть. Похоже, я действительно как-то не заморачивался. Наверное, и правда был не особо внимателен.

Я заметил, что Леон язвительно приподнял бровь – да ну? – но промолчал.

– Я вот отчего-то постоянно думаю о нем, – продолжала Мелисса. – Сперва жалела – мол, бедный мальчик, он же был почти ребенок, по-моему?

Леон дернулся и, чтобы это скрыть, потянулся за папиросной бумагой. Мелисса молодец. Я и не ожидал, что она сумеет так ловко повести беседу, меня охватило предвкушение победы: мы с ней команда, и вдвоем мы неуязвимы.

– А потом выяснилось, что Шон с Деком его недолюбливали. Они на днях приезжали к нам на ужин. – Мне: – Правда?

– Да, – согласился я.

– И что они сказали? – спросила Сюзанна.

– Они особо не вдавались в подробности, – ответила Мелисса. – Наверное, не хотели плохо говорить о покойном. Но ясно дали понять, что он был не очень-то хороший человек.

Леон, не отрывая глаз от зажигалки, принялся сворачивать следующий косяк.

– Они правы? – допытывалась Мелисса.

– Шон с Деком не дураки. – Сюзанна выловила из стакана огурец и откусила кусок. – Я, конечно, давно их не видела, но уж раньше точно не были. И если они считают, что человек он был никудышный…

– Ну что взять с подростков, – перебил я. – Они все видят в черно-белом свете. Какая-нибудь глупая ссора, я не знаю, из-за матча по регби, и…

– Доминик был законченный козел, – сказал Леон.

– В общем, да, – согласилась Сюзанна. – Насколько я знаю.

– Почему? – спросила Мелисса.

Сюзанна пожала плечами:

– Да по жизни. Высокий, накачанный, красавчик, хорошо играет в регби…

– Таким в нашей школе прощали что угодно, – добавил Леон.

– Именно. Ему все сходило с рук. Он над всеми издевался. Понятно, не он один, таких засранцев хватало. Но, насколько я помню, он был самый гнусный.

Я думал, Мелисса примется их расспрашивать – да ну, а что он сделал, неужели над вами тоже издевался, – но она выпрямилась, откинула волосы с лица и потянулась за стаканом.

– Люди бывают разные, в том числе и гнусные, – сказала она. – Как ни печально. От таких лучше держаться подальше. Конечно, если есть такая возможность. – Я пытался поймать ее взгляд, но она отводила глаза.

Сюзанна коротко рассмеялась в небо, уже сделавшееся темно-синим, над деревьями тяжело повисла луна.

– Аминь, – заключила она.

– Послушайте, – я поднял руку, чтобы привлечь ее внимание, – вопрос. У меня вопрос. Какой ваш самый худший в жизни поступок?

– Прям как в десять лет. – Леон, согнувшись, старательно скручивал косяк, едва не касаясь носом пальцев. – Правда или желание. Если я выберу желание, мне снова придется лезть на дерево и показывать соседям голую задницу?

– Ха, а я уже и забыла, – сказала Сюзанна. И Мелиссе: – Старушка-соседка, миссис Как-ее-там, вышла в сад, но без очков не поняла, что там такое на дереве. Вытаращилась на белую голую задницу…

– “Принцесса? Ты не можешь оттуда слезть? Кис-кис-кис”, – подхватил Леон и рассмеялся.

– А Леон так хохотал, что чуть не свалился…

– Ладно вам, – перебил я. – Я серьезно.

– Да? – Сюзанна приподняла брови. – И что же ты такое натворил? Неужели ты в своей картинной галерее оружием торговал?

– Я вам обещаю, что сказанное не выйдет за пределы этого сада. Просто интересно.

– С чего вдруг?

– Последнее время я много думал. О всяком… – Я обвел рукой сад, дом и вселенную. Я был не столько пьян, сколько притворялся, но мои руки и ноги почему-то жили собственной жизнью, а освещенные окна соседнего многоэтажного дома словно отделились от стен и весело приплясывали в воздухе. – Потому что, смотрите, взять того же Доминика. Да? Он, наверное, считал себя классным парнем. Как и многие другие – я, например, просто по умолчанию, потому что люди-то в целом нормальные, так? Но то, что вы рассказываете, и то, о чем говорили Шон с Деком, – это типа как… ого, а он, оказывается, вовсе не такой уж хороший. – Я прикинулся, будто не замечаю сардонического взгляда Леона. – Или вот Хьюго. Он хороший человек. Уж не знаю, что он сам про себя думает, но мы-то знаем. Однако нет никаких гарантий, что когда его не станет, никто не скажет, мол, вовсе он не такой. Но мы хотя бы будем отвечать – разумеется, если возникнет такая необходимость, – что он был хороший человек. Потому что это правда. Ну, в общем, – я уже и сам позабыл, к чему клоню, – вы поняли, о чем я.

– Не особо. – Сюзанна подлила нам джина с тоником, с интересом поглядывая на меня.

– Ага, вот. – Я вспомнил, на чем остановился. – Поясню. Я вот что подумал: я привык считать себя нормальным парнем. Так? Но я в жизни наворотил немало всякого говна, впрочем, как и все мы, да, я в жизни наворотил немало всякого говна, так имею ли я право считать себя хорошим человеком? Или как? – Я моргнул и перевел взгляд с Леона на Сюзанну. – Неужели вы о таком не задумывались? Никогда-преникогда?

– Не-а. – Леон облизал край самокрутки. – И не собираюсь. Ну его нахер.

– Значит, я смотрю на это иначе, – помолчав, сказал я. – Под другим, э-э, углом. Потому что, уж не знаю, говорили вам об этом или нет, но весной я чуть не умер. После того нападения. Чуть не сдох.

Мелисса ахнула, но я на нее не взглянул.

– После такого и не захочешь – задумаешься. Так? Вот я и гадаю: если бы я умер, сказали бы про меня – он был хорошим человеком? Я сейчас не про рай и ад, я не… Но это важно. Для меня. Потому и прошу вас подумать. Хоть пару минут. Пожалуйста.

Сюзанна обернулась ко мне, половина ее лица оказалась в тени, и я не видел его выражения.

– Окей, – сказала она. – Я готова в это поиграть. Если ты так хочешь.

– Спасибо, Сью. – Я поднял стакан, ухитрившись не пролить ни капли. – Я серьезно. Ты, ты просто рок-звезда. Герой. Ну, в общем.

– Давай рассказывай, что ты там натворил.

– Сначала ты, – уперся я.

– Почему?

– Потому. Сперва хочу послушать вас.

Сюзанна откинулась на спину, заложила руки за голову, уставилась в небо. Выбеленный ледяной изгиб шеи в лунном свете, складки пледа вокруг тела, длинные вытянутые ноги – она казалась статуей, которую море вынесло на далекий берег и которую никто никогда не найдет.

– Ну хорошо, – проговорила она наконец. – Возможно, я убила человека.

Леон, раскуривавший косяк, поперхнулся, закашлялся и сложился пополам.

– Что? – выдавил я.

– Сью… – просипел Леон.

– Не Доминика, – весело пояснила Сюзанна. – Чего всполошились?

– Ну ты даешь, – прохрипел Леон, обмахиваясь рукой. Глаза у него слезились.

– Дыши.

– У меня чуть сердце не остановилось.

– На, выпей.

– Так кого ты убила? – уточнил я. – Или не убила, или что?

– В общем, дело было так. – Сюзанна выгнулась, вытащила что-то из-под спины и улеглась поудобнее. – Помнишь, я рассказывала тебе про козла, который принимал у меня первые роды?

Я помнил тот разговор, пусть и не слово в слово.

– Ага.

– Так это была еще верхушка айсберга. Ему нравилось заставлять меня делать то, чего мне делать не хотелось, ему нравилось причинять мне боль. Это происходило в каждый мой визит, а беременность у меня была первая, никто из моих подруг еще не рожал, и я понятия не имела, что он со мной вытворяет что-то не то. Мне даже в голову не пришло позвать другого врача. А вот с Салли я уже ходила к другому врачу, потому что ну его в жопу, тут и выяснилось – то, что со мной проделывал первый, ни хрена не нормально.

– Ты мне не говорила, – сказал Леон.

– Не хотела грузить тебя этой чернухой. Да и за кофе о таком не расскажешь.

– Плевать. Это ужас. И тебе пришлось разбираться в одиночку… – Леон совершенно обдолбался, и рассказ Сюзанны явно поразил его до глубины души. – Ты хотя бы мужу пожаловалась?

– Не-а. Ему и без того забот хватало. Да и мне, в общем, тоже. Если честно, я тогда особо об этом не думала. – Сюзанна улыбнулась Леону. – Честное слово. Тем более что я знала, что при первом же удобном случае я с этим разберусь.

– И?.. – Я протянул руку, чтобы забрать косяк у Леона – хватит с него, – и оглянулся на Мелиссу, которая явно к такому была не готова, но сидела спокойно, скрестив ноги под наброшенным на колени пледом, и, обхватив обеими руками бокал, смотрела на Сюзанну.

– И я с ним разобралась, – сказала Сюзанна. – Когда родилась Салли и все немного успокоилось, я задумалась, как лучше ему отомстить. Наверняка он такое вытворял не со мной одной, ему уже было за пятьдесят, и у него были тысячи пациенток. Я записалась к нему на прием, под другой фамилией, чтобы он меня потом не вычислил, настоящую мою фамилию он вряд ли вспомнил бы, три года прошло. Ему я сказала, что была его пациенткой и собираюсь подать жалобу. Он, разумеется, рассмеялся мне в лицо. Тогда я ему сообщила, что на мамском форуме в интернете познакомилась еще с десятком бывших его пациенток и мы все намерены жаловаться, а восемь женщин снимали его во время приема на телефон.

– Ого! – Я живо представил, как Сюзанна уверенно и невозмутимо излагает все это по пунктам, точно на презентации. Я ей сразу поверил: она отлично играла в покер и виртуозно блефовала. – А он что?

– Психанул. Не испугался, а именно взбесился. Я даже удивилась его искреннему возмущению. Тыкал пальцем мне в лицо, угрожал упечь в психушку, позвонить в опеку и добиться, чтобы у меня отобрали детей. Я ответила, что сейчас выложу эти записи в интернет, он даже позвонить никому не успеет, и спросила: остальных двадцать шесть женщин тоже в психушку упечешь? А сколько их объявится, как только увидят ролики? Он меня выгнал из кабинета. А через пять дней, – Сюзанна потянулась за косяком, – в интернете написали: умер. Уж не знаю от чего, может, от инфаркта, а может, руки на себя наложил. Но не исключено, что без меня тут не обошлось.

– Ты не могла этого предвидеть, – сказала Мелисса, хотя Сюзанна едва ли нуждалась в утешении. – Ты не знала, здоровое у него сердце или больное…

– Ну… – Сюзанна задержала дыхание, махнула нам, мол, подождите, и наконец выдохнула дым, – он был толстым, лицо красное. Можно было догадаться, хотя, конечно, наверняка я этого не знала. Я рассчитывала, что в лучшем случае он уволится или хотя бы перестанет вытворять с пациентками эти гадости. По крайней мере, надеялась.

– А почему ты не подала на него жалобу? – спросил я.

Сюзанна расхохоталась, и Леон, к моему удивлению, тоже фыркнул от смеха. Даже Мелисса посмотрела на меня так, словно я сморозил глупость.

– Шутишь? – спросила Сюзанна. – Кому жаловаться – совету, в котором сидят его дружки? Так он сказал бы, что я истеричка с больной фантазией. А то и правда добился бы, чтобы меня упекли в психушку или отобрали детей. Нет, конечно, может, мне бы удалось найти других пациенток и уговорить снять его на телефон, но так было проще и быстрее.

Ее рассказ открыл мне глаза на многое. Я помнил Сюзанну хорошей девочкой, всегда играющей по правилам, из тех, кто, увидев, как над кем-то издеваются, тут же спешит сообщить учителю, но с тех пор она явно изменилась.

– Видели бы вы его лицо, – Сюзанна перевернулась на живот и передала Леону косяк, – когда я сказала, что выложу записи в интернет. Дивное было зрелище.

Сознание мое мутилось от травки и выпитого, я не понимал, шокировало ли меня услышанное или нет. Не исключено, что Сюзанна преувеличила либо мерзости, которые творил врач, либо жуткие обстоятельства его смерти, либо и то и другое, к тому же существовала ненулевая вероятность, что она вообще все выдумала, но чем больше я думал об этом, тем сильнее меня тревожила ее невозмутимость, беспокоил и вопрос, с какой целью она рассказала нам эту историю. Словно хотела отчетливо и ясно дать понять: лучше не связывайтесь со мной, иначе я вас уничтожу.

– Допустим, – сказал я, – ты действительно имеешь какое-то отношение к его смерти. Но ведь это не мешает тебе считать себя хорошим человеком?

Сюзанна положила подбородок на руки и задумалась.

– Пожалуй, нет, – ответила она наконец. – Предположим, я решила бы не иметь детей и никогда не пошла бы к нему. Или мне повезло бы и я попала к другому, нормальному врачу. Тогда я бы этого не сделала. Но ведь я в любом случае осталась бы той же, а если б и не совершила этого, то не из благородства, но потому лишь, что мне тупо повезло. Считалась бы я тогда хорошим человеком?

На это мне сказать было нечего; второй косяк оказался крепче прежнего, руки покалывало, нос налился тяжестью. Я чуял в словах Сюзанны подвох, но в чем именно он заключался, не мог понять.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – помолчав, ответил я.

Сюзанна захихикала. Начав, она никак не могла успокоиться, и мы тоже зашлись вслед за ней. Окна многоэтажки раскачивались туда-сюда, точно яркие прямоугольные маятники, тик-так, тик-так, и это почему-то было ужасно смешно, чудесная шутка, словно из “Алисы в Стране чудес”. Может, и рассказ Сюзанны лишь шутка, одна большая выдумка, а я как дурак ей поверил?

– Твоя очередь, – сказала она Леону.

– Ну уж нет, – он поднял ладонь, – я в эти игры не играю. Вы как-нибудь сами.

– Сыграешь. Или я больше не привезу тебе травки, ищи тогда по дрянным ночным клубам. – Сюзанна вытянула ногу и ткнула Леона большим пальцем. – Давай.

– Хватит.

– Давай. Давай. Давай, – подхватил я.

“Давай, давай, давай” – наши голоса выплеснулись в исковерканный сад, Мелисса смеялась, – “давай, давай, давай”, – я наклонился, принялся теребить Леона за руку, и в конце концов он тоже расхохотался, хотя и со злостью, шлепнул меня по руке: Хватит! – я зажал его голову под мышкой, мы повалились на Сюзанну, она заехала локтем мне по ребрам, волосы Леона попали мне в рот, мы возились, как в детстве, от них даже пахло так же…

– Ладно! – завопил Леон. – Ладно! Только слезь с меня!

Мы высвободились, задыхаясь от хохота, Леон демонстративно отряхнулся, ну вы и дикари, сердце мое мельтешило как бешеное, я плюхнулся на спину и уставился на летящие юзом звезды, надеясь, что они вернутся на курс. Что, если нам по-прежнему шестнадцать, подумал я, и мы обдолбались впервые в жизни, а все, что с тех пор случилось, – затейливая галлюцинация, но мысль эта показалась мне чересчур сложной, и я ее отогнал.

– У тебя все волосы в листьях, – со смехом сказала Мелисса и протянула руку, – дай уберу. – Я перевернулся и положил голову ей на колени.

– Ну хорошо. – Леон нашарил пачку сигарет. Я не сразу вспомнил, о чем мы вообще говорили. – Тот случай, когда я в пять лет укусил тебя за лицо.

– Ха, я до сих пор это помню. До крови кусанул. Главное, непонятно, с чего? Рехнулся ты, что ли?

– Не помню. Наверное, за дело.

– И я пошел в школу с таким лицом, будто сбежал от Ганнибала Лектера, – сказал я Мелиссе.

– Бедный Тоби. – Она погладила меня по щеке. – Ты всем рассказывал, что сражался с суперзлодеями?

– Хорошо, если так. Скорее всего, просто соврал, что меня укусила соседская кошка.

– Я рассказал, теперь твоя очередь, – проговорил Леон и спохватился, что пытается прикурить сигарету с фильтра. – Начинай, Тоби.

– Что? Ну нет, это не считается.

– Как хочешь, но ничего другого я не скажу.

– И это все, на что ты способен? После того, в чем призналась Сью? Да это же фигня какая-то, вспомни что-нибудь нормальное.

– Вот сам и вспомни. – Леон выдохнул дым.

– Сначала ты.

– Давайте я, – вмешалась Мелисса.

Я сел и взглянул на ее лицо – спокойное, уверенное, непроницаемое. Укурилась она, что ли?

– Тебе необязательно, – сказал я.

– Почему бы и нет? – спросила Сюзанна.

– Потому что она вас толком не знает. Так что это совсем другое дело.

– Пусть она сама решит.

– Моя мать алкоголичка, – произнесла Мелисса звонким, даже мечтательным голосом. – Как-то раз она упала с лестницы и сломала ногу. Мне тогда было двенадцать лет. Я уже легла спать, но она очень шумела. Не могла встать. Отца не было дома, он работал в ночь. Мать кричала, звала на помощь, но я притворилась, что сплю и не слышу. Я тогда еще подумала: ничего, пусть полежит так немного, помучается, может, хоть испугается и пить бросит. Я понимала, что она может захлебнуться – ее рвало, – и все равно не вышла. Прислушивалась всю ночь, как она там. А утром вернулся отец и нашел ее.

Мелисса мне многое рассказывала, но об этом – ни разу.

– Господи, милая. – Я обнял ее за талию, притянул к себе.

– Да ладно, это же было давно. Нога срослась, мать выздоровела. Она и не помнит ничего. – И остальным: – Пить она, конечно, так и не бросила. Не помогло.

– Бедная девочка. – Леон округлил глаза, наклонился, сжал ее ладонь. – Ты ни в чем не виновата, и это уж точно не значит, что ты плохой человек.

– Вот именно, – подхватила Сюзанна. – И если бы после этого твоя мать наконец одумалась и бросила пить, ты была бы героем.

– Конечно, не значит, – ответила Мелисса. – По крайней мере, я на это надеюсь. Разумеется, я поступила нехорошо, но мне ведь было всего двенадцать. Вряд ли из-за одного дурного поступка, да еще в детстве, можно считать кого-то плохим человеком.

– И ничего ты не плохая, – я обнял ее крепче, поцеловал в макушку, – ты лучшая из всех, кого я знаю.

Она чуть улыбнулась.

– Это вряд ли. Но… – она со вздохом положила голову мне на грудь, – я стараюсь по мере сил помогать людям. Чем могу. – И Леону: – Твоя очередь.

После такого он вряд ли откажется. А Мелисса в который раз поразила меня. Наверняка она недоумевала, чего я добиваюсь, не говоря уж о том, что с самого начала не одобряла эту мою затею, но тем не менее встала за меня грудью. От всего сердца.

– Ладно, – помолчав, сказал Леон, стиснул еще раз ее ладонь, отстранился и прислонился к стене, так что лицо его оказалось в тени. – Помните, в Амстердаме я встречался с парнем, которого звали Йохан?

– Да, – соврал я. У Леона вечно кто-то был, всегда год-другой от силы, я давно сбился со счета.

– Я помню, – сказала Сюзанна. – Что там случилось? Я думала, у вас все серьезно.

– Так и было. Мы даже собирались пожениться. А потом в один прекрасный день, когда Йохан был на работе, я собрал его вещи, выставил за дверь с запиской, что между нами все кончено, и сменил замок.

– Почему? – Сюзанна лежала на спине, в волосах у нее запутались опавшие листья, глаза блестели в холодном лунном свете. – Что он сделал?

– Ничего. Он мне не изменял, не бил, даже голос на меня не повышал. Он был замечательный, я был от него без ума, а он – от меня.

– Тогда почему?

– Потому что мы в любом случае разошлись бы, – пояснил Леон. – Заткнись, Тоби, я не преувеличиваю, я констатирую факт: рано или поздно все кончится, неважно из-за чего – равнодушия, ссор, измен, или потому что вы состаритесь и умрете, – но отношения не длятся вечно. Уж не обижайтесь. – Он обвел нас унылым взглядом, ломая в пальцах сигарету. – До Йохана меня это не волновало. Мне это даже нравилось. Типа, если я облажаюсь и все испорчу, ну и хрен с ним, ничто не вечно. Это же не пирамиды бульдозером крошить. Всегда можно начать заново, но уже в другом месте.

Он подлил коктейля только себе.

– Йохана я любил. Наверное, потому и не выдержал, – да, я понимаю, что несу подростковую чушь. Я постоянно сходил с ума от тревоги. Лежим мы с ним в постели, или танцуем, или смеемся, завтракаем на балконе, смотрим на голубей, и у меня вдруг мелькает мысль: однажды этому придет конец, причем без вариантов. И ничего не изменить, по-другому просто не бывает. От этой мысли мне хотелось заорать, убежать, разбить что-нибудь. И я не выдержал. Это как крикнуть “Жопа!” в церкви, только на этот раз я так и сделал.

– И что было, когда Йохан вернулся домой? – Я почему-то представил этого Йохана вечным студентом с добродушным худым лицом и очочками в проволочной оправе, совершенно не способным выдержать такой вот неожиданный удар.

Леон уставился на свой бокал, словно не понимал, что это такое.

– Кошмар. Как и следовало ожидать. Он кричал. Колотил в дверь. Мы оба плакали. Выходили соседи, глазели на нас, старуха, живущая в конце коридора, орала, чтобы мы прекратили шуметь, ее мерзкая шавка тяпнула Йохана за ногу… В конце концов он вызвал копов – не потому что разозлился и хотел отомстить, он решил, что я чокнулся. Копы, понятно, чуток повыеживались, но поскольку квартира была моя и я был в здравом уме, сделать особо ничего не смогли. А я потом уехал из Амстердама. Надоел он мне.

Вся эта история совершенно мне не понравилась, но почему именно, я никак не мог понять. Я подвинул Мелиссу и потянулся за стаканом, который каким-то чудом не перевернулся, когда мы возились.

– Вот это и есть худший мой поступок, – подытожил рассказ Леон. – Я разбил Йохану сердце.

У меня вырвался смешок.

– Что смешного? – Леон резко обернулся ко мне.

– Ничего, – я прикрылся рукой, пряча отрыжку, – все хорошо. Я не над тобой смеюсь. А над собой. Никогда бы не подумал, что состою в родстве с матерью Терезой.

– Что ты несешь?

– Ну… ох! – Бокал едва не выскользнул из моих пальцев, но я успел его поймать и сделал большой глоток. – Ооо. Замечательный джин. Так о чем я… – Я щелкнул пальцами и указал на Леона, буравившего меня взглядом: – А, да. Ну вот. У меня куча знакомых. И никто, то есть буквально ни один из них не скажет, мол, худшее, что я в жизни сделал, – это кого-то бросил. Может, конечно, мои друзья сплошь сволочи, не знаю. Но ты точно святой.

Краем глаза я заметил, что Мелисса нервно теребит прядь волос, мой тон ее встревожил. Я хотел взглянуть на нее украдкой – не беспокойся, я знаю, что делаю, у меня есть план, – но уже настолько окосел, что вместо этого откровенно на нее уставился.

– Йохан любил меня по-настоящему, – сказал Леон. – Я надеюсь, он счастлив. Ведь теперь он всю жизнь обречен мучиться, как тогда я – бояться, что рано или поздно все пойдет псу под хвост. Как будто я его заразил. – Он вызывающе посмотрел на меня. – И если тебе не терпится узнать, считаю ли я себя из-за этого плохим человеком, то да, считаю. Ну как, полегчало? Ты на моем фоне молодец?

– Да нет, – ответил я. – Но ты ведь этого не хотел?

Все дело в том, что я ему поверил, сам не знаю почему. Я не очень-то поверил Сюзанне, по крайней мере, не до конца, а тут поверил каждому слову: такая инфантильная эгоистичная чепуха вполне в духе Леона. И тут я наконец осознал, хоть и не без труда, почему от рассказа Леона у меня по коже пробежал мороз. Если самое страшное, что Леон натворил, – это ранил чувства очкарика Йохана, значит, Доминика он точно не убивал. И выходит, я ошибался.

– А ты что сделал? – спросил Леон. – Сам затеял, а теперь смеешься надо мной – история моя, видите ли, чересчур заурядна. Так расскажи свою!

И Сюзанна этого сделать тоже не могла. Тощая девчонка-подросток в жизни не затащила бы Доминика в дупло. А значит, и копов на меня натравили – в этом я ни минуты не сомневался, точно натравили, или один из них, или оба, и дело не только в толстовке, кто еще мог дать детективам те снимки, кто еще мог им сказать, что я якобы поссорился с Домиником? – вовсе не для того, чтобы спасти себя. Решили меня подставить? Неужели все это время они так сильно меня ненавидели, а я не замечал? Что же я такого натворил, чем это заслужил?

Косяк сделал свое дело: еще чуть-чуть – и меня накроет полномасштабная паранойя. Окна многоэтажки снова раскачивались маятником, но на этот раз мне было не до смеха – такое ощущение, что они, набрав скорость, вот-вот выломятся из здания и рухнут прямо на нас. Я понимал, что если сейчас же не встряхнусь, то кончится тем, что я забьюсь куда-нибудь в угол и буду там дрожать и скулить.

– Ладно, – Сюзанна зевнула, села и потерла глаз кулаком, – поехали домой. Тоби расскажет как-нибудь в другой раз.

– Нет, – возразил Леон. – Я излил душу и теперь хочу послушать его историю.

Мелисса смотрела на меня с тревогой, вопросительно наклонив голову. Глянув на нее, я собрался с духом, после ее рассказа я просто не мог промолчать и оставить ее ни с чем, это было немыслимо. Вдобавок я чуял: что-то происходит, и мне надо выяснить, что именно, пусть даже я ошибаюсь.

Я зажмурился, пару раз глубоко вдохнул, а когда открыл глаза, окна уже почти не качались. Я улыбнулся Мелиссе и легонько кивнул: не волнуйся, любимая, все идет по плану.

Сюзанна толкала ногой Леона – дескать, шевелись:

– Я уже никакая. Поехали домой, а то усну прямо тут. Ты в этот косяк всю траву упихал, что ли?

– Выпей воды. Я хочу послушать Тоби.

– Езжай, если хочешь, – сказал я Сюзанне. Так было даже лучше, без нее Леона будет проще разговорить. – А то там Зак уже наверняка Тома связал и поджег.

– Леон. Поехали. Закажем такси.

– Нет. – Леон упрямо вздернул подбородок.

Мы оба знали, что в таком настроении он точно не двинется с места. Сюзанна вздохнула, снова растянулась на полу и уставилась на меня.

– Ну хорошо, – начал я, – только поклянитесь, что никому не расскажете.

– Взаимно, – ответила Сюзанна. – Ты о нас, мы о тебе. Думаешь, мне очень хочется, чтобы кто-то узнал про меня и доктора Менгеле?

– Я не шучу. У меня могут быть серьезные неприятности.

Сюзанна оттопырила мизинец:

– Клянусь.

– Говори, – сказал Леон.

Я набрал в грудь воздуху.

– Ну, в общем, этой весной у нас в галерее была выставка…

С грехом пополам, спотыкаясь и заикаясь, я добрался до конца – впрочем, не особо и притворялся, уж очень мне не хотелось признаваться в этом при Мелиссе. По мере рассказа я поглядывал на нее (она заметно помрачнела: расстроилась? разозлилась? разочаровалась во мне?) и на Леона, тот, сутуло привалившись к стене, смотрел на меня с нарастающим отвращением да время от времени – видимо, когда совсем уж мерзко становилось – демонстративно отхлебывал джин-тоник.

– Вот так все и было, – заключил я с глубоким вздохом.

Я специально выбрал историю относительно безобидную, чтобы Леон не упустил случая меня упрекнуть, – учитывая, как я отнесся к его рассказу. И угадал.

– Охренеть, – Леон поджал губы, – то есть ты хочешь сказать, что это и есть самый худший твой поступок? Вот это?

– Я чуть не сорвал выставку. – Я с деланым смущением почесал нос. – Впервые у этих ребят появился шанс чего-то добиться, а я чуть все не испортил. И посмеялся над ними, – я вспомнил слова Дека, – над их жизнью. Выставил их на посмешище. Тогда я толком не понимал, что делаю, но сейчас…

Сюзанна смотрела скептически.

– Я должен был обо всем рассказать, но не хотел тебя расстраивать, – сказал я Мелиссе. – Я уже было со всем разобрался, но тут… – Она мотнула головой, но я не понял, что это значило, то ли “ничего страшного”, то ли “не начинай”, то ли “мы с тобой потом об этом поговорим”.

– Подожди-подожди, – Леон поднял брови, – и вот из-за этого тебя мучает совесть? Из-за того, что наврал горстке людей про какие-то там картины? И ты еще смеешь меня упрекать, что я рассказал фигню?

– Расставания бывают у всех. А вот обмануть сотни человек…

– Которых ты совсем не знаешь. К тому же никто ведь не пострадал.

– Ну, в общем, да, – слова Леона меня задели, – я их не знаю. С близкими я бы так не поступил. Ты, конечно, не такой…

– Или же Леон, – перебила Сюзанна, – считает, что обидеть близкого гораздо хуже, чем чужого. В отличие от тебя.

Я осознал, что она трезвее всех нас, и мне это не понравилось.

– Нет. Нет-нет-нет, – я погрозил ей пальцем, – я не это имел в виду. Просто я в жизни не обижу тех, кого люблю. И кто любит меня.

Леон вскинул голову, словно не в силах терпеть подобное лицемерие.

– Блядь. Ты с луны свалился, что ли? Такое ощущение, будто живешь в каком-то своем мире.

– О чем ты? Может, я хоть раз что-то сделал кому-то из близких? Приведи пример!

– Пример? Да сколько угодно. Когда меня изводил этот козел Доминик Генли, я пришел к тебе и обо всем рассказал. Помнишь?

Он выпрямился и уставился на меня исподлобья, точно ощетинившийся кот. Челка упала ему на глаза.

– Что именно?

Леон зло рассмеялся:

– Я так и знал. Тебе и тогда было плевать, а сейчас и подавно.

– Господи, – я поднял руки, – Сью, дай ему еще травы.

– Леон, – сказала Сюзанна.

– Я всю жизнь Леон. И мне плевать, что ему сейчас плохо, все равно он полный…

– Эй, полегче, – перебил я. – Давай с начала. Доминик тебя изводил?

– Меня все изводили. Ты был рядом, ты не раз это видел, иногда даже снисходил, чтобы подойти и сказать: слышь, чуваки, отвяжитесь от моего брата, и меня на время оставляли в покое. Но Доминика я боялся по-настоящему. Остальные-то так, обычные первобытные идиоты, а он был настоящий садист. Конченый. При тебе он особо не выступал, а вот когда тебя не было… В конце концов я тебе обо всем рассказал. И ты, – Леон насмешливо скривился, – типа, да брось, расслабься, он просто прикалывается, я с ним поговорю.

– И что не так? – удивился я. – Я же тебе помог. Я поговорил с ним. А ты чего хотел?

– Толку от твоих разговоров? Я хотел, чтобы ты позвал Шона, вы вдвоем выбили Доминику все зубы и сказали, что если он еще хоть раз посмеет ко мне подойти, ты ему башку оторвешь и в жопу засунешь. Но ты сказал – да еще так рассудительно, – нет, так мы ничего не добьемся. Дескать, ты же не можешь все время меня караулить, а если ты изобьешь Доминика, он обязательно мне отомстит. И еще ты сказал: научись уже сам разбираться со своими проблемами.

Вот оно, наконец-то. В голосе Леона звучала такая явная, такая жгучая обида, словно все это было вчера.

– Ну, в чем-то я был прав. – Сердце колотилось – то ли от признания Леона, то ли от травки, и о чем я только думал, когда курил, для такого разговора нужна ясная голова. – Разве нет?

– Нет. Это хорошо лишь на словах… Ты поговорил с Домиником, и стало еще хуже. А я ведь тебя предупреждал. Потому что после этого он издевался надо мной уже не походя, как раньше, – ну там дать по башке дверью шкафчика, как всем, кто слабее его, – нет, он стал за мной охотиться. Ведь теперь он знал, что со мной можно делать что угодно и ничего ему за это не будет, разве что ты снова с ним поговоришь: если тебе не трудно, будь повежливее с моим братом, спасибо-пожалуйста.

Леон часто дышал, ноздри его раздувались.

– Господи, – сказал я, – прости меня, пожалуйста. Но ведь это было лет пятнадцать назад, может, пора уже и забыть?

Леон, разумеется, уцепился за мои слова. Откинулся на стену и протянул:

– Ну ты и мудак. Доминик надо мной измывался. Годами. Все это время мне хотелось покончить с собой. Тебе один-единственный раз дали по башке, и ты уже ноешь: ах, как мне плохо. А представь, когда тебя избивают изо дня в день. Я не знаю, – тут я хотел что-то сказать, но Леон повысил голос, – и никогда не узнаю, каким бы я вырос, если бы ты тогда меня защитил. Так что нечего, – он в ярости откинул челку, – нечего тут свистеть, будто ты никогда бы не обидел никого из близких.

Мелисса все сильнее дергала прядь волос, туго накручивала ее на палец. Я понимал, что происходящее причиняет ей боль, и уже жалел, что завел при ней этот разговор, но ничего не попишешь; она поймет, когда я принесу ей блестящие ответы…

– Но… господи. Я не знал, что все настолько плохо. Я не умею читать мысли. Почему ты ничего мне не сказал? Если бы я знал, что он так над тобой издевается, я бы…

– Ты бы взбесился, – перебила Сюзанна. – И принял меры.

– Именно. Но я не знал.

Я обернулся к ней, но на лице ее застыло странное выражение, я не мог его прочитать, мешали тени и темнота, сплетенная с лившимся из стеклянных дверей желтым светом.

– Точно? – спросила она.

– Что? Конечно.

– Потому что я думала… то есть Фэй мне сказала…

Она осеклась.

– Фэй? – удивился я. – И что тебе сказала Фэй?

– Да ничего особенного. Что ты тем летом вроде как злился на Доминика.

– Да не… – И когда это Сюзанна успела пообщаться с Фэй, да и с какой стати? – Не злился я на него. – Она не ответила, и я спросил: – Ты сказала об этом Рафферти? Нафига, Сью?

– Не говорила я ему ничего. Он и так уже знал.

– Тогда, – помолчав, сказал я, – думаю, нам всем ясно, кто это сделал.

Леон вскинул голову:

– Что? Ты хочешь сказать, что это был я? Да я бы никогда…

– Ты, кто же еще. Я об этом и говорю. – На самом деле я уже сам не понимал, о чем говорю, я словно очутился в ночном кошмаре, когда плывешь под водой сквозь водоросли и не видишь куда и выбраться тоже не можешь, обычное дело под кайфом. – А вот я, раз уж ты наконец рассказал мне, что Доминик над тобой издевался, я бы никогда не сообщил об этом Рафферти. В отличие от тебя, не стал бы подставлять брата. Но ты, ты винишь меня во всем, что было в твоей жизни, и ты сам только что дал нам понять, Леон, ты сам только что признался, что не задумываясь готов ради своего удобства пожертвовать самым близким и любимым человеком…

– Это совсем другое! Так и знал, что ты не поймешь, потому и не рассказывал тебе ничего, я так и знал, что ты все перевернешь…

– Мне что-то нехорошо, – перебила Мелисса.

Она и правда сильно побледнела, мягкие волосы растрепались, закрыли ее лицо, плечи бессильно поникли.

– Что с тобой? – Я потянулся к ней. – Тебя тошнит?

– Нет. Голова кружится.

– Черт, я, наверное, сделал слишком крепкий косяк, – сказал Леон. – Ты такая крохотная…

– Пойдем, – я обхватил ее за талию, Мелисса вцепилась в мое запястье, – уложу тебя спать.

Мелисса прижалась ко мне, склонила голову мне на грудь, но едва мы вышли из кухни в коридор, она отстранилась так резко, что я пошатнулся.

– Ой. – Я схватился за перила, чтобы не упасть. – Что с тобой?

– Я не хочу продолжать, – ответила Мелисса.

– Почему? Думаешь, без тебя они расскажут мне больше?

– Нет. Хватит. – Она повернулась ко мне, обхватила себя руками, словно от меня исходила опасность. – Поехали домой.

– Что? – Я на миг онемел от удивления. – Мы же дома.

– Нет. К тебе или ко мне.

На ее решительном лице лежали смутные косые лучи света из оконца над дверью, на плиточном полу пестрели геометрические цветы, в глазах рябило от узоров.

– Сейчас? Сегодня?

– Да, сейчас. Или сейчас мы вместе ляжем спать, а утром сразу уедем. Леон останется с Хьюго – ты же знаешь, я не хочу его бросать, но мы будем его навещать…

Я не отдавал себя отчета, как сильно напился, пока не поднялся. Я ничего не понимал.

– Погоди. Так тебе не плохо?

– Я хочу домой.

– Но почему? Ты злишься из-за этой… этой истории с галереей? Потому что…

– Нет. Это было нехорошо, ты сам это знаешь, но сейчас дело в другом… Это ужасно, Тоби. Вы трое. Посмотри, что вы творите друг с другом.

– Постой. Значит, это потому что я не заставил Доминика отстать от Леона? Ты из-за этого так расстроилась? Нет, конечно, я должен был вмешаться, но я же был обычным глупым подростком и не отдавал себе отчета… я извинюсь сейчас…

Мелисса в отчаянии покачала головой:

– Нет. Если захочешь, извинишься как-нибудь в другой раз, но сейчас… я же вижу, что ты делаешь. Я не дура. Но и они тоже что-то делают, Тоби, – резкий кивок в сторону террасы, – они пытаются что-то с тобой сделать, я не понимаю, что именно, но ничего хорошего. Поедем домой.

– Еще чего! – справедливо, на мой взгляд, возмутился я, ведь она настояла, чтобы мы перебрались к Хьюго, а я поехал, чтобы сделать ей приятное. – Все в порядке. Я знаю, что делаю.

– И что? Чего ты добиваешься?

– Ты слышала, что они говорили. – Я по-прежнему одной рукой держался за перила, а другой махнул в сторону террасы, небрежно, как пьяный, который вот-вот упадет, я понимал, что выгляжу именно так, но мне было плевать. – Они что-то знают. И я хочу выяснить что.

– Зачем? Какая разница, что они знают? Разве от того, что они тебе скажут, кому-нибудь станет легче?

Я не сумел бы ей ответить, даже будь я трезв, непонятное чувство охватило меня, сдавило горло.

– Я пытаюсь все исправить, – сказал я, жалкие слова для такого важного дела. – Я пытаюсь все исправить.

Мелисса раздраженно дернула головой:

– Ничего ты не исправишь, Тоби, только сделаешь хуже.

Меня это задело.

– Думаешь, у меня не получится? По-твоему, я совсем беспомощный, не справлюсь и они догадаются обо всем…

– Нет. Ты молодец, прикинулся пьяным идиотом, они тебе поверили…

– Тогда почему? Боишься, что я не выдержу? Думаешь, я выясню что-то такое, что меня огорчит, и я, не знаю, психану, буду бегать кругами и кудахтать, как курица…

– Не знаю! Я не могу это сформулировать, Тоби, я стараюсь, но… знаю лишь, что ничего хорошего из этого не выйдет. Дурная затея. И… – она тоже была пьяна, качалась, бледные маленькие руки кружились и опадали в полумраке, точно бенгальские огни, – и… и… когда происходит что-то плохое, единственное, что можно сделать, – я сейчас не только о тебе, а вообще – это отойти в сторону. А не говорить, мол, ничего страшного, сейчас я этим займусь и все исправлю. Так не бывает. – На лице ее блестели слезы, но когда я шагнул к ней, она вскинула руки: не трогай меня, отойди. – Не надо, я пытаюсь… если ты намерен впутаться в то, что происходит, если ты сам хочешь в это погрузиться, тебе будет плохо. И я не буду сидеть и смотреть, как ты себя губишь. Вспомни, чего тебе стоило поправиться, чего нам обоим это стоило… нет. Я так не могу. – Она уже плакала, не скрываясь, и сердце мое рвалось на части. – Я домой. Пожалуйста, Тоби, поехали со мной. Пожалуйста.

– Тебе нельзя за руль, – с абсурдной твердостью сказал я, точно последнее слово. – Ты пьяна.

– Вызовем такси. Пожалуйста. Поедем домой.

Если б я только мог, поехал бы с ней не раздумывая. Ради Мелиссы я бы сделал что угодно, руку бы себе оторвал, лишь бы она не плакала. Но это был мой единственый шанс выкарабкаться из удушающей темноты обратно к свету и теплу, и я не мог его упустить.

– Иди спать. Я сейчас ничего не соображаю, мне нечего ответить, утром поговорим.

– Тогда идем со мной.

– Я скоро. Только скажу Леону и Сюзанне, что мы уже ложимся. – И добавил мягко, насколько умел: – Иди наверх. Стели и ложись. А я сейчас приду. Хорошо?

На этот раз Мелисса позволила мне приблизиться, погладить ее по голове, поцеловать в мокрую щеку.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Все будет хорошо.

Она обхватила меня за шею, крепко поцеловала в губы, отстранилась, пошла вверх по лестнице, и я заметил, как она понурила голову, зажала рот ладонью. Мелисса снова плакала.

Я едва не бросился за ней. В призрачном сером свете коридора я почему-то вдруг отчетливо вспомнил, как позвонил ей в ту ночь, когда, пьяный, шел домой мимо дразнящих запахов специй и уличных фонарей в кованых завитках. Приходи. Я ведь мог тогда поехать к ней и спастись – сам того не ведая. На один головокружительный, вусмерть укуренный миг мне почудилось, будто две ночи сошлись внахлест, подарив мне второй шанс, и если я сейчас поднимусь по лестнице, то окажусь у Мелиссы в квартире и стерва Меган, поджав губы, примется язвить над моей бесцеремонностью, я же, рассмеявшись, отправлюсь к Мелиссе под одеяло, а завтра будет суббота, долгое ленивое утро, поздний завтрак, блинчики и прогулка вдоль канала.

Мелисса щелкнула выключателем в нашей спальне, лестницу залил яркий свет, я вздрогнул и прищурился. Дверь с мягким щелчком закрылась, и в коридоре снова стало темно. Я постоял еще минуту, опершись о балясину и глядя на плиточные узоры, которые упрямо плясали и пульсировали перед глазами, а затем вернулся к Леону с Сюзанной.

Сюзанна лежала на спине, заложив руки за голову, и смотрела на звезды. Лицо ее освещала луна.

– Как Мелисса? – спросила она.

– Перепила немного, – ответил я, осторожно обошел Сюзанну и сел на ступеньку. – Спать легла.

Леон съежился, прижал к губам кулак, он явно перенервничал.

– Ну вот. Мы ее расстроили. Да? Ругались, скандалили, расстроили ее, надо пойти извиниться…

– Вряд ли она сейчас захочет тебя видеть, чувак. Тем более после такого.

– О неееет, – Леон со стоном спрятал лицо в ладонях, – чеееерт…

– Так иди к ней, – сказала мне Сюзанна. – Вдруг ее вырвет…

– Ей не настолько плохо. Просто нужно поспать.

Я сам удивился, до чего непринужденно у меня это вышло, никакого намека на кризис, ничего такого, что выдало бы парня, от которого только что ушла девушка. Видимо, я просто ни минуты не верил, что Мелисса способна меня бросить. Ведь она была со мной все эти жуткие месяцы, когда я и на человека не был похож, вряд ли она уйдет из-за того, что я решил кое-что разнюхать. Когда я вернусь в спальню, она уже наверняка будет спать, не раздевшись, на покрывале, а у кровати окажется раскрытый чемодан, куда она бросила несколько случайных вещей, чтобы показать, что настроена серьезно, я обниму ее, укрою нас одеялом, а утром, когда пройдет похмелье, мы все обсудим и уладим. А еще мне безумно хотелось принести ей важную новость, доказать, что я не зря в это ввязался, что это не какое-то там дурацкое саморазрушение без цели и смысла.

– И если честно, меня это совершенно устраивает. Потому что нам надо поговорить, Леон, даже лучше, если Мелиссы при этом не будет.

– Что? – Леон вскинул голову, уставился на меня. – О чем поговорить? Я ничего Рафферти не сказал, Тоби, клянусь…

– Да не об этом. Хрен с ним. – Я поднял стакан – свой ли, чужой, неважно – и сделал большой глоток. – Я хочу с тобой поговорить про ограбление.

Сюзанна перевернулась на бок, приподнялась на локте, посмотрела на меня.

– Но почему? – спросила она.

– Ну как, – ответил я. – У тех двоих, у тех двух уродов, которые ко мне вломились, был план. Они ждали, они высдели… выдслели… – Нет, сейчас мне это нипочем не выговорить. – В общем, дождались, пока я вернусь домой, ворвались, ограбили, тогда я на это толком внимания не обратил, учитывая все остальное, а вот сейчас задумался, так? А еще они меня избили. Нет, – Леон пошевелился было, – заткнись, ты не представляешь, во что это вылилось, даже не старайся, все равно не угадаешь. Молчи.

Леон весь сжался, грыз ноготь большого пальца и часто дышал, а на меня даже и не смотрел. Ну точно, подумал я, совесть нечиста, хоть тут я не ошибся.

– Знаешь, что сказал детектив, который занимался этим делом? – Я подался к нему. – Что если бы это ограбление было случайным, если бы ко мне вломились самые обычные гопники, которые польстились на мою тачку, он бы давно уже их нашел. Потому что всех их знает. А тут у него даже предположений не возникло. Потому что, заткнись ты, Леон, – прогремел я, наверняка разбужу Хьюго, Мелиссу, соседей, плевать, – потому что эти знали, к кому шли. А не залезли наугад. Просто один маленький говнюк обиделся на меня и решил отомстить, и ему это удалось. Вот я и пытаюсь тебе объяснить, что на меня никто сроду не таил зла, потому что я никогда не обижаю тех, кто меня любит. В отличие от тебя.

– Хватит, – едва ли не простонал Леон, – я больше не могу.

– Ты же первый начал. Объявил, что мне на тебя было наплевать, можно подумать, это мои проблемы, а тебе совершенно необязательно уметь за себя постоять… – Я не это хотел сказать, я собирался его разговорить, выведать всю подноготную с помощью лести, я вовсе не думал на него наезжать, но меня понесло, и я уже не сумел бы остановиться, даже если бы захотел. – По крайней мере, теперь я хоть знаю, кто хотел мне отомстить…

– Тоби, – сказала Сюзанна резко, – остановись.

– Единственный человек – смотри на меня, говнюк, – единственный человек, который настолько меня ненавидит, что готов подослать ко мне громил, чтобы те отмудохали меня до полусмерти. По-твоему, это карма, что ли? За то, что я не защитил тебя от Доминика?

– Никого я не подсылал! Тоби, о чем ты говоришь, я тебе не мстил…

– А теперь еще рассказываешь Рафферти всякую херню… – Я схватил его за свитер, дернул на себя, чтобы он взглянул мне в глаза, но рука у меня была слабая, как у ребенка, и Леон вывернулся, сжался еще сильнее. – Мало тебе того, что ты мне жизнь испортил, так теперь еще и посадить решил? Да за что, что такого произошло, что ты со мной так…

Я готов был его ударить. Уже занес кулак, представил с восторгом, как сейчас впечатаю в его лицо, но Сюзанна перехватила мою руку и спросила негромко:

– Где ты был?

Я развернулся, чтобы хорошенько на нее рявкнуть, но при виде нее онемел. Волосы растрепались, клипсы едва не падают с мочек, зрачки расширены, взгляд блуждающий.

– Что?

– В ту ночь. Тоби. Куда ты ходил?

В ту ночь. Я подумал, она говорит о провале, дыре в моей памяти между пабом и моей гостиной.

– Не знаю, – ответил я; мне казалось, что моя голова, раскачавшись, вот-вот сорвется с шеи. – Я пытался вспомнить. Но не смог.

Сюзанна покачнулась и сильнее вцепилась в мою руку, чтобы не упасть.

– А что? – Меня снова охватила подозрительность. – Ты знаешь? Откуда ты…

– Я заходила в твою комнату.

– В какую еще комнату? – не понял я.

– Когда пришло сообщение от Доминика. Я перепугалась. Не понимала, что происходит. Мне нужно было с кем-то поговорить. Я пошла к Леону, но он дрых без задних ног, а когда я попыталась его разбудить, послал меня на хрен и укрылся с головой одеялом. Тогда я пошла к тебе. А тебя не было.

– Да быть не может. – Я выпустил Леона; он шмыгал носом где-то в темноте. – О чем ты? Я не это имел в виду.

– Я до рассвета просидела у себя в комнате на кровати, прислушивалась, не вернешься ли ты. Я перепугалась, думала, Доминик что-нибудь с тобой сделал и поэтому написал такое сообщение… в конце концов я уснула. А когда проснулась, ты уже был дома.

– Погоди. – Она так стиснула мою руку, что мне было больно. – Но ты же сказала, что не обратила на ту эсэмэску никакого внимания. Твои собственные слова.

– Я не хотела никому говорить. Еще подумают, что я… И детективам не сказала. Но где ты все-таки был? Неужели не помнишь?

– Да я не об этом, – ответил я. – Я имел в виду ту ночь, когда меня избили. У меня в квартире. А в ту ночь, с Домиником… когда Доминик… я был дома, в кровати.

– Нет.

– Да.

– Нет. Я проверяла.

Я уставился на нее. А она на меня. Где-то в доме, так слабо и далеко, словно это было скорее ощущение, чем звук, хлопнула дверь.

Медленно, капля за каплей, ее слова просачивались сквозь многослойную путаницу в моем мозгу. Леон с Сюзанной узнали мою толстовку, сообщили Рафферти, что я не ладил с Домиником, отдали копам снимок вовсе не потому, что с макиавеллиевским коварством задумали меня подставить. Если бы они и вправду решили отправить меня за решетку, наверняка действовали бы ловчее. Могли соврать копам что угодно – взять хотя бы изобиловавшую скандальными подробностями историю, которую Сюзанна только что сочинила, и мне с моей исковерканной памятью не удалось бы отвертеться. Они навели на меня Рафферти из опасения, что в противном случае он примется за них самих, и вдобавок – эти их мелкие подколки, мол, вечно тебе все сходит с рук – не собирались принимать удар на себя. Потому что думали, будто я и правда это сделал.

А вот это уже было нелепо до безумия. Я бежал по жизни вприпрыжку, ни о чем особо не задумываясь, добродушный, как лабрадор, какой из меня убийца? Нет, конечно, избить Доминика я бы мог, никто не спорит, знай я тогда всю подноготную, мы бы с Шоном вломили ему хорошенько. Но чтобы вот так, удавкой? Такого не просто не могло быть, а не могло быть никогда, ни при каких обстоятельствах, мне бы это в голову не пришло, и уж кому-кому, а Леону с Сюзанной следовало бы догадаться, ведь они знают меня лучше всех, как же они могли хотя бы на секунду поверить…

– Погоди, – сказал я. – То есть ты думаешь, я… что?

– Ничего я не думаю. Честное слово. Я просто хочу знать.

– Ладно. – Я старался говорить тихо. – Хватит уже это… Ходить вокруг. Вы двое хотите мне что-то сказать, вы обвиняете меня в чем-то, так говорите.

– Ничего мы не хотим, – высоким, дрожащим голосом возразил Леон. – Правда, Тоби, мы…

– Ах ты сволочь! Мало ты меня уделал?

Я потянулся было к нему, попытался схватить, он отшатнулся, и тут я услышал шум. С крыши донесся скрежет, что-то скребло по шиферу, что-то большое – когтями? Лапами?

– А это еще что за хрень? – Я опомниться не успел, как выскочил с террасы в сад. Мягкая земля проседала, скользила под ногами, я почти кричал: – Что это за хрень?

– Где? – Леон бросился за мной, наступил на камень, подвернул ногу, взмахнул руками. – Что?

– Слышишь? На крыше.

– Это птица, – нас догнала Сюзанна, обернулась к дому, – или летучая мышь.

– Нет, смотри. Смотри.

На гребне крыши, возле каминной трубы, притаилось нечто бесформенное, вздыбилось перьями, точно крылья росли прямо из головы, оно шевелилось, собиралось, и движения его были такими выверенно-точными, что я готов был поклясться: это человек. Рафферти следит за нами, гремит, подслушивает, везде и всюду…

– Да какая к черту птица, ты посмотри, она же огромная…

– Это ее тень, Тоби, успокойся ты уже…

– А это что такое, у нее на голове? Что за птица…

– Господи, – простонал Леон, повышая голос. – Господи…

Существо поднялось, растянулось на фоне неба, становясь все выше и выше, за гранью возможного. А потом взмыло в воздух и ринулось к нам.

Мы с Леоном издали сдавленный хриплый вопль. Услышав, что оно приближается, я пригнулся, споткнулся и упал на четвереньки в грязь. Поднятый существом ветер взметнул мои волосы, я почуял его дикий, сосновый, земляной дух, увернулся от когтей, нацеленных с идеальной безжалостной точностью прямиком на мой загривок…

И далеко не сразу понял, что оно исчезло. Я замолчал, Леон тяжело дышал. В саду стояла мертвая тишина.

Я заставил себя сесть, что оказалось не так-то просто: меня била крупная дрожь. Ни на гребне крыши, ни на деревьях никого не было, рядом со мной на коленях, согнувшись в три погибели, стояла задыхавшаяся Сюзанна, я в панике вцепился в нее, оглядел, нет ли крови.

– Сью. Посмотри на меня. Что с тобой?

– Всё в порядке.

И тут до меня дошло, что она хохочет.

– Какого черта…

– О господи, – Леон припал к земле, схватился за сердце. – Никак не отдышусь…

– Господи боже, что это было?

– Ушастая сова, вот что, – выдохнула Сюзанна. – Два идиота, блин.

– Нет, не может быть, – просипел я. – Она же огромная…

– Ты их разве никогда не видел? Эти твари большие.

– Она кинулась на нас.

– Наверное, решила, что вы хотите на нее напасть. Вы так шумели…

– Леон. Скажи. Это же не сова была?

Белки его глаз блеснули в лунном свете.

– Сердце колет. Наверное, приступ… ох как больно…

– У тебя паническая атака. – Сюзанна вытерла слезы кулаком и наконец успокоилась. – Дыши медленно и поглубже.

– Не могу!

– Никакая это не сова, – сказал я.

Сюзанна перевела взгляд на меня. На щеках ее боевой раскраской темнели полосы грязи. Она медленно повалилась на спину, разметав волосы по земле, и уставилась в пустое небо. Леон, судя по звукам, плакал.

Комковатая грязь набилась мне в ботинки, облепила ладони, я был весь в поту, дрожал и чувствовал, что укурился как никогда. Окружавший меня уродливый лунный пейзаж совершенно не походил на Дом с плющом, вплетенный в мою жизнь. Меня обдало ужасом: наверное, это и не он, совсем другое место, фальшивка, мрачная параллельная реальность, сотканная из тумана, кривая, но смертельно правдоподобная копия, которую Рафферти создал, а потом заманил нас всех сюда, и теперь нам не выбраться никогда. И я вдруг осознал, что в глубине души давно это понял, но мне не хватало ума признаться в этом даже себе. Я чуть было не заорал, но удержался: Рафферти наверняка нас подслушивает и сразу обо всем догадается, а тогда нам конец.

Над деревьями пронзительно засвистели ночные птицы. В моей комнате наверху погас свет.

– Какого черта, – глухо прохрипел я. – Совсем вы уже, что ли? Какого черта.

Ни Леон, ни Сюзанна ничего не ответили. Леон всхлипывал, уже не скрываясь.

– Уроды. Идите в жопу. Поняли?

– Я домой хочу, – выдавил Леон и вытер слезы ладонями. В неверном свете луны он выглядел как-то дико – волосы дыбом, как у буйнопомешанного, искаженное лицо перепачкано грязью.

– Хорошая мысль. – Сюзанна с трудом села, потом, пошатываясь, поднялась на ноги. – Поехали.

Она протянула Леону руки. Он ухватился за них, и в конце концов ему удалось встать. Обнявшись и покачиваясь, они побрели по изрытой земле к дому, Сюзанна то и дело подворачивала ноги под какими-то немыслимыми углами. На меня они даже не оглянулись.

Я же остался сидеть где был. На освещенной кухне Сюзанна, тяжело навалившись на стол, принялась безжизненно и сосредоточенно, точно в замедленном воспроизведении, тыкать в экран телефона; Леон у раковины плеснул водой в лицо, вытер шею, потом налил кружку и выпил залпом. Сюзанна подняла голову, зашевелила губами, он кивнул, не оборачиваясь. Вокруг меня вилась назойливая мошкара, какие-то твари ползали сзади по шее, по рукам, от земли сквозь одежду сочился холод.

Немного погодя Сюзанна взглянула на экран телефона и что-то сказала: такси. Оба схватили пальто, выронили, подняли, накинули на плечи и вышли в коридор.

Меня понемногу отпускало, но сад по-прежнему казался до жути чужим, вроде он, а вроде и не он. При мысли о том, чтобы подняться и пересечь это пустое пространство, по спине пробежал холодок, кто знает, что таится в укромных уголках, какие ловушки подстерегают, какие перепутавшиеся плети, дикие псы, лучи фонарей. Но меня трясло, задница вся промокла, и даже если та тварь была всего лишь совой, оставаться с ней один на один мне не хотелось. В конце концов я заставил себя подняться, преодолевая головокружение, и припустил в тени к дому, точно перепуганная мышь.

По лестнице я поднимался на ощупь целую вечность. От запаха пыли, мерного тихого храпа из комнаты Хьюго, скрипа половиц сердце замирало, прекращало биться. Я никак не мог решить, будить ли Мелиссу; с одной стороны, ей нужно как следует выспаться, с другой – я просто обязан ей все рассказать, весь этот бред, из-за которого мы с ней поссорились первый раз в жизни, я не мог ждать до утра.

– Любимая, – тихо, как мог, произнес я в темноту нашей спальни. – Ты спишь?

И сразу же догадался. Воздух в комнате был стерильный, прохладный, ни дыхания, ни ее запаха, ни следа ее тепла.

Я нашарил выключатель. Постель заправлена, шкаф открыт, вешалки пусты.

Я тяжело опустился на кровать. В ушах гудело. Отыскал телефон, позвонил Мелиссе – автоответчик. Набрал еще раз, то же самое. И еще – она отключила телефон.

Я и не думала, что это ты, сказала она, глядя мне в глаза, и я поверил ей, потому что хотел поверить. Неудивительно, что она весь вечер неотступно размышляла о чем-то, неудивительно, что так отчаянно старалась вытащить меня отсюда – среди ночи, пьяного, обдолбанного, бросить все, сбежать в чем были. Она пыталась меня защитить. Боялась, что если я продолжу расспросы, то узнаю, что натворил.

Почему-то сильнее всего меня ранило не то, что Мелисса решила, будто бы я способен убить, – в конце концов, мы с ней тогда и знакомы-то не были, у всех подростков каша в голове, они тупят и ни черта не соображают, мало ли что я мог отмочить. Но мне казалось, уж сейчас-то Мелисса знает, кто я такой, знает меня как никто, по-настоящему, даже если я сам себя не узнаю, помогает мне держаться, но получается, я ошибался, и от этой мысли хотелось уронить голову на руки и расплакаться. Я ведь не какой-нибудь там заскорузлый мудак, не психопат, способный начисто позабыть об убийстве, задвинуть его в дальний угол памяти и жить себе дальше как ни в чем не бывало, – ну вот, снова-здорово, с чего я взял, будто знаю, кто я такой, на что способен, на что нет?

Мелисса, Леон, Сюзанна, Рафферти, Керр. И, насколько я понимаю, Хьюго – сказал же он тогда в машине: Хотел бы я знать, как так получилось, что он очутился в этом дупле. Мне кажется, я имею право знать. Теперь-то я понимал: он осторожно, деликатно намекал мне, чтобы я во всем сознался. Кто еще? Может, кто-то из группы одноклассников на фейсбуке? Дек, Шон? Мой отец? Моя мать?

Вихри малиновых цветов, разложенных на сизой столешнице, методичный, ритмичный промельк ножа в солнечных лучах. Сухой удивленный голос Сюзанны: В этом весь ты: все, что тебе не нравится, моментально выкидываешь из головы.

Вот наконец все и встало на свои места. Как же я раньше не догадался, это же очевидно: все они считают меня убийцей, потому что я и убил Доминика.

В доме стояла мертвая тишина – ни скрипа, ни единого шороха, ни храпа Хьюго. И дом, как сад, теперь казался мне чудовищным миражом, в котором зреют необъяснимые, неудержимые перемены, половицы хлюпают под ногами, как мох, кирпичные стены вздымаются, как занавески, будто их надувает снаружи незримая сила.

Где ты был той ночью?

Я пытался себя убедить, что я бы не забыл такое. Удар по башке способен выбить из памяти слово “дуршлаг” или когда я в последний раз видел Фила, но не такое. Но я уже не знал, правда ли это.

Фэй сказала, что ты тем летом вроде как злился на Доминика.

Он умер, когда мы окончили школу и должны были вот-вот разбрестись кто куда, зажить каждый своей жизнью. Леону уже не пришлось бы терпеть выходки Доминика – типа той, со шкафчиком в раздевалке, все это осталось в прошлом. С чего бы Леону понадобилось его убивать?

Готов поспорить на что угодно: вы хотели всего лишь припугнуть Доминика. Вы собирались малость его встряхнуть, ничего серьезного.

Но если бы так все и было, подумал я – по стенам бежала тошнотворная рябь, на краю поля зрения пульсировал мрак, – то вся моя жизнь неминуемо изменилась бы: кошмары, ужасные воспоминания, панические атаки при виде каждого копа или сада Хьюго, и никакая травма головы не в состоянии это переписать…

Нам стало так стыдно, что мы весь вечер просидели наверху, сказала Сюзанна. Готова поклясться, через неделю ты уже обо всем забыл. И поражение мозга тут ни при чем. Такой финт выкинуло мое сознание – на тот момент целое и невредимое, ведь я же был совершенно в своем уме.

И тут мне стало так мерзко – не от выпивки, не от травки, а словно я отравился или инфекцию подцепил, накатила липкая, водянистая слабость, в глазах потемнело, и я рухнул на четвереньки, прижался лбом к полу, стараясь дышать медленно, неглубоко и ожидая, что меня сейчас вырвет или я отключусь. И в глубине души – в том крохотном ее уголке, который оставался ясным, – радовался, что меня не видит Мелисса.

Глаза не открывались. Я не понимал, засыпаю или теряю сознание, и то и другое казалось блаженной милостью. Каким-то чудом я ухитрился доползти до кровати и взобраться на нее, вцепился в одеяло, нутро переворачивалось, наконец вокруг меня сомкнулась чернота, и я исчез.

10

Проснулся я от того, что в лицо светило солнце. С трудом приоткрыл глаза, по краям занавесок пробивался свет, стоял роскошный осенний день. Каждой отдельной части меня было по-своему плохо. Я перевернулся на живот и застонал в подушку.

Постепенно, фрагмент за фрагментом, возвращались события прошлой ночи. Больше всего на свете мне хотелось снова уснуть, желательно на несколько недель или месяцев, а лучше бы навсегда, но от движения меня замутило, и я еле успел добежать до туалета.

Рвотные позывы не прекратились даже после того, как желудок опустел. Чуть погодя я рискнул подняться на ноги, прополоскал рот, плеснул холодной водой в лицо. Руки тряслись, в зеркале я выглядел таким же отечным и сонным, как в больнице.

Мне было очень страшно. Одно дело, когда тебя подозревают в убийстве, но ты знаешь, что невиновен, и вряд ли тебя упрячут в тюрьму за то, чего ты не совершал, это же не дешевый голливудский фильм. И совсем другое, если ты и правда можешь оказаться преступником. Рафферти ловок, умен и опытен, мне его не переиграть, и если я оставил улики – а как иначе, мне ведь было всего восемнадцать, ни ума, ни опыта, – он обязательно их отыщет. Сообразит, что к чему, вытянет из меня все, что нужно, а я и знать не буду, о чем лучше умолчать, я ведь понятия не имею, что тогда случилось и почему я сотворил такое. Не верится, что мне это сошло с рук и за столько лет никто ничего не заподозрил (ой ли?).

Мне отчаянно требовалось подумать, но голова раскалывалась. Я порылся в вещах, нашел обезболивающие, выпил пару таблеток, хотел догнаться ксанаксом, но голова нужна была ясная – насколько это вообще возможно. Потом – не обращая внимания на то, что я по-прежнему в нарядной рубашке и льняных брюках, правда, теперь они были вымазаны в грязи и от них воняло потом и марихуаной, – осторожно двинулся вниз в поисках кофе.

Кухню заливал ослепительный свет, часы на стене показывали, что уже за полдень. Хьюго в халате и тапочках стоял у плиты, поглядывая на бодро плевавшуюся кофеварку.

– А. – Он с улыбкой обернулся ко мне, ему сегодня явно было получше – даже, пожалуй, намного лучше, чем мне. – Восставший из мертвых. Повеселились вчера?

Я сел за стол, закрыл лицо руками. Зря я спустился на кухню – меня тошнило от одного запаха кофе.

Хьюго рассмеялся.

– Правильно я не стал тебя будить. Подумал, что тебе нужно выспаться. А когда услышал, что ты ходишь, поставил вариться кофе.

– Спасибо, – промямлил я.

– У меня для тебя сюрприз. Как придешь в себя, расскажу. Есть будешь? Может, тост? Или яичницу?

– О нет.

Хьюго снова рассмеялся.

– Значит, потом. – Он заглянул в кофеварку, выключил газ и налил мне большую кружку. – Вот, держи, – и прошаркал ко мне, опираясь на трость, я не додумался сам взять кофе. – Мелисса будет кофе? Она еще спит? Или уже уехала на работу?

– Она ушла, – ответил я.

– Вот как. – Дрожащей рукой Хьюго осторожно налил себе кофе. – Во сколько же вы легли?

Может, не говорить ему ничего, подумал я. Хьюго обожает Мелиссу, это разобьет ему сердце. Пару дней наверняка удастся потянуть, придумывая причины, почему она не приезжает – инвентаризацию проводит, мать заболела, – а там, глядишь, соображу, что со всем этим делать… Но сил врать у меня не было.

– Нет, она совсем ушла.

– Что? – Хьюго резко поднял голову. – Почему?

– Долго объяснять.

Он поставил кофеварку, налил в чашку молока, опустился напротив меня, обхватил обеими руками чашку и, не мигая, уставился на меня. Полы халата разошлись, открыв застегнутую не на те пуговицы фланелевую пижаму, серые глаза за стеклами очков казались огромными.

Я заговорил и уже не смог остановиться. Сбивчиво выложил все, что случилось вчера, смутно припоминая то одно, то другое, перескакивая с пятого на десятое, но в целом смысл был ясен. Единственное, о чем я умолчал, – это о последнем шаге, решающем своем открытии. Хьюго, скорее всего, и сам обо всем догадался, он прихлебывал кофе и ничего не говорил, но у меня не хватило духу произнести это вслух.

– Ну и вот, – пробормотал я, по два раза повторяя одно и то же, – они уехали, и тогда я обнаружил… Я думал, Мелисса наверху, а оказалось… я ей звонил вчера, сегодня еще нет, и не понимаю, нужно ли, то есть, разумеется, я хочу все исправить, но не знаю, что будет дальше, может, и к лучшему, что ее здесь нет…

Я наконец заставил себя замолчать. И в бескрайней тишине, глядя в чашку с нетронутым кофе, с опозданием сообразил, что сделал ужасную гадость, вывалив такое на Хьюго. Ему осталось пару месяцев от силы, зачем было портить ему жизнь этим дерьмом? Мне было стыдно на него смотреть, вдруг окажется, что он ошеломлен, убит горем, плачет. Я сидел, не поднимая головы, ковырял ногтем пятно на столе – мягкое посеревшее дерево, волокна огибают темное пятнышко, похожее на мультяшное привидение с широко раскрытым ртом. Сколько раз я сидел на этом месте, ел хлеб с вареньем, готовился к контрольным по географии, пил на вечеринках, а теперь вот такое.

– Хватит. – Хьюго со стуком поставил чашку на стол, и я вздрогнул, голос его прозвучал энергично и уверенно, совсем как в те дни, когда я был ребенком, твердый, как дуб, – голос, от которого мы застывали как вкопанные и мигом прекращали ругаться или шалить. – Это зашло слишком далеко.

Я не мог выдавить ни слова. Я вдруг почувствовал со стыдом, что вот-вот расплачусь.

– Больше не думай об этом. Я разберусь. – Он опустил ладонь на стол, оттолкнулся и встал. – Но сначала нам с тобой нужно поесть. Омлет, будешь-будешь, никуда не денешься, понимаю, не хочется, но после сам же мне спасибо скажешь. Мы спокойно позавтракаем. Потом ты примешь душ, а я со всем разберусь, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля.

Я понимал, что это вряд ли возможно, но мне так хотелось ему верить. Хьюго стоял спиной к лившемуся из окна свету, лицо в тени, скрюченная рука сжимает трость, волосы свисают до плеч, полы халата разлетелись – фигура с карты таро, воплощенное предзнаменование. Не в силах вымолвить ни слова, я вытер слезы ладонью.

Хьюго доковылял до холодильника и принялся доставать продукты: яйца, сливочное масло, молоко.

– С сыром, ветчиной и, может, со шпинатом… Конечно, неплохо было бы зажарить большую яичницу с беконом, колбасой, вареной картошкой и прочим, но у нас ничего этого нет.

– Прости меня, – наконец выдавил я. – Прости, пожалуйста.

Он и ухом не повел.

– Иди-ка порежь ветчину. А то рука совсем не держит.

Я послушно подошел к столу, отыскал нож и принялся за ветчину. Обезболивающие подействовали, голова уже не разламывалась, но была как чужая, казалось, будто внутри плавник, туман, паутина да цветочный пух.

Хьюго разбил в миску четыре яйца, взбил венчиком.

– А теперь сюрприз, – бодро произнес он. – Я все ждал, пока ты придешь в себя. Ты не поверишь.

Я изобразил любопытство, уж такую малость я мог для него сделать.

– Да?

– Я разгадал тайну миссис Возняк. – Он расплылся в улыбке.

– Не может быть, – удивился я.

– Еще как может. В ноябре 1887 года Хаскинс, ну, тот, который вел дневник, написал, что жена совсем замучила его проблемами своей родни. Жалуется он в дневнике беспрерывно, и сперва я на эти строки внимания не обратил, даже хотел перелистнуть целый раздел, но, к счастью, все-таки прочитал. Сестра его жены, что жила в Клэре, – понимаешь, почему я сразу же насторожился? – надумала отправить к Хаскинсам в Типперэри свою шестнадцатилетнюю дочь – погостить несколько месяцев. И вот Хаскинс возмущается – придется ее кормить, – а еще негодует, потому что девица может пагубно повлиять на его детей, которым на тот момент было три, четыре и семь лет, я не очень понял, какого рода пагубное влияние он имел в виду. Разве что… – Хьюго приподнял бровь – смекаешь? – и бросил кусок сливочного масла на сковородку.

Я не сразу выудил из болота в голове догадку:

– Она была беременна?

– Ну, трудно утверждать наверняка, Хаскинс от злости писал как курица лапой и дважды подчеркивал едва ли не каждое слово, но, судя по разглагольствованиям о стыде, бесчестье и позоре, скорее всего, да. Будь добр, передай мне соль и перец.

Я протянул Хьюго солонку и перечницу, дивясь его невозмутимости. Может, он просто забыл наш разговор и вечером снова спросит, когда вернется Мелисса?

– Спасибо. А теперь, – он энергично посолил и поперчил омлет, – угадай, как фамилия племянницы?

– Неужели Макнамара?

– Именно. Элейн Макнамара. – Довольно прищурясь, он с улыбкой убавил газ. – Вроде бы в родословных ее имя еще не встречалось? Или встречалось?

– Насколько я помню, нет.

– Ничего, найдем. Ну а потом, – он вылил яйца на сковородку, они зашипели, заскворчали, – я принялся листать дневник, мне не терпелось отыскать упоминание об О’Хаганах, чтобы подтвердить свою догадку. И в начале 1888 года мистер Хаскинс пишет, что их чудесные соседи, семейство О’Хаган, не прочь “прикрыть позор Элейн”. Сделать это было просто: точность записей о рождении тогда никого не заботила, так что О’Хаганы вполне могли пойти к регистратору и записать младенца на себя, и никто бы не потребовал доказательств, что это действительно их ребенок. Старина Хаскинс не очень этому обрадовался, по его мнению, Элейн слишком легко отделается, не осознает чего-то там, кажется, “глубины своего падения”, сам он куда охотнее отослал бы ее в Дом матери и ребенка. Но, сдается мне, в конце концов жена его переспорила.

Безмятежное журчание его голоса, аппетитный запах жарящихся яиц, яркая холодная синева неба за стеклянными дверями. Я вспомнил первый свой день здесь – как мы сидели вдвоем в кабинете, дождь стучал в окно, Хьюго что-то рассказывал, я же размышлял о том о сем.

– Пока это все, что удалось раскопать, – сказал Хьюго, – потом я услышал, что ты встал. Но в целом неплохо, утро прошло продуктивно.

Он смотрел на меня едва ли не робко.

– Вот это да. – Я заставил себя улыбнуться. – Поздравляю.

– И я тебя. Это наша общая заслуга. Надо отметить, у нас найдется просекко или что-нибудь похожее? Или у тебя и без того голова кругом?

– Нет, давай отметим. Кажется, что-то такое оставалось.

– Ну а теперь, – Хьюго щедро посыпал омлет тертым сыром, сверху бросил пригоршню нарезанной ветчины, – разумеется, нужно придумать, как сообщить обо всем миссис Возняк.

– Она будет на седьмом небе. – Я нашел в винном шкафу бутылку просекко, теплое, но сойдет. – Ты ведь расскажешь ей именно то, что она и хотела услышать. Это же не как если бы в ее родословной вдруг обнаружился убийца.

Хьюго задумчиво посмотрел на меня через плечо:

– Если не ошибаюсь, этот ребенок – будущий дедушка Амелии Возняк, Эдвард О’Хаган, тот самый, что эмигрировал в Америку. Его не стало лишь в 1976-м, она должна его помнить. Правда, после такого она наверняка задумается, хорошо ли его знала. Ведь на самом-то деле он не Эдвард О’Хаган, а Эдвард Макнамара, то есть совершенно другой человек. Не во всем, конечно, но в чем-то точно. К тому же, – Хьюго бросил на сковородку шпинат, – судьба была к нему жестока и несправедлива. А шестнадцатилетняя девушка, которую с позором отослали из дома и у которой силой отобрали ребенка, была прабабкой Амелии. А значит, жестокость и несправедливость имеют самое непосредственное отношение и к ее существованию. Ведь иначе она была бы Амелией Макнамарой – а может, ее не было бы вовсе.

– Наверное, ты прав, – согласился я, хотя, признаться, рассказ Хьюго не вызвал у меня особого сочувствия. Я бы с радостью обменял наши с ним проблемы на экзистенциальный кризис миссис Возняк.

– Кто знает, возможно, она отнесется к этому так же, как ты. Но я на всякий случай постараюсь быть деликатным. – Со второго раза ему удалось сложить омлет пополам. – Ну да это уже не сегодня. Сперва нужно расшифровать до конца дневник, хотелось бы выяснить, что же случилось с Элейн, а если получится, то и отыскать отца ребенка. Спросим у миссис Возняк, не осталось ли потомков по мужской линии, чтобы сравнить Y-хромосому, а пока не хочешь ли взяться за приходские записи, посмотреть, не вышла ли Элейн в конце концов замуж? Если так, то, конечно, вряд ли за отца того ребенка, иначе они бы давным-давно сыграли свадьбу, но, скорее всего, по каким-то причинам это было невозможно. Однако проверить стоит.

– Хорошо. – Видимо, предполагалось, что мы возвратимся к привычной уютной жизни, притворясь, будто вчерашнего вечера не было, хотя я не очень понимал, как именно Хьюго себе это представляет. Не говоря уже о том, как он намерен во всем разобраться, я вдруг заподозрил, что его план – лишь вызванная болезнью бредовая идея, для воплощения которой ему понадобилась бы кукла вуду с изображением Рафферти, Бэт-сигнал и всякое такое. А может, он просто не понял, что происх[23]одит? Решил, будто вся проблема исключительно в том, что я поссорился с кузенами и с девушкой, мы все перенервничали, наделали глупостей, потому достаточно поговорить по душам – и все уладится?

– За нас. Твое здоровье.

– И за Элейн Макнамару. – Хьюго взял у меня стакан и отошел в сторонку, пропуская меня к тяжелой сковороде с омлетом. – Бедное дитя.

К собственному удивлению, я так стремительно расправился с половиной омлета, что Хьюго рассмеялся:

– Если не наелся, яйца еще остались.

– Ты был прав, – ответил я. – Мне и в самом деле это было нужно.

– То-то же. В следующий раз будешь меня слушать. – Он улыбнулся мне поверх стакана, а когда я доел последний кусок, попросил: – Принеси сигареты. Гулять так гулять.

Мы сидели молча, курили одну за другой, подливали себе просекко. Хьюго запрокинул голову и с торжественным мечтательным спокойствием смотрел в потолок из-под полуопущенных век. Еле слышный гусиный крик навевал воспоминания о запахе осени, первом морозце и торфяном дыме. Большая рука Хьюго стряхивала пепел в щербатое блюдце, служившее нам пепельницей, солнце оживляло потертую деревянную столешницу невыразимым божественным сиянием.

Я провел в ванной целую вечность. Прошлая ночь впиталась в мою кожу, и как я ни терся мочалкой, от меня все равно разило перегаром, стоялым душком травки и землей. В конце концов я сдался, встал под душ, включил воду посильнее и погорячее, обжигающая струя лупила меня по голове.

Стоило остаться одному, и снова накатил отходняк после вчерашнего – мешанина из мерзости, телесной и ментальной, всепожирающее, изматывающее отчаяние и обреченность, которая зарождалась словно и не в мозгу, а где-то в желудке и позвоночнике. Мелисса была права: зря я, дурак, сунулся искать ответы, но теперь уже ничего не поделать.

Что-то еще цеплялось за крошечную вероятность того, что я как-то не так понял, и если бы я мог просто прочистить башку, то увидел бы реальную картину. Но как я ни старался, все следы приводили на прежнее место: толстовка моя, ключ, чтобы впустить Доминика, мог быть только у меня, и позвать его мог только я (Привет, чувак, я тебе задолжал, а тут раздобыл пару дорожек, не хочешь приехать?), вдобавок в ту ночь меня не оказалось в комнате. Да и если уж начистоту, кто еще это мог быть? Леон с Сюзанной считали, что это я. Хьюго: ни единого шанса. А больше в доме никого не было. Конечно, Доминик мог украсть ключ и предусмотрительно явиться к нам в сад с удавкой и убийцей, но даже в моем отчаянии такое предположение выглядело абсурдом, – в общем, с чего начал, к тому я и вернулся.

Главное – я ничего не мог опровергнуть. Единственные мои контраргументы: “я ничего не помню” и “я не такой”, но много ли они стоят? В суде (быть может, даже наверняка): дамы и господа присяжные, я понимаю, что на удавке обнаружили ДНК моего клиента, но посмотрите на него, такой милый молодой блондин из такой приличной богатой семьи, такой красавчик, никогда не был замешан ни в чем подобном, разве он похож на убийцу… И если получится как-то замаскировать мои набрякшие веки и сделать так, чтобы язык не заплетался, пожалуй, мне удастся их убедить. Здесь же, в клубах пара, под беспощадную барабанную дробь воды и страдальческий стон труб, все было иначе. Что бы ни было у меня в голове, кем бы я себя ни считал – это не стоило совершенно ничего.

Две руки, чтобы повернуть ключ в ржавом замке, шепот Заходи, чувак, ухмылка Доминика в лунном косом луче. Удавка врезается в плоть, из горла рвется сдавленный вопль, ноги отчаянно сучат по грязи. Немыслимая тяжесть тела, которое нужно протащить по бесконечному травяному простору, оглушительное до жути собственное дыхание, руки соскальзывают, мрак, суматоха, ничего у меня не получится, – я понятия не имел, что из этого действительно помню, а что порождение темных галлюцинаций, превосходящих воображение, неуправляемых и бессознательных, кипевших собственной мощью и жизнеподобием.

Все это казалось мне насилием, чужим, безумным, наведенным мороком. Разве я мог так думать? Я ведь совсем не такой: пью пиво с друзьями, ловко модерирую споры в твиттере, ленивыми дождливыми воскресными утрами в постели с Мелиссой завтракаю круассанами. Я не сразу понял, почему же нахлынувшее чувство показалось мне таким знакомым. Я по-прежнему стоял в душе, вытаращась в пространство, – наверное, добрых полчаса, вода уже остывала – и вдруг вспомнил: безликий доктор что-то бубнит, я первый день в больнице, невропатолог, судороги, эрготерапевт, словно все это имеет ко мне какое-то отношение, и постепенно до меня доходит, что да, имеет, теперь это и есть моя жизнь.

Вода остыла до такой степени, что я начал дрожать. Я уже вытирался, как вдруг услышал осторожный стук во входную дверь, потом пауза, мерное бормотание Хьюго сливается с другим голосом. Тон беззаботный, приятный, ничего срочного, но я узнал этот голос сквозь стены и пол, я узнал бы его с первого слова где угодно, точно влюбленный. Рафферти.

У меня подкосились ноги. Как же быстро. Я понимал, что рано или поздно это произойдет, но думал, через несколько недель, если не месяцев, а в глубине души по-дурацки надеялся: быть может, мне и вовсе удастся отвертеться. Я даже подумал, не сбежать ли, – Хьюго их заговорит, я выпрыгну в окно, перелезу через заднюю стену и… – но, еще не закончив мысль, осознал, что все это чушь, и что дальше – сбежать в леса и поселиться в пещере в горах Уиклоу? Я наскоро оделся, кое-как застегнул пуговицы – по крайней мере, когда они сюда придут, не застанут меня дрожащим в одних трусах. Отрицай, сказал я себе, спускаясь по лестнице, точно в замедленном воспроизведении, голова так сильно кружилась от ужаса, тошноты и нереальности происходящего, что пришлось ухватиться за перила, отрицай, отрицай, все отрицай, найди адвоката, они ничего не докажут…

В прихожей стояли Рафферти, Керр и Хьюго. Одновременно и резко обернулись ко мне. Детективы были одеты по-осеннему, в длинных пальто, на Керре была шляпа а-ля Аль Капоне, Хьюго – я сразу это заметил, но не понял, что это означает, – сменил пижаму и халат на более-менее приличные твидовые брюки, чистую рубашку и джемпер. Было что-то тревожащее в том, как они стоят поодаль друг от друга на плитках пола, точно фигуры на шахматной доске.

– В чем дело? – спросил я.

– Тоби, – непринужденно и весело проговорил Рафферти, словно и не было нашего прошлого разговора, – вам идет эта стрижка. Ваш дядя ненадолго съездит с нами в участок. Не беспокойтесь, мы вернем его вам в целости и сохранности.

– Что? Почему?

– Нужно взять показания, – ответил Керр.

– Но… – начал было я и осекся в замешательстве. Все трое смотрели на меня так, будто я вперся на частную сделку, коммерческие переговоры, встречу с наркодилером – словом, туда, где меня не ждали и я лишний. – Это можно сделать и здесь.

– Не в этот раз, – добродушно сказал Рафферти. – Тут дело особое.

Я не понял, что он имеет в виду, но мне это не понравилось.

– Он болен. У него был…

– Да, я знаю. Мы о нем позаботимся.

– У него начались приступы.

– Спасибо, что сказали. Мы за ним присмотрим. – И Хьюго: – Вам понадобятся какие-нибудь таблетки?

– Я их уже взял, – Хьюго коснулся нагрудного кармана.

– Хьюго, что происходит? – спросил я.

Он откинул прядь со лба. Длинные волосы гладко расчесаны, в сочетании с приличной одеждой они придавали облику Хьюго изможденную элегантность – знаменитый дирижер, переживающий трудные времена.

– Я позвонил детективу Рафферти, – мягко ответил он, – и сообщил, что виновен в смерти Доминика Генли.

Повисла оглушительная тишина.

– Какого черта, – выдохнул я.

– Надо было давно это сделать – пожалуй, даже много лет назад. Но для этого ведь нужен определенный склад характера, а я, как видишь, не такой – по крайней мере, не был таким до сего дня.

– Погоди, – перебил я, – Хьюго, что ты творишь?

Он печально, словно издали, смотрел на меня сквозь очки.

– На этой стадии, – сказал он, – я дальше молчать не могу. Тот приступ меня порядком встряхнул.

Керр переминался с ноги на ногу, ему не терпелось уйти.

– Помните, – сказал Рафферти откуда-то сбоку, – вы не обязаны ничего говорить, но все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано в качестве доказательства. Вы же это знаете, верно?

– Знаю, – ответил Хьюго, снял с вешалки пальто и принялся неловко одеваться, перекладывая трость из руки в руку.

– Вы точно не хотите позвонить адвокату? Предупреждаю, он вам понадобится.

– Точно.

– Я позвоню папе, – слишком громко сказал я. – Он сразу приедет. Не говори ничего, пока не…

– Не позвонишь, – рассеянно перебил Хьюго, тыкаясь в рукав, который никак не мог отыскать. – Ты слышал, что я сказал? Ты не станешь тревожить отца, дядей и кузенов. Дай мне спокойно закончить дело.

– Ему нужен адвокат, – сказал я Рафферти. – Вы не имеете права говорить с ним без адвоката.

– Он сам так решил. – Рафферти поднял ладони.

– Он не может это решать. Он не… его сознание… он путается. Все забывает.

– Тоби, хватит, пожалуйста, – раздраженно бросил Хьюго.

– Я не шучу. Он, он не… – я вспомнил слово, – он недееспособен, не в состоянии принимать подобные решения.

– А мы и не собираемся устанавливать степень его дееспособности. – Керр повел плечом и поморщился, когда оно хрустнуло. – Этим занимается суд.

– Если до этого дойдет, – добавил Рафферти.

– Вот-вот, если. Пока что мы знаем лишь, что мистер Хеннесси хочет нам что-то рассказать, следовательно, мы обязаны взять у него показания.

– Но он же все выдумал. Он никого не убивал. Это… какая-то галлюцинация, это…

Хьюго теребил пуговицы пальто.

– Хьюго, пожалуйста.

– Я ценю твое доверие, Тоби, – с удивлением, смешанным с раздражением, ответил Хьюго, – но я прекрасно понимаю, что делаю.

– Если это и правда галлюцинация, – сказал Рафферти, – то вам не о чем волноваться. Мы во всем разберемся, не переживайте, и привезем его домой.

– Он умирает, – сказал я в отчаянии, мне уже было не до такта. – Доктор хотел положить его в хоспис. Вы не имеете права сажать его за решетку…

Керр разразился лающим смехом.

– За какую еще решетку? Господи. Угомонитесь, не кипятитесь. Мы просто поговорим.

– И ваш дядя волен будет в любое время уехать домой, – подхватил Рафферти. – В худшем случае – я подчеркиваю, в самом худшем – он вернется завтра.

– Завтра?

– Вряд ли начальство станет возражать, если мы выпустим его до суда, – добродушно пояснил Керр. – Он не сбежит.

– Тоби, успокойся, бога ради, – сказал Хьюго. – Все в порядке. Не суетись.

– А вы отдохните, расслабьтесь. – Керр глянул на меня и направился к двери. – Выпейте что-нибудь, отвлекитесь. Незачем попусту волноваться.

Хьюго снял с вешалки шарф, обмотал вокруг шеи.

– Ну что, пошли?

Рафферти открыл дверь, и в прихожую ворвался ветер, холодный, насквозь пропитанный осенью. Хьюго улыбнулся мне.

– Иди сюда, – позвал он, а когда я приблизился, обхватил меня рукой за шею, чуть притянул к себе. – Не переживай. Лучше займись дневником, а когда я вернусь, расскажешь мне, что нашел интересного. И помирись с Мелиссой, хорошо?

– Хьюго… – произнес я, но он уже оттолкнул меня и в сопровождении Рафферти с Керром вышел к солнцу и трепету желтой листвы.

Я тяжело опустился на ступеньку и просидел так долго. Разумеется, я догадался, что задумал Хьюго. Он все рассчитал, спокойно провел невообразимые вычисления и рискнул поставить немногое оставшееся ему время на то, что с нашей медлительной судебной системой и возможностью освобождения до суда его, скорее всего, уже не посадят. И решил провести пару из оставшихся ему дней в кабинетах для допросов, а потом войти в историю как Убийца с вязом – или как его окрестят таблоиды, – лишь бы меня спасти.

Я был против, но понятия не имел, как ему помешать. Прыгнуть в такси, погнаться за ними в полицейский участок и добавить в этот хаос собственное признание? Но при одной лишь этой мысли меня скрутил дикий страх, вдобавок я не представлял, как за такое взяться, – я не знал, в какой участок они поехали, и не понимал, как признаваться в том, чего не помню. В голове шумело, мозг словно отключился.

Я ни на миг не усомнился в том, что Хьюго лжет. Разумеется, никто никого не видит насквозь, как бы ни хотелось верить в обратное, но уж настолько-то я успел его изучить, он в жизни не стал бы никого душить. В Хьюго я был уверен больше, чем в себе, а это уже говорило о многом.

В конце концов на послушном автопилоте я поднялся в кабинет. На столе лежал раскрытый дневник Хаскинса, над которым трудился Хьюго; на пожелтевшие страницы были предупредительно наклеены листочки с пометками. Рядом была расшифровка, отрывочная, изобиловавшая лакунами, какие-то фрагменты Хьюго пропускал, выискивая интересные места. Я уселся за его стол и принялся заполнять пробелы.

Работа эта сама по себе медленная, выматывающая душу, с похмелья же текст и вовсе расплывался и прыгал перед глазами, так что невозможно было сосредоточиться, на каждое предложение у меня уходило по полчаса, все страницы пестрели крохотными кляксами.

Слушал, как Джорджи читает из учебника. Читает он более чем удовлетворительно, однако ж без огонька. Я показал ему, как следует читать, на примере рассказа – ???? – к нашему вящему обоюдному удовольствию… Чудесный день, вернулся с мессы, изрядно проголодавшись и надеясь отобедать как следует, но…

дальше жалобы на кухарку.

В городе вспышка кори, говорят, у…

кого-то, может, у Салливанов?

младшенький при смерти, но…

неразборчиво

…надежда…

День тянулся и тянулся, а Хьюго не возвращался. В какой-то момент – голова кружится, перед глазами черные точки – я позвонил Мелиссе, убедив себя, что она имеет право знать о случившемся, хотя, разумеется, надеялся, что она тут же примчится и поддержит меня в этой новой беде. Но она не ответила. Сообщения я не оставил, не хотел о таком говорить на автоответчик.

Сегодня я рассчитывал съездить в Лимерик, но дорогу развезло, и я никуда не поехал. Супруга меня привела в великое расстройство и…огорчение?..

Было почти шесть, наверняка они уже записали его показания, не бог весть какая эпопея. Я позвонил на мобильный Хьюго, но он не взял трубку. Обшарил все карманы и ящики, отыскал визитку Рафферти и с колотящимся сердцем набрал его номер, сразу же сработал автоответчик.

Я добрался до перипетий с Элейн Макнамарой, тут Хаскинс разразился желчной проповедью.

С одной стороны, мы, как говорит Каролина, наставим ее целомудрию, добродетели и…

…трудолюбию?

Но невелика получается кара за ее грех…

Я перелистал дальше, так он распинался несколько страниц.

За окном сгущались сумерки, от стекла тянуло вечерней прохладой. Хьюго строго-настрого приказал никому не говорить, но я уже с ума сходил от тревоги. Сюзанна, скорее всего, еще обижена, но она единственная, кто может предложить хоть сколько-нибудь разумный вариант действий.

Трубку она взяла не сразу.

– Тоби. – Холодно, настороженно. – Как голова?

– У нас беда, – ответил я.

Когда я закончил рассказ, повисло молчание. В трубке было слышно, как Салли мирно и немного фальшиво поет: Паучок-малютка в трубу забрался на минутку…

– Ясно, – сказала наконец Сюзанна. – Леону звонил?

– Нет. Тебе первой.

– Хорошо. Не говори никому. Вообще ничего не делай.

– Почему?

Плеск воды – значит, Салли в ванной.

– Не знаю, как твоему отцу, а моему и так уже волнений хватает. И совершенно незачем рассказывать ему о том, что, может, к утру само рассосется.

– По-твоему, они не заметят, что Хьюго арестовали?

– Никто его пока не арестовывал, не нагнетай. Сал, возьми мыло…

– Он признался. Разумеется, его…

– Люди постоянно делают ложные признания. Детективы не станут просто верить Хьюго на слово. Сперва они проверят, совпадает ли его рассказ с имеющимися у них уликами, знает ли он то, что мог знать только убийца. Ну и все такое прочее.

Радуга спустилась и смыла дождик весь…

Разговор наш принял странный оборот и зашел совсем не туда, куда я ожидал.

– Тогда почему ты не хочешь, чтобы я рассказал Леону? Раз это полная фигня?

– Если ты не заметил, Леону и без того тяжело. И я не хочу, чтобы он снова распсиховался.

– Почему? Он нежный цветок, который надо защищать от… от… мы уже не дети… – Что, если Рафферти прав и я старался его защитить, когда мы действительно были еще детьми? И вот до чего меня это довело. – Он взрослый человек. Выдержит. Мы же держимся.

– Между прочим, – вздохнула Сюзанна, – он считает, что это ты убил Доминика. – Пауза, ждет, что я отвечу? Но я ничего не ответил, и она продолжила: – Он с самого начала подумал на тебя. И бесится, что тебе в очередной раз все сойдет с рук.

– Да пошел он! – Меня охватило раздражение, и я повысил голос. – Он что, и копам об этом сказал? Они поэтому меня мурыжили?

– Не сказал. И не скажет, не беспокойся, я с ним поговорила, он держит себя в руках. Он вовсе не хочет, чтобы тебя посадили в тюрьму. Ему просто досадно, что тебе вечно удается выкрутиться, потому что это несправедливо.

– Господи боже мой! Ему шесть лет, что ли?

– Согласна, это и правда глупо. Детский сад. Но если Леон услышит о Хьюго, даже не знаю, что он выкинет. И знать не хочу.

– Ладно, – помолчав, согласился я, хотя мне все это совершенно не нравилось. Леон и правда нервничал, но Сюзанна говорила так, словно у него вот-вот сорвет крышу и я первый от этого пострадаю. – И что мне делать, если он примчится и спросит, где Хьюго?

– Не примчится.

– Откуда ты знаешь?

– Вряд ли он после вчерашнего захочет с тобой разговаривать. Он очень расстроился.

– И прекрасно, – ответил я. Мне и самому не хотелось сейчас разговаривать с Леоном, но мысль, что он злится на меня, была неприятна. – Охрененно обнадеживает.

– Хоть ты не начинай. Я же сказала, он контролирует себя. Просто не заводи его, больше от тебя и не требуется.

Что это значит? Можно подумать, я себя не контролирую.

– А я и не начинаю. Черт, я пытаюсь понять, что нам делать с Хьюго.

– Ничего не делать. Сидеть тихо.

– Но он там уже несколько долбаных часов, Сью. Без адвоката.

– И что? Даже если ему поверят, это вовсе не значит, что у них хватит доказательств для обвинения. А если и хватит, так до суда пройдет… сколько? Полгода, год? Это не катастрофа, Тоби. Я понимаю, приятного тут мало, но в конечном счете ничего от этого не изменится.

Я наконец понял, что не давало мне покоя с самого начала разговора: Сюзанна никак не отреагировала на то, что Хьюго, если верить его словам, убил Доминика.

– То есть ты не веришь, что это сделал он, – резюмировал я.

– А ты?

– Нет, конечно.

– Ну вот.

Паучок-малютка снова в трубу забрался на минутку…

– Ты ведь согласна с Леоном? – спросил я. – Ты тоже считаешь, что это я его убил?

После паузы:

– Послушай. – Ее голос звучал твердо, сдержанно и четко, пискляво-сладкая песенка Салли смолкла, Сюзанна явно вышла в другую комнату, чтобы ее слова точно дошли до меня. – Я хочу только одного: чтобы никто из нас не сел в тюрьму. Всё. На остальное мне плевать. Что бы ни задумал Хьюго, так будет лучше для всех. Не мешай ему. – Я ничего не ответил, и она спросила: – Хорошо? Обещаешь?

– Ладно. Обещаю.

– А Мелисса? Не расстроится?

– Переживет.

На заднем плане раздался вопль: “Оно мне попало в глаза!”

– Прости, больше не могу говорить, – сказала Сюзанна. – Уж потерпи как-нибудь один вечер, а завтра посмотрим, вытри глазки, солнышко, не плачь, вот, держи полотенце, – и повесила трубку.

Первые звезды за окном, очки Хьюго на краю круга света от лампы, словно он только что снял их. Я попытался снова приняться за дневник, но глаза и мозг отказывали, я ничего не соображал. Я понимал, что нужно поесть, но не мог себя заставить. Сказал себе, что поужинаю вместе с Хьюго, когда он вернется домой, – наверняка он будет голоден, мы позвоним в кафе и что-нибудь закажем. Я сидел за кухонным столом, курил одну за другой и слушал, как снаружи в темноте кричат совята.

От тоски по Мелиссе хотелось выть. Я представил, как она разбирает чемодан в тесной своей квартирке, достает платья, от которых пахнет Домом с плющом, чаем, жасмином, древесным дымом, а довольная стерва Меган торчит у нее за спиной, отпуская ядовитые замечания: я же тебе говорила, он полный мудак. Я едва не вскочил, так сильно мне вдруг захотелось вызвать такси, поехать к ней и дубасить в дверь, пока Мелисса не откроет, обнять ее крепко, признаться, что она была права и я никогда в жизни больше не буду с ней спорить, завтра же сядем в самолет и улетим подальше от всей этой мерзости, как она и хотела.

Вот только сделать этого я никак не мог. Я лишь сейчас с опозданием осознал, что не имею права ни приехать к ней, ни даже позвонить. Ведь я наверняка кого-то убил. И даже если мне каким-то чудом удастся выкрутиться, даже если план Хьюго сработает, если Рафферти закроет дело и оставит нас в покое, убийцей я от этого быть не перестану.

А Мелиссу – при мысли об этом я едва не разрыдался, – Мелиссу это даже не заботило. Ее заботило лишь одно: чтобы я не узнал того, что меня ранит. И если бы я согласился плюнуть на все и уехать, она бы с радостью уехала вместе со мной, рука в руке.

Но меня-то это заботило. Мелисса – солнечная, раненая, отважная, готовая очертя голову броситься мне на помощь, – такому, как я, не место в ее жизни. Она достойна того парня, которым мы оба меня считали, и даже еще лучше, каким я старался стать, я стремился, я строил планы. И даже после той ночи продолжал верить, что справлюсь. Но теперь все изменилось. Я не видел выхода, я понимал, что лучше уже не будет. От усталости, похмелья и отчаяния у меня даже не оставалось сил заплакать.

Звякнул мой мобильник, я бросился к нему, схватил порывисто и жадно, точно герой сериала. Голосовое сообщение.

– Тоби, привет. Это Рафферти. – В Доме с плющом телефон ловил плохо, но я был готов поклясться, что Рафферти и не пытался дозвониться, а сразу послал голосовое сообщение. – Прошу прощения, что не ответил на звонок. Нам тут еще кое-что нужно выяснить, так что Хьюго заночует у нас. Не переживайте, мы заказали пиццу, он принял таблетки, все в порядке. Я просто решил предупредить, чтобы вы его не ждали. До завтра. – Щелчок.

Я позвонил на мобильный Хьюго, включился автоответчик.

– Хьюго, это я. Хотел узнать, все ли у тебя в порядке. Послушай, если ты передумал, если хочешь, чтобы я за тобой приехал или тебе нужен адвокат, звони или пиши в любое время… (А сможет ли, позволят ли ему? У него ли вообще телефон или его забрали?) Дай знать, и я все улажу. Хорошо? И… береги себя. Пожалуйста. Я утром позвоню. Пока.

Я положил телефон на стол и долго сидел, дожидаясь звонка от Хьюго, но он не перезвонил. Я набрал номер Рафферти – может, он дал бы мне поговорить с Хьюго, но он, разумеется, не взял трубку.

Было уже поздно. Я вдруг понял, что впервые за долгое время буду ночевать один. Я до того устал, что не было сил шевелиться, но ложиться в кровать не хотелось: раздетый, сонный, далеко от всех возможных входов – в дом ворвутся, а я даже не услышу, а когда услышу, будет слишком поздно. Я принес одеяло и улегся на диване в кабинете, оставив включенным торшер. Думал, не засну – я подскакивал от каждого скрипа, от бульканья в батареях, – но глубокой ночью отключился.

Разбудил меня трезвон, но я никак не мог вытащить себя из сна. Старинный черный настенный аппарат с тяжелой вычурной трубкой окутывало золотистое марево, но я не помнил, где именно он висит, кажется, в коридоре? Или в комнате Хьюго? Тело мое не слушалось, никак не хотело подниматься. А телефон продолжал надрываться, и я понял, что ошибся: это, наверное, мой мобильник; глаза отказывались служить, все было в густом сером тумане в крапинку, но каким-то чудом я нашарил телефон и вслепую провел пальцем по экрану.

– Алло?

– Тоби, – произнес густой теплый голос, на минуту показавшийся мне утешением, спасательным тросом в бурю. – Это детектив Майк Рафферти. У вашего дяди был приступ. Его увезли на “скорой” в больницу Святого Киарана.

Я на миг онемел.

– Что? – наконец выдохнул я, с трудом сел, голова кружилась, меня качало. – Что случилось?

– Мы пока не знаем. Кто его самый близкий родственник?

– В смысле? У него же нет…

– Он ведь старший из братьев, верно? Кто следующий по старшинству? Ваш отец?

– Фил. Мой дядя Фил. – Постепенно в глазах прояснилось, но комната выглядела чужой, непредсказуемой, опасной: кресла чуть клонились вбок, ковер бугрился складками, сероватый полумрак мог оказаться и рассветом, и закатом, и непогодой.

– Пришлите мне его номер. Если можно, прямо сейчас.

– Он умер?

– Во всяком случае, пять минут назад был жив. Врачи “скорой” его стабилизировали. Мы едем за ними в больницу. – Только тут до меня дошло, что на заднем плане слышен шум двигателя, Рафферти общается со мной по громкой связи. – Минут через десять будем там, если хотите, подъезжайте. Но сперва пришлите мне номер.

– Хорошо, – ответил я, – сейчас приеду. – Но он уже отключился.

Телефон показал, что на дворе утро, без четверти семь. Каким-то чудом я отправил Рафферти номер Фила, вызвал такси, отыскал пальто и ботинки – отупевший, с бешено бьющимся сердцем, не понимая, происходит это взаправду или я увяз во сне. Такси мотало из стороны в сторону. Густой ванильный запах ароматизатора, зеркало заднего вида увешано четками, медальонами с Девой Марией, пожелтевшими изображениями святых. Тощий сутулый шофер за всю дорогу не произнес ни слова, я хотел наклониться вперед и сказать ему: планы изменились, мне нужно в Донегол, а может, в Керри, рули себе дальше, и пусть мне никогда не придется выйти из машины.

Я вошел в больницу, и меня как волной окатило. Ничего тут не изменилось: неумолчный размытый шум, духота, но сильнее всего запах, густой слой дезинфектанта поверх грязи, выделений сотен тел, болезней и страхов, запертых в тесноте. Виртуозное орудие, созданное специально для того, чтобы лишить вас человеческого подобия, выпотрошить до оболочки, которая согласится на что угодно в обмен на призрачную возможность однажды вырваться отсюда в мир живых. Меня так и подмывало развернуться и убежать.

С грехом пополам я втолковал блиннолицей даме из регистратуры, что мне нужно, но, не успев отойти, тут же позабыл ее объяснения и в конце концов очутился в лабиринте лестниц и бесконечных коридоров с полом из синих пружинящих плит, по которым, не обращая на меня внимания, спешили люди в хирургических костюмах, среди палат с металлическими кроватями, веселенькими голубенькими занавесочками, испитыми серыми лицами, стонами, пищащими аппаратами; калека на костылях тащился куда-то, устремив в пространство жуткий отрешенный взгляд, так хорошо мне знакомый. Я уже запутался, на каком я этаже, боролся с накатившей паникой – я никогда отсюда не выберусь, застряну тут навсегда, – как вдруг, завернув за угол, увидел в дальнем конце коридора худую темную фигуру, спиной ко мне, руки в карманах пальто. Даже в ослепительном белом свете я узнал Рафферти.

В этом месте он показался мне спасителем. Я поковылял к нему со всей прытью, на которую был способен, и он обернулся.

– Тоби. – Гладко выбритый, свежий, бодрый, пахнущий каким-то хвойным одеколоном, казалось, больничная обстановка никак на него не влияет. – А я вас жду.

– Где он?

Рафферти кивком указал на двойные двери. Сбоку виднелось переговорное устройство с изображенным на кнопке звонка колокольчиком, при виде которого в горле у меня забулькал истерических смех: я вспомнил колокола Квазимодо.

– Его как раз осматривают. Сказали, как закончат, можно будет его проведать.

– Что случилось?

– Сам не знаю. Я вчера ушел от него около половины одиннадцатого. Он устал, собирался поспать, но чувствовал себя неплохо, даже пошутил, мол, если уж ему выпала возможность в последний раз куда-то выбраться на выходные, он предпочел бы Прагу. Я распорядился, чтобы к нему заходили каждые полчаса, проверяли, не нужно ли чего, не вызвать ли врача. – Другой на месте Рафферти хоть немного, да оправдывался бы, он отвечал за Хьюго, и чем все кончилось, но он говорил со мной совершенно ледяным тоном, словно посвящал коллегу в события минувшей ночи. – Дежурный сказал, что Хьюго заснул часов в одиннадцать, полдвенадцатого. Ни жалоб, ни болей, ни просьб, ни тошноты. В последний раз к нему заходили в шесть утра, он еще спал, дышал спокойно. Я приехал в двадцать минут седьмого. Он лежал без сознания на полу. Мы тут же вызвали “скорую”. Я рассказал им и про рак, и про приступы.

За двойной дверью ничего не было видно, пустой коридор, белый, синий, хромовый.

– И что они сказали? Доктора?

– Да почти ничего. В приемном отделении его осмотрели, отвезли на КТ, затем сообщили, что положат сюда, в реанимацию. Я не родственник, поэтому со мной они особо не распространялись. Сказали только… – Рафферти подвинулся, чтобы поймать мой взгляд, потому что я то и дело озирался, пытаясь освоиться, все вокруг казалось мне подозрительным. – Тоби. Обычно, когда в больницу привозят кого-то из арестованных, мы ставим возле палаты полицейского. Мало ли, арестованный попытается сбежать, или на кого-нибудь нападет, или просто захочет сказать нам что-то важное. Но врач сказал, что с вашим дядей ничего этого не понадобится, и отправил меня ждать в коридоре.

– Но… – начал было я, Рафферти пытался что-то объяснить, но я его не слышал. – Если у него… очередной приступ, для этого есть таблетки. Ему можно помочь…

За моей спиной скрипнула дверь, я обернулся. Вышел коренастый седой мужчина в зеленом хирургическом костюме, снял латексные перчатки.

– Вы с Хьюго Хеннесси? – уточнил он.

– Да, – ответил я. – Я его племянник. Что случилось? Он… жив?

Врач дождался, когда я к нему подойду. Лет шестидесяти, широкоплечий, при этом какой-то дряблый, однако же двигался самоуверенно, как профессиональный боксер, как будто остальные находятся здесь исключительно с его позволения. Скользнул по мне взглядом – набрякшее веко, приволакиваю ногу, – я лишь зубами скрипнул от такой бесцеремонности.

– Вы же знаете, что у вашего дяди опухоль мозга?

– Знаю. Ее обнаружили пару месяцев назад, кажется, в августе…

– У него было кровоизлияние в мозг. Это частый случай, опухоль ослабляет и разрушает ткани, и возникает кровотечение. Кровь создает давление на мозг. Поэтому он и потерял сознание.

– Он уже… – Сам не знаю, что я хотел спросить, то ли “Он уже пришел в себя”, то ли “Он уже умер”, но доктор продолжал говорить, словно меня тут и не было.

– Мы его стабилизировали. Кровоизлияние влияет на давление – у вашего дяди оно было очень высоким, – мы дали ему препараты для снижения давления. Ну а дальше будем наблюдать, посмотрим, как он будет себя чувствовать. Мы надеемся, что он скоро придет в сознание. Многое зависит от того, насколько поражен мозг.

Я наконец понял, кого мне напоминал этот врач, – тот козлина-невропатолог, когда я лежал в больнице, тоже пропускал мимо ушей все мои вопросы, будто бы я несу какую-то чушь, которая и внимания-то не стоит.

– Он… – “Поправится”, хотел сказать я, но это же глупо, Хьюго уже не поправится, но я не знал, что еще спросить.

– Нам остается лишь ждать и наблюдать, – врач тупыми короткими пальцами выбил код на панели у двери, – а сейчас можете его проведать. Вторая палата слева. – Он придержал дверь передо мной и Рафферти, пропустившим меня вперед, кивнул и направился прочь по коридору.

Густая вонь антисептика и смерти, где-то плачет девушка. В маленькой палате Хьюго было слишком жарко. Он лежал на спине, глаза чуть приоткрыты, и на мгновение меня охватила безумная надежда, но потом я заметил, что он совершенно неподвижен. Сероватая кожа на лице обвисла, черты заострились. Из него торчали трубки и провода, тонкие, гибкие, мерзкие; одна трубка шла из открытого рта, другая из костлявой руки, третья из-под простыни, ворот халата обвивали проводки. С разных сторон попискивают приборы, по экранам бегут яркие зигзаги, мелькают цифры. Жуткое зрелище, но я уцепился за него, как за последнюю надежду: если бы врачи махнули на него рукой, вряд ли стали бы подключать его ко всем этим штукам.

Медсестра – индианка, мягкая, симпатичная, блестящие волосы собраны в аккуратный пучок – записывала что-то в карте.

– Поговорите с ним, – она ободряюще кивнула на Хьюго, – может, он вас услышит.

Я придвинул к кровати коричневый пластиковый стул и сел.

– Хьюго, – позвал я и краем глаза увидел, что Рафферти тоже взял стул и незаметно уселся в углу, готовясь к долгому ожиданию. – Это я, Тоби.

Ничего: веки не дрогнут, губы не шевельнутся. Писк ровный, никаких изменений.

– Ты в больнице. У тебя было кровоизлияние в мозг.

Ничего. Словно его тут и нет.

– Ты обязательно поправишься.

– Я скоро вернусь, – негромко сказала медсестра и повесила карту над кроватью. – Но если вдруг понадоблюсь, нажмите на кнопку, хорошо?

– Хорошо, – ответил я. – Спасибо.

Медсестра ушла, ступая почти беззвучно по резиновому полу, дверь открылась, на миг впустив в палату слабый плач, и тут же закрылась с тихим свистом.

Гадкое местечко, Хьюго здесь точно не понравится. Может, он специально не хочет выходить из комы, чтобы не видеть всего этого, и его можно понять.

– Хьюго, – снова заговорил я, – чем быстрее ты очнешься, тем быстрее мы поедем домой. Понимаешь?

На мгновение губы его напряглись, словно он пытался что-то сказать, плотнее сжали трубку, но лишь на мгновение, и я подумал, что показалось.

Мне о стольком хотелось его спросить, столько рассказать. Возможно, что-то дойдет до него во мрак, где шелестят крылья и колышется липкая паутина. Мне довелось там побывать, пусть недолго, и если кто сумеет отыскать Хьюго в этом зыбком лабиринте и вывести его обратно, так это я.

Но на краю моего поля зрения угловатой тенью маячил Рафферти, а при нем сказать что бы то ни было казалось совершенно невозможным.

– Что он вам говорил? – спросил я, не в силах дольше делать вид, будто его не замечаю. – В участке?

– Я не вправе об этом рассказывать, извините. – Рафферти покачал головой.

Обращенные на меня непроницаемые золотистые глаза. Непонятно, знает ли он, что Хьюго ему наврал и почему, и что он теперь намерен делать – арестует меня, потащит на допрос, мол, расскажешь – и отпустим к дяде? Меня так и подмывало сказать, словно мы – самые обычные люди, оказавшиеся в палате: Послушайте, мы оба знаем, в чем дело. Позвольте мне остаться здесь до конца, каким бы он ни был, и тогда я сделаю всё, что вы захотите. Договорились?

Но я не верил, что у меня получится. И повернулся к Хьюго. Накрыл своей ладонью его лежавшую на одеяле большую руку – мне показалось, так нужно. Рука у него была ледяная, костистая и вместе с тем какая-то резиновая, точно он и не человек, мне захотелось отдернуть ладонь, но я пересилил себя – вдруг Хьюго все чувствует, вдруг и я когда-то вернулся к свету вслед за рукой матери или спиной отца? Я сидел, смотрел на лицо Хьюго, слушал непрерывный писк, вдыхал терпкий древесный запах одеколона Рафферти и пытался не шевелиться, чтобы ничего не случилось.

Понятия не имею, сколько мы пробыли в больнице. Тамошние мои воспоминания беспорядочны и обрывисты – время текло иначе, словно с ним что-то случилось и события уже не сменяли друг друга, а болтались без всякой связи в огромной, гудящей, ослепительной пустоте.

Помню, как отец до боли стискивал мое плечо, воротник его рубашки перекосился. Когда я лежал в больнице, возле него в тени топтался какой-то длиннолапый муругий зверь, и сейчас я едва не спросил, почему он не взял его с собой сюда, но, к счастью, вовремя сообразил, что зверь, скорее всего, мне привиделся. Медсестра делала пометки в карте Хьюго, регулировала ручки настройки, меняла пакеты с лекарствами. Пока тебя не было, я взялся за дневник Хаскинса, сказал я Хьюго. Представляешь, оказывается, есть вещи, которые ему нравятся! Он любит читать сыну. Правда, что именно он читает, я пока не понял, сам разберешься, когда вернешься домой, я прилепил туда листок… Лицо Хьюго было недвижно. Фил плакал беззвучно, снова и снова вытирая слезы кулаками.

Прошу прощения, но одновременно возле больного могут находиться не более двух посетителей, сказала другая медсестра, так что порой я выходил в зону ожидания, где стояли ряды черных пластиковых кресел и в углу гудел торговый автомат, сидела приземистая женщина средних лет, державшая за руку белокурую девочку-подростка, обе смотрели в пустоту. Моя мать наклонилась, поцеловала меня в лоб, а когда я не отстранился, обняла, от нее пахло свежескошенной травой и холодным воздухом; мама глубоко вздохнула и выпустила меня.

Родные забрасывали меня вопросами – что, как, почему, нет-нет-нет, не может этого быть, разумеется, он этого не делал, что за чушь, – и я представил, как вытянутся их лица, если я скажу им правду: Пожалуй, уже пора признать, похоже, это был я, это я во всем виноват, простите… На один ужасный миг мне даже показалось, что я вот-вот так и сделаю – или потеряю сознание, я уже сам не знал. Вместо этого я рухнул в кресло, опустил голову на руки, и правильно поступил, как выяснилось, поскольку от меня тут же все отошли и оставили в покое. Леон околачивался где-то с краю зоны ожидания, грыз ноготь большого пальца, на меня не смотрел.

Хьюго, я все хотел тебя спросить: ты знаешь, что нашли в дупле? Тебе сказали? Наклонился ближе – вроде бы рука дрогнула? – Игрушечных солдатиков. Они были твои? Мой отец рассмеялся – оглушительный треск в пересушенном воздухе: Это мои! Оливер, паршивец такой, если у кого-то из нас появлялась любимая игрушка, непременно пытался ее стащить, поэтому мы все и всегда от него прятали… Я, наверное, забыл, куда их засунул! И тишина, мы ждали, что Хьюго улыбнется, расскажет нам, что спрятал от Оливера и где теперь это искать.

Езжай домой, поспи, сказал мне кто-то, но я подумал, что это слишком сложно, потому просто дремал на пластиковых стульях, просыпался с мутными глазами и затекшей шеей. Сюзанна писала кому-то сообщения, длинные пальцы порхали над телефоном. Приходила медсестра, как две капли воды похожая на брюнетку, которая смотрела на меня тогда, в пабе, только в хирургическом костюме вместо обтягивающего красного платья и без макияжа, но я готов был поклясться, что это она, скользила по мне взглядом, и непонятно было, узнала ли; когда она проходила мимо, я хотел было схватить ее за руку и спросить, но она почему-то всегда оказывалась слишком далеко.

Один из подключенных к Хьюго приборов запищал громко и тревожно. У меня заколотилось сердце, рядом закричал отец, я потянулся к кнопке вызова, но не успел: вошла медсестра, невозмутимая и проворная, как официантка, – между прочим, могла бы и поторопиться – и выключила сигнал. Сейчас прибавим. Она покрутила какую-то ручку настройки, отошла, окинула взглядом непонятные разноцветные линии на экране и ободряюще нам улыбнулась: Ну вот, так-то лучше.

Свет за окном прибывал и убывал неестественными судорожными вспышками: только что было ярко – и сразу темно. Хьюго, ты должен мне объяснить, что сказать миссис Возняк, помнишь? Как сообщить ей новость? Может, я… то есть, что мне…

И неизменно молчаливый Рафферти в углу. Всегда в пальто, словно ему и не жарко, морщины и складки ткани отбрасывают густую тень под какими-то странными углами. Один раз Оливер на него наорал, надувая живот и тыча пальцем, смехотворные обвинения, имейте совесть, оставьте семью в покое, ради бога. Рафферти кивнул, сочувственно, понимающе, дескать, совершенно с вами согласен, но Оливер ушел, а он и не шелохнулся, сидел себе как сидел, откинув голову к стене.

Хьюго. Сожми мою руку, сделай что-нибудь.

Какая-то старуха хриплым дрожащим голосом напевала “Розы Пикардии”. Снова раздался тревожный сигнал, вбежала другая медсестра. Что случилось? – спросил Фил, указав на аппарат подрагивающей от напряжения рукой. Медсестра что-то загадочно поправила и ответила: Никак не получается стабилизировать давление. Доктор придет, все вам объяснит.

Не успела она уйти, как аппарат опять завопил, и внезапно все изменилось, медсестра с открытым ртом бросилась к кровати Хьюго, Рафферти выпрямился, выйдите, бросила медсестра, нажав на кнопку, выйдите все, мы хлынули в коридор, Рафферти одной рукой подталкивал в спину меня, другой Фила – я прихрамывал, нога моя заснула, – и когда он открыл дверь, резкий голос рявкнул позади нас, точно в кино: Разряд!

Зона ожидания, все мои родные одновременно встают, побледнев, что, что, что случилось, Фил монотонным голосом объясняет, Рафферти скрывается в каком-то углу. У меня нет сил на них смотреть. Приземистая женщина с девочкой-подростком ушла, на их месте сидел старикан с покрасневшими впалыми глазами, в видавшем виды костюме, брюки лоснятся на коленях, не глядя на нас, помешивал чай в одноразовом стаканчике.

Долгое время ничего не происходило. Отец, Фил и Оливер стояли плечом к плечу, сплоченные, бледные и какие-то вдруг одинаковые. Мне хотелось подойти к отцу, но я не мог: я ведь знал теперь, что натворил. Жаль, что не было мамы. Леон прислонился к стене, закрыл глаза и яростно грыз ноготь. На пальце уже выступила кровь.

Наконец вышел седой врач, и мы тут же его обступили, точно заискивающие просители, – сохраняя почтительное расстояние и не отваживаясь задать вопрос, пока он не соизволит заговорить.

– Состояние мистера Хеннесси стабильно, – произнес он ровным тоном, выверенным до ноты, чтобы мы по голосу сразу догадались обо всем. – Но, к сожалению, должен вас огорчить. Мы надеялись, что кровоизлияние рассосется, однако он не идет на поправку, напротив, все больше нуждается в помощи.

– Почему? – спокойным, сосредоточенным адвокатским тоном спросил отец. – В чем именно дело?

– Из-за повреждений, вызванных кровоизлиянием, растет давление. Мы даем ему специальные препараты, но нам уже пришлось несколько раз увеличить дозировку, а побочные эффекты включают в себя аритмию. Что и произошло. Мы провели дефибрилляцию, но если такое будет повторяться часто, вряд ли сумеем помочь.

– А почему вы не удалили гематому? – так резко спросила Сюзанна, что я вздрогнул. – Из места кровоизлияния?

Врач на нее даже не взглянул.

– Мы предпринимаем все, что требуется.

– Обычно гематому удаляют сразу же, чтобы снизить давление на мозг. Почему же вы…

– Да-да, доктор Гугл именно так и делает. – Скупая улыбка врача смахивала на предостерегающий звериный оскал. – Но ваш дядя поступил к нам не с самым благоприятным прогнозом. Мы не знаем, сколько времени он пролежал до того момента, когда его обнаружили, может, и все двадцать минут. Нам удалось его раздышать, но пока оценить размеры ущерба не представляется возможным. Не говоря уже о том, что у него и без того была терминальная стадия рака. Даже если гематома рассосется, велика вероятность, что он навсегда останется в вегетативном состоянии.

– Он стар, умирает, его доставили к вам из полицейского участка, а значит, ради него не стоило и стараться? – спросила Сюзанна.

Доктор отвел взгляд, словно она ему надоела.

– Все наши действия отвечают современным клиническим рекомендациям, большего я вам сказать не могу. – Мне почудилось, что я уже слышал эту фразу, даже голос его на мгновение изменился, все куда-то ускользнуло, но потом врач повернулся к Сюзанне боком и произнес собственным голосом, обращаясь к моему отцу, Оливеру и особенно к Филу: – Нам нужно решить, что делать, если возобновится аритмия. Дефибриллировать его еще раз? Проводить сердечно-легочную реанимацию? Или оставить как есть?

– То есть вы полагаете, что аритмия вернется? – спросил отец.

– Трудно сказать наверняка. Но, скорее всего, да.

– И вы думаете, что он уже не очнется. В смысле, если стабилизировать его состояние и ждать, пока рассосется гематома.

– Если и очнется, то нормальное качество жизни практически исключено. Разумеется, нам всем не раз доводилось слышать о людях, которые после десяти лет комы пришли в себя, но это не тот случай.

Тишина. Судя по лицу Леона, его вот-вот стошнит.

– Оставьте как есть, – наконец произнес дядя Фил, и отец еле заметно кивнул.

Сюзанна глубоко вздохнула.

– Мы позаботимся о нем, – почти кротко произнес врач. – А сейчас вы можете его проведать.

Мы входили и выходили, по одному и по двое. Я понимал, что, наверное, нужно попрощаться, сказать что-нибудь напоследок, но все, что пришло в голову, прозвучало бы глупо, а то и опасно – Рафферти, небритый, с мешками под глазами, караулил на стуле в углу, – или и то и другое. Хьюго, в конце концов произнес я ему на ухо. От него шел чужой, затхлый больничный запах. Это Тоби. Спасибо тебе за все. И прости меня. В углах его губ запеклась какая-то дрянь, Сюзанна достала из сумки платок и осторожно вытерла ему рот, рассказывая ему какую-то долгую историю так тихо, что я не слышал.

Все звонили, писали сообщения. Оливер расхаживал по зоне ожидания, прижав к одному уху мобильник, а к другому палец, что-то говорил быстро и резко. То и дело вбегал Том, набрасывался на каждого, кто хотел бы его выслушать (но таковых не было), с рассказами о том, с кем и как он оставил детей. Моя мать, Луиза, Мириам… Мириам заливалась слезами, все искала, кого бы обнять, но мы дружно отводили глаза.

Мы ждали. За окном под дождем растянулась пробка, полосы света на мокром асфальте, спешат пешеходы, ветер треплет зонты.

– Может, они ошиблись, – у меня за плечом вырос Леон, – доктора постоянно ошибаются.

Выглядел он ужасно: осунувшийся, изможденный, с каким-то сальным лицом.

– Ты о чем? – спросил я.

– Вдруг он еще очнется. Не нравится мне этот доктор и то, как он заставил наших отцов…

– Даже если и очнется, все равно у него рак. Через несколько недель это может повториться. И тогда он уже не очнется.

– Я ничего не соображаю, – сказал Леон. – Последнее время живу в таком напряжении, что мозги… – Он откинул волосы со лба. – Послушай. Насчет той ночи.

– Я повел себя как мудак, извини, – перебил я.

– Да ладно. Я тоже вел себя как мудак.

– И тем не менее.

Он огляделся по сторонам, понизил голос.

– А знаешь, мне кажется, она этого и добивается. Твердит мне, мол, расслабься, нечего панику разводить, все равно они не докажут, что это он убил, а потом меняет пластинку: “Ты при Тоби лучше помалкивай, ему нельзя доверять…”

– Сюзанна?

– “Он тебя не защитил, когда Доминик над тобой издевался, а теперь и вовсе не в себе, кто знает, чего от него ждать, ты при нем поосторожнее…” Она тебе тоже так наговаривает? На меня?

– Еще как, – ответил я, даже не рассердившись. Что бы ни задумала Сюзанна, насчет меня она не ошиблась, я действительно скрипел мозгами, как бы половчее свалить все на нее и Леона. Приятно, что хоть кто-то ясно понимает, что происходит.

– “Поверь мне, я знаю, что делаю…” И вот как в итоге обернулось. – Леон чертил зигзаги на запотевшем стекле. – По крайней мере, теперь все кончится. Или нет?

– Что?

– Ну Хьюго же во всем сознался. Значит, конец. Они от нас отстанут.

– Может, и нет, – сказал я.

Кто знает, удалось ли Хьюго обмануть Рафферти, а если нет, что тот будет делать и что буду делать я сам. Я понимал, что нужно придумать какой-нибудь план, да побыстрее, но – в этом месте, напрягая последние клетки мозга, чтобы услышать, не запищит ли тревожно аппаратура, – с тем же успехом я мог расправить крылья и улететь.

Леон скрестил пальцы на обеих руках:

– Дай-то бог. Я его больше не вынесу. – Он дернул головой в сторону палаты Хьюго. – И как у него только хватает наглости здесь торчать. Мы прощаемся с Хьюго, а он сидит и слушает каждое наше… – Голос его осекся. – Курить хочу. Пойдем покурим?

Я отказался. В больнице мое тело словно поставили на паузу – с той минуты, как я приехал сюда, мне не хотелось ни есть, ни пить, ни тем более курить.

– Надо было вейп купить, – продолжал Леон, – или пластыри, или… В общем, если вдруг что, сразу же звони. – И шмыгнул за дверь, на ходу нашаривая сигареты.

Я смотрел в окно. Велосипедист схлестнулся с типом в костюме за рулем “рендж ровера”, костюм вылез из машины, оба размахивали руками, орали друг на друга, в них чуть не врезался другой велосипедист.

Во мне набухал постыдный вопль: господи, скорее бы все это кончилось! Отец стоял, прислонясь к стене, бледный, напряженный, смотрел в пустоту, одеревеневшей рукой держал за руку мать, неизвестно, на сколько еще его хватит. И на сколько хватит всех нас. Все мои схемы закоротило от подавленного напряжения – бить? бежать? – меня словно свела судорога. Нога дрожала, я хотел перенести вес на другую, но мысль будто не доходила до мышц, ничего не менялось.

Дождь на стекле. Шлепая тапками, приходят и уходят медсестры в халатах разных расцветок – и непонятно, что это означает. Жара так иссушила глаза, что трудно моргать.

– Мелисса приедет? – В руках у матери хитроумная картонная коробка со стаканчиками кофе.

– Она вернулась к себе, – онемевшими губами ответил я. – Долго объяснять.

Я подумал с ужасом, что мать набросится на меня с расспросами: Почему? Вы что, поссорились? Вы такая чудная пара, что бы ни случилось, наверняка помиритесь, последнее время вам обоим пришлось тяжело – или, того хуже, попытается обнять. Но вместо этого она, помолчав, спросила:

– Кофе будешь? Это не дрянь из автомата, я сходила за ним в кафе.

– Спасибо, – ответил я. – Может, потом.

Мы молча стояли рядом. Сюзанна еле слышно напевала в телефон колыбельную.

Когда раздался тревожный сигнал, в палате как раз были мы с отцом. Я не сумел подобрать слов, но отец, облокотившись на колени и сцепив пальцы, очень спокойно что-то рассказывал Хьюго – тихий размеренный монолог. Я толком его не помню – мозг отделился от происходящего, казалось, будто душа моя качается где-то под потолком, а тело, какое-то чужое, тянет ее вниз, точно странной формы куль с мокрым песком, – но что-то все-таки отложилось в голове: …первым делом всегда съедаем десерт, яблочный крамбл, потому что Фил терпеть не может рождественский пудинг, мы садились под елку и… услышал музыку, спустился и увидел, как они танцуют щека к щеке, я тихонько развернулся и… А помнишь ту лодку? И старика, который каждое лето разрешал нам ее брать, мы уплывали на середину озера и рыбачили? Правда, ни разу ничего не поймали, потому что Оливер тарахтел без умолку, но я до сих пор помню тот свет, дымку над дальним краем озера и как вода плещется о борт лодки… Когда завыла тревога, когда отец дернулся, точно его ударили током, и Рафферти с громким скрипом отодвинул стул, я не сразу вернулся в тело и осознал происходящее.

Рафферти вылетел из палаты, чтобы привести остальных, но не успел. Мы ждали так долго, а все случилось так быстро.

– Хьюго! – крикнул отец, схватил его за плечо. – Хьюго!

Сигнал тревоги бьет по ушам, под дых.

– Хьюго, ты меня слышишь? – спрашиваю я, но землистое лицо не меняется, он не шевелится, на экране неудержимо пляшут линии, рассказывая нам о тайной работе, которая совершается в темном его нутре.

Пришла медсестра, выключила аппаратуру, отошла в сторонку и встала, молитвенно сложив ладони, во внезапно опустившейся звенящей тишине.

И я клянусь, он улыбнулся мне прежней своей чудесной улыбкой, полной любви, и подмигнул прищуренным глазом – пусть даже мне это лишь показалось. А потом затейливые остроконечные вершины на экране превратились в четкие прямые полосы, отец издал душераздирающий стон, но даже без этого я догадался бы, потому что воздух раскололся, взметнулся вихрем, преобразовался, и в палате стало на одного человека меньше.

11

Дом промерз так, словно пустовал не пару дней, а несколько месяцев, внутри была ледяная сырость, пробирающая до костей. Я принял обжигающий душ, забросил в стирку одежду, в которой был, выставил отопление на максимальную температуру, но в носу по-прежнему стояла неистребимая вонь больницы. Пропахло все: вода из кухонного крана, шампунь, внутренности платяного шкафа. В ушах до сих пор звучал монотонный писк больничных мониторов.

Больше всего на свете хотелось спать, но сперва нужно было сообщить о случившемся Мелиссе. Привет, я понимаю, ты сейчас не хочешь со мной общаться, но у меня плохие новости. У Хьюго был приступ, его забрали в больницу… Тут до меня дошло, что следовало написать ей оттуда, попросить приехать, может, ее голос достиг бы сознания Хьюго. Раньше я как-то не сообразил. …Но врачи ничего не сумели сделать. Поздно ночью его не стало… – ночью? или уже под утро? – Спасибо тебе от всей нашей семьи за то, что ты была к нему так добра. Для него это было очень важно. Он тебя обожал. Я писал ей как чужой, но сейчас не мог найти верный тон, она тоже казалась мне существом из другого мира, который я давно потерял. Надеюсь увидеть тебя на похоронах, но если тебе не захочется идти, то и не стоит. С любовью, Тоби.

Я проспал четырнадцать часов, проснулся, поел и снова лег. Так я провел следующие несколько дней – почти беспрерывно спал. Но так и не отдохнул. Мне снова и снова снилось, будто бы я убил не Доминика, а Хьюго, он лежит на полу в гостиной, а я стою над ним, руки по кисти в крови, и отчаянно пытаюсь сообразить, зачем я это сделал; череп Хьюго раскалывается под молотом в моей руке, и я кричу: Нет, нет, нет! Порой во сне я был взрослый, иногда подросток, а один раз даже совсем мальчишка; чаще всего дело происходило у меня в квартире, а убил я его потому, что принял за грабителя. Я просыпался в слезах и бродил по дому – темные коридоры, бледные пятна окон, непонятно, то ли сумерки, то ли рассвет, – сон выветривался из памяти, и я снова ложился.

Наяву и во сне я снова и снова возвращался к одному и тому же, раскачивал, точно гнилой зуб: смерть Хьюго на моей совести – в смысле, не то, что он умер, а то, как. Не позвони он детективам, и кровоизлияние застигло бы его дома, в постели. Он умер бы здесь, среди знакомых запахов, под собственным одеялом, на рассвете, когда за окном просыпаются и поют птицы. Но скончался он в больничном гадюшнике, где с ним обращались как с куском мяса, среди вони дезинфектанта, мочи и чужих смертей – потому что выгораживал меня.

В какой-то момент приехала моя мать – выбрать одежду для Хьюго, отдать мне мой черный костюм, который она захватила из моей квартиры. Я смутно догадывался, что родные сейчас заняты делом: Фил все организует, Сюзанна выбирает музыку, она уверена, что Хьюго любил Скарлатти, как думаешь? – и не хочу ли я прочесть что-то на похоронах, за них как раз отвечает мой отец, и он решил, что я…

– Нет, – перебил я. – Спасибо.

Мы были в комнате Хьюго, я не заходил сюда с тех самых пор, как вернулся из больницы. Милая комнатка с разномастной старой деревянной мебелью, у кровати шаткая стопка книг, на стене – выцветшая фотография: мои прадедушка с прабабушкой стоят перед домом. Здесь пахло Хьюго, слабый уютный запах мокрой шерсти, пыльных старых книг, чая с дымком. На каминной полке ваза с желтыми фрезиями, которые принесла Мелисса, этот день был давным-давно, и даже не верилось, что цветы еще живы.

– Ладно, как хочешь. – Мама перебирала рубашки в гардеробе – очень тактично, и все равно это вторжение ужасно меня раздражало. – Тогда понесешь гроб вместе с папой, дядями, Леоном и Томом. Не возражаешь?

С такой-то ногой.

– Нет, что ты, – ответил я. – Конечно, понесу.

– Репортеров не будет – надеемся, что не должно быть. В газетах о нем еще не писали.

Я не сразу сообразил, о чем говорит мама, – когда она пришла, я еще спал.

– Ясно. Вот и хорошо.

– По крайней мере, пока. – Она сняла с вешалки белую рубашку и осмотрела, повернув к свету. – Уж не знаю, в чем тут дело, то ли полицейские настолько тактичны, что решили дать нам спокойно его похоронить…

– Думаю, такт тут ни при чем, – перебил я. – Раз молчат, значит, им так удобно.

– Может, ты и прав. Наверное, просто не хотят дежурить на кладбище, отгонять фотографов и зевак. Но я только рада.

При слове кладбище в моем затуманенном мозгу что-то шевельнулось.

– Он хотел, чтобы его кремировали, – сказал я.

Мама резко обернулась ко мне с рубашкой в руке:

– Ты уверен?

– Абсолютно. Он сам мне сказал еще… – я не помнил, когда именно, – еще несколько недель назад. И просил, чтобы прах развеяли в саду.

– Черт. Фил, скорее всего, не знает. Он что-то говорил про участок, на котором похоронены твои бабка и дед… надо ему позвонить. – Мама повернулась к гардеробу и продолжила поиски, но уже проворнее. – Какой галстук, этот или этот?

– Никакого, – ответил я. – И рубашку тоже возьми другую. Вон ту, в полоску, – линялая фланелевая рубаха, в которой Хьюго ходил дома, – а к ней темно-зеленый джемпер и коричневые вельветовые брюки. – Костюмы Хьюго ненавидел, на свадьбе Сюзанны, кривясь, запускал палец под тесный воротничок, потому уж это-то я могу для него сделать.

– Оливер не обрадуется. Он просил взять синий костюм… – Прищурясь, мама оглядела рубашку и галстук, которые держала в руках. – Знаешь что, ты прав. Ну его к черту. Выбери что считаешь нужным, а я позвоню Филу насчет кремации.

Она вышла в коридор. Судя по ее успокаивающему воркованью, Фил чуть не лопнул от злости.

– Да-да, я все понимаю, но мы им позвоним… потому что он только сейчас об этом вспомнил. Наверное, думал, ты знаешь… Да, он совершенно уверен… Нет, Фил. Ничего подобного. Почему ни с того ни с сего? Он вовсе не…

Голос ее затих внизу. На полу лежал косой луч блеклого осеннего солнца. Я подошел к шкафу, принялся доставать одежду и, снимая с нее катышки и пушинки, аккуратно раскладывать на кровати.

День похорон выдался серый, холодный, ветер гонял по улицам пелену дождя. Черный костюм сидел на мне мешком, в зеркале я выглядел нелепо, будто очутился в чужой одежде и в чужом очень тяжелом дне. С места на место – из похоронного бюро в церковь, оттуда в крематорий – нас должны были возить на заказаных кем-то длинных черных мафиозного вида машинах; эта часть Западного Дублина была мне незнакома, я сразу же запутался и не понимал, где нахожусь.

– А где Мелисса? – спросил Леон в машине по пути в похоронное бюро. Купленный в спешке костюм был ему велик, рукава слишком длинные, точно школьная форма на вырост, вдобавок от него явственно пахло травкой, но наши родители этого не заметили – или решили не замечать.

– Нет ее, – ответил я.

– Почему?

– А зонты-то я не захватила. – Мама, перегнувшись через меня, выглянула в окно. – Так и знала, что-нибудь да забуду.

– Обойдемся, – сказал Оливер. Выглядел он ужасно, лицо осунулось, в морщинах виднелись порезы от бритвы. – Нам же на кладбище не стоять. – Он с упреком взглянул на меня, из-за казуса с кремацией я у него явно был на плохом счету.

– А если дождь разойдется? – всполошилась Мириам. Она надела нечто вроде широкого черного плаща с пелериной, и когда вышла из дома, мне показалось, она сейчас улетит. – Нам же наверняка придется подождать у церкви, обычно это затягивается…

– Не беспокойтесь, – миролюбиво бросил через плечо водитель. – Если понадобится, в багажнике есть зонты. Мы ко всему готовы.

– Вот видите, – торжественно и мрачно проговорила Мириам, – не пропадем.

Возразить на это было нечего. Леон то и дело поглядывал на меня. Я отвернулся, уставился в окно на скользившие мимо тонкие голые деревья и приземистые домишки.

Похоронное бюро оказалось чистым и совершенно безликим – видимо, чтобы не задеть ничьих чувств; все настолько неприметное, что глазу не за что зацепиться, отвернувшись, я тут же начисто забыл, как оно выглядит. В одном конце помещения, залитый мягким светом, стоял гроб.

Удивительно, но Хьюго впервые за многие месяцы походил на себя прежнего – его причесали, подстригли, округлили и подрумянили щеки (каким именно образом, думать не хотелось), выглядел он спокойно и сосредоточенно, словно за работой, увлеченный интересным следом. Всплыло давнее воспоминание: склонившись надо мной с таким же сосредоточенным видом, Хьюго иглой вынимает занозу из моего пальца. День холодный, ясный, в темных волосах Хьюго ни единой седой нити. Сейчас будет больно, но сразу пройдет – смотри, какая большая!

Отец и дяди с угрюмыми отрешенными лицами бродили по залу, пожимали руки людям, которых я едва узнавал. Какая-то грудастая толстуха воскликнула: “Ах, Тоби, на тебе лица нет, как же тебе сейчас тяжело!” – и заключила меня в душные объятия. Я в панике поймал поверх ее плеча взгляд Леона, тот одними губами произнес “Маргарет”, но это имя мне ни о чем не говорило.

– Тоби, – произнес отец мне на ухо, – пора идти.

Я не сразу понял, о чем он.

Гроб был неподъемный. До этой минуты происходившее казалось мне миражом, дурным сном, который вот-вот закончится, – без ксанакса я бы точно не выдержал, – но дерево, с такой силой впившееся мне в плечо, было абсолютно реальным. Я подволакивал дрожащую ногу, из-за меня наша медленная процессия тащилась, то и дело спотыкаясь на глазах у собравшихся. Я ничего не мог с собой поделать. Гроб скользнул в катафалк, дождь лил мне за шиворот, я споткнулся и чуть не упал на одно колено.

– Скользко сегодня. – Том подхватил меня под локоть.

Безобразная бетонная церковь, увешанная длинными, якобы рукодельными вымпелами и стилизованными изображениями; из динамиков доносятся монотонные цитаты о жатве. Народу собралось больше, чем я ожидал, в основном пожилые – некоторых я даже узнал, они приходили в гости к Хьюго, – и в церкви стоял неумолчный гул: кашель, шепот, шарканье. За седыми головами я заметил золотистую, и у меня екнуло сердце – Мелисса все-таки пришла.

Под высокие стылые своды летели гимны; мелодии знали только старики, но слабым их голосам не под силу было заполнить собой пространство. Священник говорил, подвывая, с тошнотворными елейными интонациями, которые рано или поздно усваивают все служители церкви. В ногах гроба стояли венки, свечи оплыли от сквозняка. Фил что-то читал с линованного листа бумаги – видимо, панегирик, но хрипло и очень тихо, акустика глушила голос, и я слышал с пятого на десятое: …всегда был душой нашей… спустился… (тут все почему-то рассмеялись) мы знали, что он непременно…

Хьюго в свете камина со смехом поднимает глаза от книги, волосы падают ему на лоб, и он, заложив пальцем страницу, говорит: Ты только послушай! Сидевший рядом со мной отец плакал беззвучно, неподвижно. Мама держала его за руку.

– Он был, – увереннее и громче сказал Фил, вызывающе вскинув голову, – наверное, лучшим человеком из всех, кого я знаю.

После службы – люди ходят туда-сюда, дожидаются очереди пожать руки моему отцу и дядям – я, лихорадочно озираясь, разглядел-таки вспышку золота и, расталкивая людей, бросился к Мелиссе.

Она была одна, толпа оттеснила ее к самой стене.

– Мелисса, – выдохнул я. – Ты пришла.

В скромном темно-синем платье она казалась бледнее и старше, волосы собраны в хвост, перехвачены мягкой заколкой. Под глазами потеки, тушь расплылась от слез. У меня сжалось сердце, все мое существо завопило, до того захотелось обнять ее крепко-крепко, и чтобы мы оба расплакались, всхлипывая в незнакомые взрослые наряды друг друга.

– Тоби, – она протянула ко мне обе руки, – прими мои соболезнования.

– Спасибо, – ответил я. – Я рад, что ты пришла.

– Как ты?

– Нормально. Держусь. – Ее ладони в моих, такие маленькие и холодные, как же мне хотелось согреть их дыханием. – А ты как?

– Ничего. Грустно, конечно.

Из-за Хьюго или из-за нас?

– И мне, – сказал я и добавил (сердце у меня ухнуло): – Мы потом домой. Поедешь с нами?

– Нет. Спасибо, спасибо тебе огромное, но не могу сейчас, мне надо… – Она отшатнулась, словно испугавшись, что я схвачу ее, обниму или сделаю еще что-нибудь, какого черта? – Я всего лишь хотела выразить тебе соболезнования – и твоим родным, конечно же. Хьюго был замечательным человеком, я счастлива, что знала его.

– Да. И я. – Мне все не верилось, что это конец, что мы расстаемся вот так, в толпе у дверей церкви. Я чуть не выпалил – как сделал бы, расставайся мы при обычных обстоятельствах: “Можно я тебе позвоню? Давай поговорим…” И взял себя в руки лишь неимоверным усилием воли.

Мелисса кивнула, прикусила губу.

– Пойду отыщу твоего отца, – сказала она, – пока вы не уехали, боюсь его упустить… – На миг сжала мою ладонь крепко, до боли, скользнула в толпу, принялась проворно и деликатно пробираться к выходу, золотая вспышка ее волос скрылась из виду.

Поднять гроб, оттащить и погрузить в катафалк – похоже, все, кроме меня, инстинктивно знали, куда идти, что делать и по какому сигналу, я же повторял за отцом. Снова в машину.

– Ты не захватил с собой эти свои таблетки? – прошептал мне на ухо Леон, пока наши родители обсуждали, как поступить с цветами.

– Не-а, – ответил я.

– Дома?

– Ага. Вернемся – дам.

– Спасибо. – Казалось, Леон хочет что-то добавить, но он лишь кивнул и отвернулся к окну. На плече его пиджака осталась острая вмятина от края гроба.

И наконец крематорий, декорированный под часовню: блестящие деревянные скамьи, изящные арки, чистый свет, все идеально выверено и окутано состраданием. Негромко звучит Скарлатти. Снова речи. Фил плачет, закрыв глаза и прижав палец к губам.

Хьюго с досадой оглядывается на меня, растянувшегося на полу в кабинете, и говорит, поправив пальцем очки: Тоби, если ты намерен просто играть в телефон, то лучше иди к себе, ты нас отвлекаешь.

Весь день я готовился к главной минуте: в стене откроется широкий проем, гроб медленно поползет в темноту, за ним с тяжелым лязгом закроется дверь, и глухо загудит пламя. Я даже видел это во сне. Но вместо этого огни над гробом постепенно погасли, точно в зрительном зале, и вдоль проема скользнула портьера, скрывая гроб. Все глубоко вздохнули, заоборачивались друг к другу, забормотали, принялись подниматься со скамей, застегивать пальто.

Я же окаменел в ожидании, когда портьера снова откроется, но мать взяла меня под руку и потянула к двери. Подожди, чуть было не выпалил я, постой, мы еще не… Ведь это самый важный момент, ради этого и были костюмы, гимны, рукопожатия, ритуалы, ради этого момента все и затевалось, разве не так? Куда же делся гроб? Но сказать я ничего не успел: мать повела меня по проходу к двери.

Сюзанна ждала на парковке, прислонясь к стене часовни, Зак и Салли носились друг за другом кругами под моросившим дождем. Зак где-то подобрал выпавшую из букета лилию и хлестал ею Салли, она заливалась истерическим смехом.

– Они захотели пойти, – пояснила Сюзанна, – уж не знаю, правильно ли я поступила. Подумала, раз хотят, то и ладно, а если расшалятся, родители Тома увезут их домой. Но на саму кремацию, конечно же, не пустила.

– Там не было ничего страшного, – ответил я, снова и снова проигрывая в голове, как за гробом смиренно сомкнулся занавес, конец, езжайте домой. – Мы не видели, как гроб уезжает в пламя, ничего такого.

На открытом пространстве кладбища ветру было где разгуляться, и он, разогнавшись по парковке, врезался в нас, точно твердый предмет. Где-то в этом сероватом здании Хьюго сейчас сгорает дотла. Удивленная морщинка на его лбу, мимолетная улыбка.

– Да? Я думала, нам это покажут. – Она стянула на шее воротник пальто. – Ладно, все равно им надо побегать. А то Зак уже весь извертелся.

– По-моему, раньше с кремацией было иначе. Мы же вроде бы видели, как бабушкин гроб отправляют в огонь. И дедушкин тоже.

– Бабушку с дедушкой не кремировали, – сказала Сюзанна. – Их похоронили вон там, – и кивнула на ряды надгробий, тянувшиеся насколько хватало глаз. – Неужели ты этого не помнишь?

– Да, точно, – спохватился я.

– Будь проклят этот год, – неожиданно сказала Сюзанна, сунула руки в карманы пальто и направилась к детям.

Поминки устроили в Доме с плющом. Я ожидал их со страхом – толпа гостей, шум, бессмысленная болтовня, – на деле же испытал такое облегчение, очутившись дома, что едва не рухнул прямо в прихожей. Поднялся в свою комнату, принял очередной ксанакс, сел, прислонившись лбом к прохладной стене, и просидел так довольно долго.

Когда же наконец спустился в гостиную, там было не протолкнуться. Я отправился искать Леона (захватил для него пару таблеток), но он рассказывал в уголке старикам какую-то историю. Мать и тетушки раздавали бокалы с вином, которые брались словно из ниоткуда, вместе с блюдами затейливых канапе: миниатюрные бриоши, какие-то невероятные ингредиенты и искусные украшения из зелени. Зак обнаружил на боковом столике оставленные без присмотра сэндвичи, облизывал их и клал обратно на тарелку.

– Тоби! – окликнула мать, и я застыл на пороге, гадая, как быть. – У меня заканчивается белое вино. Будь добр, принеси еще пару бутылок.

В углу кухни уже выстроилась целая батарея пустых бутылок. У стола отец снимал пищевую пленку с очередного широченного блюда аппетитных канапе.

– Надо же, сколько пришло народу, – повторил я слова, которые все говорили друг другу в церкви.

Отец на меня даже не взглянул, но сказал:

– И едва ли не каждый второй спрашивает, курил ли Хьюго, я уже сбился со счета. “А он курил?” “Я думал, он курил”. Разумеется, он не курил, по крайней мере, последние двадцать лет, а если бы даже и курил, какая разница? Этот тип рака никак не связан с курением. Это просто… просто случайность. Хьюго ужасно не повезло, вытянул несчастливый жребий. Но некоторым очень хочется верить, что если с кем-то что-то стряслось, значит, он получил по заслугам. Им в голову не придет, что рак бывает и у некурящих.

На блюде было слишком много канапе, и без пленки они посыпались на стол. Отец попытался их собрать.

– Взять хотя бы Мириам. Сколько лет она знала Хьюго, тридцать? А она ведь родственница, не просто знакомая. И тем не менее последние несколько месяцев талдычит, что в красном мясе и переработанных продуктах токсины, если каждое утро заниматься йогой, доживешь до ста лет, уж не знаю, что она себе думает, но я уже не в силах находиться с ней в одном помещении.

У отца дрожали руки, сэндвичи все падали и падали, и он неуклюже их подбирал.

– Давай я, – предложил я.

Он словно не услышал.

– И еще эти детективы. Ты не знаешь, что у них на уме? Что они намерены рассказать журналистам?

– Понятия не имею. Я их не видел, – ответил я.

– Если история выплывет наружу, те же самые люди, которые сегодня донимали меня расспросами насчет курения, решат, что раком он заболел, потому что убил того парнишку. Мол, это кара Господня, или карма, или негативные мозговые волны, вызванные чувством вины, или… хотя, скорее всего, они и задумываться не станут, просто сделают какой-нибудь тупой самодовольный вывод. И ничто в мире их не переубедит. Хьюго уже без разницы, но меня это бесит… – Сэндвичи снова упали на стол. – И это еще тут…

Я собрал канапе и разложил на блюде. Отец прислонился к раковине и потер лицо ладонями. Верил ли он, что Хьюго и правда это сделал? Я не отваживался спросить.

– Я повторяю себе: могло быть гораздо хуже, – продолжал он. – Ты тоже не забывай об этом. Хьюго, конечно, адски не повезло, но могло быть и хуже. Доктора нас пугали деменцией, болями, судорогами, недержанием, параличом. А ему удалось всего этого избежать. Равно как и тюрьмы, – отец прижал пальцы к глазам, – учитывая последние события.

– Он хотел быть дома, – не сдержался я. – А не в том гадюшнике.

Отец поднял голову, посмотрел на меня. Глаза у него покраснели, опухли, на щеке лиловела губная помада: кто-то из старушек чмокнул его от души.

– Он сам решил позвонить детективам, – ответил отец. – А не они за ним пришли. Да, скорее всего, он надеялся вернуться домой, но наверняка отдавал себе отчет, что этого может и не произойти. И все равно пошел на это. Хочется верить, что у него были на то веские причины и действовал он из добрых побуждений.

Я не понял, утверждение это или искусно замаскированный вопрос, чтобы мне не пришлось на него отвечать, если не захочу.

– Наверное, – неопределенно заметил я.

Сэндвичи наконец-то аккуратно лежали на блюде. Я пошел к холодильнику за вином.

– Не знаю, рассказал бы он мне, если бы успел, – продолжал отец. – Хочется надеяться, что да.

Холодильник был битком, невозможно что-то вынуть, не опрокинув на себя целую кучу всего.

– Мне он ничего не рассказывал, – ответил я.

На кухню вошла Сюзанна, за ее подол уцепилась Салли. На Сюзанне было маленькое черное платье и туфли на каблуках, волосы она зачесала назад, выглядела эффектно и элегантно.

– Тот старикан в мешковатом твидовом пиджаке закурил трубку. Мама и Мириам разволновались, заспорили, кто из них пойдет и скажет ему, чтобы шел курить в сад, а по-моему, фиг бы с ним, пусть курит, у нас и без того сегодня забот хватает. Лишь бы пепел стряхивал в пепельницу… Сал, отпусти, мне надо кое-что… – Сью оперлась коленом о стол и достала с верхней полки шкафчика непарное блюдце. – Сойдет. Кстати, кто он такой?

– Кажется, это Морис Девайн. – Отец, скривившись, потер шею. – Социальный историк. Выручал Хьюго, если клиенты просили копнуть поглубже. Помогал составлять отчеты, или как это у них называется. Надо же, сколько народу пришло. Я и не думал, что Хьюго был так…

– Знатный сегодя кворум, – на кухню заглянул Том. – Сью, нашла пепельницу? А то он стряхивает в камин, и твоя мама того и гляди сорвется.

– Я с ней поговорю. – Сюзанна расправила подол платья и, проходя мимо моего отца, коснулась своей щеки: – У тебя вот тут помада. Мама Тома тебя испачкала.

– Сэндвичи еще остались? – Это через плечо Тома выглянул Оливер.

– Уже несу. – Отец выпрямился, осторожно поднял блюдо и ушел в гостиную.

Казалось, день тянулся неделю. Но наконец-то, наконец-то сэндвичи и воспоминания иссякли, гости стали расходиться, Сюзанна с Томом увезли домой зевавших и капризничавших детей, отец и дяди поплакали, выбирая себе вещи на память о Хьюго, мама с тетушками, несмотря на мои протесты, все прибрали, загрузили посудомойку, вытерли стол в столовой, поспорили из-за того, кто вернет бокалы банкетной фирме, пропылесосили, Господи Иисусе, весь первый этаж, и лишь после этого дом снова был в полном моем распоряжении.

Я не оплакивал Хьюго. Меня снедал жгучий стыд, точно я плюнул ему в лицо после всего, что он для меня сделал, но слезы никак не шли, что лишь доказывает, в каком жутком состоянии я тогда пребывал. Я честно пытался заплакать, даже поставил его любимый альбом Леонарда Коэна, открыл уцелевшую бутылку вина, перебрал в голове все то, чего лишился, сказал себе, что больше никогда его не увижу, – словом, сделал что мог, но не сработало. Отсутствие Хьюго было осязаемым, точно вдруг пропала часть дома, но на эмоциональном уровне его смерти будто и не существовало.

Мама оказалась права: после похорон детективы заговорили. Через два дня на всех новостных сайтах опубликовали аккуратно сформулированный пресс-релиз: Хьюго Хеннесси, в саду у которого обнаружили останки восемнадцатилетнего Доминика Генли, скончался от естественных причин; продолжать работу по другим направлениям расследования детективы не намерены. Сайты щедро разбавили эти скупые строки разглагольствованиями о спортивных достижениях Доминика, шаблонными отзывами одноклассников и всевозможными сведениями, которые им удалось раскопать о Хьюго, – как точными, так и не очень. Так, на одном сайте его по ошибке назвали “гинекологом”, и комментаторы забились в истерике: одни предполагали, что он делал подпольные аборты прямо у себя на кухонном столе и Доминик пригрозил заявить на него в полицию, после того как Хьюго выпотрошил его подружку. Через несколько часов редакторы сайта исправили ошибку, но это не помогло, все уже поверили в прежнюю версию (Подумаешь, не был врачом!!! Все равно он убийца, значит, вполне мог убивать младенцев! Он еще легко отделался, гнить бы этой сволочи за решеткой! – и куча гневных смайликов.) Другие комментарии были не лучше. (“Ох уж эти комментарии, – сказала Сюзанна, – сущая помойка. Не читай ты их”.) В итоге все сошлись на том, что Хьюго убил Доминика за то, что тот отверг его ухаживания, ведь Хьюго никогда не был женат, а это уже само по себе подозрительно!

Я много думал о том, что сказал мой отец. В больнице я убедил себя, что должен придумать план – то ли защищаться, то ли сдаться и заключить сделку со следствием, – но теперь уже не помнил, что тогда решил. И почему они написали, что не намерены продолжать работу по другим направлениям расследования? Уж не для того ли, чтобы усыпить мою бдительность? С другой стороны, а что мне сделает Рафферти? Предположим, ему удалось найти веские доказательства, однако признание Хьюго дает достаточно оснований для сомнений. Ну сдамся я полиции, и что, лучше-то от этого никому не станет, наоборот, моим родным и так пришлось несладко, а что будет с родителями, если меня посадят за убийство? Если разобраться, я подумывал явиться с повинной вовсе не потому, что в благородстве своем хотел принести жертву на алтарь правосудия, нет, скорее, ради Хьюго – нужно быть полным дерьмом, чтобы позволить ему провести последние месяцы жизни в тюрьме, – а теперь его нет, и мне плевать на придурков в интернете, пишущих гадости, которые он уже не увидит. К тому же отец прав: Хьюго сам так решил. Ум у него мешался, но не до такой же степени, он вполне сознавал, что делает. Он поступил обдуманно, чтобы меня спасти. И не воспользоваться этим было бы черной неблагодарностью.

Я подумывал сдаться еще и потому, что терять мне, в сущности, было нечего. Когда вся моя жизнь полетела под откос, оставалось лишь утешаться мыслью, что я хотя бы приличный человек, славный малый, но теперь, когда выяснилось, что я, вполне вероятно, убийца, и на это рассчитывать не приходилось. Удивительно, как быстро я с этим свыкся. И вовсе не потому, что мне это нравилось. Я никогда не ходил в плохих парнях и не стремился к этому, мне просто хотелось жить обычной счастливой жизнью. Но раз уж о счастливой жизни больше речи быть не могло, то я, справившись с потрясением, рассудил: лучше быть плохим парнем, чем жалкой жертвой. И от этой мысли чувствовать себя жертвой было уже не так тяжело, я даже отчасти примирился с тем, что меня избили два гопника. Ведь мне тоже случалось избивать.

Словом, сдаваться копам я передумал. Пошел этот Рафферти в жопу. Не нужен мне никакой план, нужно только помалкивать, если он заявится ко мне.

Загвоздка в том, что делать дальше, прежде я об этом не задумывался. Нельзя же до конца дней своих торчать в Доме с плющом, как бы мне того ни хотелось, ведь если уж на то пошло, мне нечего тут делать. У меня есть своя квартира – за которую, между прочим, я по-прежнему выплачиваю ипотеку, а сбережения рано или поздно закончатся, – была работа, было все то, что я благодаря Хьюго с легкостью игнорировал. Но Хьюго больше нет, а мои проблемы никуда не делись и настойчиво требовали решения.

Все упиралось в единственный вопрос: зачем мне вообще понадобилось убивать Доминика (при условии, конечно, что это действительно я его убил, а порой я об этом забывал). Объяснение, которое услужливо подсунул мне Рафферти, – я хотел припугнуть, но увлекся – меня совершенно не устраивало: если бы я и правда собирался припугнуть Доминика, можно было просто набить ему морду или показать нож, а не изобретать всякие нелепости – сперва учиться мастерить удавку, потом ею пользоваться. Нет, раз я его убил, значит, хотел убить. И важно выяснить почему.

Я методично перебирал одну версию за другой, слоняясь из комнаты в комнату и разговаривая вслух с самим собой, чтобы уж точно ничего не упустить. Если я сделал это потому, что Доминик тем летом меня достал (вполне вероятно, учитывая, какой он был козел) или после какой-нибудь подогреваемой гормонами ссоры из-за девчонки (по кому я тогда сох? По Джасмин Как-ее-там? Но я и влюблен-то в нее толком не был – уж точно не больше, чем в Лару Малвени и вообще в любую хоть отдаленно симпатичную знакомую девчонку, – как-то не верится, что я стал бы из-за них кого-то душить, впрочем, кого волнует, во что мне верится и не верится), – в общем, если я действительно вдруг психанул на ровном месте, то вряд ли забыл бы об этом. Я не испытывал ни малейшего желания искупить грех, посвятив себя служению бедным и прочему в этом духе, но и путь в благополучную обывательскую жизнь с удобным домом в пригороде и садиком за белым заборчиком для меня теперь был заказан. Я опасен в худшем смысле слова, непредсказуем и вспыльчив, какие тут дети, какая Мелисса.

Другое дело, если Рафферти прав и я всего-навсего защищал Леона, – тогда я заслуживаю жертвы, которую ради меня принес Хьюго, и имею полное право, даже обязан вернуться к нормальной жизни.

Сам не знаю, поверил ли я в это. Я никогда не считал себя Белым рыцарем, который очертя голову рвется в бой за спасение угнетенных, и все же мне хотелось хоть в чем-то считать себя хорошим человеком. Если Леон правду говорил, что я вел себя как жуткий эгоист, который в жизни палец о палец не ударил, чтобы помочь ближнему, то, между прочим, я вступался за него перед хулиганами, я прогнал того упыря, который приставал к Мелиссе, я перебрался в Дом с плющом и оставался с Хьюго до самого конца, – неужели так трудно предположить, что, узнай я, как на самом деле Доминик измывается над Леоном, не встал бы на защиту брата?

Но я уже сомневался в собственном рассудке, а потому и не пытался ничего вспомнить. Если я что и раскопаю, скорее всего, выяснится, что это бред, который подсунули мне перепутанные синапсы, – как тогда, с кремацией бабушки и дедушки. И пусть Леон с Сюзанной не знают наверняка, я ли убил Доминика, они обязаны знать – даже если сами об этом не подозревают, – какие именно запутанные обстоятельства толкнули меня на это. И я снова решил поиграть в детектива и попросил их как-нибудь ко мне заехать.

Пожалуй, не стоило впутывать в это Сюзанну. Леона можно разговорить, поймать на чувстве вины, раздразнить и все у него выведать. Сюзанна и прежде, еще до того, как мне едва не вышибли мозги, была гораздо умнее меня, и если уж она решила что-то от меня скрыть, мне ее не расколоть. Но мне и в голову не пришло ее не позвать. Слишком мы с ними переплелись корнями еще в той, прежней жизни. И в глубине души я верил: если кто и поможет мне отыскать туда дорогу, так только они. А еще – и это, несмотря ни на что, была чистая правда – я нуждался в них, потому что любил.

Тогда мне казалось, что я очень ловко и непринужденно пригласил их заглянуть в гости, сейчас же понимаю, что они сразу обо всем догадались, но тем не менее приехали. Не знаю, должен ли я быть им за это благодарен, не подумали ли они – или хотя бы один из них, – что делают мне одолжение.

После долгих одиноких часов погружения в тишину дома их энергия встряхнула меня, точно удар тока. Сюзанна привезла сосиски в слоеном тесте, загремела противнями, отправила их разогреваться в духовку, Леон захватил большую упаковку мини-батончиков “Марс” – близился Хэллоуин, о чем я вспомнил, лишь увидев ухмылявшихся мне с пачки мультяшных привидений и вампиров, – я же выставил на стол вино, оставшееся с поминок.

– Классическое сочетание. – Леон опустился на колени в гостиной и, отодвинув обрывки бумаги, тарелки и прочее, вывалил шоколадки на журнальный столик. Настали холода, я зажег камин, и тепло было только в гостиной. – Можно говорить о нас что угодно, но у нас есть стиль.

– В следующий раз, если хочешь, можем, как приличные, сделать сэндвичи с огурцом, лепешки и чай. – Сюзанна оттолкнула его и поставила на стол тарелку с сосисками. – Но поскольку мы все уже черт знает сколько живем на нервах, нам не помешает что-нибудь вредное и вкусное. Мы с Томом и детьми последнее время питаемся только пиццей и едой из китайских кафе. Рано или поздно я снова стану идеальной мамочкой, которая готовит для семьи исключительно здоровые блюда из натуральных продуктов, ну а пока – нафиг.

– А что такого? – Я откупорил бутылку красного вина. – Я люблю сосиски в тесте, я люблю шоколад, я люблю вино. А у нас как раз красное, к свинине. – Готовясь к этой встрече, я основательно накачался кофе и теперь чувствовал себя как под кайфом, который, однако, грозил развеяться в любой момент, словно я смешал спиды с какой-то стремной дрянью.

– Хреново выглядишь, – Леон встревоженно наклонился ко мне, заглянул в лицо, – ты как вообще?

– Вот спасибо.

– Я серьезно. Ты хоть ешь что-нибудь?

– Иногда.

– Неудивительно, что ты так осунулся, – сказала Сюзанна. – Тебе досталось больше всех. Но ты держался молодцом.

– А вы еще издевались надо мной, мол, не справишься, – ответил я. – Помните?

– Помню. И беру свои слова назад. Мне очень жаль. – Она упала на диван и потянулась за шерстяным пледом. – Если бы я знала, как все обернется, вряд ли попросила бы тебя переехать к Хьюго.

– И я бы не поехал, уж поверь.

– С нас причитается.

– Еще как.

– Давай поешь, – Леон пододвинул ко мне сосиски, – пока горячие.

– Нет, спасибо. – От запаха сосисок меня замутило, больше всего мне почему-то хотелось шоколадку, я никогда не был сладкоежкой, но сейчас так и тянуло сожрать сразу три. – Держите, – и раздал им бокалы с вином.

– За Хьюго. – Сюзанна подняла бокал.

– За Хьюго, – повторили мы с Леоном и чокнулись.

Леон уселся на коврик возле камина, прислонился к креслу, что стояло напротив меня, снял кроссовки и носки.

– Прошу прощения, но я угодил в глубокую лужу и насквозь промочил ноги. Надо высушить. – И он развесил носки над камином.

– Надеюсь, они чистые, – заметила Сюзанна.

– Не начинай. У самой-то носки сухие…

– И не воняют…

– Мои тоже не воняют. Чистые как попка младенца. Хочешь понюхать? – Он помахал ей носком, Сюзанна сделал вид, будто ее сейчас вырвет.

– А ты неплохо выглядишь, – сказал я Леону. Он и правда пришел в себя: щеки округлились, волосы аккуратно уложены гелем, снова в своих модных шмотках, – не могу сказать, что они мне нравились, однако же я расценил это как знак, что Леону полегчало. – Намного спокойнее.

– Да, – Леон вытянул ноги к огню и блаженно пошевелил пальцами, – меня отпустило. Разве это плохо? Ненавижу ожидание. А теперь, когда все позади, мне гораздо легче.

– И что ты дальше намерен делать? – спросил я, набив рот шоколадом. – Вернешься в Берлин? Или останешься?

– Пока не знаю, – пожал он плечами.

– Но как же твоя работа? – Сюзанна взяла сосиску в тесте. – И Карстен?

– Говорю же, не знаю. Пока ничего не решил. Отстаньте. – И мне: – А ты что думаешь? Когда выйдешь на работу?

– Тоже не знаю, – ответил я. Шоколад подействовал на меня как кокаин. – Дай отдохнуть. Всего неделя прошла. – Я потянулся за очередным батончиком.

– Лучше бы на работу, – заметил Леон. – А то сидишь здесь один целый день, так и спятить недолго.

– Как поживает Мелисса? – спросила Сюзанна.

– Отлично.

– Куда она подевалась из церкви? Ей нужно было уехать?

– Мелисса вернулась к себе, – ответил я.

– Из-за мамы? – помолчав, с надеждой уточнил Леон.

– Нет. Она меня бросила. По крайней мере, не звонила мне с самых похорон.

– Как же так, – выпрямился Леон, – ведь в прошлый раз она была с нами. В ту ужасную ночь, за два дня до того, как Хьюго…

– Я помню. А когда я поднялся к себе в комнату, она уже исчезла.

Сюзанна подбирала крошки со свитера, и невозможно было понять, о чем она думает.

– Это из-за… – начал Леон, не донеся до рта сосиску. – Из-за того, о чем мы тогда говорили? Да?

– Как ты догадался, Шерлок? Впрочем, трудно ее винить.

– Она думает, что ты убил Доминика? – спросила Сюзанна.

– Наверняка.

– Что я говорила. – Сюзанна глянула на Леона.

– Ну вот, – потерянно сказал тот. – Мне нравится Мелисса.

– Мне тоже, – сказал я.

– Она тебе подходит. Я думал, ты на ней женишься. По крайней мере, надеялся.

– Я тоже.

– Мелисса хотя бы раз обмолвилась, что считает тебя убийцей? – спросила Сюзанна.

– А зачем? И так все ясно.

– Тогда, возможно, она вовсе так не думает, – сказал Леон. – И уехала она по другой причине. Вы тут жили в таком напряжении из-за Хьюго…

– Дело в том… – Я откашлялся, разговор оказался не сложнее, а, скорее, необычнее. Сейчас спрошу у них, почему стал убийцей, кто бы мог подумать, что я доживу до такого. – Как ни странно, ты прав, бросила она меня по другой причине. Я даже думаю, она вполне могла бы смириться с мыслью, что это я его убил, – да, я понимаю, звучит нелепо, но ведь Мелисса не такая, как все… Так вот, она, пожалуй, приняла бы это – в зависимости от того, почему я это сделал. Но она не знает мотивов. И наверняка испугалась. Вдруг я псих, просто ловко это скрывал. А мне нечего ей сказать. Потому что я не помню. Вообще ничего. Такая вот херня.

Повисло молчание. Я поднес к губам бокал, чтобы хлебнуть вина, и понял, как сильно дрожит рука. Сюзанна и Леон обменялись непонятным взглядом.

– Если вы что-нибудь помните, – продолжал я, – что-то, что хоть как-то объясняет, зачем мне это понадобилось… то расскажите, и будем в расчете. Помогите мне разобраться. Мелисса приехала сюда исключительно из-за того, что вы меня уговорили пожить с Хьюго. И если я не…

– Ладно, – перебила Сюзанна. – Мы расскажем, как все было на самом деле.

– Сью, – сказал Леон, – думаю, это не лучшая идея.

– Расслабься. Все будет хорошо.

– Сью. Я серьезно.

Сюзанна бросила на него пристальный взгляд. Она натянула рукава на самые пальцы и сжимала бокал обеими руками, точно чашку с чаем. В свете камина сцена выглядела идиллически уютно: поблескивает потертый красный дамаст кресел, искорки отражаются в помятом медном ведерке для поленьев, и кажется, будто старинные гравюры шевелятся и колышутся.

– Так будет честно, – ответила Сюзанна.

– Не будет.

– Хотя бы отчасти. – И мне: – Но если ты кому-нибудь проболтаешься, в том числе Мелиссе, мы скажем, что это чушь и весь разговор тебе померещился, а мы просто заглянули в гости, мило провели вечер в сентиментальных воспоминаниях о Хьюго и разъехались по домам. И нам поверят. Согласен?

– У меня есть выбор? – Сюзанна пожала плечами, и я добавил: – Согласен, конечно.

– Я хочу курить, – Леон приподнялся, – и мне на эту историю плевать. Где та пепельница?

– Всё никак не успокоится, – заметила Сюзанна, когда Леон скрылся на кухне. – Не может решить, как быть с Карстеном. Я-то надеюсь, что они останутся вместе. Они хорошая пара.

– Сью, – сказал я.

Сердце колотилось, впрочем, я и не ждал, что будет легко. Я никак не мог понять, задело ли меня то, что Сюзанна приехала уже с намерением рассказать мне свою историю.

– Ладно, ладно. – Перегнувшись через подлокотник дивана, она порылась в сумке в поисках сигарет. – Будешь?

– Нет, спасибо.

– Зажигалка есть?

– Сью.

– Хорошо-хорошо. Я думаю, с чего начать. – Она вытянула ноги, улеглась поудобнее, укрылась пледом. – Итак. Все началось в выпускном классе. Кажется, в марте, в пасхальные каникулы. Наши родители куда-то уехали, а мы остались здесь – готовились к устным экзаменам. Помнишь?

– Ага.

– Время от времени к нам заходили одноклассники, чтобы позаниматься. В том числе и Доминик.

– Ага.

– Это был ужас. – Леон вернулся с блюдцем, которое Сюзанна на поминках приспособила под пепельницу. – Мы-то думали, что хотя бы здесь в безопасности, и тут заявляется этот козел, шляется по всему дому, скидывает на пол мои книги, хохочет как гиена.

– Я тоже сперва не поняла, какого черта он приехал, – сказала Сюзанна. – Вы же с ним особо и не дружили. Но потом он начал ко мне подлизываться, мол, помоги с французским, и улыбается без конца. Я не очень-то обрадовалась, обычно он меня не замечал, а когда ему понадобилась помощь, соизволил обратить внимание. Но тогда я старалась помогать людям. Ответственность перед обществом, взаимовыручка, всякое такое. В общем, малолетняя самоуверенная дура.

– Мы все равно тебя любили. – Леон расчистил на журнальном столике место для пепельницы.

– Спасибо. Ну я и решила: попробую вдолбить неправильные глаголы Доминику в его тупую башку. Пару дней шло нормально, а потом вечером – причем прямо здесь, по-моему, вы с Леоном и двое ваших приятелей занимались за столом на кухне – он принялся лапать меня за ляжку и говорить, какая я сексуальная. – Сюзанна протянула руку, Леон вложил ей в ладонь зажигалку. – Вот так. Мне сперва показалось, что он прикалывается, – если честно, я до сих пор так думаю. Может, поспорил на меня с дружками. Было такое?

– Нет! Господи, Сью. За кого ты меня принимаешь? – возмутился я совершенно искренне, я бы никогда в таком не стал участвовать. – Если бы я знал, в жизни не допустил бы, чтобы он так с тобой обращался. Ни за что.

– В общем, – продолжала Сюзанна, – я поняла, что он стебется. Может, никакого спора и не было, просто он подумал, что меня легко будет развести, такой серой мышке, как я, наверняка польстит интерес такого красавчика, как он. Или решил так расплатиться за помощь с учебой. Я стряхнула его руку и сказала: ты мне неинтересен. Он явно не ожидал.

Леон фыркнул.

– Да с чего ты взяла, что он непременно стебался или решил тебя по-быстрому развести? – удивился я. – Может, он и правда в тебя влюбился.

Сюзанна щелкнула зажигалкой, бросила на меня мимолетный взгляд.

– Ну да, конечно. А то ты не знаешь, в кого он был влюблен. В Кару Ханниган. И в Лорен Мэлоун. Ему нравились школьные звезды, сексуальные ухоженные красавицы-блондинки.

– Ты себя недооцениваешь, – сказал я. – Ты красивая. Не всем же нравятся одинаковые…

– Тоби, – с удивлением и досадой перебила Сюзанна, – я в курсе, что вовсе не красотка, и меня это не волнует. Это же не какой-то дефект внешности, который надо стараться не замечать.

– Я не…

– Словом, мне не нравился Доминик, а потому совершенно неважно, нравилась ли я ему или нет. Он, разумеется, считал иначе. Сказал – расслабься, чего ты, и снова схватил меня за ляжку. Мне это уже надоело, и я заявила, что скорее съем собственную блевотину, чем позволю ему себя лапать.

– Ооо… – Я инстинктивно поморщился, представив, как Доминик отреагировал на такое.

– Сейчас я понимаю, что, наверное, ответила не самым лучшим образом. Но тогда я была неопытной девчонкой. – Она вытянула ногу, подцепила носком журнальный столик и подтянула к себе, чтобы стряхнуть пепел в пепельницу. – Он притворился, будто ничего особенного не произошло. Даже отскочил демонстративно, поднял руки, рассмеялся, понес какую-то херню – дескать, не напрягайся, ты что, лесбиянка, что ли. Я встала, хотела выйти из комнаты, и тут он спрашивает: “Так что, ты мне больше не будешь помогать?” Я ответила – разумеется, нет. “Ну ты что ломаешься, а, я же пошутил, ненормальная…” Я ушла. Случившееся меня задело, но я полагала, что на этом все и кончится.

Леон засмеялся.

– Знаю, – сказала Сюзанна. – Благослови Господь мое наивное маленькое сердечко.

Я же, как ни ужасно, слушал ее с возрастающим интересом; уж не знаю насчет Леона, но Сюзанну-то я, если понадобилось бы, защитил бы любой ценой. Сердце мое колотилось, как на американских горках, когда поднимаешься на верхотуру и вот-вот рухнешь вниз.

– С тех пор, – продолжала Сюзанна, – всякий раз, как мы где-то пересекались, например, когда после уроков сидели с компанией в парке, он обязательно прохаживался насчет того, что я фригидная недотрога. А если кто-то отпускал сальную шуточку, Доминик тут же его одергивал: “Эй, потише, не распускай язык при этой монашке!” И все смеялись. Я пыталась его заткнуть, но становилось только хуже: эй, с чувством юмора у тебя хреново, а может, у тебя месячные, надо тебя трахнуть хорошенько, чтобы расслабилась… И все покатывались от хохота. В конце концов я перестала на него реагировать.

Я пытался вспомнить то время, о котором рассказывала Сюзанна. Тогда все со всеми заигрывали, как правило, довольно грубо, обстебывали друг друга, большинство не знало меры – нам было по семнадцать-восемнадцать лет. Так что даже если я и слышал нечто подобное, то едва ли обратил внимание, такие приколы у нас были в порядке вещей.

– Тогда меня это особо не напрягало. – Сюзанна словно прочла мои мысли. – Ну то есть бесило, конечно, но не пугало, подумаешь, занесло чувака. Но после устных экзаменов стало хуже. Доминик понимал, что облажался по полной, и решил, что все из-за меня, ведь я отказалась ему помогать. Он перестал надо мной прикалываться. Теперь при встрече подходил ко мне вплотную и нес всякое дерьмо типа: “Сука, самая умная, да? Думаешь, ты умнее меня? Я поставлю тебя на место”, ну и так далее. Мол, раз ты так хорошо сдала устные, покажи, как умеешь работать ртом. – Сюзанна изобразила, будто стреляет.

– Надо мной он издевался примерно так же. – Леон повернулся к камину другим боком. – Нес аналогичную херню. Отпускал грязные шутки. Задницы, СПИД. По-моему, если уж ты стараешься прослыть записным садистом и мудилой, будь добр, прояви оригинальность. Но это не про него.

– А может, так было бы еще хуже, – сказала Сюзанна задумчиво. – Будь у него воображение, кто знает, до чего он додумался бы. Но фантазии ему не хватало. Пожалуй, в этом-то и заключался главный его недостаток. Не считая того, что он был козлина.

– И псих, – добавил Леон, – он даже выглядел так. Понятно, психом он был всегда, но в то лето вообще с катушек слетел, полный отморозок. Мог подойти и ни с того ни с сего засадить тебе кулаком в живот, пялиться на тебя и хохотать. Жуть. – И мне: – И как вы с друзьями этого не замечали?..

– Если честно, – Сюзанна наклонилась затушить сигарету, – мы все тогда мало что замечали, толком ни о чем не думали, кроме выпускных экзаменов. Был май, приближались письменные, и Доминик психовал еще больше, а значит, и гадил активнее. От оскорблений перешел к прямым угрозам: “Ты такая уродина, что я трахну тебя сзади, лишь бы рожу твою не видеть…”

– Господи, Сью.

– Извини, если это оскорбляет твой слух. Мне тогда было не до шуток. – Она откинулась на диван, сунула под спину подушку. – И он не только угрожал, но и распускал руки – поначалу без сексуального подтекста. Например, однажды я что-то ему ответила, а он сунул палец мне в рот, надо было его укусить хорошенько, но я растерялась, а когда опомнилась, его уже и след простыл. В другой раз оттянул ворот моей футболки и плюнул мне на спину.

– Просто животное, – сказал Леон. – Как-то раз обоссал мои ботинки.

– А потом начал приставать и в этом смысле, – продолжала Сюзанна. – Как-то подошел ко мне – я просто стояла на улице у магазинчика неподалеку от школы и ждала друзей, – посмотрел мне в глаза, схватил обеими руками за задницу, стиснул ее хорошенько и прижался членом. Потом отпустил и ушел, как ни в чем не бывало.

– Почему же ты мне не сказала? – с деланым спокойствием спросил я.

– А я сказала, – Сюзанна вскинула брови, – как иначе? Я сразу пошла к тебе. К своему любимому кузену, который обязательно с этим разберется.

– А-а-а, – простонал Леон, ерзая у камина. – Кайф.

– Мне было восемнадцать лет. Я была полной дурой. Убей меня.

Что-то тут явно было не так, и я все никак не мог понять, что именно.

– Почему дурой? – спросил я. – Что случилось?

– Видишь, он даже не помнит, – сказал Леон.

– Правда? – уточнила Сюзанна и, поняв, что я действительно не помню, добавила: – Не волнуйся, ты не рассмеялся мне в лицо, ничего такого. Напротив, объяснил, как хорошо, что парни наконец-то стали обращать на меня внимание, бояться тут нечего, мне же лучше будет, если я, вместо того чтобы спасать Тибет, начну встречаться с парнем, тогда жизнь моя станет гораздно интереснее. Единственное, добавил ты, стоит выбрать не Доминика, потому что он козел, а хотя бы Лоркана Маллена. А потом тебе пришла эсэмэска, и ты тут же обо мне забыл.

– Я не… – Не может такого быть. – Наверное, я не понял, что все настолько серьезно. Иначе я бы никогда…

– Разумеется, – перебила Сюзанна, – ты не понял, что все настолько серьезно. И, если уж на то пошло, я отчасти сама в этом виновата. Я постеснялась выложить тебе все омерзительные подробности. Так, описала ситуацию в общих чертах.

– Вот видишь, – сказал я. Подумаешь, за задницу ее схватили, ляпнули гадость, вряд ли я обратил бы на это внимание, Сюзанна вечно себя накручивала по пустякам, не удивлюсь, если за неделю до этого она истерила, не получив за контрольную высший балл… – Если бы ты рассказала мне все как есть…

– Я рассчитывала, что ты поверишь мне на слово. Но увы. Я попросила хотя бы сказать ему, чтобы он оставил меня в покое, но ты отказался – неудобно перед парнями. И даже немного разозлился, что я осмелилась просить тебя о таком. Поставила в неловкое положение.

Так, может, я поэтому и… может, вот она, причина? Я узнал, что за моей спиной вытворяет Доминик, разозлился и на него, и на себя, решил как-то загладить вину перед Сюзанной и перестарался?

– Черт, – не сдержался я. – Прости.

– Что было, то прошло, – пожала плечами Сюзанна.

– И что ты сделала? Рассказала кому-то еще?

– Подругам. Они и так знали, что он ко мне пристает, но в подробности я их тоже не посвящала. Мне было неловко. Стыдно. Сейчас-то я, конечно, понимаю, что стыдиться тут нечего, но тогда мне было всего восемнадцать, – философски заключила Сюзанна. – Они, как и я, тоже растерялись и ничем мне не помогли. “Вот же скотина, может, если его игнорировать, он от тебя отстанет, скажи ему, что у тебя есть парень, который живет в деревне…”

– Я имел в виду, родителям, – перебил я. – Или тому учителю английского, который тебе нравился.

– Взрослым? Нет. Наверное, следовало, но мне было стыдно. Не очень приятно признаваться родителям, что тебя лапают. Вдобавок я не знала, стоит ли принимать его приставания всерьез, он-то вел себя как ни в чем не бывало, понимаешь? Как будто шуточки такие. А если бы я рассказала учителю и у Доминика возникли проблемы в школе, все обязательно узнали бы, и тогда точно начался бы сущий ад.

– Так и было бы. – Леон перевернул висевшие над камином носки. – Помнишь, как Лоркан Маллен настучал на Шеймаса Дули за то, что тот спрятал его очки? Он стал изгоем. На долгие месяцы.

– Доминик действовал хитро, – пояснила Сюзанна. – Чем гаже становились его выходки, тем он был осторожнее. Например, хватал меня за руку, прижимал к своему члену и говорил: “Ты у меня отсосешь”, но проделывал это, только если никто не видел. Или в парке подходил ко мне с телефоном – у него всегда был самый навороченный смартфон, помните? – показывал ролик, в котором какую-нибудь женщину имеют во все дыры, и говорил: “Вот что я с тобой сделаю”. И докажи, что он вообще к тебе приставал. Даже расскажи я об этом, он заявил бы, что я шизанутая и ничего такого не было. Так что никакого смысла рассказывать я не видела.

– Вот-вот, я тоже всегда так думал, – согласился Леон. – На это он и рассчитывал. Редкой сволочью был.

– На этом этапе, – продолжала Сюзанна, – я еще надеялась, что справлюсь. Это не значит, что мне все было нипочем. Я переживала. Меняла планы, старалась не ходить туда, где может оказаться Доминик Генли, а выйдя из дома, без конца оборачивалась, чтобы проверить, не идет ли кто за мной, потому что каждую секунду казалось, что меня того и гляди снова облапают. Но нельзя сказать, что ни о чем другом я думать не могла. Я занималась как подорванная, голова в основном была занята выпускными экзаменами, и отвлекаться от учебы я не собиралась. Наверное, мне еще и поэтому не хотелось раздувать историю с Домиником. – Она взяла очередную сигарету. – Сейчас я понимаю, что ни черта не справилась. И еще мне хотелось его убить.

У меня перехватило дыхание. Как же я сразу не догадался. То есть догадался, конечно, только никак не мог в это поверить. Я знал, что продуманное изощренное убийство не в моем характере. И подумай я об этом хотя бы полминуты, четко и ясно, понял бы, кто за этим стоит.

– Сначала это были просто фантазии, – сказала Сюзанна, ошибочно истолковав выражение моего лица. – Просто чтобы выпустить пар, так иголки в куклу втыкают. Представляла, как расстреливаю его из автомата, напоследок отпустив остроумное замечание, которое станет последним, что он услышит на земле. Ну и всякая такая фигня.

– Йо-хо-хо, ублюдок! – ухмыльнулся Леон.[24]

Сюзанна выдохнула в его сторону струйку дыма.

– И даже тогда я верила, что справлюсь. Говорила себе – потерпеть осталось совсем чуть-чуть, через несколько недель мы сдадим экзамены, и я этого урода больше никогда не увижу.

– Ага, как же, – вставил Леон.

– Вот именно. После экзаменов стало только хуже. Пока я жила дома, Доминик, естественно, не мог заявиться ко мне и потребовать, чтобы я его впустила, но как только мы перебрались сюда на лето, он повадился к нам таскаться чуть ли не каждый день. Несколько раз поджидал меня возле работы – понятия не имею, откуда он узнал, где я работаю. Я ему точно не говорила.

Сюзанна покосилась на меня. Я тоже не знал – может, и я обмолвился, откуда мне было знать, что этого делать нельзя? Несправедливо – меня обвиняли в том, чего я не совершал и о чем даже не догадывался.

– Откуда угодно, – ответил я, – тоже мне секрет.

– В общем, кто-то ему сказал. И он шел за мной до автобусной остановки, щипал за что придется и описывал в подробностях, что именно намерен со мной проделать. Я просила его оставить меня в покое, но он только ржал: хорош врать, тебе нравится, я же вижу. Уж не знаю, то ли он так говорил, чтобы меня позлить, то ли правда так думал.

– Никогда не понимал, что творится в башке этого придурка, – согласился Леон. – Да и какая разница. Главное, чтобы Доминик Генли отстал от нас, а со своими тараканами пусть сам разбирается.

– По-моему, он считал, что я его сглазила, – предположила Сюзанна. – Ведь он всегда получал все, чего хотел, даже не напрягаясь. А тут сперва я его послала, потом он завалил выпускные экзамены. Он же отдавал себе отчет, что облажался по полной и с такими результатами ему светит разве что курс плетения корзинок в техникуме. И все его планы на жизнь – если, конечно, у него вообще были планы – рухнули, а виновата во всем оказалась я, поскольку не захотела ему помогать. Вряд ли у него был запасной вариант, ему, наверное, такое развитие событий и в голову не могло прийти. А виновата, конечно, я. – Она опустила голову на подлокотник дивана. – Ну или не сглазила, а просто помешала. Он, наверное, думал, что если покажет мне, кто главный, если поставит меня на место, то все сразу наладится.

– А может, ты слишком глубоко копаешь, – сказал Леон, – и ему просто нравилось издеваться над людьми и трахать девок, а с тобой можно было проделать и то и другое.

– Не знаю. По-моему, к тому времени он окончательно спятил. Не в том смысле, что вызывайте санитаров, ставьте диагноз, а просто окончательно тормоза отказали. Ведь он привык чувствовать себя царем горы, звездой, альфа-самцом, а тут разом всего лишился. Вот он и сломался. Да он и изначально-то был слабаком, если уж на то пошло.

– Господь всемогущий, – взмолился Леон, – он не сломался. Он всегда был мудаком. Если бы кто-нибудь из нас завалил выпускные экзамены, разве стал бы угрожать кому-то изнасилованием? Нет, разумеется.

Сюзанна задумчиво стряхнула пепел.

– Может, ты и прав, – сказала она. – Может, он не сломался, а в нем что-то прорвалось, и внутреннее дерьмо хлынуло наружу. В общем, практически то же самое, даже еще хуже.

Я запоздало задался вопросом, какую именно роль играл в этой истории Леон. Я думаю, что это не лучшая идея – сказал он в начале этого разговора. Получается, он обо всем знал, и давно. Но что это означает? Или мы вместе это провернули? Не удивлюсь, если выяснится, что Сюзанна придумала затейливый план в духе “Убийства в «Восточном экспрессе»”. Я взял еще одну шоколадку.

– Дальше – хуже, – продолжала Сюзанна. – Однажды он подкараулил меня после работы и увязался за мной к автобусной остановке, только на этот раз там никого не оказалось, и я поняла: плохо дело. Он прижал меня к навесу и принялся лапать. Я влепила ему пощечину, а он, не прекращая меня лапать, врезал мне в ответ, да так сильно, что я ударилась затылком, чуть сознание не потеряла. Шишка не проходила черт знает сколько. Я попыталась его оттолкнуть, но он был очень сильный. Схватил меня за запястья, задрал мои руки над головой, полез мне под юбку. Я пнула его коленом в пах, но он только рассмеялся и навалился на меня всей тяжестью. Я вдохнуть не могла, не то что позвать на помощь. Не появись компания старушек, не знаю, чем бы все закончилось.

– Но это же фактически изнасилование, – сказал я. Мне не давал покоя ее тон, спокойный, отчужденный, словно она описывала поход по магазинам, и это Сюзанна, которая способна разбушеваться из-за того, что с какими-то жителями другого полушария обошлись несправедливо. Что за черт? – Надо было идти в полицию!

– Без тебя догадалась, умник, – сказала Сюзанна. – Пошла, конечно. После того, что произошло, я рассказала обо всем Леону. Я вовсе не ожидала, что он заступится за меня, мне просто было нужно, чтобы утром меня провожали на работу, а вечером встречали. Не очень-то приятно было просить о таком одолжении, я же не маленькая девочка, которая без помощи пропадет в большом страшном мире. Но я понимала, что Леон не станет надо мной смеяться, не назовет трусихой, он прекрасно знал, на что способен Доминик.

– Еще бы, – согласился Леон. – Мне ли не знать. Кстати, он тогда продолжал надо мной издеваться, по старой памяти, одной жертвы ему было явно недостаточно. В многозадачности чуваку не откажешь, из него получился бы прекрасный управленец. Но мне хотя бы доставалось меньше. Теперь он цеплялся ко мне только в присутствии дружков, так самец шимпанзе демонстрирует остальным, кто главный в стае. А поскольку с ним уже никто особо не дружил, то и донимать меня было вроде как незачем. Разве что так, походя. Облить меня кофе из моего же стаканчика, в таком духе.

– Но, – с искренней теплотой сказала Сюзанна, – Леон пришел в ужас. И разозлился. “Ну все, этот козел у нас заплатит…” Не останови я его, наверняка бросился бы к Доминику, чтобы его проучить, и ничем хорошим это не кончилось бы – не обижайся, Леон.

– А я и не обижаюсь, – весело ответил тот. – Он бы съел меня на завтрак.

– Леон и уговорил меня обратиться в полицию. Я согласилась – не сразу, разумеется, но Леон так бесился… что я подумала: наверное, я и правда не раздуваю из мухи слона, дело серьезное, пора найти управу на этого козла. Тем более что, как справедливо заметил Леон, мы уже окончили школу, а значит, если кто и узнает, я не стану изгоем. – Она улыбнулась Леону: – Он пошел со мной в полицию, держал меня за руку, пока мы ждали, и все такое.

– Мне так стыдно. – Леон спрятал лицо в ладонях. – Каждый раз, как об этом вспоминаю, хочется позвонить тебе и попросить прощения. Сам не знаю, на что я рассчитывал. Вероятно, думал, что копы с ним строго поговорят. Припугнут хорошенько, и он отстанет.

– Да ладно тебе, – сказала Сюзанна. – Я ведь тоже надеялась, что они помогут. Два малолетних идиота, которых родители всю жизнь баловали.

– Так они что же, не помогли? – удивился я. – То есть вообще? – Вот уж не ожидал. От Мартина с Аляповатым Костюмом, конечно, толку было чуть, но они хотя бы старались.

– Рассмеялись мне в лицо, – ответила Сюзанна. – Даже не стали брать у меня заявление, или показания, или как это называется.

– Почему? Чем они объяснили?

– У меня не было никаких доказательств, – пожала плечами Сюзанна. – Шишка на затылке к тому времени давно сошла. Ни сообщений, ни записок, ни электронных писем, ни свидетелей. Только “он сказал” – “она сказала”, причем ее слова, похоже, особого веса не имели. И сдается мне, не только потому, что я девушка. Доминик был сыном богатых родителей, учился в дорогой школе, его предки наверняка взбесились бы, наняли лучших адвокатов и завалили полицию жалобами… Словом, полиция не захотела связываться, тем более без доказательств. Погладили меня по голове – он наверняка пошутил, иди домой, деточка, побольше думай об учебе и поменьше о парнях, а там и каникулы.

– Поначалу нас, конечно, возмутило их равнодушие, – Леон вытряхнул сигарету из пачки, – но потом мы поняли, что оно и к лучшему. Если бы в полиции осталось заявление…

– Ну и вот, – перебила Сюзанна, затушила сигарету и подтолкнула пепельницу к Леону. – Если уж копы не захотели мне помочь, идти к родителям и вовсе не было смысла, что они сделали бы? Схватили полицейских и потащили к Доминику, чтобы его арестовали? Или пошли к его родителям, чтобы папочка с мамочкой рассердились, что их драгоценного наследника посмели обвинить в домогательстве? К учителям я уже обратиться не могла, школу-то мы закончили. А других вариантов у меня не было.

– Ты же собиралась поступать в колледж, – сказал я, сознавая, что рискую разозлить Сюзанну, но мне требовалось услышать, что у меня не было выбора. – Ты могла уехать куда угодно. Ты же вроде подавала документы в Эдинбург или еще куда-то?

– Подавала, – невозмутимо согласилась Сюзанна. – И была уверена, что меня примут. Я подумывала уехать – не то чтобы мне этого очень хотелось, я предпочла бы остаться дома, но ради безопасности чего не сделаешь, верно? А потом в один прекрасный день Доминик подошел ко мне и сказал: “Говорят, ты собираешься в Эдинбург”. Уж не знаю, кто ему об этом сказал. – Она приподняла бровь, покосилась на меня. – Я что-то пробормотала, а он добавил: “Круто. Давно хотел сгонять в Эдинбург”. Сложил пальцы пистолетом, сделал вид, будто выстрелил в меня, и ушел. Может, конечно, он и не рванул бы за мной, – Сюзанна пожала плечами, – и вообще забыл бы о моем существовании, но к тому времени у него уже окончательно крыша поехала, так что я поверила. Тем более в деньгах он нужды не испытывал, а оставаться в Дублине ему было незачем. От него даже вы отвернулись – и, поверь, я тебя не виню. Друзей вообще не водилось. Куча всяких “бро”, которые радостно орали, стоило ему выкинуть какую-нибудь адскую хрень, а вот настоящих друзей, как твои Шон с Деком, у него не было.

– Пожалуй, ты права.

Я об этом не задумывался, но не помню, чтобы Доминик тусовался с одним-двумя друзьями, он всегда был или в центре кричащей толпы, или – в основном ближе к концу – сам по себе, и взгляд у него был такой потерянный, блуждающий, что хотелось убежать от него как можно дальше.

– В Дублине ему было делать нечего, друзья тут его не держали. Я жила в постоянном страхе, и этот страх так меня выматывал, что я плохо соображала. Я ни на минуту не усомнилась, что он обязательно меня выследит и станет только хуже, потому что защитить меня там некому, рядом ни родных, ни друзей. К тому времени Доминик уже казался мне не обычным мудаком, а чуть ли не демоном, который найдет меня всюду. – Она посмотрела на меня: – Ты, конечно, считаешь, что мне следовало уехать и надеяться на удачу. Я не сделала ничего дурного, но должна была бежать хоть в Монголию потому лишь, что какой-то козел не желал оставить меня в покое. Так?

– Не знаю, – ответил я. Ее невозмутимость – точнее, их обоих, Леон непринужденно расселся на коврике и сунул ногу в кроссовок, чтобы проверить, не высох ли, – тревожила меня с каждой минутой больше и больше. Я вовсе не ждал, что они будут дрожать и всхлипывать, но, учитывая, чем история закончилась, рассчитывал хоть на какую-то реакцию – напряжение, волнение, что угодно. – Не знаю, что я бы сделал на твоем месте.

– К тому моменту я и сама уже голову потеряла, – продолжала Сюзанна. – Жила как в кошмарном сне, когда понимаешь, что надо бежать, но не можешь ни закричать, ни двигаться быстрее. Я начала резать себя бритвой. Единственное, что меня хоть как-то успокаивало, – фантазии об убийстве Доминика. Тогда я еще не думала об этом всерьез, но мысли стали куда реалистичнее. Мне уже не хотелось стрелять в него из автомата или сбросить ему на голову наковальню, как в мультиках, – глупость, в общем. Мне требовалось нечто осуществимое.

– Я не знал, – сказал Леон то ли Сюзанне, то ли мне, то ли нам обоим. – Вернее, знал, но понятия не имел, что все зашло настолько далеко.

– Подходящий вариант я нашла не сразу. Доминик был в два раза меня больше, пускать ему кровь не хотелось – замучаешься убирать. Значит, стандартные способы отпадали. Я подумывала его отравить, но поняла, что это слишком рискованно. Даже если бы мне это удалось, многие яды действуют не сразу, он бы сто раз успел добраться до больницы, принять противоядие, рассказать кому-нибудь обо мне… Я кучу времени проторчала на сайтах с описаниями реальных преступлений, искала подходящий метод. Теперь я знаю, как отравить человека и обмануть анализ на токсины (если бы мне только удалось достать сукцинилхолин, но где его взять), как правильно утопить жертву – жаль, у нас в саду не было пруда… [25]Наконец я наткнулась на статью об удавках. И не поверила своим глазам: подумать только, как просто! Я читала и постепенно понимала: черт подери, а ведь это и правда может сработать.

Как же я не догадался. Ведь я же знал Сюзанну, это было вполне в ее духе. Мне бы в голову не пришло искать информацию про удавки. Я чувствовал себя так, будто мозг мой выворачивается наизнанку. Надо было верить себе.

– Мне сразу стало легче, – рассказывала Сюзанна. – То есть в принципе ничего особо не изменилось, но прежде я была такой беспомощной… теперь же, стоило ему схватить меня за грудь или еще за что и ухмыльнуться, типа, ну и что ты мне сделаешь, я думала: Сволочь, я тебя удавлю.

– А чего ты ждал? – удивился Леон, заметив выражение моего лица. – Я годами мечтал засунуть его в камнедробилку, так что не удивляйся. Ты бы на моем месте думал так же.

Я брожу по квартире, одной ногой шагнул, другую подтянул, и безостановочно, по тысяче раз за ночь, представляю, как выслежу грабителей и сброшу с многоэтажки.

– Я и не удивляюсь, – ответил я.

– А то святоша выискался.

– Знаешь что…

– А потом, – продолжала Сюзанна, не обращая внимания на нашу перепалку, – наступил август, пришли результаты экзаменов. Между прочим, я свои толком и не посмотрела, хотя имела полное право гордиться. Но меня волновали только оценки этого козла, Доминика Генли, потому что если он сдал, то, может, придет в себя, если же провалился, мне конец. Разумеется, он провалился.

– Рассказал ей я. – Леон выдохнул дым. – Помнишь, мы приехали в школу, получили результаты и я тут же смылся? Хотя о чем я, разумеется, ни черта ты не помнишь, вы в это время с Шоном и Деком скакали и орали, как орангутанги. А Доминик стоял в углу и смотрел на вас таким взглядом, словно сейчас выхватит АК-47. На свои оценки я едва взглянул, думал лишь о том, что надо поскорее сообщить Сюзанне.

– И я поняла, что единственный выход – запереться у себя в комнате на всю оставшуюся жизнь. Вот только и это бы не помогло, приближался день рождения Леона, и, разумеется, Доминик заявился бы на вечеринку. Я была в ужасе. Думала соврать, что заболела, но что потом? Сидеть наверху в своей комнате, куда в любую минуту может вломиться Доминик? Хьюго во время наших вечеринок всегда ходил в берушах и ничего не услышал бы, не прятаться же мне до утра у него в кабинете? Можно, конечно, но тогда пришлось бы все ему рассказать, а мне казалось, что уже поздно. Я могла вернуться домой, но мысль, что я останусь совсем одна, напугала меня до смерти.

Она устроилась поудобнее, свернулась калачиком, положила руку на подлокотник дивана, задумчиво оперлась щекой о ладонь.

– В конце концов вечеринка прошла абсолютно спокойно. Мне удалось ни разу не попасться на глаза Доминику, да он меня и не искал. Я была счастлива. За пару дней до того нам пришли приглашения из колледжей, и я даже думала, случилось чудо, его куда-то приняли и мозги у него встали на место… Но нет, я поспрашивала, оказалось, никуда не приняли. Вообще никуда. Он, разумеется, подавал документы только в лучшие университеты, никакого запасного плана у него не было. Так что мне было о чем беспокоиться.

Я вспомнил, как одноклассники перешептывались: ну ни фига себе, неужели его вообще никуда не взяли? – и ехидничали, мол, ничего, пойдет работать в “Макдоналдс”. Правда, на вечеринке Доминик вел себя как всегда, даже шумнее обычного, хохотал, прыгал по столам. Я решил держать язык за зубами, чтобы не получить в морду, но когда мы улизнули в сад нюхать кокс, не выдержал и выдал: “Жаль, что тебя никуда не приняли, это полная жопа, что будешь делать?” Доминик уставился на меня, белки глаз блестели в лунном свете. “Можно подумать, тебе не похер. Вам же всем похер. А то я не знаю, что вы надо мной ржете. Суки”. Но, заметив, что в глазах у меня мелькнул страх, рассмеялся, толкнул в плечо, так что я пошатнулся, и добавил: “Да ладно, расслабься, чувак, нюхай давай!”

– А потом, – сказала Сюзанна, – я узнала, что во время вечеринки он украл ключ от калитки. – Она вздохнула. – Тогда-то я и решилась. Ведь теперь он мог заявиться в любой момент. Прямо сюда.

В голосе ее зазвенел металл, и на мгновение я вспомнил, каким теплым и уютным был когда-то наш видавший виды дом, как мы возились и шумели наверху, играли в форте, мастерили всякие штуки, с кухни вкусно пахло едой и Хьюго звал нас ужинать.

– Доминик, разумеется, не преминул воспользоваться ключом. Через день-другой Хьюго послал меня в сад за розмарином для какого-то блюда. Помните, где у нас рос розмарин? За домом, в глубине сада. Едва я наклонилась над грядкой, как из-за дуба кто-то выскочил, обхватил меня сзади, как в регби, и повалил на землю. Я рухнула лицом прямо в грядку с клубникой. От удара перехватило дыхание, я даже голову повернуть не могла, придавленная тяжестью чужого тела, но сразу догадалась, кто это. К тому времени я уже узнавала его запах, этот блевотный дезодорант, вонявший потными трусами. Он просунул под меня руку, чтобы расстегнуть на мне джинсы. Я попыталась его оцарапать, но другой рукой он сдавил мне горло, и у меня все поплыло перед глазами.

Сюзанна сняла с края бокала то ли реальную, то ли воображаемую пылинку. Выражение лица ее не изменилось, но продолжила она не сразу.

– Мне повезло, в эту минуту из задней двери выглянул Хьюго и позвал меня. Доминик слез с меня, ухмыльнулся, прошептал: “В другой раз”, дернул меня за волосы и юркнул за дуб.

– Знаешь, – не сдержался Леон, – порой я жалею, что ты не выбрала другой способ. Медленный и мучительный.

– Хьюго заметил, что я вся в траве и грязи, – продолжала Сюзанна, – но я сказала, что споткнулась и упала; он ни о чем не догадался, да и кому на его месте пришло бы в голову, что дело нечисто. Рассказать ему обо всем я даже не подумала – слишком испугалась. И это еще мягко сказано. Тем более… – она дернула плечом, – вы же знаете Хьюго. Что бы он сделал? Вряд ли выбежал бы в сад и избил Доминика. Даже если бы и захотел, то не смог.

Почему же ты мне не сказала, хотел было спросить я, но лишь выдохнул:

– Господи…

– Мне она тоже ничего не сказала, – произнес Леон. – По крайней мере, тогда.

– Ты бы кинулся разбираться, – ответила Сюзанна, – и он бы тебя избил, а это никому не помогло бы. Мне нужно было покончить с этим. В следующий раз Доминик, чего доброго, убил бы меня, теперь он меня специально поджидал. Тут уже не скажешь себе: подумаешь, докапывается от случая к случаю, не попадайся ему на глаза – и дело с концом. Он на меня охотился. Даже если бы я уговорила Хьюго поменять замок в калитке, ничего бы не изменилось. У Доминика были на меня планы, причем конкретные. А значит, мне тоже нужен был конкретный план.

Она сказала это так просто, словно не было в мире вещи естественнее.

– Я как следует все обдумала. Я понимала, что убить его – только полдела, главное – не попасться. По-моему, для подростка я с этим справилась неплохо. – Она обвела нас взглядом. – Даже не ожидала, что все окажется настолько просто. Я всегда считала себя мечтательницей, книжной девочкой, неприспособленной к жизни, но когда меня загнали в угол…

– Ты справилась отлично, – печально резюмировал Леон. – Ты молодчина.

Сюзанна отпила вина.

– Больше я в сад старалась не выходить, а вечером по два раза проверяла, заперты ли двери в доме. Потом попыталась убедить подруг, будто в приставаниях Доминика нет ничего особенного. Всей правды они не знали – я уже говорила, рассказывать о таком мне было неловко, стыдно и прочие глупости, – но кое-что они слышали, и я не хотела, чтобы потом кто-нибудь ляпнул копам, мол, Доминик ее обижал. В разговорах я упоминала об этом в шутку, закатывая глаза: “До чего меня достал этот идиот – пристает, как щенок, так бы и щелкнула газетой по носу, ну да что поделать, терплю”. И добавляла: жалко парня, провалился на экзаменах, вот и переживает, надеюсь, родители отправят его к психологу, а то в новостях то и дело рассказывают, как не поступил, куда хотел, и покончил с собой… Ну а подростки любят преувеличить, им бы только драму подавай, вот через несколько дней уже и пошли слухи, что Доминик пытался повеситься, а теперь с ним работает психолог.

– Как же я расстроился, когда узнал, что это неправда, – сказал Леон. – И ведь насколько было бы проще, если бы он наложил на себя руки.

– Затем нужно было почистить историю поиска, – продолжала Сюзанна. – Когда я начала всерьез искать подходящие способы, я пользовалась компьютером Хьюго. Так что в браузере сохранились запросы типа “как сделать удавку”. И мне совершенно не хотелось, чтобы копы на них наткнулись, если примутся рыться в компьютере.

– У каждого из нас в истории просмотров есть такое, о чем другим знать не нужно, – сказал Леон.

– Тут мне очень повезло. Я не хотела, чтобы Хьюго наткнулся на эти запросы. Но он пользовался “Эксплорером”, как и многие тогда. Поэтому для поиска я установила себе “Мозиллу”. А когда закончила, оставалось лишь удалить сам браузер, запустить программу очистки, и готово, компьютер как новенький. В общем, ничего сложного.

Она допила вино.

– Но я понимала, что стоит копам взяться за расследование всерьез, и мне придется плохо. В полиции не идиоты работают, если уж начнут копать, то обязательно выйдут на меня, как бы я ни прятала концы. А значит, нужно сделать так, чтобы никто даже не заподозрил, что это не самоубийство. Это было не слишком уж сложно, ведь Доминик последнее время вел себя как законченный шизик, потому никто не удивился бы, реши он покончить с собой. А для этого тело нужно было спрятать таким образом, чтобы его никогда не нашли, – или если уж нашли, то разложившийся труп без следов удавки.

Сюзанна рассказывала об этом до того спокойно, словно объясняла решение задачки из домашней работы по геометрии. Казалось, сейчас морок дрогнет, рассеется и мы, четырнадцатилетние, очутимся на ковре перед телевизором, а в кресле забормочет над книгой Хьюго.

– Сперва я думала сделать это в горах, в укромном глухом уголке, и бросить его там. Или в Хоут-Хеде, может, на Брей-Хеде, а тело столкнуть в воду. Но все эти варианты были чреваты случайностями, в горах бродят люди с собаками, туристы, браконьеры, нас могли заметить или через-день другой обнаружить тело. Если же сбросить труп в воду – и даже правильно рассчитать прилив и отлив, чтобы его уж точно не вынесло на берег, – все равно его могли заметить с лодки. Я не люблю полагаться на удачу.

Она наклонила в мою сторону бутылку, я отказался, Сью пожала плечами и долила себе вина.

– В общем, чем дольше я думала, тем больше понимала: безопаснее всего выбрать тот способ, при котором проще предсказать развитие событий. Следовательно, убить и спрятать тело нужно в таком месте, куда посторонним доступ заказан. То есть здесь, – она кивнула на сад.

– Здесь, – повторил я, – в Доме с плющом.

Решение Сью меня потрясло, хотя я понимал, что едва ли в данном случае имею право голоса.

– Не в доме, конечно, труп же воняет. А в саду, и чем дальше от дома, тем лучше. Сперва я думала зарыть тело в землю, но, во-первых, глубокую яму выкопать нелегко, к тому же я не была уверена, что это вообще осуществимо, – помните, когда Хьюго обустраивал сад камней, он то и дело натыкался на твердый грунт и какие-то булыжники? А во-вторых, если бы его нашли, на версии с суицидом можно было бы поставить крест – он же явно не сам себя закопал. Но потом, – мимолетная улыбка, – я вспомнила про дупло в старом вязе. И однажды, когда вас не было дома, забралась внутрь. Как я и думала, там поместились бы две такие, как я. Нельзя сказать, что я совсем уж не рисковала, – через пару недель могла налететь гроза и повалить дерево, – но все-таки меньше, чем в прочих случаях. – Она подлила Леону вина. – Оставалось заманить туда Доминика. И для этого мне нужна была помощь. Я бы, конечно, куда охотнее провернула это в одиночку, но…

Вот оно. Наконец-то. Я затаил дыхание.

– И ты обратилась к нам, – произнес я.

Леон с Сюзанной недоуменно уставились на меня.

– Ко мне и к Леону.

Повисло непонятное молчание. От сигарет и каминного дыма в воздухе стояла густая пелена.

– Что? – спросил я.

– Я обратилась к Леону, – ответила Сюзанна.

– А когда… – я не знал, как сформулировать вопрос, когда и каким образом я в это ввязался, – как…

– Тоби, – мягко перебила Сюзанна. – Ты ничего не сделал. Ты об этом даже не знал.

Я надолго замолчал. В голове было абсолютно пусто. Я никак не мог понять, не врет ли она, не выдумка ли вся эта история, и если да, то насколько и зачем ей вообще…

– Но когда мы накурились, ты сказала… что в ту ночь зашла ко мне в комнату, а меня не было дома.

– Некрасиво получилось, согласна. Но ты так наседал на Леона… надо было тебя встряхнуть. Если бы ты еще чуть-чуть поднажал и он раскололся, да еще при Мелиссе… Требовалось срочно тебя заткнуть. Ничего другого я не придумала.

– А потом, уже после этого, ты сказала, будто Леон уверен, что это я убил Доминика. Зачем? К чему?

– Ты правда так сказала? – удивился Леон. – Почему? Мне ты говорила, что Тоби считает меня убийцей.

– Послушайте, – раздраженно бросила Сюзанна, – ничего лучше мне с ходу на ум не пришло, а ситуация была опасная. Я всего лишь постаралась хоть как-то взять ее под контроль. Вы двое сцепились, и нужно было развести вас по углам, пока эта кутерьма не уляжется. Причем так, чтобы вы не расслабились раньше времени. Еще не хватало, чтобы ты (это она мне) подружился с копами, а ты (Леону) поругался с ним и на нервах сболтнул лишнего. – Я ничего не ответил, и Сюзанна добавила: – Ну вот, теперь ты все знаешь.

– Ясно, – сказал я. Они смотрели на меня с жалостливым удивлением. – Понятно.

– Ты ничего не сделал. Клянусь.

Я понимал, что по-хорошему должен бы встретить эту новость с огромным облегчением. Мне не грозит пожизненное заключение, я ничем себя не запятнал, руки мои чисты, я могу вернуться к Мелиссе… Однако, как ни странно, чувствовал лишь опустошение. Слишком уж я нравился себе в роли убийцы дракона. А без нее оказался никчемной жертвой.

Но дело было не только в этом. Леон и Сюзанна знали меня с рождения. Они знали меня в те времена, когда мы еще не умели скрытничать и лицемерить, не переменились, были юны и невинны. И уже тогда они разглядели во мне что-то, из-за чего я не годился не только в убийцы драконов, но даже в сквайры-оруженосцы, ожидающие поодаль с запасными мечами, мне отводилась роль статиста, которого вызывают с заднего плана, если нужно отвлечь внимание публики, после чего отсылают за кулисы.

– Но почему? – наконец выдавил я.

– Ты бы не согласился, – пояснил Леон. – Ведь Доминик ничего тебе не сделал.

– Да какая разница, – возразил я. – Он издевался над Сью. И если бы вы мне рассказали…

– Она уже один раз тебе рассказала, и толку? Стоило ли снова пытаться?

– Рассказала, но не до конца. В общих чертах…

– Да дело даже не в этом, – перебила Сюзанна. – Даже если бы я тогда рассказала тебе всё как есть, то в этой ситуации я не стала бы к тебе обращаться. Речь шла про убийство, причем не кого-нибудь, а твоего приятеля. Это крайняя мера, а крайности не по твоей части, разве нет? С вероятностью в девяносто девять процентов ты бы пришел в ужас и принялся убеждать меня, что я принимаю эту историю слишком близко к сердцу, что я не в своем уме, нужно обратиться к родителям или в полицию или просто уехать в колледж…

– В общем, то самое, что ты и говорил сейчас, – сухо заметил Леон.

– Или избил бы Доминика, а это тоже не помогло бы. Взбучкой его уже было не остановить. Он бы только сильнее разозлился, убедившись, что от меня все беды, и непременно отомстил. – Сюзанна холодно посмотрела на меня: – К тому же ты мог все испортить, например, предупредить Доминика. Я не хотела рисковать.

– Не стал бы я его предупреждать. Я вообще не сделал бы ничего такого, из-за чего у тебя могли быть неприятности. Я бы… – Но как именно поступил бы, я не знал.

– Считай, что это комплимент, – сказала Сюзанна. – Не с твоей чистой душой заниматься убийствами. А вот Леон…

– Я даже не сомневался, – перебил ее тот. – Нет, конечно, сперва сомневался, кому охота сесть в тюрьму, но как только узнал, что Сью придумала целый план, сразу же согласился. Жаль, что она раньше не догадалась.

– Да, – кивнула Сюзанна, – учитывая, как он над тобой измывался. Но, если честно, мне это и в голову не приходило. То ли маленькая была, то ли нужно было дойти до предела. А может, оно и к лучшему. Будь я помладше, наверняка бы затея провалилась. Я бы плохо подготовилась, и нас бы поймали.

– А подготовились мы как следует, – подхватил Леон. – Мы тренировались. Помнишь камни, которые привезли для сада камней? Однажды вечером, когда тебя не было дома, а Хьюго пошел на званый ужин, мы набили этими камнями мешок, чтобы весил примерно как Доминик. Потом взяли из сарая веревку, обвязали мешок, перебросили веревку через ветку вяза, я тянул за веревку, а Сюзанна стояла возде дерева на стремянке и поднимала мешок. Вдвоем нам удалось опустить его в дупло.

– Пришлось повозиться, – сказала Сюзанна, – но мы справились. После этого мы каждый день поднимали тяжести, те же самые камни из сада – качали мышцы. И учились обращаться с удавкой. Я много читала о том, что с удавкой нужно обходиться очень осторожно: чуть увлекся – и сломал человеку трахею. Я делала учебные удавки из туалетной бумаги, чтобы они рвались, если вдруг пережмешь.

– Тренировались мы у себя в комнатах, с выключенным светом, – добавил Леон, – чтобы потом суметь проделать все ночью. И в саду, чтобы наловчиться действовать, стоя на траве и камнях. Я тогда научился орудовать ею с закрытыми глазами.

– В саду, разумеется, тоже тренировались ночью, – пояснила Сюзанна. – И не только из-за вас с Хьюго и соседей, но и из-за Доминика. Он и раньше пользовался ключом, нетрудно было догадаться, что воспользуется снова. И нам вовсе не хотелось, чтобы он заявился как-нибудь днем и увидел, что мы упражняемся с удавкой. (Тут Леон фыркнул.) Получилось бы неловко. А в темноте он нас не заметил бы.

– По-моему, он все равно шлялся по саду, – Леон покосился на Сюзанну, – знаешь, пару раз, когда мы с тобой ночью были в саду, я слышал шум. Кто-то ходил по переулку за домом. Что-то скребло по стене, и однажды даже раздался глухой стук. Я тогда ничего тебе не сказал, не хотел пугать – может, это были лисы…

– Я тоже слышала, – согласилась Сюзанна. – И несколько раз утром замечала, что в саду что-то не так. То стулья перевернуты, то на террасе кучки веточек. Даже не представляю, что это было.

– Может, тоже лисы? Или ветер.

– Вряд ли. – Сюзанна сделала глоток вина. – Пару раз я ночью видела его из окна своей комнаты, я тогда вообще плохо спала. Он бродил по саду. Срывал какие-то листья, прутики, а однажды сунул в рот веточку розмарина, пожевал и выплюнул. Заглядывал в окно столовой, дергал дверь кухни.

– Господи, – сказал я. И вся эта дичь булькала и пенилась в каждом углу, пока я мирно спал, счастливый, безобидный и бесполезный. По комнате скользили смутные тени. И почему я не включил свет?

Сюзанна пожала плечами:

– Но тогда мне уже не было до этого дела. На ночь я придвигала комод к двери своей комнаты и не выходила в коридор, если вы уже спали.

– Почему ты мне не сказала? – упрекнул Леон.

– Ты же не сказал мне о том, что слышал шум. Я тоже не хотела тебя пугать. – И мне: – Как только мы всерьез взялись за подготовку, я смастерила настоящую удавку. Не очень тонкую, чтобы не перерезала артерию…

– И ты решила, что для этого идеально подойдет шнурок из моей толстовки.

Она приподняла бровь. Мне захотелось влепить ей пощечину, чтобы это невозмутимое выражение слетело с ее лица и разбилось, сменившись потрясением и болью.

– А разве нет?

– У вас что, своих толстовок не было?

– Ой, перестань, – раздраженно бросила Сюзанна. – Я не пыталась тебя подставить. Но и в тюрьму садиться не собиралась. И я подумала: если копы найдут Доминика и если они допрут, что его убили, то, чтобы выкрутиться самой и никого не подставить, надо хорошенько запутать следы. Предположим, подозреваемых будет несколько, тогда полицейские не сумеют остановиться на ком-то одном, а значит, им не удастся повесить убийство ни на кого конкретно. На Доминике обнаружат мою ДНК. У Леона есть мотив, копам хватит десяти минут, чтобы выяснить, что Доминик над ним издевался. Я собиралась надеть куртку Хьюго, чтобы на ней осталась ДНК Доминика. Ну и бросить в дупло всякую всячину – волоски Фэй, подобранные на улице окурки и список покупок, салфетку, в которую высморкался твой Шон. Все это я хранила в пакете в ящике с нижним бельем. Но столько лет прошло, вряд ли копы нашли что-нибудь из этого в дупле. И шнурок из твоей толстовки. Ничего личного.

– А перед тем как украла шнурок, сделала фото, на котором я в этой толстовке. Чтобы, если вдруг что, отдать ее копам. Чем ты меня сфотографировала?

– Тем фотоаппаратом, который тебе подарили на день рождения. Моим телефоном получилось бы недостаточно четко.

– Надо думать, – согласился я. Меня охватила такая всепоглощающая, такая леденящая злость, что даже не было сил кричать. – И как только стало известно, что Хьюго осталось недолго и вся эта история может выплыть наружу, тебе понадобилась эта камера.

Сюзанна нахмурилась:

– О чем ты?

Недоумение ее выглядело совершенно искренним, но я слишком хорошо ее знал, а потому и не поверил. Как же я сразу не догадался! Разумеется, Леону такое в жизни не придумать, а вот Сюзанна…

– Об ограблении. Им ведь нужна была камера, чтобы ты отдала снимок полиции? Мне давно следовало бы допереть. То-то ты, наверное, посмеялась над моей тупостью.

– О каком ограблении?

– Когда вломились ко мне в квартиру. И меня… Ты ведь этого добивалась? Потому что я не защитил тебя от Доминика? Ты хотела, чтобы я остался таким, таким…

– Тоби, – перебила Сюзанна, – я в тот же день скачала фотку на компьютер и отправила себе по мейлу. Зачем оставлять ее на чужой камере? – Я не нашелся что ответить, и она продолжала: – Так ты думал, что это я спланировала ограбление? Что это я велела тебя избить?

Леон демонстративно фыркнул.

– Но они больше ничего не взяли, – сказал я. Сердце колотилось лихорадочно, с перебоями. – Кроме, ну, очевидного, основного, телевизора и машины. Только фотоаппарат. Зачем он им понадобился, кому нужен старый…

– Господи. Нет, Тоби.

– Тогда что, почему, зачем им…

– Послушай. Это произошло весной, в смысле, ограбление. Так? Мы тогда еще даже не подозревали, что Хьюго болен. Никто не мог знать, чем все кончится. И даже если бы я потеряла то фото, неужели ты думаешь, что я разместила бы в интернете объявление, мол, нужны домушники, чтобы обшарить квартиру, – вдруг и камера, и фотография еще у тебя, хотя прошло десять лет. Не проще ли было заехать к тебе и спросить: а где тот старый фотоаппарат, надо же, какие классные кадры, можно я его возьму, перекачаю снимки к себе на компьютер?

Боже, все-таки я идиот. Разумеется, она права, оглушительно права, и любой, у кого работает хотя бы половина мозга, тотчас догадался бы… впрочем, в этом-то и дело.

– Да, – сказал я. – Ты права. Извини.

– Эх, ты. Выдумаешь тоже.

Меня позабавило, что Сюзанна всерьез обиделась на обвинение в ограблении, учитывая, о чем мы только что говорили, но сейчас мне не хотелось в этом копаться. Меня уже тошнило – переел шоколада, и от сладкого привкуса во рту обильно выделялась слюна, словно вот-вот блевану.

– Ладно, – произнес я. – Понял. Проехали. И что вы делали дальше?

Сюзанна смерила меня взглядом, раздраженно покачала головой, но развивать тему не стала.

– В общем, – она устроилась поудобнее под пледом, – мы все спланировали с самого начала. Оставалось заманить Доминика в нужное место в нужное время. Месяц-два назад подстроить нашу встречу было бы гораздо проще, он и так у нас дневал и ночевал, но после дня рождения Леона практически не появлялся – по крайней мере, днем. А я понимала, что время не ждет. Чем дальше, тем сложнее будет его заманить.

Мне вдруг отчаянно захотелось вскочить и уйти, сбежать как можно дальше от этих двоих, от омерзительного разговора. С чего я взял, что это хорошая идея?

– Пришлось пошевелить мозгами, – продолжала Сюзанна. – Раньше я старалась не оставаться в саду одна, теперь же выходила при каждом удобном случае. Подрезала розовые кусты, ковыряла землю вокруг них – я ни черта не смыслю в садоводстве, скорее всего, я их просто угробила. Но уловка сработала. Через несколько дней, когда я возилась в саду, что-то твердое с силой прижалось к моей заднице и Доминик спросил: ну что, хочешь в этой позе?

– Этот парень явно насмотрелся дешевой порнухи в интернете. – Леон взял очередную сосиску в тесте.

– Я чуть не воткнулась лицом в розовый куст. Ухитрилась схватиться за ветку и не упала. Исцарапала всю руку, но тогда я этого даже не заметила. Обернулась к Доминику, и он такой: “Сюрприз!” – Сюзанна скривила губы в усмешке. – Клянусь, он лыбился. Расплылся в довольной улыбке, как будто сделал что-то приятное и ждал награды. Спросил: “Рада меня видеть?” Я ответила, что не люблю сюрпризы. Его это позабавило. Он толкнул меня в заросли, сунул руку мне под футболку. Я сказала, что Хьюго на кухне. Доминику это не понравилось, он убрал руку и заявил: “Однажды ночью тебя ждет большое удовольствие. Ждать осталось недолго”.

– Долбаный психопат, – с набитым ртом прокомментировал Леон. – Ты по-прежнему считаешь, что Сью должна была уехать в Эдинбург? А без нее соблазн сразу исчез бы, Доминик стал нормальным славным парнем и прочий бред?

– До той самой минуты, – перебила Сюзанна, – я боялась, что у меня не хватит духу выполнить задуманное. Теперь же отпали всякие сомнения. Я сказала: “Я так больше не могу. Твоя взяла. Если я у тебя отсосу, ты от меня отстанешь?” У него челюсть отвисла. Он уставился на меня, словно никак не мог понять, что происходит, но потом все-таки ответил: “Ты серьезно?” – “Да, если ты поклянешься жизнью, что больше никогда меня не побеспокоишь”. Видели бы вы его ухмылку! “Клянусь, – сказал он и, разумеется, соврал, он и не думал оставлять меня в покое. – Ну чё, давай?” Я ответила, нет, нас увидят, Хьюго в любую минуту может выйти в сад. Лучше приходи ночью, например, в понедельник. И он: приду, конечно. В половине второго, сказала я; думала, развоняется, мол, чё так поздно, но он согласился.

Сюзанна посмотрела бокал на свет.

– Ну а дальше я уже не стеснялась, заставила его пообещать, что на это свидание он придет пешком, чтобы никто не заметил его машину, и никому не скажет, а если я хоть краем уха услышу, что о нас с ним болтают, то все отменяется. И если позвонит или напишет мне – тоже. Он поклялся, что выполнит все условия, хотя явно рассчитывал потом раструбить на весь свет, но это меня не смущало. “Мне и не придется тебе писать, потому что ты не посмеешь передумать. И дверь открывать мне тоже не надо, я сам войду”. Помахал мне ключом, ухмыльнулся и исчез.

В окне за ее спиной сгущались сумерки, ржавые листья каштанов отяжелели от дождя.

– Он ни на секунду ничего не заподозрил, – продолжала Сюзанна. – Представляешь? Я притворилась, будто мне до ужаса противно и страшно (сделать это было несложно), и его так от этого штырило, что он ни о чем другом и не думал. Иногда я задаюсь вопросом, что было бы, заподозри он неладное?

В комнате становилось прохладно, огонь почти потух. Леон дотянулся до полена и бросил в камин, раздался негромкий треск, взметнулся сноп рыжих искр.

– В общем, – резюмировала Сюзанна, – оставалось дождаться понедельника.

– Мы ломали голову, что делать с тобой, – сказал Леон. – Хьюго к половине двенадцатого уже гасил свет. Бывшую фабрику только ремонтировали, там еще никто не жил, а прочим соседям было по сто десять лет, после девятичасовых новостей они ложились спать, но даже если бы поднялись и выглянули в окно, сослепу ничего не заметили бы. Ты же мог засидеться допоздна, смотрел бы порно на компьютере Хьюго (или что ты там смотрел?), и тогда полный провал.

– Но мы придумали. – Сюзанна мимолетно улыбнулась поверх края бокала.

– Что? – спросил я. – Что вы со мной сделали?

– Ой, расслабься, – отмахнулся Леон, – ничего такого мы с тобой не сделали.

– Всего-навсего в воскресенье вечером купили бутылку водки, – пояснила Сюзанна. – И травки. Сами ни к чему почти не притронулись.

– А ты даже не заметил, – подхватил Леон. – Тебя быстро повело. Повис на ветке, раскачивался, смеялся и повторял, что ты человек-обезьяна.

– В понедельник мы разбудили тебя пораньше, чтобы не опоздал на работу. Это было нелегко, но мы справились.

– Тебя жутко колбасило. Ты был весь зеленый. По-моему, даже блевал. Хотел позвонить на работу, сказать, что заболел, но мы тебе не дали.

– Так что к одиннадцати вечера в понедельник ты уже валился с ног, – добавила Сюзанна. – Мы внизу смотрели телевизор, кажется, ночной выпуск новостей, ты ныл – хватит, выключайте, пора ложиться, но мы отказались, и ты убрел спать. Мы практически не сомневались, что ты больше не спустишься.

– Вот, значит, как, – сказал я.

Меня не взяли даже в статисты, со мной обошлись как с реквизитом, который нужно унести прочь, чтобы не путался под ногами у занятых людей, как с раздражающей игрушкой, которую не выключают, чтобы та разрядилась и не трепыхалась, когда дойдет до дела. И я все исполнил как надо, меня даже уговаривать не пришлось. Оно и понятно – они знали меня лучше всех. – Рад, что не испортил вам план.

– Не испортил, – улыбнулась Сюзанна, – ты вел себя отлично. Вообще все вело себя отлично. Больше всего меня беспокоил дождь, тогда Доминик предложил бы уединиться в доме…

– Не предложил бы. – Леон слизнул с пальцев хлопья слоеного теста. – Думаешь, минетом бы все и закончилось? Нет, конечно. Так зачем ему вести тебя туда, где твои крики о помощи могут услышать?

– Ты прав, – согласилась Сюзанна. – Но в дождь он мог и совсем не прийти, перенести на другой раз. Это меня пугало.

– Ну да, вам снова пришлось бы искать способ избавиться от меня, – буркнул я. – От обузы.

– Ничего, нашли бы, – заверила Сюзанна. – Но нам повезло, вечер выдался чудесный, прохладно, на небе ни облачка. И как только вы с Хьюго затихли, мы начали готовиться…

– Это было самое стремное, – перебил Леон. – Сью надела куртку Хьюго, закинула в дупло мусор из пакетика, всю эту мерзость, похожую на набор начинающего вудуиста. (Сюзанна фыркнула.) Я оделся в темное, чтобы Доминик меня не заметил, сунул удавку в карман, раз восемь проверил, не запуталась ли… Все казалось нереальным. Чудилось, что вот-вот моргну – и проснусь в своей кровати – боже, до чего же странный сон! Но это было по-настоящему и продолжалось по-настоящему.

– Для меня труднее всего было ждать. – Сюзанна взяла у Леона сигарету. – Когда мы уже были на месте. Я караулила Доминика в глубине сада, подпускать его близко к дому мы опасались, вдруг что-то пойдет не так или кто-то из вас выглянет в окно. Леон прятался за вязом. Нам ничего не оставалось, как ждать. И это было ужасно. – Она взглянула на меня поверх зажигалки. – Я знаю, тебе неприятно, что мы устроили такое в нашем саду. Но я выбрала это место, потому что думала, на собственной территории нам будет проще сохранить самообладание. Сейчас мы рассказываем, словно нам всё было нипочем, на самом же деле ничего подобного.

– У нас надолго пропал сон и аппетит, – подхватил Леон. – Мне приходилось по три раза переспрашивать, потому что я не то что не соображал – вообще не слышал. Пойми, мы старались хоть немного облегчить задачу…

– Но когда дошло до дела, – перебила Сюзанна, – оказалось, что в саду ничуть не легче. Вокруг сплошные шорохи, скорее всего, просто листья облетали с деревьев, но…

– Но уж очень громко, – Леон содрогнулся, – я от каждого шороха подскакивал как на пружине. Ветки деревьев складывались в узор, будто там, наверху, кто-то есть – птицы, люди, змеи, – я краем глаза их замечал, но стоило приглядеться, и я понимал, что там ничего нет.

– Кровь у нас процентов на девяносто состояла из адреналина. У меня мелькали мысли: а вдруг он приедет на машине, а вдруг удавка порвется, а вдруг он кому-нибудь всё разболтал, а вдруг это, а вдруг то… Один раз я даже подумала, что не справлюсь, закричу и не сумею остановиться.

Сюзанна выпустила аккуратное колечко дыма и проводила его взглядом.

– Все это полная чушь, конечно, но ты вспомни, какими были для нас последние месяцы. Разумеется, я справилась. Укусила себя за руку, да так, что следы зубов не сходили потом неделю, очнулась. А через пару минут калитка открылась и вошел Доминик – спокойненько, руки в карманах, оглянулся эдак по-хозяйски.

– Погоди, – перебил я, опережая события. – Так шнур от моей толстовки был у Леона? Это Леон его задушил?

– Изначально планировалось иначе, – пояснила Сюзанна. – Я сама собиралась это сделать. Подкараулить за деревом, выбрать момент, когда Доминик повернется ко мне спиной, и наброситься на него. А Леон должен был лишь помочь мне замести следы.

– Но потом мы все обсудили, – произнес Леон и сел, – и поняли, что это слишком опасно, очень уж велики были шансы, что он обернется не вовремя или вообще не окажется в нужном месте. Глупо было бы так рисковать.

– Надо было мне сразу догадаться, – подхватила Сюзанна. – Я-то воображала, что смогу удержать его на расстоянии – в прямом смысле слова – и не придется руки марать. Но из этого ничего не вышло бы. Это же не какая-то детская шалость, тут нужно было повозиться.

Я подумал, что она пьяна, хотя выпила всего полтора бокала, но потом вспомнил, что вроде им подливал, чтобы усыпить бдительность и развязать язык. В свете камина по ее темным непроницаемым глазам скользили тени.

– Я не хотела, чтобы ты пачкал руки, – сказала она Леону. – И делал грязную работу. Но ничего другого не придумала.

– Мне тоже не хотелось, чтобы тебе пришлось выполнять свою часть работы, – ответил Леон. Они пристально смотрели друг на друга, не обращая на меня внимания, словно меня тут и вовсе не было. – Но выбора у нас не оставалось.

Вообще-то выбор у вас был, чуть было не возразил я. Если бы они рассказали мне, если бы нас было трое, наверняка мы что-нибудь придумали бы. Но они решили, что проще убить Доминика, чем обратиться ко мне.

– Что? – слишком громко произнес я. – Что случилось?

Они обернулись ко мне, и я подумал, что, наверное, мне следует их опасаться. Двое убийц рассказывают о совершенном, потому, если верить сериалам, живым мне из этой комнаты не выйти. Но мне было совершенно наплевать.

– Мы сделали это вдвоем, – пояснил Леон, – так было разумнее. Один заманил Доминика под дерево и отвлек…

– Это была моя часть, – перебила Сюзанна.

– А как только Сью заманила его в нужное место, я подкрался к нему сзади. Это оказалось ужасно сложно, пришлось двигаться медленно, ведь если бы он что-то услышал, то все рухнуло бы, но мне не хотелось оставлять с ним Сью ни одной лишней секунды…

– Мы разыграли все как по нотам, – перебила Сюзанна. – Он, по-моему, даже не понял, что случилось. Хотя нет, наверное, понял. Я догадалась по его глазам – когда он упал на землю, я прыгнула на него и заткнула ему рот своей курткой, то есть курткой Хьюго. Может, это было и лишнее, после удавки, но мне хотелось, чтобы ни я, ни Леон не знали, кто из нас двоих на самом деле убийца. Это было меньшее, что я могла сделать для Леона. Ну и чтобы на рукаве остались следы ДНК. – Она посмотрела на меня: бледная, спокойная, у щеки вьется дымок сигареты. (Что я слышу? – подумал я. – Что это?) – А вообще мне просто этого хотелось, – добавила Сюзанна.

– Все случилось так быстро, – подхватил Леон, – я боялся, что придется повозиться, ну, знаешь, как в фильмах ужасов, когда злодей вроде сдох, но потом опять оживает и нападает. Я боялся, что мне не хватит сил. А тут пара минут – и конец. – Он чуть-чуть развел большой и указательный пальцы: – Всего-то ничего.

– Противно, но быстро, – согласилась Сюзанна. – Как только у него остановилось сердце, нам нужно было затащить его на дерево. Мы обвязали его веревкой под мышками и потянули, как во время тренировок. Мне удалось перетащить его через толстую ветку, а потом мы оба забрались наверх и запихали его в дупло.

– Кстати, мешок с камнями тащить было проще. – Леон потянулся за бутылкой. – Мы надели садовые перчатки, чтобы не оставить на нем свои ДНК, но в перчатках было неудобно, надо было отвязать веревку, да так, чтобы не уронить труп, его руки-ноги за все цеплялись, свалился кроссовок…

– В общем, пришлось попотеть. – Тут Сюзанна заметила выражение моего лица. – Да не смотри ты так, будто сейчас в обморок упадешь, ему уже было без разницы.

Она неправильно истолковала мой взгляд. Мне вовсе не было страшно. Я просто никак не мог представить себе всю картину, мозг цеплялся за мелочи – противно, но быстро, я поняла по глазам, что он догадался… Мне хотелось большего, узнать каждую подробность, стиснуть в руке, как осколок стекла. Но я не знал, как спросить.

– Звучит ужасно, – Леон подлил Сюзанне вина, – но, если честно, мы уже не воспринимали его как человека. Вот что самое необъяснимое. Доминик исчез. А тело было всего лишь предметом, большой мягкой штуковиной, от которой нужно избавиться. Порой я на миг даже забывал почему, словно мы бились над затейливым невыполнимым заданием, как в сказке, и если к рассвету не управимся, ведьма обратит нас в камень.

– Это оказалось в миллион раз труднее самого убийства, – сказала Сюзанна. – Мы возились целую вечность. Даже не представляю, что мы делали бы, если бы у нас ничего не получилось.

– И еще эта сраная удавка.

– Ох да, удавка. Мы наконец запихнули его в дупло, сидим на дереве, Леон вынимает шнурок…

– Пока мы его тащили наверх, я сунул его в карман…

– Мы собирались развязать узлы и бросить удавку в дупло, – подхватила Сюзанна, – вот только эти долбаные узлы никак не желали развязываться. Наверное, затянулись, когда мы его душили.

– Да еще эти перчатки. Нам это надоело, мы их сняли, но толку-то, узлы как каменные…

– Сидим на ветке, как пара макак, и ковыряем узлы…

– …ломая ногти…

– В конце концов Леон запаниковал и зашвырнул удавку в дупло. – Сюзанна сердито посмотрела на него.

– Ну мы же с самого начала собирались это сделать. Не выкидывать же ее в мусорное ведро, если копы явятся с обыском, сразу найдут, а сжечь тоже проблема, шнурок нейлоновый…

– Так выбросил бы в мусорный бак где-нибудь в городе. Или в канал. Куда угодно. Удавка была единственным доказательством, что его убили. Без нее уже через неделю-другую все выглядело бы как самоубийство, передоз, несчастный случай – напился, свалился в дупло, сломал себе шею…

– Рафферти считает, что его убил я. Как раз из-за удавки, – перебил я.

– Да, я знаю. Извини. Мы не хотели.

– А, ну тогда, конечно, другое дело.

– Мы пытались ее достать, – Леон вздохнул, – я даже сунул руку в дупло, пошарил там и нечаянно попал пальцами ему в рот, чуть не сблевал, меня будто зомби куснул. Но не нашел, наверное, она проскользнула глубоко. И что нам было делать? Вытащить Доминика и самим лезть в дупло?

– В общем, мы сдались, – добавила Сюзанна, – слезли с дерева и рухнули как подкошенные, словно в нас выстрелили дротиками с транквилизатором. Я никогда так не уставала. Даже когда рожала. Мы чуть не заснули прямо там.

– По-моему, я и заснул. Помню, как упал лицом в траву, задыхаясь и обливаясь потом, точно после бега, а потом Сью трясет меня за плечо: просыпайся, надо разобраться с его телефоном.

– Вот, кстати, телефон меня беспокоил больше всего, – призналась Сюзанна. – И он же был главным нашем козырем, одно сообщение – и все подумают, что Доминик покончил с собой. Если бы мобильники еще не изобрели и нам пришлось писать фальшивое предсмертное письмо, мы бы рисковали гораздо больше. Я, конечно, понимала, что полицейские обязательно его засекут. Не со стопроцентной точностью, как сейчас, но в целом определят местоположение по вышкам, с которых он ловил сигнал. Помните, в новостях рассказывали про человека, который убил жену, и его поймали, потому что телефон его в это время оказался не там, где он якобы находился? Я прочитала кучу информации об этом. Сперва даже хотела попросить Доминика отключить телефон – типа, я боюсь, что он снимет, как я у него сосу, но потом передумала. Копы все равно его отследили бы, но если бы сигнал пропал как раз в нашем районе, у них сразу же появились бы подозрения. А если потом телефон обнаружился где-то в другом месте, они бы поняли, что Доминик потусил где-то здесь и свалил. Может, решили бы, что он бродил по городу, обдумывая самоубийство – например, хотел утопиться в канале, но отчего-то передумал. Тем более что в нашем районе жили и другие его знакомые, и не факт, что полиция заподозрила бы именно нас.

Голос спокойный, сосредоточенный, словно Сюзанна излагает подробности интересной задачи.

– На крайний случай, если бы обнаружилось, что Доминик был здесь – например, кто-то увидел его в нашем переулке, – у меня был план. Я решила, что расплачусь и расскажу: да, он действительно приходил, признавался мне в любви, я его послала, и он ушел, прокричав напоследок, что я еще об этом пожалею. Так себе идея, если честно, но, думаю, сработала бы. Леон подтвердил бы мои слова.

– Мы все отрепетировали, – сказал Леон, – на всякий случай. Я очень-очень надеялся, что это не понадобится. Если бы копы взялись за нас, не уверен, что смог бы держать себя в руках.

– Еще как смог бы, – возразила Сюзанна. – В общем, надо было отвезти телефон в какое-нибудь укромное место, идеально подходящее для самоубийства. Сперва я подумывала о Брей-Хеде – в смысле, для Доминика, потому что на север Дублина он не поехал бы, даже если бы задумал покончить с собой. Хоут-Хед ближе, его облюбовали самоубийцы, и, насколько я помню, течения там такие, что никто не удивился бы, если бы тело так и не нашли. Туда Леон и повез телефон.

– Но почему Леон? – удивился я, на мой взгляд, Сюзанна для этой задачи подходила гораздо больше. Даже я справился бы лучше Леона, но они решили, что я и на это не гожусь.

– Ну спасибо, – обиделся Леон.

– На парня, который идет ночью куда-то один, никто и внимания не обратит, – пояснила Сюзанна. – А вот на девушку – да. Меня могли запомнить. Мне и самой не хотелось взваливать на Леона еще и это, я даже подумывала спрятать волосы под бейсболкой и прикинуться парнем, но если бы меня увидели и догадались, что на самом деле я девушка, точно не забыли бы.

– Да я и не возражал, – сказал Леон. – Честно. Ты так здорово придумала. – И мне: – Она распланировала каждую мелочь. Расписала каждый шаг.

– Это меньшее, что я могла для тебя сделать. Тебе и так досталась самая грязная работа. – Сюзанна бросила на него взгляд, полный искреннего обожания и тепла, который я замечал и раньше, но не понимал, к чему бы это. – Самая тяжесть. И ты справился безупречно. Как настоящий боец.

– Исключительно благодаря тебе, – ответил Леон. – Это ты все придумала, мне бы такое и в голову не пришло. Если бы я взялся за дело, нас обоих поймали бы в тот же день. Она запретила, – это мне, – брать такси от дома до Хоута, потому что водитель мог меня запомнить. Мне пришлось идти в город и брать такси до Балдойла. Таксисту я сказал что-то типа “Вот же блин, все оттягиваются, а мне с утра на работу” и замолчал. Прислонился к окну и прикинулся спящим, чтобы он не лез ко мне с разговорами. Сью даже это предусмотрела.

– Наверняка полиция стала бы вычислять передвижения Доминика в ту ночь, – подхватила Сюзанна, – и попыталась выяснить, каким образом он добрался до Хоута. Явно же не пешком, судя по тому, с какой скоростью телефон менял вышки. В идеале, конечно, Леону было бы лучше пойти пешком, но это минимум три часа в один конец, времени оставалось в обрез, вдруг он заблудился бы и вынужден был спрашивать дорогу, мы не могли так рисковать. Я подумала, копы наверняка начнут проверять все такси, а когда не найдут то, на котором ехал Доминик, решат, что его либо кто-то подвез и не очень-то рвется в этом признаваться, либо он поймал какое-то левое такси, нелегальное, или чувак без прав одолжил машину у приятеля, или за рулем был кто-то, кто получает пособие, а следовательно, не имеет права работать, или какой-нибудь беженец. Это как раз нас устраивало. Но если они найдут таксиста, который вспомнит, как среди ночи возил в Хоут и обратно парня, не похожего по описанию на Доминика, скорее всего, это их насторожит.

– Из Балдойла я шел пешком, – продолжал Леон. – На самый край Хоут-Хеда не полез, ночь, узкая тропинка, ну его нафиг. Отошел немного, удостоверился, что меня никто не видит, и отправил сообщение. Боялся, что не пройдет, если вдруг связь окажется плохая, но прошло. Как только на экране высветилось, что сообщение отправлено, я стер с мобильника отпечатки пальцев и зашвырнул его подальше вниз.

– Не страшно, если он не долетел до воды, – добавила Сюзанна. – В конце концов, Доминик мог обронить его, когда спускался с утеса.

– А потом я пошел домой, – продолжал Леон. – Пешком до Килбаррака, оттуда взял такси. Туда я ехал в белой толстовке поверх синей, а на обратном пути поменял их местами и надел бейсболку. Так что даже если оба таксиста на допросе вспомнили бы меня, вряд ли копы могли догадаться, что это один и тот же парень.

– Твоя идея, – сказал я Сюзанне; та кивнула, перевернулась на бок и посмотрела на Леона.

– Я попросил таксиста высадить меня в Ренеле, Сью даже улицу выбрала, уже не вспомню, какую именно. На этот раз я соврал водителю, будто бы поссорился с девушкой. Опять прислонился к окну и якобы заснул.

Он повертел в руках бокал, любуясь бликами огня на стекле.

– Это было самое странное, – продолжал Леон. – Обратная дорога на такси. До той минуты я думал лишь о том, как бы все поскорее закончить, не забыть то, не накосячить в этом, ну и так далее. А тут вдруг раз – и конец. Оставалось лишь… жить дальше. Уже без Доминика. Но с этим вот всем. – Он глубоко вздохнул. – В такси тихонько играло какое-то старье. REM, что ли. Или Дэвид Боуи. Было еще темно, но небо с одного края чуть-чуть посерело, и почему-то казалось, будто Земля наклоняется, а машина оторвалась и летит по воздуху. Над горизонте сияла одна яркая звезда. Это было очень красиво.

Сюзанна опустила голову на локоть, лежавший на подлокотнике дивана, не сводя взгляда с Леона.

– Я тогда тоже чувствовала себя именно так, – призналась она. – После того как Леон ушел, я убедилась, что уже выбросила содержимое того пакетика в дупло. Закидала листьями, землей, чтобы скрыть запах. Убрала лестницу, веревку, перчатки, разгладила под деревом ямки от стремянки, повесила куртку Хьюго обратно в шкаф. И просто сидела у себя в комнате, не зажигая свет, чтобы Хьюго не увидел, если проснется и пойдет в туалет. Думала, не забыла ли чего, но вроде бы нет. Больше ничего не оставалось. Даже захоти я вернуть все как раньше, это было бы невозможно. – Она перевела взгляд на пламя в камине. – И так у меня на душе стало спокойно. Странно, конечно, мне бы на стенку лезть от адреналина, мучиться угрызениями совести или еще что-нибудь в том же духе. Тем более что я всегда выступала против любой несправедливости. А тут человека убила – и ничего. Сидела себе у окна, смотрела в сад. Он будто сделался другим – не жутким, а просто другим. – Она задумалась. – Может, чище? Хотелось поставить весь остальной мир на паузу и сидеть так год или два, наблюдать.

Сюзанна лежала, свернувшись калачиком, волосы разметались по подлокотнику дивана; сейчас в полумраке она выглядела точь-в-точь как в детстве, будто устала после целого дня игр. Леон сидел на полу, опершись о кресло и вытянув ноги, тоже смахивал на мальчишку – шустрого, чумазого, с ободранными коленками. Оба такие привычные. Раньше мы были настолько близки, что воспринимали эту близость как нечто само собой разумеющееся. Когда же мы так отдалились?

– Наконец мне пришло сообщение, – сказала Сюзанна. – Я услышала, как пискнул мой телефон, потом телефон Леона, ему ведь пришлось оставить мобильник дома, мне это не нравилось, но если бы копы принялись разнюхивать, нельзя было допустить, чтобы они засекли его в Хоуте. Я выждала минуту, только после этого открыла сообщение – на случай, если полиция будет проверять и каким-то образом выяснит, когда я прочла, а то вдруг бы заподозрили, будто я его ждала. Это была та самая эсэмэска.

А я все это время крепко спал. Услышав сквозь сон, что телефон тренькнул, потянулся за мобильником, прочел сообщение, подумал: “Что за хрень?” – и снова заснул.

– Наконец вернулся Леон, сказал, что все прошло отлично, – продолжала Сюзанна. – Уже светлело. Мы оба ужасно проголодались, я сделала нам сэндвичи и чай…

– И мы сидели за столом на кухне, шептались, хихикали, как дети, пробравшиеся в ночи к холодильнику, – улыбнулся Леон. – У меня кружилась голова. Это были самые вкусные сэндвичи в моей жизни.

– А потом легли спать. Никогда еще я не спала крепче, хотя казалось бы, да? Но я не ворочалась, и кошмары мне тоже не снились.

– А я мгновенно отключился, меня словно вырубили бейсбольной битой, – вспомнил Леон. – И проспал бы сутки, если бы Сью не вытащила меня из кровати и не отправила на работу.

– Опаздывать было нельзя, – пояснила Сюзанна. – Следовало вести себя как обычно. Это оказалось не так уж трудно, достаточно было делать то же, что все остальные. Ты получила сообщение от Доминика Генли, о чем он вообще, кто-нибудь знает? Не натворил ли чего? – Она приподнялась на локте, потянулась за сигаретой. – Ну а дальше все шло само собой.

Я попытался вспомнить ту осень. Даже не верилось, однако я и правда ничего не заметил – осваивался в колледже, проводил время с новыми друзьями, в разных спортивных клубах, ходил на вечеринки, но ведь что-то же я должен был заподозрить, они оба человека убили, уж такое-то я не пропустил бы? Да и они должны были перемениться – переживать из-за случившегося, чувствовать на себе клеймо позора?

– Вы не боялись, что вас поймают? – спросил я.

– По-хорошему, надо было бы, – Сюзанна встряхнула зажигалку, – но нет, не боялись. Если ты помнишь, мы привыкли жить в страхе. К тому времени это было наше постоянное состояние. К тому же мысль “О нет, что если копы узнают, что Доминик не покончил с собой, поймут, что мы к этому руку приложили, найдут улики, арестуют нас и посадят в тюрьму” пугала меня куда меньше, чем “Доминик Генли в любой момент изнасилует меня и убьет”.

– На меня временами накатывало, – признался Леон. – Если я слишком долго думал об этом. Приди полиции в голову нас хоть в чем-то заподозрить, труп даже искать особо не пришлось бы, а как только нашли бы – нам конец. Спасло то, что на нас никто не подумал.

– Повезло, – согласилась Сюзанна. – Доминик считал себя умным, никогда не писал мне ничего такого, что можно было бы поставить ему в вину, чтобы у меня не осталось доказательств. Но если бы в его телефоне нашли кучу адресованных мне мерзких сообщений, копы сразу же взяли бы меня в оборот.

– Но ведь они приходили сюда, – напомнил я. – Разве нет?

Я не полагался на свою память, но на этот раз готов был поклясться, что однажды днем, когда я с бодуна собирался встретиться с парнями и опохмелиться, на пороге появились двое местных полицейских, показали документы, донимали меня бессмысленными вопросами – я только сейчас об этом вспомнил…

– Приходили, – подтвердила Сюзанна. – Примерно через неделю. Опрашивали всех, кто знал Доминика, но я их особенно интересовала – видимо, кто-то из моих подружек сообщил, что он ко мне приставал, вот копы и пришли выяснять. Слава богу, что это были не те, которым мы тогда пытались подать заявление на него, – те были рядовые полицейские, в форме, а эти двое оказались детективами, они были в обычных костюмах, как Рафферти с Керром. Скорее всего, те, в форме, тоже давным-давно обо мне позабыли, но было бы довольно неприятно.

– Господи, – вздохнул я. Жизнь, по которой я так беззаботно скакал, абсолютно не пересекалась с той, другой, что катилась своим чередом во мраке подземелья, в голове моей они не стыковались. – И что ты им ответила?

Сюзанна пожала плечами:

– Да все нормально прошло. Детективы были со мной любезны, меня же никто ни в чем не подозревал. Я была девяностой с чем-то в списке друзей и знакомых, которых им полагалось опросить. Я сказала то же, что мне тогда сказали в полиции: Доминик прикалывался, это была шутка, не более того. Они поверили. Ну то есть, – она спокойно развела руками, – сам посуди: кто я и кто Доминик. Я даже разволновалась, а вдруг он правда меня любил, а я не понимала, он не вынес муки и покончил с собой? Заплакала. Они меня еще успокаивали, мол, вы ни в чем не виноваты, он переживал, что завалил экзамены, не расстраивайтесь… И ушли.

– Слава богу, что ты умеешь держать себя в руках. – Леон отвернулся от нее и выпустил струйку дыма. – Со мной и Тоби они общались минут пять от силы, наверное, им никто не сказал о выходках Доминика – то ли чтобы не очернять такого славного парня, то ли еще почему. А тебя они мурыжили полчаса. Я все это время просидел у себя в комнате и трясся так, что ноги подкашивались. С меня семь потов сошло. Я был уверен, что сейчас ко мне постучат и нас потащат в тюрьму, даже подумывал, не вскрыть ли вены, пока есть время. Если бы ты проговорилась, если бы они хотя бы на миг заподозрили нас хоть в чем-то, нам был бы пиздец. Мегапиздец.

– Господи боже. – Почему-то сейчас Леонова склонность без конца драматизировать взбесила меня сильнее, чем когда-либо, словно он специально выделывался, чтобы до меня дошло, как много я пропустил. – Обычная самозащита. Даже если бы вас и поймали, это еще вовсе не значит, что вас упекли бы в тюрьму и оставили там до конца дней. Теперь же нам так легко не отделаться, учитывая, что вы десять лет молчали, а вот если бы сразу обратились в полицию…

Оба расхохотались.

– Что? Что смешного?

– Ох, – сквозь смех проговорил Леон, – вот поэтому мы и не стали тебя впутывать.

– И правильно сделали, – сказала Сюзанна.

– О чем вы?

– “Слышь, чувак, то есть полицейский, я тут должен тебе кое-что рассказать, но только по-быстрому, а то меня парни в пабе ждут…”

– Разумеется, нас посадили бы, – терпеливо, как маленькому, пояснила мне Сюзанна. – У нас ведь не было вообще никаких доказательств, что это самозащита, полиции оставалось поверить нам на слово. Думаешь, поверили бы?

– Почему бы и нет? Если вы оба рассказали одну и ту же историю, а ваши друзья подтвердили…

– Ох уж эти девочки-подростки, – перебила Сюзанна, – все до единой лгуньи и истерички. Копы ведь именно это про меня и подумали, когда я к ним обращалась? С чего им верить нам?

– И педики, – подхватил Леон. – Я тогда еще не заявил в открытую о своей ориентации, но это можно было выяснить за две минуты. Педики ведь тоже сплошь истерички, вдобавок подлые, извращенцы, что с них взять.

– А с другой стороны, – сказала Сюзанна, – у нас славный парень, красавчик, звезда регби Доминик Генли, которого все уважают.

– Ну да, последнее время переживал из-за оценок на экзаменах и этой стервы (Сюзанна помахала рукой), которая не оценила такого парня! Он же не сумасшедший. Обычный нормальный чувак, любил пошутить. Ты же сам уверял, что он хороший. – Леон покосился на меня. – Все его любили – все, кто пользовался мало-мальским авторитетом. В газетах писали, какой он был замечательный, подавал надежды, ни дать ни взять Кухулин, который вернулся, чтобы спасти нацию от самой себя… Да [26]вся страна потребовала бы нашей крови. Специально для нас вернули бы смертную казнь. Разумеется, мне было страшно.

– А мне – нет, – сказала Сюзанна. – Ни секунды. Раньше – да, я боялась жутко, но как только его не стало…

Я ждал, что она продолжит, но Сюзанна лишь покачала головой, усмехнулась и затушила сигарету.

– Да уж… – И мне по голосу показалось, что Леон улыбается. – Не без этого.

– Не без чего? – спросил я.

Они переглянулись. Дрова в камине снова прогорели, на обугленных поленьях пульсировали тусклые красные пятна, вился слабый дымок.

– Наверное, мы тогда оба в некотором смысле слетели с катушек, – признался Леон, – каждый по-своему. Мы как будто сбились с пути, ничего не соображали. Чувствуешь себя так, словно в воздухе вдруг оказалось слишком много кислорода, и телу нужно время, чтобы привыкнуть.

– Ну спасибо, – сказала Сюзанна. – Я, между прочим, не слетала с катушек. Я просто жила в свое удовольствие. Впервые за очень долгое время. И дело было не только в Доминике. Меня всегда считали хорошей девочкой, умной, серьезной, воспитанной и послушной, за рамки этих стереотипов мне было не выбраться, да я и сама не понимала, хочу ли. А когда за меня принялся Доминик… Ох. Да если бы я тогда хоть немного себе позволила – одеться поэффектнее, пойти потусоваться, напиться, даже просто посмеяться вволю, – все в один голос принялись бы оправдывать Доминика: мол, а чего ты хотела, напилась, вывалила сиськи, сама напросилась. Или не Доминика, а еще кого-нибудь. А потом… – она пожала плечами, – потом мне было уже плевать. И на Доминика, по понятным причинам, и на чужое мнение в целом, я поняла, что не обязана никого терпеть. Я вовсе не собиралась орать как припадочная на каждого, кто посмеет влезть передо мной в очереди на автобус, но теперь я знала – я способна на что-то, и мир уже не казался мне таким опасным. И мне стало безразлично, что меня считали хорошей девочкой.

– Вряд ли ты уже могла назвать себя хорошей девочкой, – ухмыльнулся Леон.

– Да вообще клейма негде ставить. – Сюзанна весело отсалютовала бокалом. – Я наслаждалась жизнью. Помните хиппи, у которых был дом-фургон? Я еще поехала с ними в Корнуолл, и этот чувак, Ательстан, учил меня играть на цимбалах?

– Твои родители на стену лезли, – сказал я, разговор давался мне нелегко. – Они думали, ты вступила в секту. Или тебя похитили. Или ты просто сошла с ума.

– Каждый подросток имеет право на бунт. Я все школьные годы вела себя как ангел. Вот меня потом и швырнуло в другую крайность. – Сюзанна перевернулась, вытянулась на спине. – А с Ательстаном мы до сих пор друзья на фейсбуке. Он сейчас живет в Португалии, в какой-то юрте.

Леон засмеялся.

– Что смешного? – спросила Сюзанна. – У тебя самого был дружок, который ходил с большими фиолетовыми крыльями на спине.

– Точно, Эрик! Ну что ты, он был чудесный. Интересно, что с ним стало? Помню, мы как-то раз накурились и поздно вечером, перед самым закрытием, забрались в гуманитарный корпус Тринити-колледжа. Хотели остаться там на ночь, но нас заметил охранник, мы стали от него прятаться по пустым аудиториям, за стульями, но Эриковы крылья торчали…

– Да, звучит просто грандиозно, – буркнул я. Эйфория от шоколада прошла, меня подташнивало, голова разламывалась, навалилась усталость. – Рад, что вы позабавились, ребята.

– Мы не говорим, что нам далось легко, – объяснила Сюзанна. – Просто понадобилось время, чтобы прийти в себя.

– Так почему же ты не живешь в юрте и не играешь на цимбалах? – спросил я. – Раз уж там такой кайф и свобода. Как же так вышло, что ты превратилась в жену и мамочку из пригорода?

– Ооо… – протянул Леон. – Кое-кого задело.

Сюзанна не обратила внимания на мой тон.

– Наверное, дело в том, – помолчав, сказала она, – что через некоторое время я заметила: то, что я делаю, важно. Имеет смысл. Я впервые в жизни это почувствовала. В школе я подписывала миллионы писем “Международной амнистии”, участвовала во всевозможных кампаниях, собирала деньги для пострадавших от засухи, и все без толку: человек, которого мы пытались отстоять, продолжал гнить в тюрьме, а дети умирали от голода. Я не раз плакала из-за этого. – И мне: – Ты как-то застал меня в слезах и принялся утешать, но у тебя на лице было написано: вот же идиотка.

– Верно, – ответил я. – Помню.

Я подумал, что мне бы стоит гордиться – добился, чего хотел, получил ответ, разгадал загадку, которая не покорилась даже великому и ужасному Рафферти. Почему же меня не покидало ощущение, будто я облажался по полной?

– В чем-то ты, конечно, был прав. То есть я совершенно искренне рыдала из-за парня, которого пытают где-то в Мьянме, но еще и потому, что чувствовала себя полным ничтожеством. Будто я из пуха. И перьев. Хоть разбейся, проблема не сдвинется с места, тебя просто не заметят. – Она отпила вина. – А вот убийство Доминика, как на это ни посмотри с моральной точки зрения, кое-что изменило. Причем конкретно.

– Что правда, то правда, – согласился я.

– Мне хотелось продолжать в том же духе – не в смысле убивать, а чтобы от моих поступков что-то зависело. Делать что-то серьезное. Курить с Ательстаном травку и петь у костра – это так, пух. Чересчур легковесно. За месяц-другой до поездки в Корнуолл я познакомилась с Томом, он влюбился в меня, я же не понимала, нравится он мне или нет. Но он показался мне серьезным. И если бы мы с ним сошлись, у нас все тоже было бы всерьез. Это тебе не с Ательстаном целоваться развлечения ради. Я понимала, что если мы с Томом будем целоваться, то рано или поздно у нас дойдет до свадьбы. Я вернулась домой и позвонила ему.

– И слава богу, – заметил Леон. – А то он за мной ходил собачонкой, по сто раз спрашивал, когда ты вернешься, и делал большие глаза. Если бы я знал, что он тебе нравится, отнесся бы к нему поприветливее. Я ему сказал, что вы с Ательстаном поженились голыми во время колдовского обряда в Стоунхендже.

– Знаю. Он тебе не поверил. – Сюзанна показала ему средний палец. – Так же и с детьми. Не то чтобы это казалось мне важнее, чем защитить диссертацию или что я еще могла бы сделать, но это было серьезнее, тут результат твоих действий прямо у тебя перед глазами. Мы сделали двух новеньких людей. Разве есть что-то конкретнее? – И мне: – Я знаю, ты всегда считал, что я спятила, раз залетела так рано. Да и Том тебе не особо нравился. Но для меня все это было совершенно логично.

Леон смотрел на нее с любопытством.

– Господи, у меня ничего такого не было, – признался он. – Скорее, наоборот.

Сюзанна удивленно обернулась к нему:

– Но ты ведь тоже совершил серьезный поступок. Той осенью ты в открытую заявил о своей ориентации. Я почему-то думала, что это из-за Доминика. Разве не так?

– Так. Если бы не это, я, наверное, до сих пор скрывал бы. Раньше-то вон сколько лет мучился.

– На дворе все-таки были не пятидесятые, – вмешался я. – Стать изгоем тебе не грозило, тебя не вымазали бы в дегте и не обваляли в перьях.

– Спасибо, я в курсе, – отрезал Леон. – Я прекрасно знал, что будет дальше. Я услышу еще больше избитых сальных шуток, потеряю пару друзей, а отец постарается меня убедить, что виноват переходный возраст и со временем я образумлюсь. Я был к этому готов. Меня убивала мысль, что отныне во мне будут видеть кого-то другого. Не такого же человека, как все, не меня самого, а гея. И если я скажу какую-нибудь гадость, то не потому что у меня есть на это основания, или настроение выдалось паршивое, или я всегда был хамом и сволочью, а потому что все геи говнюки. Если расстроюсь, так опять же никакой веской причины нет, просто геи такие чувствительные. Ты, конечно, скажешь, что это полная чушь, – это он мне, – но я так не думал. С другой стороны, и прятаться до конца дней я не собирался. Я хотел, чтобы у меня был парень, чтобы мы с ним держались за руки в пабе, чтобы я привел его домой, познакомил с родителями, не так уж это и много. Но прежде мне духу не хватило бы. Я думал, что так навсегда и застряну между молотом и наковальней. А после Доминика…

Он взял кочергу, поворошил угли, над которыми взвился рваный язык пламени.

– Все совершенно изменилось. И если после моего признания знакомые стали бы относиться ко мне иначе, так что с того? Не то чтобы я вдруг сделался смельчаком… – он пожал плечами, – я понимал, что рано или поздно мы с ними расстанемся. Все когда-то проходит, и я сейчас не драматизирую… это факт. Моя жизнь столько лет вертелась вокруг Доминика, его тень омрачала каждый мой день, я засыпал с мыслью о нем, и потом всю ночь он являлся мне в кошмарах, а утром я просыпался, дрожа от страха, что мы вот-вот встретимся. А потом мы сделали то, что сделали, пара минут – и его нет. Нет и не будет. После такого поневоле поймешь, что все проходит. Но жить, как ты (это Сюзанне), муж, дети, ипотека, долго и счастливо и прочая хрень, я бы не смог.

– А хотел бы? – В глазах Сюзанны впервые мелькнула тревога, она, повернувшись, всматривалась в полумраке в Леона. – Ты бы хотел жить, как я?

Леон задумался, аккуратно подтолкнул обугленные поленья поглубже в огонь.

– Нет, – наконец признался он. – Я не осуждаю твой выбор, но это всё не по мне. Я доволен тем, что имею. Разумеется, и в моем образе жизни есть свои минусы – я бросаю всех своих парней или вынуждаю их бросить меня и каждый раз чувствую себя полным дерьмом. Но мне нравится знать, что нет ничего невозможного и в следующем году в это же время я буду на Маврикии или в Дубровнике. – Он улыбнулся Сюзанне: – Ты же знаешь, я люблю путешествовать, всегда любил. И чем меньше я знаю о месте, тем лучше. Болота Йоркшира – правда, здорово? Бескрайний простор, вереск, названия эпохи викингов. А ведь есть еще Нью-Йорк, Гоа… Стоит мне узнать какое-то место получше, блеск тускнеет и мне хочется сменить обстановку, но в этом нет ничего такого, ведь меня ничто нигде не держит. Мне не нужно выбирать что-то одно, можно получить все. – Он снова улыбнулся. – А еще мне нравятся парни, и я тоже не хочу выбирать кого-то одного.

– Вот и хорошо, – улыбнулась в ответ Сюзанна, – пришлешь мне открытку.

Она протянула руку Леону, и они переплели пальцы. Леон сжал ее ладонь. В камине вспыхнула щепка.

Я смотрел на них как на инопланетян, сделанных из другой, непонятной мне материи, прикасаться к которой опасно. Линия Сюзанниной щеки, белой и гладкой, как полированный камень, на котором пляшут отблески пламени. По стене скользнула длинная тень от руки Леона, спокойно откинувшего волосы со лба.

– Ну вот, – Сюзанна откинулась на спинку дивана и посмотрела на меня, – теперь ты все знаешь.

– Да, – ответил я. – Спасибо.

– Ты ожидал чего-то другого?

– Ну, в общем, да.

– Расстроился?

– Пока и сам не понимаю, – признался я.

– Ничего, привыкнешь, – ободрила меня Сюзанна. – Со временем.

– Обещай, что не побежишь к Рафферти, – покосился на меня Леон, вроде и шутка, вот только он не шутил.

– Что? – Такое мне и в голову не пришло. – Нет.

– Конечно, нет, – сказала Сюзанна. – Тоби не дурак. Даже если бы он захотел нас посадить, а он не хочет, и рассказал обо всем Рафферти, ничего не изменилось бы. Началась бы неразбериха, суета, а в итоге кончилось бы ничем. Пусть все остается как есть, – Сюзанна приподняла бровь, – так ведь?

– Нет, все совсем не так, если Рафферти по-прежнему считает, что убийца – это я.

– Не считает. А если даже и считает, что он тебе сделает? – Я не ответил, и она добавила: – Правда, Тоби, расслабься уже. Все под контролем.

Я перевел взгляд с Сюзанны на Леона. Мне хотелось спросить их о важном, вот только никак не мог понять, о чем именно.

– И вам ни капли не жаль? – спросил я и сразу же осознал, что сморозил лицемерную псевдонаивную глупость. Я думал, что услышу в ответ грубость, но они задумчиво молчали.

– Нет, – произнес Леон. – Наверное, это ужасно. Но нет.

– Доминика уж точно, – добавила Сюзанна. – Его родителей – да. Сперва мне их не было жалко, потому что это они отчасти виноваты в том, что он был таким говнюком, но когда у меня появились дети – да. А его самого – никогда. Я честно пыталась. Но нет. Пошел он.

– Конечно, мне бы хотелось, чтобы всего этого не было, – пояснил Леон. – Чтобы мы с ним вообще не были знакомы. Но как сложилось, так сложилось…

– Правда? – полюбопытствовала Сюзанна. – Выходит, ты все же жалеешь?

– Я бы предпочел, чтобы мне не пришлось никого убивать. А ты разве нет?

Сюзанна задумалась.

– Даже не знаю, – ответила она. – Не будь ничего этого, едва ли у меня хватило бы смелости завести детей. Доминик ведь не суперзлодей – таких, как он, полно. И если ты ничем не можешь им ответить, только расслабиться и получать удовольствие, а потом выслушивать от доброхотов, мол, пустяки, с кем не бывает, – стоит ли вообще рожать детей в такой мир? А теперь, – она накрыла ступни одеялом, в комнате похолодало, – я по крайней мере знаю, что если какая-то сволочь обидит моих детей, я найду на нее управу.

Я вспомнил, как Сюзанна рассказывала о том докторе, а я, отупев от коктейлей и травы, пытался и не мог сообразить, к чему это она. Тогда я подумал, что она хотела меня предупредить, но я ошибался. Она рассказывала это ради Леона, а вовсе не ради меня, хотела его подбодрить: не волнуйся, видишь, на что мы способны.

Леон щелкнул зажигалкой, затянулся и сказал мне:

– Это же тебе не “Сердце-обличитель”. Последующие десять лет, проходя мимо вяза, мы вовсе не слышали, как скелет внутри скребет по стволу.[27]

– Иногда в грозу я ловила себя на мысли: надеюсь, вяз не рухнет, – сказала Сюзанна, – но и только. Я видела его каждый раз, как мы сюда приезжали, и в девяти случаях из десяти даже не вспоминала о Доминике. И сто раз сидела под деревом.

– И жаль, что не вспоминала, – Леон бросил на нее раздраженный взгляд, – иначе запретила бы детям лазить куда не надо.

– А я и запрещала. Миллион раз повторяла. Зак пытался привлечь к себе внимание, распереживался из-за Хьюго…

– Но ты же прекрасно понимала, что так и будет! Могла бы оставить его у родителей…

– Я же не знала, что Хьюго устраивает общий сбор. Да и что изменилось бы? Доминик в любом случае никуда не делся бы. И рано или поздно нам пришлось бы что-то решать. Теперь же, по крайней мере…

Пререкаются, как в детстве, словно кто-то уронил чей-то телефон или залил кока-колой тетрадку.

– Не понимаю, – сказал я громко, они замолчали и уставились на меня.

– Чего ты не понимаешь? – спросила Сюзанна.

– Вы все-таки человека убили. Вы… – смотрят вопросительно, с любопытством, под их взглядом трудно не сбиться с мысли, – вы убийцы. Так почему же тогда… – Почему же тогда вы так спокойны, хотел сказать я, вы же должны на стенку лезть, это несправедливо. – Почему же вам все равно? Почему вы не чувствуете вины?

Снова молчат и смотрят. Думают – и явно не о том, можно ли мне доверять, а пойму ли я ответ.

– Скажи мне вот что, – наконец проговорила Сюзанна, – с тобой кто-нибудь когда-нибудь обращался так, словно ты и не человек вовсе? И не потому что ты чем-то его обидел, а просто так, потому что ты – это ты? С тобой кто-нибудь когда-нибудь вытворял что душе угодно? Издевался над тобой, как хотел? – Она смотрела на меня не моргая, и глаза ее так горели, что я на миг даже испугался. – И представь, что ты вообще ничего не можешь с этим сделать. Вякнешь хоть что-то, и тебе тут же скажут: глупости, не ной, хватит, сколько можно, подумаешь, что такого-то, так тебе и надо. С другими так не поступают, не нравится – меняйся.

– С ним-то, конечно, никто так не обращался, – сказал Леон, и голос его напомнил мне о мальчишке, который, горбясь под тяжестью рюкзака с книжками, старался поскорее прошмыгнуть по школьному коридору, ни на кого не глядя. – Ему не понять.

– Леон прав?

– Нет, – ответил я и отчего-то вспомнил не только тех двоих в моей гостиной, это-то как раз было вполне объяснимо – сладковатый молочный душок одуряюще близко, удар за ударом, – но и – в вихре смятения – невропатолога из больницы, его липкую бледность, складку на шее над воротником рубашки, равнодушный взгляд: Это зависит от множества факторов.

Каких ф-ф-ф… факторов? Еле ворочаю языком, точно глупорожденный. Во взгляде врача мелькает смутная жалость и отвращение – вот та минута, когда он счел меня недостойным объяснений, заклеймил и отправил приговор в архив без возможности обжалования.

Трудно сказать что-то определенное.

Да, но, но, но, можж… может…

Займитесь лучше физиотерапией. А медицинские вопросы оставьте нам.

Удар ногой по ребрам, хруст, ах ты мудак, ты чё, самый умный, что ли…

– Хорошо, – сказала Сюзанна. – И что бы ты с ними сделал?

Слова замерли у меня в горле. Ни за что на свете я не сумел бы описать, что именно сделал бы с ними и как сильно мне этого хотелось. Я покачал головой.

– И каково тебе было, когда ты понял, что ничего не можешь им сделать?

Меня пронзило воспоминание, как саднило кулак, которым я снова и снова молотил в стену, как нога превратилась в один сплошной синяк, потому что я наказывал ее каждым тяжелым предметом, который сумел найти, как бессильно моталась голова от пощечин. Я не мог дышать.

– А теперь представь, – продолжала Сюзанна, не сводя с меня пристальных глаз, – представь, что тебе это удалось.

Воздух ринулся в мою грудь, и в бесконечный головокружительный миг я почувствовал все: неописуемый, невыносимый восторг от происходящего, гигантская молниеносная мощь, я без устали молочу кулаками, ногами, хруст костей, несмолкающие хриплые крики и наконец тишина – не осталось ничего, кроме ошметков изничтоженной плоти у моих ног, я стою с гордо поднятой головой, ощущаю, как бьется в жилах кровь, хватаю ртом воздух, точно вынырнул из очищающей реки в мир, снова ставший моим. Сердце вот-вот выломится из ребер и китайским фонариком взмоет ввысь, вылетит в окно и поплывет над темными деревьями. На одно безумное мгновение мне показалось, что я сейчас заплачу.

– Вот так и мы, – сказала Сюзанна.

Мы долго молчали. Пламя, паутина под потолком, страницы раскрытых книг на журнальном столике, мягкие волосы Сюзанны дрожали на слабеньком сквозняке.

– Ты рад? – спросил наконец Леон.

Я рассмеялся – хрипло, резко, чересчур громко.

– Рад?

– Ты же ничего не сделал. По крайней мере, ничего такого, из-за чего у тебя могли быть проблемы. Разве не приятно об этом узнать? – Я не ответил, и он добавил: – Может, зря мы тебе рассказали?

– Понятия не имею, – признался я.

– Я не хотел. По-моему, куда лучше было бы замять и забыть. Но Сью решила, что ты имеешь право знать.

– Мне было не по себе от того, что я внушила тебе, будто бы это сделал ты. Но тогда я не придумала ничего лучше. И оказалась права, так ведь? Хеппи-энд.

Я сухо усмехнулся:

– Я бы не загадывал.

– Все кончено. Копы от нас отстали. Можно обо всем забыть.

– Забудешь тут. Меня же Мелисса бросила.

– Наверное, ее достала вся эта хрень и скандалы. И я ее не осуждаю. Теперь ты можешь ей сказать, что ты тут ни при чем, и делу конец.

– Она будет на седьмом небе. – В полумраке Леон бросил на меня серьезный взгляд. – Она без ума от тебя.

– Сообщи ей эту радостную весть, – Сюзанна бросила окурок в огонь, – и живите долго и счастливо.

В окно тихонько сыпал дождь, дрожало пламя. Мне казалось, что они недоговорили, не раскрыли мне главную тайну, которая прольет свет на эту историю, так что все ее гнилые тени преобразятся, засияют и оживут, но что это за тайна, я не мог понять.

12

Казалось бы, Леон прав, после такого откровения мне должно было полегчать. Я не убийца, это ли не лучшая новость? К тому же – ай да Тоби, ай да юный сыщик! – я узнал, как и хотел, что случилось с Домиником, и в довершение всего мне стало предельно ясно, что Рафферти ничего нам не сделает, мы дома и свободны от подозрений. В общем, все сложилось как нельзя лучше.

Но легче мне не стало. Я никак не мог свыкнуться с новым положением дел. Мне бы, к примеру, изводить себя нравственными сомнениями – рассказывать ли обо всем остальным (хотя бы отцу, разве он не достоин знать, что мы с Хьюго ни в чем не виноваты?), – но ничего такого не происходило. Во мне их просто не было, не осталось сил для сомнений, оценок и раздумий. Словно Леон с Сюзанной привезли в дом огромную коробку из “ИКЕА”: скорее всего, она изменит весь интерьер, когда – и если – я наконец удосужусь собрать детали, пока же она валяется на проходе, и я то ногу об нее обдеру, то треснусь локтем.

Я вернулся к размеренной жизни – завтрак, душ, потом в кабинет и за работу. Сам я еду не готовил, но в положенное время делал перерыв и перекусывал чем-то из обнаруженных на кухне разрозненных запасов – кто-то, скорее всего моя мать, накупил кучу продуктов, не требовавших приготовления. После ужина садился в гостиной с ноутбуком Хьюго и копался в интернете, пока мозг не отключался, и тогда шел спать. По ночам, как ни странно, не ворочался с боку на бок, терзаемый скорбью, моральными дилеммами или как минимум чудовищными кошмарами, а спал мертвым сном.

Работа над дневниками Хаскинса продвигалась споро: я наконец приспособился к его почерку и стремительно прорывался сквозь страницы. Хаскинс всеми правдами и неправдами пытался добиться у Элейн Макнамары, кто же был отцом ее ребенка, но та наотрез отказалась отвечать, чем немало его взбесила. Гнусавый, преувеличенно учтивый голос Хаскинса отчетливо звучал в моей голове, я слышал, как он подчеркивал едва ли не каждое слово и довольно поперхивал после очередного неопровержимого довода. Как-то, засидевшись над дневниками и перебрав с ксанаксом (я снова принимал успокоительные, и не потому что нервничал – я уже не слонялся по дому ночи напролет и не бил себя, ничего такого, просто мне казалось, что так жить разумнее), я даже предложил ему кофе.

Если что в моей жизни и переменилось, так это воскресные обеды, с общего молчаливого согласия они совершенно прекратились. Раз в два-три дня ко мне наведывался кто-нибудь из родни – видимо, чтобы удостовериться, что я не прячусь в шкафу, обхватив себя руками, раскачиваясь и бормоча, и не разлагаюсь у подножия лестницы, – но собеседник из меня был никудышный, так что гости особо не засиживались. Оливер толкнул речь – дескать, мы все скорбим, но жизнь продолжается, – на которую я не нашелся что ответить, а Мириам подарила фиолетовый камень, способствующий душевному исцелению, но я тут же его куда-то задевал. Несколько раз звонил Леон, я не брал трубку, и он оставлял мне длинные, сбивчивые и не совсем вразумительные сообщения на автоответчике. Сюзанна не звонила вовсе, что меня более чем устраивало.

В апреле 1888 года Элейн Макнамара родила – сына, как и предполагал Хьюго, очевидно, будущего дедушку миссис Возняк. Ребенка забрали, отдали добрейшим О’Хаганам, против чего мать “восстала предерзостно и с великим отчаянием”. Хаскинс втолковывал ей, что это расплата за грех и следует возблагодарить Бога, который по милости своей наказует ее к исправлению, но, кажется, ее это не вразумило.

Дом погружался в запустение – постепенно, так что я подмечал это, лишь когда на глаза случайно попадалась какая-то мелочь: тусклое зимнее солнце высветило гирлянды паутины в углах под высоким потолком гостиной, или я, проведя рукой по каминной полке, взметнул вихрь пыли и густо испачкал рукав. Лампочки перегорали, я не менял их. В прежней комнате Леона на потолке расползалось пятно, откуда-то с каждым днем сильнее пахло сыростью, нужно было вызвать слесаря, но заниматься всем этим не было сил, ведь я даже не знал, живу я тут или нет, и если живу, то сколько еще это продлится. О завещании Хьюго никто не обмолвился, но мысль об этом постоянно маячила в закоулках моего сознания: успел ли он все оформить, как хотел, то есть отписать дом нам шестерым? А если нет, кому он достанется? Подошлют ли ко мне гонца, который деликатно объяснит, мол, разумеется, тебя никто не торопит, живи сколько хочешь, мы очень благодарны за все, что ты сделал для Хьюго, но цены на недвижимость сейчас как раз растут, а ведь еще надо привести дом в порядок, прежде чем выставлять на продажу… Я вспомнил свою квартиру с ее спертым воздухом и задернутыми занавесками, мигающей сигнализацией и красной тревожной кнопкой под кроватью, ожидающей нужного момента.

Я много думал о том, что надо поговорить с Мелиссой. Ведь я никого не убил, так почему бы мне, в самом деле, не поговорить с ней? Она, как ни странно, ушла вовсе не потому, что разлюбила меня, – она ушла, потому что я заигрался в детектива, и оказалась права – это была дурацкая затея, теперь же я смогу, глядя ей прямо в глаза, поклясться, что с этим покончено и в следующий раз я обязательно ее послушаюсь. Я отчего-то не сомневался, что мне удастся убедить ее в собственной невиновности. Сейчас меня даже озноб пробирал при мысли, что я осмелился хоть на минуту поверить, будто она считает меня убийцей. Мелисса всегда была умнее и лучше меня.

И все-таки я не звонил ей. Потому что – когда дошло до дела, когда я взял мобильник – ну что я ей скажу? Что я могу ей предложить – из этого сумрачного дома, где окна крест-накрест перехвачены плющом и от всей моей одежды слабо пахнет плесенью?

На улице было холодно. Я почти не выглядывал из дома, поход по магазинам или прогулка казались мне чем-то странным, чужим, и хотя я порой, вспомнив, что свежий воздух полезен для здоровья, бродил по саду, удовольствия мне это не приносило. Почти все наши с Мелиссой оптимистичные бархатцы и прочие цветы погибли – то ли мы неправильно их посадили, то ли в неподходящее время, то ли не в ту почву, кто знает. Кое-где пробились клочки скудной болезненной травки да крепкие высокие серо-зеленые сорняки, похожие на одуванчики на стероидах, остальная же земля лежала голым месивом. Мне мучительно было видеть яму на месте вяза, и даже когда я туда не смотрел, она продолжала царапать глаз, словно не хватало чего-то важного и я должен это исправить, да поскорее; небо всегда было серым, на ветках дуба всегда галдели и хлопали крыльями вороны, холод всегда кусал, пробирал насквозь, и через несколько минут я возвращался в дом.

Но и в доме тоже было холодно. Отопительная система не справлялась в таком большом доме, дрова заканчивались, а привезти новые никому не приходило в голову. То и дело откуда-нибудь тянуло сквозняком, словно украдкой приоткрыли дверь или окно, но как я ни пытался отыскать щель, так и не нашел. Пауки сползались зимовать в дом, я замечал их все чаще и чаще, в углах, на плинтусах – крупных, серо-коричневых, с еле различимыми зловещими отметинами. У трещины за стеклянными дверями шныряли мокрицы.

Через несколько недель после родов Элейн Макнамара вернулась домой, к вящему облегчению Хаскинса. Больше он о ней не упоминал. Во всеирландской переписи за 1901 год ее не обнаружилось, но в нужной части Клэра нашлась женщина, по описанию похожая на ее мать, – рожала шесть раз, шесть детей выжили, – то есть Элейн, скорее всего, вышла замуж или эмигрировала, а может, и то и другое. Запись о заключении брака я отыскать не смог. Хьюго сумел бы к этому подступиться, он и отца ребенка нашел бы, сопоставив в какой-нибудь хитроумной программе различные ДНК-профили, я же не имел понятия, как за это взяться.

И вместо этого написал миссис Возняк. Я толком не знал, как пишутся такие отчеты, поэтому коротко изложил голые факты и в конце прибавил несколько строк – так, как сделал бы Хьюго: “К сожалению, у меня не хватает навыков, чтобы продолжить работу. Вам лучше обратиться к другому специалисту. Надеюсь, полученные сведения не очень вас шокируют. Удачи в поисках”.

Дописав, прочел вслух в пустой воздух кабинета, пыльным книгам, деревянным слоникам и старым тапкам Хьюго, валявшимся возле его кресла.

– Хьюго, я все правильно написал? – спросил я.

Время от времени я обращался к нему с вопросами – не то чтобы я рехнулся и ждал ответа, просто в доме стало тихо до жути. Порой мне казалось, что тишина материальна и с каждым часом сгущается незаметно и неумолимо, так что трудно дышать. Я послал миссис Возняк отчет, результаты анализа ДНК и сканы самых важных страниц дневника, но ответ ее так и не открыл.

Дальше стало хуже. Соблюдать расписание мне больше было не для чего и не для кого, и мои биологические часы как с ума сошли. Если раньше я спал слишком много, то теперь мне вообще не спалось, и ксанакс уже не действовал, лишь погружал меня в мерзотный лимб, в котором и не спишь, и не бодрствуешь. Я бродил по дому в полумраке, между комнатами, окутанными темнотой, и тусклыми прямоугольниками то ли дверей, то ли окон. Порой у меня кружилась голова – я забывал поесть – и приходилось присаживаться. Я щупал все, что подворачивалось под руку, надеясь понять, в какой комнате очутился, но предметы оказывались незнакомые: ножка стола, густо покрытая резьбой, которую мои пальцы не распознавали, рифленый узор на обоях, который я не смог разобрать, загнувшийся край линолеума, при том что в Доме с плющом линолеума не было в помине. Откуда ни возьмись появлялись вещи: на моей подушке обнаруживался вдруг тяжелый пенни 1949 года, а в раковине ванной комнаты – магический фиолетовый камень Мириам.

О Леоне с Сюзанной я, как ни странно, думал не с ужасом, злостью или осуждением, а с завистью. В моей памяти их окутывала неистребимая, густая черная пелена, придававшая им в некотором роде величие, смерть Доминика раз и навсегда сделала их не хуже и не лучше, а самими собой, и от этого у меня перехватывало дыхание. Собственное существование размазывалось, расплывалось, очертания мои стирались из жизни (и как легко это сделали, одним случайным взмахом), и по краям я просачивался в мир.

По-моему, Рафферти обо всем догадывался. Где бы он ни был, далеко ли, близко ли, с блокнотом на месте убийства или под парусом на видавшей виды лодчонке, он поднял голову, принюхался и почуял, что я готов.

Он пришел за мной холодным ранним вечером, пропахшим горелыми покрышками. В мой мозг каким-то образом проникла мысль, что я днями, если не неделями, не видел солнца, и я вышел посидеть на террасе, а когда осознал, что сгущаются сумерки и холодает, не нашел в себе сил подняться и вернуться в дом. Небо затянули плотные, неподвижные, по-зимнему белые облака, землю под деревьями густо усеяла сырая листва. Под дубами копошилась белка, серый кот снова явился и, прячась в изрытой грязи, подкрадывался к ничего не подозревавшей птице, кончик хвоста его чуть заметно подрагивал.

– Ваш кот? – раздался голос у меня за спиной.

В замешательстве я вскочил и бросился к дому, из горла рвался крик, я искал оружие, камень, что угодно…

– Ну вы даете, – Рафферти поднял руки, – это же всего лишь я.

– Какого черта… – Я хватал ртом воздух. – Какого черта…

– Я не хотел вас пугать. Прошу прощения.

– Что… – Он казался выше ростом, чем я его помнил, румянее, скулы и подбородок как-то заострились. В сумерках я его даже не сразу узнал. Но голос, звучный и теплый, принадлежал Рафферти, спутать было нельзя. – Что вы здесь делаете?

– Я долго стучался, но вы не слышали. Потом подергал дверь. Оказалась не заперта. Решил проверить, все ли с вами в порядке.

– В полном.

– Не сердитесь, но выглядите вы не очень. Вид у вас аховый.

Он направился ко мне через террасу. От его присутствия у меня снова и снова выбрасывало в кровь адреналин. Что-то в нем было такое, отчего казалось, будто воздух жужжит, гудит, его витальность, как пламя, сжирала кислород, и мне было нечем дышать.

– Сидите здесь в одиночестве, так и свихнуться недолго. Может, вам пока пожить у родителей? А? Что скажете?

– Мне здесь хорошо.

Бровь его дрогнула, но настаивать он не стал.

– И запирайте замки. Район у вас замечательный, но в наше время лучше быть поосторожнее.

– Я запираю. Видимо, забыл. – Я не помнил, когда в последний раз открывал ту дверь. Может, она несколько дней простояла незапертой.

– Испортили парню охоту, – Рафферти кивнул на кота. Птицы улетели, кот застыл на месте, приподняв лапу, и опасливо поглядывал на нас, подумывая, не пора ли сбежать. – Так он не ваш?

– Заглядывает иногда, – ответил я. Меня все еще трясло, и оттого что это оказался Рафферти, а не грабитель, легче не стало. Идиот, как я только мог поверить словам Сюзанны: “Все кончено. Копы от нас отстали. Можно обо всем забыть”. – Я не знаю, чей он.

– Бездомный, наверное. Вон какой тощий. У вас не найдется ветчины или чего-нибудь еще?

Я почему-то послушно поплелся на кухню, уставился в холодильник. “Ничего он мне не сделает, – сказал я себе. – И скоро уйдет”. Я забыл, зачем пришел. В конце концов заметил упаковку нарезанной куриной ветчины.

Когда я вернулся на террасу, Рафферти с котом по-прежнему смотрели друг на друга.

– Вот, – хрипло сказал я.

– О, отлично. – Рафферти взял у меня вечину. – Бросать ему не надо, а то он подумает, что мы в него камнем швырнули, и убежит. Лучше сделаем вот что. – Он не спеша спустился в сад, отчего-то глядя на меня, и продолжил спокойно: – Подойдем поближе, поставим и уйдем. Ну вот… – Кот дернулся, готовый сбежать, и Рафферти тут же остановился. – Должно сработать. – Наклонился, положил на землю кусок ветчины. Кот следил за каждым его движением.

Рафферти медленно выпрямился и направился к террасе, а по пути, так, чтобы кот точно заметил, широким жестом бросил на землю еще пару кусков курицы. Откинул полы пальто и уселся на верхнюю ступень крыльца – непринужденно, словно живет здесь.

– Делайте так каждый день, и он будет к вам приходить. Крыс прогонит.

– У нас нет крыс.

– Разве? Кто-то же вытащил кисть из дупла. Наверняка крысы.

– Не знаю, – ответил я. – Я не специалист по животным. – Слова мои прозвучали грубо, высокомерно.

Рафферти вел себя как ни в чем не бывало – обычная непринужденная беседа, – я не понимал, как реагировать, и не сумел скрыть раздражения.

Он задумался.

– Лиса может перебраться через высокий забор, но по стволу не залезет, когти не те. Правда, бывают и исключения. Сам видел, как лиса карабкалась на дерево – не то за яйцами, не то за птенцами. У вас тут водятся лисы?

– Не знаю. Никогда не видел.

Кисть Доминика в пасти с острыми зубками. Мелкие косточки осыпались на землю. Сад выглядел как после той жуткой укуренной ночи с Леоном и Сюзанной, незнакомым, искаженным. Мне хотелось вернуться в дом.

– Может, и лисы, – сам себе ответил Рафферти. Кот любопытно вытянул шею, принюхиваясь к курице. – Сядьте, а то пока вы стоите, он близко не подойдет.

Помедлив, я сел на краешек ступеньки, подальше от Рафферти. Он достал пачку “Мальборо”.

– Будете? – Я замялся, и он добавил: – Да ладно вам, Тоби, я же знаю, что вы курите. Видел у вас сигареты во время обыска. Я не скажу вашей маме, честное слово.

Я взял сигарету, он щелкнул зажигалкой, я поневоле потянулся к огоньку и напрягся, оказавшись так близко от Рафферти. Как спросить, что он тут делает?

Рафферти глубоко затянулся, прикрыв глаза, и медленно выпустил дым.

– А-а-а… кайф. Как у вас дела? Как поживают родные? Держитесь?

– Насколько это возможно. – Я выдал тот же стандартный ответ, который по какой-то причине несколько сотен раз повторил на похоронах. – Нельзя сказать, чтобы это оказалось для нас неожиданностью. Мы просто не думали, что так скоро.

– Да, всегда бывает тяжело. К такому не сразу привыкаешь. О, глядите-ка (кот медленно приближался, принюхиваясь), только не смотрите на него слишком пристально, не смущайте. А вы не планируете вернуться на работу? Ведь Хьюго больше нет, вам уже незачем тут торчать.

– Наверное, вы правы. Как-то не задумывался пока.

– Вы им нужны. Ваш босс – Ричард, кажется? – все уши мне прожужжал, какой вы замечательный и как им без вас трудно.

– Мило, – ответил я и добавил, чтобы он не подумал, будто я ехидничаю: – Я рад.

– И он не врет, – с усмешкой в голосе произнес Рафферти. – Вы давно не заглядывали в твиттер галереи? С той ночи, когда на вас напали, там появилось от силы твитов пять, и в одном из них написано: “Мейв, привет, проверь, пожалуйста, доходят ли сообщения. Спасибо, Ричард”.

Я выдавил смешок. Я и правда не думал о том, что пора вернуться на работу, – по крайней мере, уже долго об этом не вспоминал. Почему-то это казалось невозможным, точно галерея находилась в чужой далекой стране или вовсе была телепередачей, которую я смотрел раньше.

– Возвращайтесь, спасите их от них самих. Неужели там и правда больше никто не умеет работать в интернете?

– Практически никто. То есть они знают, как проверить электронную почту и купить что-нибудь в онлайн-магазине, но вот соцсети…

– Довольно странно, – лениво, с вялым интересом заметил Рафферти. – То-то я смотрю, в этом аккаунте в твиттере была масса читателей, комментариев, репостов – ровно до той недели, когда на вас напали. А потом… – Он приподнял бровь, в уголках рта обозначились морщины. – Пусто, только что перекати-поле ветром не носит. И с прежних аккаунтов хоть бы кто чирикнул. О галерее, о чем угодно.

– Так и есть, – помолчав, признался я, – тут вы меня поймали. Это стандартная практика. Заводишь ботов, вбрасываешь информацию, раздуваешь интерес…

Он рассмеялся.

– Да ну? Получается, я правильно догадался, не промахнулся, значит? Приятно. То-то вы повеселились, наверное.

– В общем, да.

– Полно вам. Вся эта воображаемая братва с района. Споры о том, лишат ли Гопника пособия, если он прославится как художник.

Повисло молчание.

Морщины в уголках рта Рафферти стали глубже.

– Видели бы вы сейчас свое лицо. Не дергайтесь, уже нет смысла скрывать. Мы пообщались с этим вашим Тирнаном. Он сперва чуть не умер от страха, но мы объяснили, что не собираемся его арестовывать за пиар выдуманного гопника, и он успокоился.

– Ясно. – Я напрягся, хотя и не знал почему. Что он сделает, какая ему разница? Зачем он вообще об этом упомянул? – Понятно.

– А картины хорошие. Я в искусстве не особо разбираюсь, но мне показалось, что они вполне приличные.

– Да. Я тоже так думал.

– Теперь-то их вряд ли кто увидит.

– Увы.

– Жаль. Ну да ничего, ваш Тирнан еще нарисует. Я понимаю, почему вы не хотели, чтобы их отправили на свалку, и не осуждаю вас за это. А все эти твиты писали вы? Или нанимали кого-то?

– Нет, сам писал.

Рафферти кивнул, ничуть не удивясь.

– Что ж, справедливо. Написаны они от души. Сразу интересно, что там с Гопником, ждешь новостей… Я ведь тоже сперва поверил. Ясно теперь, почему ваш начальник так хочет, чтобы вы вернулись. Ну вот…

Он указал подбородком на кота, который добрался наконец до первого куска ветчины и уписывал его жадно и вместе с тем изящно.

– Пару недель – и будет у вас из рук есть.

– Когда вы узнали? – спросил я. – Про Гопника?

Рафферти пожал плечами, наклонился, стряхнул пепел.

– Да я уже и не вспомню. Давно. По таким делам мы стараемся все про всех выяснить. Отношение “сигнал-шум” то еще, но иногда удается раскопать что-то полезное. Мы поняли, что информация про Гопника нам без надобности, посмеялись и забыли.

– Рад, что мне удалось вас рассмешить.

– При нашей работе такие случаи упускать нельзя. Над вашим-то делом особо не посмеешься.

– И что теперь? – спросил я. – Дело закрыто? Вы…

Я хотел сказать, “верите ли вы, что это сделал Хьюго”, и Рафферти, конечно же, догадался, но медлил с ответом, перебирал кучку каштанов, которые Зак и Салли оставили на террасе, повертел один в руке, полюбовался. Понемногу темнело, опускались сумерки, точно пыльная пелена.

– Скажем так, – наконец произнес Рафферти и аккуратно положил каштан на самый верх кучки. – Хьюго с самого начала был первым в списке подозреваемых. Еще до того, как мы установили, чей скелет.

– Но почему?

– Во-первых, – Рафферти отогнул палец, – он постоянно здесь жил, еще и работал дома. То есть мог в любой момент подойти к дереву. Вы же с кузенами никогда не оставались здесь одни, так что вам пришлось бы скрываться, чтобы ни Хьюго, ни кто другой не заметил, как вы прячете тело. А вот Хьюго часто бывал один.

Пауза. Второй палец:

– Хьюго был высокий. Даже нам с первого взгляда стало ясно, что раньше он был очень сильный. Ни ваш брат, ни ваша сестра не подняли бы труп в восемьдесят пять кило на дерево и не засунули бы в дупло – по крайней мере, в одиночку. Хьюго же…

Обо мне он словом не обмолвился. Так и подмывало крикнуть: Я тоже был сильный, я играл в регби, был здоров как бык и справился бы с чем угодно. Сигарета отдавала плесенью. Я раздавил ее об пол террасы.

– И еще, – третий палец, – помните нашу первую встречу, я про тот день, когда нашли череп, вы еще сидели в гостиной? Меня тогда вот что зацепило: ваш племянник, Зак, сказал, что и раньше пытался забраться на дерево, но мамочка и дедушка Хьюго всегда заставляли слезть. А через пару минут ваша кузина Сюзанна вспомила, что родители в детстве запрещали вам лазить на дерево, но Хьюго разрешал. То есть когда Доминика в дупле еще не было, Хьюго не возражал, чтобы дети залезали на дерево. После же стал запрещать.

Хьюго с самого начала все знал. Наверное, правда в том, что я никогда не был человеком действия… Скорее, человеком инерции. Плыл по течению, стараясь не раскачивать лодку, верил, что в конце концов все образуется, надо только подождать. Вряд ли он знал, кто именно из нас двоих или троих был тогда в саду, или не был уверен, и тогда, в машине, осторожно прощупывал почву. Мне кажется, я имею право знать, что случилось. Но главное он знал.

– Вы ведь этого не заметили, нет?

– Нет.

– Да и с чего бы. Вы и не обязаны.

– Да.

– Вдобавок, – Рафферти отогнул четвертый палец, с удовольствием затянулся сигаретой, – не будем, конечно, вдаваться в подробности, но разлагающийся труп не заметить довольно трудно. Его, конечно, закидали землей и листьями, чтобы хоть немного замаскировать вонь, да и осень с зимой в тот год выдались холодные, но однако. И если бы Хьюго не знал, чем воняет в саду, обязательно принялся бы доискиваться и пережил серьезное потрясение.

У меня в животе словно что-то лопнуло. Я вдруг понял: Хьюго не просто знал. Вот мы сидим в гостиной, Зак носится, того и гляди нарвется, Хьюго подзывает его к себе, что-то шепчет, Зак улыбается до ушей, мчится в сад и тут же забирается на дерево, залезать на которое ему строго-настрого запретили.

Я сказал ему, что в саду спрятан клад. Более того, он надоумил Зака посмотреть в дупле. Может, не сказал напрямую, а намекнул, чтобы Зак в случае чего не выдал: Беги поиграй, мы заняты, ищи где хочешь, в любом месте… Ну а Зака долго упрашивать не надо.

Как только мы завели речь о том, кому отойдет дом, Хьюго понял: скелет в саду – мина замедленного действия и надо с ним что-то решать, пока жив. Лучше всего устроить контролируемый взрыв, и Хьюго спокойно все спланировал и привел в действие (Требуется немалое усилие, чтобы разбить эту оболочку и заглянуть внутрь). С Заком он, на мой взгляд, обошелся несколько сурово, хотя тот, конечно, засранец, но, видимо, у Хьюго не оставалось выбора: сам лезть в дупло или попросить кого-то он не мог, чтобы не вызвать подозрений.

Надо было давно это сделать – пожалуй, даже много лет назад. Но на это нужен определенный склад характера, а я, как видишь, не такой – по крайней мере, не был таким до сего дня.

Заключительный шаг, признание, он откладывал до последнего и едва не опоздал – а может, подумал я, он планировал, что после его смерти, разбирая вещи, мы найдем написанное от руки и на всякий случай припрятанное письмо. Даже в тот момент мне хватило великодушия обрадоваться, что Хьюго так долго тянул с признанием, ведь ему было с нами хорошо, и он наслаждался каждым оставшимся днем.

– А потом, – Рафферти вытянул все пять пальцев, точно хотел помахать мне или отдать салют, – пришли результаты анализа ДНК. Помните, во время обыска мы забрали старую куртку? Хьюго еще сказал, что она его?

– Ага.

– На ней обнаружили ДНК Доминика. Внутри, вот здесь, – он похлопал себя по правому боку. – Не кровь, но мы и не рассчитывали найти следы крови. Скорее всего, слюну. Конечно, куртку мог надеть кто угодно, даже сам Доминик, он же бывал у вас. Но если добавить это к прочим имевшимся у нас уликам…

Да, Сюзанна молодец. Восемнадцать лет, и уже такая предусмотрительная, все продумала. Когда версия с суицидом провалилась, у нее наготове был план Б – запутать копов, замазать как можно больше народу, – а то и план В, Г и далее по алфавиту. Даже интересно, что бы она сделала, если бы полиция арестовала меня, Леона, Хьюго или пришла за ней.

– В общем, – продолжал Рафферти, – когда Хьюго нам позвонил, мы не удивились. Вдобавок он знал подробности, которые мы не разглашали. Например, мы спросили, каким образом он спрятал тело в дупло? И он ответил, что обвязал торс Доминика веревкой, перебросил ее через ветку вяза, поднял труп повыше, потом забрался на стремянку и спустил его в дупло; на лохмотьях футболки Доминика действительно нашли волокна веревки. Еще он рассказал, что в процессе с Доминика свалился кроссовок, пришлось слазить за ним в кусты и бросить в дупло. И действительно, Доминик был только в одном кроссовке, а второй обнаружили в дупле на уровне его пояса. Мы всегда обращаем внимание на такие моменты, они доказывают, что человек говорит правду, ведь в противном случае он о них понятия не имел бы.

Но Хьюго, разумеется, знал, знал с самого начала. Шум в саду среди ночи, приглушенные голоса, скрип стремянки. Хьюго проснулся, не понял, что происходит, почуял повисшее в воздухе напряжение и подошел к окну.

Он не вышел в сад. То ли не мог поверить своим глазам и понял, когда стало известно о пропаже Доминика. То ли сразу обо всем догадался, но из каких-то своих соображений – нашей ли безопасности, собственного ли спокойствия, а может, сказались годы, проведенные в роли стороннего наблюдателя (привыкаешь к какому-то определенному образу себя), – решил не мешать. Понимал ли я когда-нибудь Хьюго?

Темно, Сюзанна кутается в садовую куртку Хьюго, Леон, наверное, напялил что-то из моих вещей. Хьюго, скорее всего, не разобрал, кто из нас там, в саду. Да и знать не хотел, он же мог проверить, кого из нас нет в комнатах, но не стал. Скрипы и шорохи внизу, это Леон выскользнул из дома и отправился в Хоут; долгое ожидание, писк наших телефонов, когда пришло сообщение от Доминика. Снова ожидание. Негромко брякнул ключ: вернулся Леон. Шепот на рассвете. Хлопнули двери комнат. Тишина.

А утром за завтраком Хьюго как ни в чем не бывало улыбнулся и спросил, чем мы будем сегодня заниматься. На исходе месяца проводил нас в колледж и в новую жизнь – Удачи! Весело провести время! – вернулся в Дом с плющом и закрыл за собой дверь.

Десять лет с этой тайной в саду. Его подарок нам. Мне отчаянно захотелось, чтобы он сейчас был здесь, я едва не взвыл от отчаяния. Мне непременно нужно было с ним поговорить.

– Единственный вопрос – зачем он это сделал. – Рафферти играл с каштанами, подбрасывал и ловил. – Хьюго нам не ответил. “Тогда я счел это необходимым” и “Зачем вам это нужно?” Уверял, что память у него уже не та, а когда мы поднажали, разозлился: “Вы хоть знаете, сколько места в мозгу заняла эта чертова опухоль? Я уже не помню, как звать моих братьев, а это вообще было десять лет назад…”

Рафферти очень похоже изобразил Хьюго. Характерная интонация, ритм, его теплый грубоватый голос взлетел над садом. Сгущавшиеся сумерки искрили, точно статическое электричество.

– Керр предположил, это из-за того, что Доминик издевался над вашим кузеном Леоном, но я с ним не согласился. Годом ранее – возможно. Но после того как вы все закончили школу? И Леон уже никогда в жизни не встретился бы с Домиником? Хьюго не из тех, кто станет убивать из мести. – Рафферти взглянул на меня: – Или нет? Может, я в нем ошибся?

– Нет, – ответил я. – Он действительно не такой.

– И я о том же. В общем, нам не хватало мотива. Да оно и неважно, дело можно закрыть и без мотива, но я не люблю, когда чего-то недостает. О, смотрите-ка, – кот добрался до второго куска ветчины и потянулся к нему, уже спокойнее, но продолжая поглядывать на нас, – надо же, присмирел. Со временем привыкнет, и будет у вас кот.

– Мне не нужен кот.

– Зря вы так, коты хорошие. Да и отвлечетесь, будет о ком заботиться. Вам не помешает.

– Может, вы и правы.

Рафферти достал пачку, вытряхнул очередную сигарету, прищурясь в полумраке, пересчитал оставшиеся.

– Ну а потом Хьюго умер, пусть земля ему будет пухом. А я так и не выяснил, чего же не хватает. Теперь вот не знаю, как поступить – закрывать дело или нет?

Рафферти наклонил ко мне пачку. Я покачал головой, он пожал плечами и спрятал ее.

– Но тут, – продолжал он, – ко мне пришла ваша кузина Сюзанна.

– Что? Когда?

– Два дня назад.

Расслабься, все под контролем. Сюзанна так меня утомила, что я готов был уронить голову на колени и заснуть.

– По ее словам, – Рафферти вытянул ноги, готовясь к длинному рассказу, – Доминик в тот год приставал к ней. Ничего серьезного, просто уговаривал встречаться и никак не желал смириться с отказом. Она пожаловалась Хьюго. Говорит, что, может, преувеличила, вы же знаете девушек, они вечно сгущают краски, сегодня что-то для них катастрофа, а завтра и думать забыли… Сюзанну мучает совесть. Она лишь хотела выпустить пар, а Хьюго, похоже, неправильно ее понял. Подумал, что Доминик извращенец или маньяк. Хьюго ведь очень заботился о вас троих, так? – В свете зажигалки он скосил на меня прищуренный золотистый глаз.

– Так, – ответил я.

– Да я уж понял. Вот вам и мотив. Вдобавок она сказала – чтобы окончательно развеять подозрения, – что видела его в ту ночь. В саду.

– Что? – не понял я.

– Разве она вам не говорила?

– Нет.

Рафферти хмыкнул.

– А я думал, сказала. Неужели она не поделилась с вами таким важным секретом?

– Как видите.

Если Рафферти и услышал горечь в моем голосе, то виду не подал.

– В ту ночь, когда пропал Доминик, – пояснил он. – Поздно. Сюзанна проснулась от того, что пришло сообщение, то самое знаменитое “Прости”. Заснуть не смогла. Потом услышала шум в саду, подошла к окну посмотреть, в чем дело. Хьюго волок по саду что-то крупное, в темноте она не разглядела, что именно. Тогда она подумала, что ему не спалось и он решил поработать над садом камней, который как раз тогда строил, – Хьюго же страдал бессонницей, верно?

– Я уже не помню.

– Впрочем, неважно. Так подумала Сюзанна – а что еще ей было думать? Я уточнил, не мог ли это быть Леон или вы, но она ответила, нет, Хьюго намного выше, и тогда у него были длинные волосы, она ни за что не перепутала бы его с вами.

Как любезно с ее стороны.

– Я спросил, не мог ли это быть кто-то посторонний, – продолжал Рафферти, – и она ответила, да, возможно, какой-нибудь высокий незнакомец с длинными волосами, она не присматривалась. Хотела выйти помочь Хьюго, но утром ей надо было на работу, так что она легла. Когда узнала, что Доминик утопился в Хоут-Хеде, ей и в голову не пришло, что это как-то связано с тем, что Хьюго ночью возился в саду, – да и кому бы на ее месте такое пришло в голову? – Он покосился на меня.

– Да уж, – ответил я.

– А вот когда мы определили, чей скелет, она поняла, что к чему. Ваша кузина не дура.

– Не дура, – согласился я.

– Да. Но тогда она решила, что не будет ничего говорить, чтобы не портить Хьюго последние месяцы жизни. Вот и помалкивала. Разве что время от времени, чтобы нас запутать, рассказывала нам что-нибудь, что указывало то на вас, – он снова покосился на меня, – то на Леона. Чтобы мы не взялись за Хьюго. Она отдавала себе отчет, что в перспективе ее показания никому не навредят, она верит в Гарду, понимает, что невиновного мы не посадим, а если это все-таки случится, она обязательно скажет правду. Она собиралась признаться во всем после смерти Хьюго.

Разумеется. Вот только она не подумала, что у Хьюго могут быть свои планы. Она не принимала его всерьез, мы всю жизнь его знали, Хьюго всегда был в наших глазах мечтателем, добряком, плыл по течению. Получается, не такая уж она умная. Хотя, казалось бы, уж кто-кто, а Сюзанна должна была понимать, что от великих потрясений трескаются скалы, сдвигаются тектонические плиты и пейзаж меняется до неузнаваемости.

– Ну так вот, – сказал Рафферти, – возвращаясь к вашему вопросу: это все объясняет. Так что мне остается лишь расставить точки над i и черточки у t, написать отчет и закрыть дело. Вот сейчас, к примеру, я на всякий случай проверяю, действительно ли Доминик преследовал Сюзанну.

Вдруг потянуло холодом. Кот в саду – сейчас был виден лишь силуэт – вскинул голову и уставился на что-то невидимое наверху.

– И как? – спросил я.

Рафферти отмахнулся:

– Да как вам сказать. И да и нет. Все подружки Сюзанны подтвердили, что он к ней приставал, но не уверены, насколько это было серьезно. Одни говорят, что просто для смеха, другие, как и она сама, утверждают, что он ее, конечно, достал, но в целом ничего такого в этом не было. А третьи – как ни странно, самые близкие ее подруги – сказали, что он ее буквально преследовал. Издевался над ней. – Он посмотрел на меня: – Я и хотел у вас уточнить, как оно было на самом деле.

Значит, вот оно, вот зачем он пришел, вот что ему от меня нужно? Я не верил Рафферти ни в чем, мне не за что было зацепиться.

– Как и сказала Сюзанна, – ответил я. – Он действовал ей на нервы, но ничего страшного в этом не было.

– Вы с ним говорили об этом? Чтобы он отстал от нее?

– Нет.

Рафферти удивленно поднял бровь, и я пояснил:

– Мне казалось, в этом не было необходимости.

– Похоже, вы ошиблись, – сухо заметил он.

– Возможно, – согласился я.

В последнем сумеречном свете лицо его исполосовали тени. Резче запахло землей, сырой листвой и гарью.

– Дело вот в чем. – Рафферти затушил окурок и внимательно его рассмотрел, словно чтобы убедиться, что тот погас. – Может, это как-то связано, может, и нет, я как раз и хочу это выяснить. В электронном почтовом ящике Доминика нашли несколько анонимных сообщений, автор которых так и остался неизвестен. Все получены летом того года. Все – от девушки, за которой он, видимо, бегал. Она тоже в него влюбилась, но не хотела, чтобы об этом узнали, боялась, что он просто пудрит ей мозги, потому и посылала его при всех. Пока все ясно? При этом она хотела, чтобы он знал, что на самом деле она влюблена в него по уши. – Он усмехнулся в сгустившейся темноте. – Словом, этих подростков сам черт не разберет. Правда, хорошо, что мы давно уже взрослые?

Меня пробирал озноб, словно вот-вот должно было случиться непоправимое, а я по глупости никак не соображу, в чем дело.

– Да, – сказал я.

– Когда пропал Доминик, этим письмам не придали особого значения. Подумали, он всем девушкам нравится, неудивительно, что ему пишут и признаются в любви, ну а в эту он явно не был влюблен и уж точно не стал бы из-за нее сводить счеты с жизнью. Ребята, которые вели расследование, даже не стали ее искать. – Рафферти насмешливо скривил губы, мол, представляете, какие идиоты? – Но когда Сюзанна мне все рассказала, я подумал, уж не она ли писала эти письма. Она уверяет, что никогда ему не писала, но все складывается один к одному: Доминик ухлестывал за девушкой, она его послала. Сходится, верно?

Рафферти снова с улыбкой посмотрел на меня, будто мы с ним коллеги и обсуждаем дело за пинтой пива в уютном пабе.

– Пожалуй.

– Думаете, это была она?

– Сомневаюсь. – Озноб пробирал насквозь, просачивался внутрь, что-то такое я должен знать, чего-то не учел… – Но если она в него влюбилась, зачем ей писать ему письма? Не проще ли взять и замутить с ним?

Рафферти пожал плечами:

– Может, она, как и утверждает, боялась, что он хочет над ней посмеяться. Или строила из себя недотрогу. А может, на самом деле вовсе и не была в него влюблена, просто пыталась его подловить, сделать что-то такое, что послужило бы доказательством его приставаний, – например, прислать ей фото члена. Или вообще не знала, чего хочет. – Снова улыбка. – Девчонки-подростки все чокнутые, правда же?

– Наверное.

– По крайней мере, так мне рассказывают. В общем, сперва я гадал, что да как. А потом, – Рафферти непринужденно откинулся назад и облокотился о стену террасы, словно чтобы полюбоваться садом, – я вспомнил те твиты. И понял, что есть один человек, не Сюзанна, который не прочь прикинуться кем-то другим, чтобы поприкалываться в интернете, задурить людям головы. И у кого это отлично получается.

Меня снова обдало холодом. Он исходил от земли, проникал до костей. Я уже не чувствовал ног.

– Это ведь вы посылали Доминику те письма?

– Не знаю, – ответил я. – Не помню.

Рафферти вздохнул с раздражением и удивлением:

– Ну хватит, Тоби.

– Я серьезно.

– Можно подумать, вы отправили столько подложных писем, что такую мелочь, как письмо парню, который вскоре умер, уже и не вспомните?

– Не помню.

– Ладно. Зайдем с другой стороны. Вы в школе писали кому-нибудь анонимные письма?

– Да вроде бы нет, – ответил я и заподозрил, что это неправда: вот мы с Деком смеемся за школьным компьютером, Не, надо помягче, а то он в жизни не поверит…

Рафферти хмыкнул.

– Помните парня по имени Лоркан Маллен? Вы учились в одном классе.

– Помню, конечно. А он здесь при чем?

– Так вот он утверждает, что в выпускном классе ему весной несколько раз писала девушка, которой он якобы нравился. Имени своего не называла, просто сказала, что видела его в школе и он ей понравился. Лоркан не пользовался особым успехом у девушек – тощий, прыщавый, это его собственные слова, – так что ему было очень приятно. Девушка намекнула, что состоит в школьной хоккейной команде, чтобы он понял, что фигура у нее что надо и вообще она красотка. И через пару писем предложила ему встретиться. Они договорились, где и когда, Лоркан надел самую нарядную рубашку, вылил на себя полфлакона дезодоранта, пришел – а там вы с Деком трясетесь от хохота.

Это тогда Дек придумал. Ему вечно было скучно на информатике, и он нарывался на неприятности, чтобы показаться крутым. Греби сюда, кого-нибудь разведем… Писали мы не только Лоркану, выбрали трех или четырех парней – доверчивых, полных лохов, – но только Лоркану хватило глупости купиться.

– Мы были полными придурками, – признал я, – причем все. Наверняка и надо мной кто-то пытался так же подшутить.

– Могло быть и хуже, – ответил Рафферти, – даже Лоркан это признал. Он боялся, что вы растреплете всем и над ним будут так издеваться, что хоть школу меняй или беги из страны. Но вы никому ничего не сказали. Вы не хотели его растоптать, лишь посмеяться.

Вообще-то, сказали. Мы думали, Шон тоже посмеется, но он взглянул на нас с отвращением (перекладывал учебники из шкафчика в свой рюкзак): Офигеть. Лоркан? Если уж решили над кем-то поиздеваться, так хотя бы выберите того, кто сможет дать вам отпор. А слабых обижать ума не надо.

– Может, вы и Доминика так же разыграли? – спросил Рафферти. – Он же цеплялся к вашим кузенам, так что сам напросился, верно?

Наверняка мы потеряли интерес к Лоркану, переключились на что-нибудь еще. Это было бы вполне в стиле Дека, одного раза ему обычно хватало за глаза. Если бы не он, я бы ничего такого не предложил и в одиночку точно продолжать не стал бы, да и мнение Шона для меня много значило. И меня задело, что он посмотрел на нас с таким отвращением. Выберите того, кто сможет дать вам отпор.

– Те письма, – я так замерз, что, казалось, уже никогда не согреюсь, – Лоркану. Их писали с того же адреса, что и Доминику?

Рафферти взглянул на меня с любопытством:

– Вы и правда ничего не помните?

– Нет.

– Мы не знаем, – признался он, помолчав. – Лоркан удалил их, как только выяснил, что это был розыгрыш, а сервер так долго информацию не хранит. Вы случайно не помните, как назывался ваш почтовый ящик? Ну хотя бы примерно?

– Нет.

Ящик завел Дек, это он сидел за клавиатурой, смеялся как сумасшедший и затыкал меня, когда я пытался что-то сказать.

– Жаль, – после паузы, показавшейся мне бесконечной, ответил Рафферти. – Деклан тоже не помнит. Что Лоркану писал, помнит – и еще кому-то, кстати, – но говорит, что Доминику не писал. И я ему верю.

Я бы непременно признался во всем Шону – мол, смотри, я выбрал достойного соперника, не какого-нибудь там слабака. Разве что… разве что Доминик исчез до того, как я успел обо всем рассказать, а я заподозрил – пусть на минуту, – что без моих писем тут не обошлось. Доминик из-за экзаменов и так уже слетел с катушек, а тут понял, что его развели как последнего лоха, – фигня, конечно, но вкупе с остальным… И если бы я подумал, что имею к этому хоть какое-то отношение, то, разумеется, держал бы язык за зубами. Мое признание только всех расстроило бы. Толку от него уже не было, тем более что наверняка мы ничего не знали, так к чему казниться, изводить себя мыслями о том, что было бы, если бы… В этом весь ты: все, что тебе не нравится, моментально выкидываешь из головы.

Рафферти вздохнул.

– Похоже, мы уже никогда этого не узнаем. А мне хотелось бы знать. Что, если те письма и поощрили Доминика бегать за Сюзанной? И за это его убили? Тогда неважно, кто именно его убил, потому что автор писем втянул Доминика во все это, подставил под удар.

У меня не было сил даже ужаснуться. Если честно, я устал не столько от Сюзанны, сколько от самого себя, без вины пострадавшего, Белого рыцаря, хитроумного следователя, убийцы, слепого эгоиста, жалкого провокатора, ну сфоткай себя, тебе жалко, что ли? Завтра все будет иначе, все постоянно меняется. Бесформенное, бескостное, гротескное существо, из которого каждый, кто хочет, может слепить что угодно, как из пластилина, – как же меня от этого тошнило.

Сад был черный, сине-белый, распухшие от плюща деревья стояли недвижно, как памятники. Кот куда-то подевался. В воздухе, точно крохотные хлопья снега или пепла, кружили невесомые семена березы.

В ушах снова и снова звучал голос Рафферти, но я не сразу его расслышал. Неважно, кто именно его убил.

– То есть вы не верите, что это сделал Хьюго, – сказал я.

Он даже на меня не взглянул.

– Я же вам говорил. Все указывает на него. А теперь у меня есть еще и мотив, и свидетель. Если дело передали бы в суд, его признали бы виновным.

– Но сами вы в это не верите.

Я понимал – в глубине души, там, где еще сохранялась способность здраво рассуждать, – что мне следовало бы ужаснуться. Всего лишь год назад Рафферти ничего не смог бы мне сделать, теперь же, если вдруг наметит меня в жертвы, ничто не помешает ему методично давить на меня, так что в конце концов я сам признаюсь в убийстве Доминика и, скорее всего, поверю каждому своему слову. Меня же хватило лишь на слабенький рефлекторный животный страх.

Воздух был так тих, что я услышал негромкий вздох Рафферти.

– В нашем ремесле обычно ясно, с каким человеком имеешь дело. Это чувствуется. – Кивок в сторону. – Я чувствую, что на этот раз у меня сильный противник. Как правило, нам попадаются всякие клоуны. То какой-нибудь быдлан полоумный замочит дилера-конкурента, то пьянчуга врежет своей женщине слишком сильно. Тут же с самого начала иначе. Холодный ум, продумывает на двадцать ходов вперед. Такого не запугаешь, не собьешь с толку, не прогнешь. И это совершенно непохоже на Хьюго.

– Тогда какого хрена вы его арестовали? – спросил я.

Он дернул плечом.

– Интуиция, конечно, вещь хорошая, но улики тоже нельзя сбрасывать со счетов. А улики указывали на него. Но если вам что-то известно… – Он повернулся ко мне. Я видел только тень и блеск глаз. – Если у вас есть хоть какие-то доказательства, что это сделал кто-то другой, и вы не хотите, чтобы Хьюго считали убийцей, вы обязаны мне об этом сказать.

– Я не убивал Доминика.

Рафферти кивнул, ничуть не удивившись.

– Но ведь те письма писали вы – не спорьте, мы оба знаем, что это так. Так что нечего святую невинность изображать. Ваш дядюшка, если я хоть что-то смыслю в людях, был хороший человек. И вы обязаны отплатить ему хотя бы этим.

Так вот зачем он пришел. Вовсе не за мной, он рассчитывает, что я выдам Леона с Сюзанной.

И я едва не повелся. Почему бы нет? Пошли они оба на хрен, пусть сами разбираются с Рафферти, пусть он садится к ним на террасу, предлагает им закурить, лезет в душу – посмотрим, как Сюзанна выкрутится, раз такая хитрая. Меня она сунула ему под нос, как блестящую побрякушку, – смотри, как сияет! Но самое главное, самое-пресамое: они меня не позвали. А ведь я мог, как и они, преобразиться, закалиться. И встретить ту ночь в квартире человеком, которого такое не сломило, если бы только они верили в меня и позвали с собой.

Но все это занимало меня куда меньше, чем отсутствие удивления в голосе Рафферти. Я долго не мог понять, в чем же дело, и наконец сообразил:

– Вы и не думали, что это сделал я.

– Нет. Даже когда нашли шнурок от толстовки. Я понимаю, – я попытался что-то сказать, но Рафферти чуть повысил голос, – я понимаю, это было десять лет назад, и помню про вашу травму головы. И тем не менее суть человеческая не меняется, люди всегда остаются собой. А на вас это непохоже.

– И даже когда вы пришли с фотографиями? Вы чуть ли не арестовать меня собирались. Вы же, вы же… – Подумать только, и я еще мнил его достойным соперником, гениальным противником, которого я каким-то чудом перехитрю, en garde![28] Никакой я ему не соперник. Я для него даже не человек, а средство, которое подвернулось под руку и которым нужно распорядиться в соответствии с планом действий. – Вы использовали меня как наживку. Чтобы заставить Хьюго признаться.

– Сработало же.

– А если бы нет? Что бы вы сделали тогда? Арестовали бы меня? Упекли в тюрьму?

– Я хочу знать, кто он. Или она, – ответил Рафферти.

Меня снова пронзил ужас. Он, как хищник, не был жесток, добр или зол – он просто был собой. И эта несокрушимая целостность натуры поразила меня до оторопи.

К этому моменту я тоже возвращаюсь снова и снова, не могу себе простить, я ведь чуял, что не надо спрашивать, в глубине души я это прекрасно знал. Но тогда мне казалось, что его ответ все расставит по местам, точно некая золотая максима, божественная истина.

– Почему я? – спросил я. – Почему не Леон? Это же он, это же над ним Доминик издевался. Почему не…

– Потому что вы – беспроигрышный вариант, – перебил Рафферти.

Сердце мое билось медленно.

– Но почему?

– Вы правда хотите знать?

– Да. Хочу.

– Ну ладно. – Он уселся поудобнее, упер локти в колени, готовясь мне все объяснить. – Дело вот в чем: я, конечно, мог взяться за Леона, улик на него было не меньше, чем на вас. Но – как вы сами заметили в тот день насчет толстовки, помните? – все они были зыбки, можно истолковать так, можно этак. А когда обвинение основывается лишь на косвенных доказательствах, многое зависит от того, какое мнение у присяжных сложится о подсудимом. Допустим, обвинили бы мы Сюзанну. Милая домохозяйка из среднего класса. Говорит складно, из приличной семьи. Вышла замуж за парня, с которым встречалась еще в колледже, отказалась от карьеры, посвятила себя детям. Не расфуфыренная красотка, то есть не хитрая и коварная стерва, но и не жирная уродина, то есть не мерзкая неудачница. Образованная, то есть не быдло, но и не слишком, то есть не считает себя умнее всех. С характером, то есть не размазня, но и не слишком, чтобы присяжные решили, мол, надо бы сбить спесь с этой надменной коровы. Можете не сомневаться, она разыграла бы все как по нотам, а учитывая, что веских доказательств у нас нет, думаете, суд признал бы ее виновной?

– Вряд ли.

– Да никогда в жизни. Теперь Леон. Может, с ним бы нам повезло больше. Сомнительный образ жизни и прочее такое. Многие до сих пор считают, что все геи какие-то психованные, да еще эти хипстеры, глаза бы мои на них не глядели. И если бы у нас было против него хоть что-то серьезное – показания очевидца, следы ДНК, что угодно, – то ваша правда, лучшего варианта нельзя было бы и желать. Но ничего такого у нас не было. А он, как и Сюзанна, из хорошей небедной семьи, говорит как образованный, симпатичный, но не слишком, чтобы его не сочли тупым красавчиком, внятно и грамотно излагает мысли, умный, приятный… Одеть его в приличный костюм, состричь эту дурацкую челку – и готово. Этот милый, абсолютно нормальный молодой человек – и убийца? Ну нет.

Ряды черных окон в многоэтажке; в закатном свете казалось, будто стекла выбиты, за неровными дырами пустота, густой слой пыли на рваных плакатах и перевернутых стульях. Мертвая тишина, ни рева мотоцикла вдали, ни крика, ни обрывка музыки.

– А вот с вами можно было чего-то добиться, – буднично продолжал Рафферти.

Я так изумился, что едва не рассмеялся ему в лицо. Я? Не может такого быть, никто в жизни не поверит… или лучше считать эти слова подтверждением моей стойкости – несмотря ни на что, в глубине души я считал себя прежним?

– Многое зависит от мелочей. Вот, например, веко у вас обвисло, вы же знаете, да? – Он показал пальцем. – И еще вы прихрамываете. Язык немного заплетается, когда вы волнуетесь, обычно это незаметно, но в зале суда вам пришлось бы поволноваться. Вы нервничаете, дергаетесь. Запинаетесь на полуслове, теряете нить. Иногда кажется, будто вы не понимаете, что происходит, сидите и таращитесь в пустоту. – Он подался ко мне: – Послушайте, я не хочу вас обидеть. В обычной жизни, с теми, кто вас знает, все это не имеет никакого значения. Но присяжные такое не любят. Для них это доказательство, что с вами что-то не так. И как только они в это поверят, проще простого убедить их, что вы убийца.

Налетел ветер, деревья качались, щелкали, по голой земле, точно трещины после землетрясения, змеились тени от веток. Запах паленых покрышек крепчал.

– Да и память вас подводит, – продолжал Рафферти. – Сюзанна и Леон могут поклясться, что не имеют никакого отношения к убийству Доминика, и им наверняка удастся убедить присяжных в своей невиновности. А в вашем случае, даже если вам удастся убедить присяжных, мы как нечего делать докажем, что память у вас ни к черту, а значит, нельзя верить ни единому вашему слову.

– Я здесь ни при чем, – слишком громко произнес я и понял, до чего нелепо это звучит, но почему-то не удержался и добавил: – Все это случилось не по моей вине.

– И что с того? – негромко спросил Рафферти.

– А то, что вы не можете, не имеете права использовать это против меня… – от злости я с трудом подбирал слова, язык, дрянь такая, заплетался, будто решил подтвердить правоту Рафферти, так бы и дал себе по морде, – не имеете права вести себя так, будто… будто… – Это не в счет.

– Ну вот видите, – хладнокровно заметил Рафферти.

Я не нашелся что ему ответить. Я задыхался.

– Я вовсе не утверждаю, что стал бы доводить до суда, – успокоил он. – Не стал бы. Клянусь богом. Я не из тех, кто сажает невиновных. Но мне это и не надо было. Мне надо было, чтобы Хьюго в это поверил. Потому-то я и взялся за вас, а не за Леона. Хьюго не хуже меня понимал: если дойдет до суда, вам крышка.

Он добавил что-то еще. До сих пор вижу двусмысленную ухмылку на его лице, а я провел сотни, если не тысячи часов, пытаясь вспомнить, что же тогда он сказал, но так и не смог, потому что едва Рафферти открыл рот, как я понял, что сейчас ударю его, и когда он договорил, я его ударил.

Я застал его врасплох. Удар, глухой шлепок, Рафферти завалился на бок на террасу, но тут же перевернулся, и когда я поднялся – голова кружилась, меня переполняла странная ясность, похожая на восторг, наконец-то, наконец-то, – он уже был на ногах и пошел на меня, пригнувшись, напружинившись и выставив кулаки, точно уличный боец. Сделал ложный выпад с одной стороны, потом с другой, ухмыльнулся, когда я повелся, поманил меня к себе.

Я бросился на него, широко замахнулся, он уклонился, поймал меня за руку, крутанул и отпустил. Я перелетел через всю террасу и врезался в стену дома. Он ринулся ко мне, занес кулак и ткнул меня в нос.

Взрыв; на мгновение я ослеп, рот наполнился кровью. Я вдохнул ее, захлебнулся, и тут он снова прыгнул на меня. Зажал мою голову под мышкой и принялся молотить меня по ребрам.

Я с силой наступил ему на ногу, он крякнул от боли, потерял равновесие, я согнул ногу и оттолкнулся от стены.

Мы, сцепившись, проковыляли через всю террасу, вывалились в сад, путаясь в ногах друг друга, потеряли равновесие и плашмя рухнули на землю. Я опомниться не успел, а Рафферти уже придавил меня к земле, ткнул лицом в грязь.

Он был крупнее и намного сильнее меня. Земля холодила лицо, набилась в рот. Я не мог дышать.

Я едва не смирился. Едва не ослабил ноющие мышцы, едва не поддался под его рукой, едва не уткнулся глубже в черную землю сквозь прошлогоднюю листву, погруженных в зимнюю спячку насекомых, давно потерянные сокровища и крошечные кривые косточки. Но жар его тела, прижатого к моему, его хриплое дыхание в моем ухе вызвали в памяти ту ночь в моей квартире, и я с неистовой яростью, опалившей каждую клетку моего тела, подумал: Ну все, хватит.

Я оттолкнулся коленями, приподнялся, перекатился на спину, харкнул ему в лицо кровью и грязью. Он отшатнулся, и в этот миг я засадил ногой ему в живот, сбросил его с себя, пошатываясь, встал. Он извернулся, вскочил, как кошка, кинулся на меня, но я устоял. Обхватил его, стиснул.

Мы описывали круги в сгустившейся темноте, точно зловещее многоногое чудовище, кряхтели, шарили руками друг по другу. Мы двигались медленно, как в кошмаре, вязли в грязи, царапались, дергали друг друга за волосы, за одежду. В горле у меня булькало, свистело, Рафферти захрипел, как зверь, укусил меня за щеку, и даже сквозь кровь в носу я почуял его дикий хвойный запах. Он пытался ударить меня коленом в пах, я старался врезать ему по затылку, но без толку, мы были слишком близко для удара, вдобавок оба то и дело оступались.

Он поменял хватку, вцепился мне в ногу, оторвал меня от земли. Но я зажал его шею локтем, так что когда он швырнул меня на спину, утащил его за собой. Задохнувшись от удара, я услышал, что он со всей силы треснулся головой о камень.

Я лежал неподвижно, стараясь отдышаться. Рафферти был тяжелый, давил на меня, как мешок с цементом. Высоко вверху, в черном небе, мелькали безобразные серые птицы, и я подумал – наверное, это последнее, что я увижу перед смертью, но через какое-то время шумно глотнул воздух и принялся сталкивать с себя Рафферти. Наконец мне удалось его сбросить и подняться на колени.

Медленно, дюйм за дюймом, он встал на четвереньки, повернул ко мне голову и уставился на меня огромными, совершенно черными глазами, точно инопланетянин. Из широкой раны на его лбу лилась кровь, оставляя на лице темные потеки, блестевшие в тусклом сине-белом свете. Он глухо зарычал, приподняв губу, и схватил меня за запястье.

Я ударил его в лицо. Он выпустил мою руку, я набросился на него и, размахиваясь со всей силы, принялся молотить кулаками по голове, схватил за волосы, ткнул лицом в грязь. Я даже не почувствовал, как ободрал костяшки, сейчас я пробился бы и сквозь скалу, я был силен как бог и неутомим. Рафферти рычал, и я решил, что заставлю его замолчать, он никогда больше не посмеет меня схватить, никогда больше ничего мне не сделает, никогда, никогда… За яростной барабанной дробью собственного сердца и оглушительной, ревущей тишиной сада я расслышал голос Сюзанны: А теперь представь, что тебе все-таки это удалось. Священный восторг, молния безболезненно пронзает мои кости. Я выхожу из воды на другой берег той реки в мир, что наконец-то снова стал моим.

Осиявшая меня молния постепенно погасла, и я остановился. Руки ослабли, повисли плетьми, как чужие, я сопел, жадно хватал ртом воздух. Покачиваясь, я стоял на коленях в грязи.

Рафферти лежал ничком, закрыв голову руками. Я не мог вспомнить, из-за чего мы подрались. Я понятия не имел, кто он такой, кто я такой. Я не знал ничего, кроме бескрайней холодной тишины, окутавшей нас, точно паутина, в которой мы очутились бок о бок, две крохотные искорки тепла.

С березы летели блеклые семена, парили в воздухе, засыпали бесшумно его темную спину. Он как-то странно храпел. Потом медленно-медленно завалился на бок.

Я поднял руку, тяжелую, как гранит, положил ему на плечо. У Рафферти ритмично подергивалась нога. Я хотел было лечь сверху, закрыть его от семян берез, припорошивших его, точно снег, но у меня не хватило сил. Из носа на джинсы капала темная кровь.

Переплетенные черные ветви, что-то скрежещет по крыше. Я очень смутно представлял, где нахожусь, место казалось почти незнакомым – то ли читал о нем в книге, то ли видел во сне. Холод стоял ужасный.

Чуть погодя нога его перестала дергаться, замерла. Потом прекратился храп и я остался в саду один.

Я стоял рядом с ним на коленях, держал его за плечо, пока совершенно не задеревенел. Тогда я медленно, с болью опустился на землю, свернулся калачиком и прижался спиной к его спине. Меня била крупная дрожь, зуб на зуб не попадал, но спина его была теплая, плотная, и я незаметно уснул.

Меня разбудил реденький серый свет. Я лежал, скрючившись на боку, подтянув колени к животу и прижав кулаки к груди, точно в захоронении железного века. Во рту стоял привкус земли, один глаз не открывался. Все тело онемело, я промок насквозь и так продрог, что не чувствовал лица.

Я ухитрился поднести руку к глазу и вздрогнул: она была в засохшей крови, кровь засохла в линиях на ладони, сбитые кулаки опухли. Я плюнул на пальцы, потер глаз, пальцы побагровели еще сильнее. Случилось что-то плохое.

Лежал я на мягкой земле, но за спиной у меня было что-то твердое и очень холодное, хотелось отползти от него. Это заняло целую вечность, каждое движение отзывалось такой болью, словно рвались мускулы и трескались суставы. В конце концов мне удалось сесть. Меня трясло от натуги, в глазах пульсировала уродливая краснота. Я сплюнул землей и кровью, вытер рот рукавом.

Черно-белый сад дремал под покровом росы. Все было совершенно неподвижно – не шелохнется лист, не прыгнет птица, не юркнет букашка. Бесцветное серое небо казалось невидимым. В ямках на земле скопились семена березы.

Глядя на них, я что-то вспомнил. Со мною был кто-то еще, другой человек, – я обернулся и увидел его.

Березовые семена усеяли откинутую полу темного пальто, роса посеребрила волосы. Голова была повернута набок, лицо спрятано в изгибе локтя, другая рука вывернута в сторону. Кулаки, точь-в-точь как мои, распухли и все в крови. Я попытался убрать локоть от его лица, проверить, дышит ли он, но локоть не поддался, суставы и мышцы окоченели, словно он изнутри превратился в камень. Рука была еще холоднее моей.

Я просидел так долго, но в конце концов умудрился подняться и дотащиться до дома, пошатываясь и согнувшись пополам, как старик. Разжег камин – взметнулась старая зола, и я зашелся болезненным кашлем – и улегся у самого пламени.

Постепенно, кусок за куском, вчерашний день восстановился в памяти с медленным, неотменимым зимним спокойствием. Тогда мой поступок казался мне геройством, осветившим небо лютым пламенем возмездия. Стылым сумрачным утром ощущение это исчезло. Рафферти умер, и это я его убил. И вовсе не для того, чтобы спасти Леона с Сюзанной, как мне померещилось в случае с Домиником, и даже не для собственного спасения, а просто потому что мозг мой переклинило и я решил, что так будет правильно. Теперь он мертв. Где-то неподалеку кто-то уже гадает, куда он подевался, почему не позвонил, не пришел домой ночевать.

В пляшущих тенях пламени стены рябели и пучились. На столике груды истрепанных книг, грязные тарелки, вдоль половицы у самого моего колена деловито ползет паук.

Лицо мое наконец оттаяло, и я почувствовал, что оно чем-то перепачкано; я дотронулся до него, и меня пронзила боль. Я направился в ванную, то и дело останавливался, приваливался к стене, дожидаясь, пока пройдет головокружение и в глазах прояснится. Взглянул в зеркало и не узнал свой нос – набрякший, свернутый набок; на лице маска из запекшейся крови вперемешку с землей. Я потер лицо влажным полотенцем, но чище оно не стало, боль была ужасная. Ноги подкосились, я опустился на пол и сидел, прижавшись пульсирующей щекой к холодной плитке.

Я все ждал того, о чем говорили Леон с Сюзанной, – великого преображения. Ну да, и это тоже. Стальной силы, снизошедшей на Сюзанну, – отныне я супергерой, никто не посмеет на меня напасть, я возьму грабителей за шкирку и брошу к ногам Мартина, с макиавеллиевским коварством сплету сеть и заманю в нее мудака невропатолога, он будет ползать передо мной на коленях, в слезах вымаливая прощение. Воздушной беззаботности, охватившей Леона, – все это пустяки, мне совсем не больно, я сброшу с плеч исковерканную жизнь, точно замызганный пиджак, и отправлюсь на поиски новой, идеальной. Нездешние видения сияли, непостижимые, несокрушимые. Я ждал, что плоть моя преобразится, раны затянутся сами собой, шрамы разгладятся, я восстану с пола и наконец-то осознаю, что к чему.

Но ничего такого не происходило. Лишь одна-единственная мысль забрела ко мне в голову: жена или подруга Рафферти сейчас, наверное, беспокоится, думает позвонить Керру, а их сыновья, лохматые черноволосые непоседы, прервав игру, бегут спросить у мамы, где папа.

В дом заглядывал любопытный ветер, что-то шуршало. Трещины и водяные потеки на стенах сплелись в узор, похожий на высокое мшистое дерево. Тусклый свет полз по замурзанному стеклу, занавеска в душе болталась на сломанном кольце.

Я вспомнил те письма Доминику. А может, мне это лишь показалось, но нет, я всё помнил ясно, будто это было вчера. Выходные, я валяюсь дома на кровати, вроде бы готовлюсь к экзаменам, весна, жарко не по сезону, я не нахожу себе места, весь чешусь, меня все достало: Сюзанна наехала на меня за то, что я отпустил нелестное замечание о какой-то ее свиноподобной подружке, Леон то и дело принимался нести пургу, что мы послушно плетемся из школы в колледж, как овцы на скотобойню, а оттуда прямиком в пасть корпораций, да еще ребра ныли ужасно, Доминик меня накануне ударил якобы в шутку. Шон с Деком наверняка меня развеселили бы, но Дек вкалывал на очередной дерьмовой работе, чтобы подкопить денег к колледжу, а Шон, как всегда, лапал Одри и не отвечал на звонки. В общем, настроение было паршивое, и я решил кого-нибудь позлить.

Лоркану мы с Деком писали с ящика infancyyou@, а дальше не то hotmail, не то yahoo. Пароль – “лохотрон”.

За неделю до этого Сюзанна распсиховалась из-за того, что Доминик приставал к ней. Тогда меня это даже растрогало – такая умница, а наивна, как ребенок, распереживалась из-за приставаний парня, – сейчас же я решил, что раз Сюзанна устроила истерику на пустом месте, то в самый раз над ней постебаться. Она хотела драму? Она ее получит.

Прости, что наорала на тебя, когда ты схватил меня за задницу, на самом деле меня это очень возбудило;—)

Письмо я не подписал – если история выплывет наружу и Сюзанна накинется на меня, я на голубом глазу буду все отрицать, притворюсь обиженным: Ну ты чего? Я никогда и не говорил, что оно от тебя! Доминик догадается, что к чему, а если нет, то и пофигу. У него и так уже крыша едет, так что он наверняка купится, подкатит к Сюзанне, она оторвет ему руку и отхлещет ею по морде или будет читать нотации о согласии и телесной неприкосновенности, пока бедняга от скуки не впадет в кому. Они друг друга стоят. Но хотелось бы мне это видеть.

А потом я на что-то отвлекся, повеселел и начисто обо всем забыл. Через несколько дней вспомнил, проверил ящик: ну разумеется, Доминик проглотил наживку. Тогда почему ведешь себя как последняя стерва?

Я фыркнул, закрыл почту и в следующий раз вспомнил об этом, когда снова заскучал.

Я стесняюсь, а вдруг ты просто прикалываешься надо мной. Но все равно же клево, правда?;)

Доминик в ответ прислал смайлик и написал: Ты меня возбуждаешь.

А потом? Что я ему ответил? Сколько всего было этих писем? Я сумел вспомнить только эти, Рафферти говорил, их было несколько. Достаточно, более чем достаточно.

Расплылся в довольной улыбке, как будто сделал что-то хорошее и ждал награды, – сказала тогда Сюзанна. – И спросил: “Рада меня видеть?”

Наверное, от этих воспоминаний мне следовало бы устыдиться, ужаснуться, проникнуться чувством вины, но я ощущал лишь бесконечную, бездонную печаль. Это ведь, в сущности, такая мелочь. Подростки каждый день подшучивают друг над другом, и гораздо жестче. Я не видел в этом ничего особенного, это же полная фигня. И вот до чего дошло, а теперь все кончено.

Моя комната выглядела так, словно в ней давно уже не жили: в углах валялась мятая одежда, на абажуре висела паутина, в щель между занавесками пробивался слабый свет. Я достал из глубины ящика припрятанный ксанакс и обезболивающее, разложил на кровати. Их оставалось на удивление много.

Я и раньше подумывал об этом – если честно, я ни о чем другом и не думал все те безумные недели, когда мерил квартиру шагами. Но до дела тогда не дошло, я даже ни разу не попытался. Мне казалось, что из-за Мелиссы, матери, отца: одна лишь мысль о том, что я никогда их больше не увижу, что один из них найдет мой труп, была непереносима. Сейчас же я вдруг понял, что вовсе не из-за них, а потому что в глубине души теплилась искра надежды, что все образуется. Что где-то по ту сторону кривого зеркала ждет моя жизнь, теплая и солнечная, как лето, манит меня к себе.

Всегда надеешься на чудо, на то, что выпадет еще один шанс. Недели спустя откопайте меня из-под обломков землетрясения, с ног до головы в белой пыли, как статуя, с протянутой слабой рукой, поднимите меня повыше, чтобы все видели: это моя победа. Вытащите меня из реки, течение которой несет меня, как водяного, верните к жизни, полумертвого, бездыханного, и я, закашлявшись, выплюну воду. Я везучий парень, и удача мне не изменит.

Но сейчас в саду лежит мертвый детектив, мои руки в его крови, и везением тут уже не отделаться. Даже если мне удастся вырыть яму и закопать труп, Рафферти обязательно хватятся. Наверняка он кому-то сказал, куда едет, оставил где-то неподалеку машину, да и телефон его отследить не составит труда. Я же не Сюзанна, мне не под силу придумать хитроумный план прикрытия, в нашем случае уже никого не собьешь с толку, не соврешь, мол, его здесь нет и я тут ни при чем. Меня посадят в тюрьму.

А даже если и не посадят, но я убил человека и никогда об этом не забуду. Это необратимо. Тут ничего не поделать, не выкрутиться, не отболтаться, ничего не исправить, не извиниться, не сгладить острые углы, не обточить края, чтобы сделанное мною влезло хоть в какие-то рамки. Оно само меня отшлифует, подгонит под свой непреложный шаблон.

Прежде я не понимал главного, хотя оно с самого начала было у меня перед глазами: той ночью в моей квартире никого не убили. Потому-то и теплилась в душе надежда – исковерканный, полоумный, хромой, я выжил. Пока ты жив, есть и надежда, банально до тошноты, но как же верно. Но теперь Рафферти мертв, и не помогут ни чудеса, ни везение, ни последние шансы. Его гибель – глухая скала, приговор, не подлежащий обжалованию. Мне конец.

Я проглотил таблетки, запил водой из-под крана – думал водкой или вином, на посошок, чтобы уж наверняка, но от одной лишь мысли об этом меня едва не вывернуло, а я не мог так рисковать. Потом снял одежду – в крови, грязи, посыпался песок, березовые семена, – бросил на пол, натянул чистую футболку, штаны от пижамы. Лег в липкую, сырую, ледяную постель. Свернулся калачиком, морщась от боли, укрылся с головой одеялом.

Я вспомнил Мелиссу, как она сидела в моей кровати, раскрасневшаяся от температуры, несла оживленный гриппозный вздор, я варил для нее яйца всмятку, жарил тосты, делал травяной чай, читал “Винни-Пуха” с телефона, а она слушала, положив голову мне на грудь. Вспомнил, как мама, сидя по-турецки на полу, играла со мной в “Снап”, собранные в хвост волосы падали ей на плечо, она заносила руку над картами, и по лицу ее блуждала полуулыбка; вспомнил, как папа, откинувшись в кресле, не спеша и серьезно читал при свете торшера мое школьное сочинение. [29]Очень хорошо, мне нравится, как ты выстроил композицию… Мне хотелось полежать так подольше, вспомнить все хорошее, что со мной было, все попойки и проделки с Шоном и Деком, все безумные вечеринки в колледже, всех девчонок, все сказки на ночь, все летние каникулы, проведенные с Хьюго, Сюзанной и Леоном в Доме с плющом. Но я был вымотан до мозга костей, телесно, душевно, то отключался, то снова приходил в себя, постель согревалась, таблетки действовали, глаза слипались. Последнее, что помню, – я подумал, до чего же все-таки жаль, что в конце концов уснуть оказалось так просто.

13

Ничего у меня, конечно же, не вышло. В какой-то момент я, видимо, позвонил Мелиссе и оставил на автоответчике сообщение, состоявшее в основном из извинений и бессмысленного неразборчивого бормотания. Послушав его, она тут же позвонила моим родителям, они бросились в Дом с плющом и обнаружили в саду мертвого Рафферти в луже крови, а меня полумертвого в луже рвоты в постели. Даже не представляю, каково им пришлось в следующие несколько часов. Очнулся я снова в больнице, чувствуя себя так, словно у меня похмелье всех похмелий и меня долго били ногами в живот, меня снова окутала вонь болезней и дезинфектанта, а со стула возле кровати привычно таращился угрюмый коп в униформе.

Сперва я решил, что не оправился от последствий той ночи в моей квартире, и никак не мог понять, отчего это коп смотрит на меня волком. Нащупал на голове заживший шрам и так перепугался – сколько же я здесь пролежал?! – что пришла медсестра и сделала мне успокоительный укол. Когда явились двое детективов, я уже ничего не соображал, уставился на них сонно и спросил, нашли они мою машину или нет и на месте ли мои ноги.

Через некоторое время я более-менее пришел в сознание и меня допросили, на деле же, следуя строжайшим наставлениям дорогого адвоката, которого наняли для меня родители, я отвечал “без комментариев” на многочисленные вопросы двух детективов, они же, хоть и напускали на себя бесстрастный вид, явно мечтали порвать меня на куски и обоссать ошметки. Но в том маловразумительном сообщении, которое я отправил Мелиссе, отчетливо слышалось подкрался ко мне, я думал, это грабитель, перепугался… потом снова бормотание и мне жаль, мне так жаль (мне пришлось выслушать это сообщение на суде, и это оказался один из самых гадких моментов всего процесса, при том что и прочие-то были не сильно лучше). Когда я очнулся и вспомнил, что произошло, версия событий уже сложилась и окрепла практически в том виде, в котором моя защита использовала ее на суде: Рафферти приехал ко мне, чтобы проверить слова Сюзанны, дверь была открыта (мать, Луиза и почтальон подтвердили, что в последнее время я регулярно забывал ее запирать, а то и вовсе оставлял распахнутой настежь, почтальон даже сделал мне замечание, но я его не послушал), на террасе было темно, несчастный страдалец с ПТСР заново пережил ужас нападения, сломавшего ему жизнь, и в исступлении набросился на незваного гостя, искренне веря, что защищает себя (тут показания экспертов – мудака невропатолога и нескольких психологов, душераздирающие признания моих родных и Мелиссы), а когда вышел из транса и увидел окровавленное лицо Рафферти, ужаснулся и попытался покончить с собой.

Какая-то правда в этом была, пусть и путаная, с большой натяжкой. Адвокат натаскивал меня на эту версию методично, безжалостно – так строгий учитель старой школы вдалбливает латинские склонения отстающему ученику. Сперва я наотрез отказался давать показания в суде. Не только и не столько из-за того, о чем говорил Рафферти, мол, если дойдет до суда, вам крышка. Все было гораздо проще. Испортить мое и без того паршивое настроение могло очень немногое, и необходимость в мельчайших подробностях расписывать всю эту хрень перед родными, друзьями, Мелиссой, разномастными журналистами и целым светом значилась в списке первым пунктом.

Но адвокат талдычил, что это единственный мой шанс избежать обвинения в преднамеренном убийстве, а следовательно, и пожизненного заключения, и в конце концов я сдался. Я думаю – или мне просто хочется так думать, – что ради родителей. Никак не мог отделаться от картины: мама входит в Дом с плющом – Тоби? Тоби, что с тобой? – из распахнутой в сад двери тянет холодом, на земле что-то лежит, ужас, головокружительный страх, когда она узнает Рафферти, бежит по пыльным комнатам и темным лестницам, кричит, осекается и видит меня, я же отчаянно стараюсь умереть прямо у нее на глазах, да вот никак не пересеку последнюю черту.

В общем, я поднялся на трибуну, оголился, вывернул душу наизнанку, сплясал перед всем светом. Я трясся и задыхался, когда мой адвокат шаг за шагом заставил меня описывать ограбление. Пробирался на ощупь сквозь мельчайшие подробности всех унизительных последствий (А что было, когда вы попытались в одиночку выйти на улицу? А когда компания, выпустившая вашу кредитную карту, спросила ваше второе имя, вы не смогли его вспомнить, верно? Ваше обвисшее веко – это же результат…). Я терялся, переспрашивал. Когда кто-то уронил записную книжку, я дернулся. Рассказывая о смерти Хьюго, я то и дело запинался, у меня заплетался язык; описывая драку с Рафферти, я запутался окончательно, так что адвокат попросил сделать перерыв. Я старался не смотреть на присяжных, оценивавших, идиот я или только прикидываюсь, на красивую большеглазую блондинку в первом ряду, которая не сводила с меня жалостливого взгляда. На перекрестном допросе прокурор насел было на меня, пытаясь доказать, что я притворяюсь, но быстро пошел на попятный, когда стало ясно, что я и правда на грани срыва.

Версия обвинения заключалась в том, что из-за смерти Хьюго я затаил на Рафферти злобу, и когда он пришел ко мне в поисках доказательств, которые утвердили бы за Хьюго дурную славу, я не выдержал и набросился на него. Какая-то доля истины в этом была, но присяжные, просовещавшись без малого три дня, предпочли версию моего адвоката. Ни у кого не возникло сомнений, что я не в своем уме. Я же усмехнулся про себя: как раз то, что, по мнению Рафферти, должно было меня погубить, – заплетающийся язык, нервное поведение, взгляд в пустоту, неспособность сосредоточиться – в конечном счете меня спасло. Вердикт (одиннадцать к одному: был среди присяжных какой-то бритый налысо здоровяк, буравивший меня усталым недоверчивым взглядом): непредумышленное убийство по причине ограниченной вменяемости.

Такой вердикт, как объяснил мне адвокат, означал, что судья волен вынести любой приговор, от условного освобождения до пожизненного заключения. Мне повезло. Спустить мне с рук убийство детектива судья не мог, однако принял во внимание мое безупречное досье, бесспорную возможность принести пользу обществу, поддержку семьи (с моим отцом и Филом он был знаком по работе, хотя и шапочно, так что брать самоотвод ему не потребовалось), а также и то, что в силу моего социального происхождения и психического состояния в тюрьме мне придется слишком трудно. Он приговорил меня к двенадцати годам, десять из них условно, и отправил в Центральную психиатрическую больницу, чтобы я после необходимого курса лечения сумел-таки стать полезным членом общества. Я и без Сюзанны понимал, что будь я гопником в спортивном костюме и родись я в семействе сидящего на пособии быдла, все могло бы обернуться совершенно иначе.

Сюзанна несколько раз навещала меня в больнице. Когда приехала в первый раз, я решил, что ей хочется выяснить, не собираюсь ли я рассказать психиатрам о них с Леоном. Я не собирался. Не из любви, благородства и прочего и не из добродушной беспечности, с которой покрывал Тирнана, мол, почему бы и нет, никому от этого хуже не будет, а потому лишь, что не хотел множить и без того серьезный ущерб. И если хоть что-то можно спасти, почему бы не попытаться?

Сюзанна выглядела хорошо. Она приехала прямо из колледжа, в голубой футболке, обтягивающих джинсах и старых кроссовках – юная энергичная студентка. В комнате для посещений – замызганные кресла в пятнах от чая и жвачки, привинченный к полу журнальный столик, на стенах нарисованные пациентами на сеансах художественной терапии кособокие цветочные горшки, при виде которых отчего-то делалось неуютно, – она казалась пришелицей из другого, светлого мира, впрочем, как и все посетители.

Она не стала меня обнимать.

– Выглядишь лучше. Наверное, спишь хорошо.

– Спасибо. Мне дают таблетки.

Я так и не простил Сюзанну. Она, конечно, сказала бы, что просто хотела нас всех защитить и не ее вина, что мне взбрело в голову избить копа, но мне трудно было с нею согласиться.

– Как тебе тут?

– Нормально, – ответил я и не соврал.

Первые недели дались мучительно. Неусыпная забота, как бы пациент не покончил с собой, – матрас на голом полу, оконце в железной двери, удушливая жара, свет не гасят ни на минуту – и здорового-то навела бы на мысли о самоубийстве. Все на тебя смотрят, и не разберешь, о чем они думают, отовсюду исходит угроза, только повернись как-нибудь не так – и доктора тебя тут же обколют до овощного состояния, или вдруг кому-то из пациентов почудится, что ты сам сатана и нужно оторвать тебе голову. Несмолкаемый шум, вечно кто-то кричит, стучит, поет, в голых стенах больницы все эти звуки оглушают. Вдобавок вдруг осознаешь, что ты здесь бессрочно, два года, назначенные судьей, лишь иллюзия, доктора решат, излечился ты или нет, когда тебя выпускать – может, через много лет, а может, никогда.

Но потом первое потрясение прошло, я освоился. Никто не пытался обглодать мне лицо или обколоть до кататонии. У меня была отдельная палата (крошечная, слишком жарко натопленная, в облупленной краске), а поскольку особой опасности я, видимо, не представлял, мне разрешали гулять по территории больницы и делать физические упражнения. И даже бессрочное заключение почти перестало меня страшить, как только я понял, что, в общем-то, никуда особенно и не рвусь.

– Том передавал тебе привет, – сказала Сюзанна. – И дети. Мы с Салли испекли печенье, но его отобрал не то медбрат, не то охранник.

– Ага. Мало ли, может, вы туда наркотиков напихали. Или бритву засунули.

– Точно. Надо было догадаться. – Она посмотрела на камеру, висевшую безо всякого прикрытия в углу под потолком. – Мама с папой тоже передавали тебе привет. И Мириам с Оливером. Мириам желает тебе скорейшего выздоровления. Она посмотрела в интернете, через полгода ты сможешь подать прошение об освобождении, и надеется, что к Рождеству ты уже будешь дома.

– Ага. Конечно.

– Я ей ответила, что так не бывает, но она возразила, мол, ты недооцениваешь силу позитивного мышления. Она уже записала тебя к какому-то гуру рейки, который почистит тебе ауру.

– Этого еще не хватало, – сказал я. – Передай ей, что мне стало хуже.

Я вовсе не собирался просить об освобождении, пока не истечет двухлетний срок, ведь даже если бы заявление мое одобрили, меня бы просто перевели в тюрьму. Лечебница, конечно, не пятизвездочный отель, да и публика здесь не самая фешенебельная, зато, слава богу, не бывает войн между бандами, изнасилований в душевой и прочих диких кошмаров, с которыми у меня (как у типичного самодовольного и ограниченного представителя среднего класса, произнесла в моей голове Сюзанна) ассоциировалась тюрьма. Все обитатели больницы так или иначе натворили бед, но никто из нас, за редким исключением, не нарывался на неприятности, а по-настоящему опасных типов содержали отдельно. Здесь было много шизофреников, они в основном общались друг с другом, была пара чуваков с депрессией и один с расстройством аутистического спектра, вот с этими тремя было на удивление легко и приятно. С аутистом мы и вовсе поладили как нельзя лучше. Он обожал поговорить о “Властелине колец”, причем ни мои ответы, ни мое внимание ему совершенно не требовались, под его мерное монотонное журчание я часами сидел у окна в общей комнате и смотрел на сады, широкие газоны, фигурно подстриженные кустарники и разросшиеся дубы.

– Нам можно на улицу? – вдруг спросила Сюзанна. – В сад?

– Наверное, – ответил я. На самом деле было можно, конечно, но я не хотел, чтобы она наткнулась на этих чуваков, – не потому что боялся за нее, скорее, чтобы не опозориться.

– Тогда пойдем. На улице хорошо. Кого нужно спросить?

На улице и правда было хорошо: чистая новенькая весна, теплый щедрый ветерок доносил запах цветущих яблонь и свежей травы, в синем небе белые облачка. Вдоль дорожки цвели сиреневые кусты, повсюду ликующе заливались птицы.

– Ух ты, – сказала Сюзанна, обернулась и посмотрела на серый корпус больницы, выстроенный еще при королеве Виктории, высоченный, длинный, с островерхими фронтонами и эркерами.

– Ага. Выглядит и правда внушительно.

– Наверное, я рассчитывала увидеть что-то более современное. Максимально безликое и неприметное. Такое, что можно принять за общественный клуб или жилой дом. Это же здание словно кричит: “Да пошли вы все в жопу, у нас тут в мансарде живет умалишенная, и плевать мы хотели, знает об этом кто-то или нет”.

Я не удержался и рассмеялся. Сюзанна с улыбкой взглянула на меня.

– С тобой здесь хорошо обращаются?

– Не жалуюсь.

– Нас тут никто не услышит? Здесь нет жучков?

– Да ну какие жучки, – ответил я.

– Я серьезно.

– У них на жучков денег нет. Зато есть он. – Я указал подбородком на дюжего медбрата, который мирно стоял на террасе, покачиваясь с пятки на носок, и одним глазом приглядывал за нами, а вторым – за тремя пациентами, игравшими на траве в карты.

Сюзанна кивнула, отвернулась, и мы пошли по дорожке. Под ногами похрустывал гравий, Сюзанна подставила лицо солнцу.

– Как там мои родители? – спросил я.

– Да вроде ничего. Их даже немного отпустило. Ты не подумай чего, они просто боялись, что будет хуже.

– Понимаю. Я тоже.

Сюзанна кивнула.

– Я хотела кое о чем тебе рассказать, – помолчав, добавила она, – насчет Доминика.

– Ладно, – ответил я. Обсуждать Доминика у меня не было ни малейшего желания.

– Я сама догадалась не сразу, а лишь через несколько месяцев после того, как мы это сделали. Помнишь, я говорила, что в том году, еще в июне, когда только-только подумывала, как бы за это взяться, установила на компьютер Хьюго “Мозиллу” и использовала ее, а не “Эксплорер”?

– Помню.

– Чтобы Хьюго не узнал, что я читаю о способах убийства. – Сюзанна подобрала выброшенную кем-то обертку от шоколадки и сунула в карман. – Но ты же знаешь Хьюго, вряд ли он вообще просматривал историю поиска. А если бы и полез туда, пожалуй, даже внимания не обратил бы на запрос “как сделать удавку”. Да он бы не заметил, даже смотри мы целыми днями на его компе порно. Я к тому, что если бы меня волновала исключительно история поиска, можно было бы спокойно пользоваться “Эксплорером”, просто каждый раз чистить файлы куки и временные файлы.

– Точно, – согласился я, не понимая, к чему она клонит. Сюзанна обожала все усложнять, так что установить на компьютер лишний браузер вполне в ее стиле.

– Но дело в том, что это обязательно заметили бы. Не Хьюго, конечно, но если копы полезли бы в историю поиска, непременно увидели бы, что ее стерли. Вряд ли они могли определить, что именно удалили, но наверняка у них возникли бы подозрения. Я обязательно что-нибудь придумала бы – например, что сидела на форуме для тех, кто режет себя, – но если бы копы заинтересовались, то запросили бы записи у провайдера, в Гугле или еще где-нибудь. А с “Мозиллой” удобно: потом ее можно просто удалить, запустить программу очистки, и как будто ничего и не было. В “Эксплорере” осталась бы совершенно невинная история поиска, без пробелов. Ничего такого, что навело бы копов на размышления. В общем, я рада, что поступила именно так. Но я это сделала еще до того, как всерьез задумалась об убийстве Доминика.

– И что? – не понял я.

Мы свернули на аллею со сплошными арками, поросшими вьющимися растениями, и словно очутились в длинном туннеле. В тени было прохладно, вокруг белых цветов жужжали пчелы.

– И когда я начала планировать все по-настоящему, – продолжила Сюзанна, – сперва думала, что это Доминик на меня так повлиял, это из-за него я стала жестокой. Не то чтобы меня это смущало. – Она помолчала задумчиво. – Мне бы радоваться, ведь если так, то, получается, я ни в чем не виновата, это Доминик меня довел до такого. Но меня это взбесило. Неужели мои поступки зависят от какого-то козла, а если бы он не попросил помочь ему с французским или вообще занимался испанским, я была бы другим человеком? Вот что самое паршивое. Получается, кто угодно может вертеть мной как хочет. Я очень из-за этого переживала. Наверное, потому и решила довести дело до конца. – Она отодвинула зеленый усик, аккуратно убрала за решетку перголы. – Но когда вспомнила про браузер, успокоилась. То есть я и раньше готова была убить Доминика, еще до того, как дошло до дела. Мне-то казалось, будто то, что он со мной вытворял, меня каким-то образом изменило. А получается, я совсем не изменилась. Я всегда была жестокой. Просто на этот раз позволила жестокости выплеснуться.

Она смотрела на меня, лицо испещряли солнечные пятна, вокруг вилась мошкара. Я вспомнил, как в детстве – примерно в возрасте Зака – она поделилась со мной шоколадным драже, потому что свое я уронил в лужу и расплакался.

– Наверное, – ответил я. – Тебе виднее.

– И то правда.

Я не стал задавать ей вопрос, который вертелся на языке: распространяется ли ее жестокость и на меня тоже, толкнула бы она меня при случае под автобус, чтобы спасти себя и Леона? Спрашивать об этом было бессмысленно. Наверняка Сюзанна сказала бы, что это невозможно, до такого просто не дошло бы, у нее все под контролем, и ответа я бы не получил. Да и вряд ли мне так уж хотелось это знать.

Вместо этого я спросил о том, что меня действительно интересовало:

– Ты рассказала Тому про Доминика?

– Нет, – ответила Сюзанна. – Я не боюсь, что он нас выдаст, или бросит меня, или еще что. Ничего такого он не сделает. Но расстроится, будет постоянно думать об этом, а мне вовсе не хочется перекладывать на его плечи подобную ношу, исключительно чтобы похвалить себя за то, что у меня нет секретов от мужа. И надеюсь, – она холодно взглянула на меня, – что никто ему не расскажет.

– Я и не собирался.

– Порой мне кажется, что он и так знает, – чуть погодя призналась она. – И про Доминика, и про того доктора. Спрашивать я, конечно, не буду, но… есть у меня такое подозрение. А что у тебя с Мелиссой?

– Сам не знаю, – ответил я. – А спрашивать тоже не хочу.

– Да и не надо. Бог с ним.

Мы вышли на солнце, после тенистых арок оно ослепляло, обжигало.

– Хьюго хотел, чтобы его прах развеяли в саду Дома с плющом, – сказал я, при отце не решился об этом упомянуть. – Вы…

– Да, твоя мама говорила. Но… – ветер подхватил прядку волос, она убрала ее за ухо, – наши отцы решили, что это неуместно. После всего случившегося. В Донеголе есть озеро, куда они в детстве ездили на каникулы. Вот туда мы и поехали. Месяц назад. Высыпали пепел в воду. Наверное, это незаконно, но там никого не было. Красивое место. – Она покосилась на меня: – Мы бы тебя подождали, но…

– Пора возвращаться, – перебил я. – А то нас хватятся.

Сюзанна кивнула. На миг мне показалось, что она хочет что-то еще сказать, но она развернулась и направилась к аллее. Обратно мы шли молча.

Родители, разумеется, навещали меня регулярно, и Шон с Деком, иногда тетушки с дядюшками. Один раз приезжал Ричард, но так переживал, что мы оба расстроились. Он вбил себе в голову, что все случилось по его вине, если бы он уговорил меня вернуться на работу, я поправился бы быстрее (что было неправдой, я так ему и сказал), и, что самое странное, если бы он не разозлился на меня из-за Гопника, я бы в тот вечер не нажрался бы в пабе и не наткнулся бы на грабителей, проспал бы их визит, не услышал их… ну и так далее. Это, конечно, тоже была неправда, однако в глубине души я и сам думал примерно так, и мне трудно было с этим смириться, отчего Ричард расстроился еще больше. После этого он исправно писал мне каждый месяц, пересказывал профессиональные сплетни, описывал свои находки – новых художников, – то и дело с сожалением упоминал о том, как замечательно я раскрутил бы выставку предметов искусства, созданных самой природой, но, к моему облегчению, больше не приезжал.

Леон ко мне не заглядывал, он перебрался в Швецию, работал гидом, присылал открытки с национальными памятниками и бессмысленными бойкими фразочками на обороте. Мелисса тоже не приходила. Она писала мне длинные милые письма со смешными историями о ее магазинчике, наподобие тех, что рассказывала, когда я зализывал раны после ограбления; стерва Меган, ее соседка, в конце концов угробила-таки свое модное кафе, а виноват в этом, разумеется, был кто угодно, но только не она, и теперь объявила себя тренером личностного роста; как-то раз Мелисса случайно встретила на улице Шона и Одри, у них чудесный малыш, вылитый папа, такой же спокойный, они ждут не дождутся, когда можно будет мне его показать! Письма ее казались мне безликими, несмотря на потраченные на них время, усилия и заботу, с тем же успехом она могла писать однокласснику, с которым не виделась лет десять, и я ничуть не удивился, когда она упомянула (деликатно, к слову), что идет со своим парнем на какой-то концерт. Ответ я переписывал раз пять, пытаясь с равной деликатностью дать ей понять, что совсем не сержусь, желаю ей счастья, да, разумеется, я мечтал, чтобы она была счастлива со мной, но теперь это невозможно, и потому я надеюсь, она будет счастлива с другим. То ли тон я выбрал неверный, то ли новый ее парень по понятным причинам не испытывал особого восторга от того, что она общается со мной, но письма Мелиссы сделались отчужденнее, короче, еще обезличеннее, хотя и не прекратились, но теперь она словно писала незнакомцу, чей адрес нашла на сайте благотворительного фонда. И все равно мне повезло. Многим здешним обитателям, особенно тем, кто провел в больнице десяток-другой лет, вообще не писали, и посетителей у них не было.

А однажды ко мне заявился Мартин. Я играл в настольный теннис – в лечебнице уже лет шесть длился непростой турнир, в котором соперники вели ожесточенную борьбу, – и когда мне передали, что ко мне пришли, я подумал, наверное, кто-то из родителей. При виде Мартина – он стоял спиной к окну в комнате для посещений и осматривался с таким видом, словно искал контрабанду, – я замер.

– Сюрприз, – сказал он, – давно не виделись.

Я не нашелся что ответить. Сперва решил, что он хочет меня избить. В комнате для посещений была система видеонаблюдения, но что делать, если он предложит мне пройтись по саду?

– Выглядите отлично. – Мартин смерил меня взглядом. Он постарел, морщины обозначились резче, щеки чуть обвисли. – И зуб починили, – заметил он. – На мои налоги, да?

– Наверное, – ответил я. Он так и стоял спиной к окну. За ним в сером небе петляли птицы, густо зеленел газон, приближался дождь.

– Вот и хорошо, значит, когда выйдете отсюда, не будет проблем с дамами.

Я промолчал. Мартин подождал, резко рассмеялся и достал какие-то листы из плотной желтоватой бумажной папки.

– Я принес вам кое-что показать.

Он не присел, не протянул мне папку, а бросил на журнальный столик, так что мне пришлось подойти и наклониться. На столике лежали фотографии, наклеенные на лист картона в два столбика, по четыре в каждом, пронумерованные от 1 до 8.

– Узнаете кого-нибудь?

На фотографиях были крепкие парни лет двадцати пяти, большинство – гопники с сальными челочками.

– Кто это?

– Это вы мне скажите.

Я старался как мог: внимательно рассмотрел каждого, но ни один не показался мне даже смутно знакомым.

– Я никого из них не знаю, – наконец признался я. – Извините.

– И неудивительно, после такой травмы мозга.

– Да, – согласился я; в голосе Мартина мне почудился сарказм.

– Жизнь штука сложная, – ответил он и бросил мне другой лист со снимками. – Взгляните-ка на это.

Здесь парни были моложе, худее, и на середине страницы меня как током ударило. Повеяло сладковатым молочным душком, я был готов поклясться, что комната пропахла этой вонью, перекрывшей мне дыхание, точно тряпка с хлороформом.

Мартин безучастно наблюдал за мной.

– Да, – ответил я чуть погодя, не в силах справиться с дрожью в голосе, – вот этот.

– Откуда вы его знаете?

– Это он, он, он… – Я глубоко вздохнул. Мартин ждал. – Он с напарником тогда вломился ко мне в квартиру. Он напал на меня. Первым напал. Это с ним я дрался.

– Вы уверены?

– Да.

– Вот видите. Я же вам говорил, что всегда довожу дела до конца. – Мартин бросил мне ручку, я вздрогнул от неожиданности, ручка упала на пол, и мне пришлось подобрать ее. – Напишите номер того, которого узнали, откуда вы его знаете, поставьте число и подпись, поставьте инициалы возле его фотографии.

– Кто… – воспользовавшись предлогом, я с облегчением опустился в кресло, – кто он?

– Некий Дин Колвин. Двадцать лет. Безработный.

Я не это имел в виду, не это хотел выяснить, но не знал, как спросить.

– Как вы его нашли?

Следующий лист, с одной-единственной фотокарточкой. Золотые часы на цепочке, потертое золото хранит почтенное молчание даже в резком свете и на ослепительно-белом фоне. Изящные завитушки инициалов, ЧРХ.

– Узнаете? – спросил Мартин.

– Это мои часы, – ответил я. – Которые оставил мне дедушка.

– Те, что похитили из вашей квартиры?

– Да.

– Напишите это там, внизу. Поставьте дату и подпись.

Я принялся писать, на фотографию того чувака смотреть не хотелось. Это часы, которые оставил мне дедушка. Ручка плясала в пальцах, почерк выглядел так, словно писал пьяный.

– Дино клянется, что пару лет назад выиграл часы в карты, – продолжал Мартин. – Имени того, с кем играл, разумеется, не помнит. Но с вашими показаниями мы быстро его прижмем. Хотя, – он пожал плечами, – учитывая все обстоятельства, они недорого стоят. Ваши показания, я имею в виду.

– Как, – повторил я, – как вы его нашли?

– Дино часы понравились. Говорит, с ними сразу такой шикарный вид. – Мартин покосился на мои поношенные джинсы и футболку – мол, ну теперь-то у вас вид явно не шикарный. – Поэтому он не продал их и не заложил, иначе мы бы давным-давно его поймали, но он к ним прикипел. А пару месяцев назад в его квартире был обыск, потому что брат его барыжит наркотой, и на тумбочке Дино увидели эти часы, выглядели они там явно неуместно. Парни их забрали, пробили по базе, и выпало ваше дело. – Он кивнул на бумагу: – Вам что-то непонятно?

– Нет-нет, я понял.

– Часы вам отдадут. Как только закроем дело. А прочих ваших вещей давно след простыл, грабители их сразу же продали.

– Значит, все-таки он преступник. – Мартин ничего не ответил, и я добавил: – Вы тогда говорили, если бы это оказался кто-то из ваших старых знакомых, вы бы знали…

– Говорил, помню. У Дино несколько судимостей за драки и всякие мелочи. Не за грабеж.

– Но почему я?

– У парня талант. Пишет пастелью, вся комната в картинах. Некоторые очень даже.

Он замолчал, посмотрел на меня, догадался, что я не могу связать одно с другим, и продолжал:

– Помните, когда на вас напали, вы готовили выставку? “Юные художники-гопники” или как там ее? Так вот Дино в ней тоже участвовал.

Повисло долгое молчание. Наконец я выдохнул:

– Что?

– Наверное, заметил на вас часы, когда этот ваш Тирнан приводил его в галерею. Или ему приглянулась ваша машина. Подбил брата или приятеля, и они проследили за вами до самого дома.

В голове у меня билась одна пустая упрямая мысль: нет. Банальное невезение, исключительно дурацкое невезение, не в тот день надел часы и в итоге оказался здесь…

– Нет, – сказал я.

– А что же тогда? – с непроницаемым видом спросил Мартин.

В сознании что-то забрезжило, что-то, что я давным-давно знал, но умудрился позабыть и сейчас никак не мог…

Молчание длилось целую вечность.

– Не знаю, – наконец признался я.

Мартин оперся задницей о подоконник, сунул руки в карманы.

– Мы пару раз побеседовали с Тирнаном, – сказал он, – еще когда на вас напали. Так, на всякий случай, проверяли, не было ли у вас конфликтов, не затаил ли кто на вас злобу. Он рассказал, что к истории с Гопником вы причастны лишь постольку-поскольку. Я вас умоляю, Тоби, – он раздраженно взглянул на меня, – разумеется, мы в курсе. У нас ушло минут десять на то, чтобы все разузнать. Тирнан объяснил, что вы ни в чем не виноваты, это все он придумал, вы не имеете к этому практически никакого отношения, и он рад, что вас не выгнали с работы, – глядишь, вы еще когда-нибудь ему и поможете. Говорил он убедительно, мы ему поверили. Как и Дино, и прочим ребятам-художникам, они же не знали ни о каком Гопнике, ни о вас, вообще не поняли, о чем мы спрашиваем. Вы же упорно утверждали, что никаких конфликтов ни с кем у вас не было. В общем, – он пожал плечами, – повсюду тупик. Но если Тирнан обманул нас и на самом деле разозлился, что ему надрали уши и вышвырнули с позором, а вас только в угол поставили…

– Значит, это все Тирнан подстроил, – перебил я. Мне бы поразиться до глубины души, я же практически и не удивился.

– Может, да. Может, нет.

– Он, точно.

Тирнан. В памяти всплыла давняя картина: открытие какой-то выставки, Тирнан зажал меня в углу и возмущается, что некая художница его послала, а ведь он всегда был к ней так внимателен. Он брызгал слюной и никак не унимался, в бороде застряли крошки от канапе, я же в ответ мычал и старался пробраться мимо него бочком, чтобы поговорить с теми, с кем мне полагалось общаться. Тирнан всегда казался мне совершенно ничтожным и даже немного жалким – в тех редких случаях, когда я вообще удосуживался о нем задуматься.

– У вас есть доказательства? Он угрожал вам, обвинял вас в чем-то?

– Не помню. Возможно. – На самом деле после позора с Гопником я от Тирнана даже сообщения не получил и когда три дня маялся дома от скуки, то пытался до него дозвониться, уточнить, не выдал ли он меня Ричарду, но он не брал трубку, однако Мартину я об этом рассказывать не собирался. – А вы не можете поговорить с ним еще раз? Расспросить или даже допросить…

И без того непроницаемое лицо Мартина и вовсе окаменело.

– Представьте себе, мы тоже до этого додумались. Тирнан стоит на своем. Дино твердит, что выиграл часы в карты.

– Но они же врут. Тирнан трус, и если его хорошенько припугнуть…

Мне все было ясно. С точки зрения Тирнана, в том, что затея с Гопником с треском провалилась, виноват совершенно точно не он – а, разумеется, я. Он планировал пропихнуть Гопника на выставку как очередное юное дарование из трущоб, я же решил сделать из него звезду, подбил Тирнана написать большую серию картин и ежедневно отчитываться перед Ричардом о телефонных разговорах с Гопником. Но Тирнан облажался, чего-то не учел… вот я подслушиваю у двери кабинета, как Ричард орет на Тирнана из-за какого-то телефонного звонка… Не сунься я в это дело, Ричард на Гопника и внимания не обратил бы, все прошло бы гладко. А так Тирнана уволили, я же выкрутился.

И тогда Тирнан выбрал самого отмороженного из всей компании, наплел ему про плохого парня, который якобы хочет прикрыть выставку, что уничтожит их шансы стать новыми Дэмьенами Херстами: мажор с крутой тачкой, большим теликом и новым “Иксбоксом”, надо бы проучить этого самодовольного мудака. И подослал его ко мне.

– Дино, конечно, врет, – согласился Мартин. – А вот насчет Тирнана не уверен. Если тоже врет, доказать мы это никак не сможем, разве что кто-то из его подручных проболтается. Но вряд ли. Они же не дураки. – Он еле заметно улыбнулся: – Уж извините, если расстроил.

Я вдруг подумал, что Тирнан и представить себе не мог, как далеко зайдет вся эта затея, и у меня закружилась голова. Такая мелочь, казалось бы, сладенький леденчик на палочке: на, деточка, не плачь из-за того, что мир не воздал тебе по заслугам; короче, ничего серьезного, так и я писал Доминику всего лишь затем, чтобы его разыграть.

– Вам придется выступить свидетелем на суде, – сказал Мартин. – Если, конечно, до этого дойдет. Будем на связи.

– Но… – произнес я, сообразив наконец, почему все это кажется мне смутно знакомым, я же и сам так думал. Что это мог быть Тирнан. – Давно, тогда, в больнице, когда я чуть-чуть пришел в себя и начал хоть что-то соображать, я первым делом подумал о Тирнане.

– Поздравляю. Если бы вы тогда нам об этом сказали, глядишь, мы чего-то и добились бы.

Я же решил: что за глупости, наверное, у меня после травмы мозги набекрень, – и отогнал мысль о Тирнане. А теперь выясняется, что я был прав.

– Мне казалось, что это идиотизм, – признался я.

Мартин пристально посмотрел на меня. Газон за окном зеленел еще ярче.

– Вы же не станете мстить Тирнану?

– Нет.

– Это было бы глупо. Один раз вам удалось выкрутиться. Второй вряд ли повезет.

– Не буду я ему мстить.

– Точно. Совсем забыл. Вы ведь и мухи не обидите. – Я промолчал, и он добавил: – Число и подпись. Я не могу сидеть тут с вами весь день.

Я написал, стараясь дышать медленно и не смотреть на фотографию.

– Если вдуматься, – произнес Мартин, – тот, кто врезал вам по башке, оказал вам большую услугу. В противном случае гнить бы вам в Маунтджое до конца дней.

Это была не просто ложь, а еще и оскорбление, я вскинул голову и встретился глазами с Мартином. Он смотрел холодно, оценивающе и цинично – как чайка.

– Вот, держите, – я протянул ему бумаги.

– Этим двоим, – он взял бумаги, – если их поймают, не отделаться парой лет в уютной больничке с лавандовыми клумбами и беседкой. И никакой психиатр не станет выслушивать, что у них за проблемы.

– Да.

– Уж кому-кому, а вам вряд ли стоит возмущаться, что Тирнан не получил по заслугам. Не согласны?

И снова этот холодный взгляд.

– Не знаю, – ответил я.

– Увидимся. – Мартин захлопнул папку. Слова его прозвучали как угроза. – Ведите себя хорошо.

– Постараюсь.

– Вот и славно. Продолжайте в том же духе. – Он сунул папку под мышку и вышел, не взглянув на меня.

Я и правда вел себя хорошо. Соблюдал разработанный специально для меня план занятий, ходил на когнитивно-поведенческую терапию, чтобы справиться с посттравматическим стрессовым расстройством, на трудотерапию, чтобы научиться вести полноценную самостоятельную жизнь, разрабатывал руку и ногу, занимался с логопедом, чтобы перестал заплетаться язык. Врачи меня любили – наверное, я выгодно отличался от большинства пациентов с врожденными заболеваниями типа гемофилии или муковисцидоза, которых вряд ли удастся вылечить. Со мной же такая надежда была. Уж не знаю, насколько мне стало лучше, но доктора были довольны моими успехами. Когда я с третьей попытки получил условное освобождение, они искренне радовались – отличный пример другим пациентам.

Дом с плющом к тому времени продали. Родители наняли мне лучших адвокатов, каких смогли себе позволить (Сюзанна не преминула бы указать, что это еще одна причина, по которой я не получил пожизненное и не хожу в петухах при обколотом стероидами героиновом барыге), что, как и следовало ожидать, обошлось в запредельную сумму. Психологи, которые без конца задавали мне неловкие утомительные вопросы и проводили бесчисленные невразумительные тесты, тоже стоили недешево. Продать Дом с плющом, чтобы оплатить их услуги, решили единогласно – по общему мнению, Хьюго сделал бы именно так.

С работой, разумеется, пришлось попрощаться. Ричард искренне извинился, хотя я и не рассчитывал, что он не возьмет никого на мое место в надежде, что в один прекрасный день я вернусь. Даже если и так, вряд ли я сумел бы выполнять прежние обязанности. Разнообразная терапия, конечно, очень помогла: язык почти не заплетался, разве только если устану, то же и с хромотой; однако левая рука по-прежнему была слабее правой, но я наловчился это скрывать, а вот веко, увы, нужно было оперировать. Но пробелы в памяти никуда не делись – зияющие дыры, полные случайных предметов; мне по-прежнему трудно было запомнить длинную последовательность действий, приходилось составлять списки дел, чтобы не запутаться, что я уже сделал, а что только предстоит сделать, но даже с ними я периодически терялся или не мог сообразить, какой сегодня день. И от одной лишь мысли о старой работе – никакого строгого графика, никто не указывает тебе, что делать, но при этом одновременно приходится жонглировать дюжиной мячиков – у меня начинала кружиться голова.

Однако работа была необходима, чтобы не отменили условное освобождение, и я уже представлял, как торчу по двенадцать часов на складе, гружу палеты в компании иммигрантов, которые меня ненавидят и плюют мне в тарелку, – но и тут выручили родные. Друг дяди Оливера работал в крупной компании, занимавшейся пиаром, дядя нажал на кнопки, и меня приняли на весьма непыльную должность. С такими обязанностями справился бы и старшеклассник без опыта (и, сдается мне, раньше именно так и было). На работе я числился под своим вторым именем, Чарльз, в честь дедушки, – я представлялся как “Чарли”. Коллеги, скорее всего, быстро сообразили, кто я такой, поскольку, когда меня выпустили из больницы, таблоиды разродились заголовками “«ЧОКНУТЫЙ» УБИЙЦА КОПА ВЫШЕЛ НА СВОБОДУ” и расплывчатыми, непонятно где добытыми фотографиями, на которых я в темных очках и выгляжу зловеще, – но, по крайней мере, клиенты не требовали отстранить меня от дела из страха, что я выслежу, где они живут, и ночью зарублю их топором. На работе все складывалось хорошо. Двадцатилетки тусовались, разменявшие тридцатник были по уши в заботах о детях, и те и другие относились ко мне с заученной приветливостью, но всем явно было не до меня, чему я только радовался. Меня приглашали вместе с остальными выпить в пятницу после работы, иногда я ходил, хотя в пабе стоял такой шум, что через час уже раскалывалась голова. Была у нас веселая рыжая девушка по имени Кива, которая наверняка не отказалась бы пойти со мной на свидание, если бы я пригласил, но я не приглашал. Не то чтобы я боялся осквернить ее чистоту, до этого вряд ли дошло бы, просто было неинтересно и лень морочиться.

Я вообще почти ни к кому не испытывал никаких чувств, не только к Киве. Я готов был расплакаться из-за любой мелочи, отчего-то показавшейся мне потерей, – морозных узоров на темном окне, пробивавшихся сквозь трещинки в асфальте слабых зеленых ростков – к людям же не чувствовал ничего. Наверняка это было как-то связано с той ночью в саду, но как именно, я не знал, – возможно, всепожирающая вспышка гнева опалила меня настолько мощно, что чувства испарились, осталась лишь выжженная земля, или с попыткой самоубийства, пусть неудавшейся, я зашел слишком далеко и никак не найду дорогу обратно.

Зато я сказал Мартину правду: я в самом деле не собирался мстить Тирнану. Я думал, что возненавижу его, захочу выследить и избить до полусмерти, но этого не случилось. То ли пустота в душе, то ли беседы с больничными психотерапевтами сделали свое дело, кто знает, и не исключено, что на самом деле я так до конца и не поверил в причастность Тирнана к ограблению. Он по натуре труслив и осторожен. Подсунул две картины в экспозицию и едва не обделался от страха, а уж если за очередную выходку ему светил бы тюремный срок, его и вовсе удар хватил бы, и угроза лишиться работы вряд ли это изменила. В общем, о Тирнане мне думать не хотелось, я к нему ничего и не чувствовал. Если бы можно было с помощью лоботомии стереть воспоминания о нем, я бы с радостью лег под нож.

Квартира моя никуда не делась, родители сдали ее приятной молодой паре, не то учителям, не то медикам, в общем, что-то такое. Я в ней жить не собирался. На деньги, вырученные за аренду, я даже со своим смехотворным жалованьем мог позволить себе поселиться где угодно, тем более что мне почти ничего и не было нужно. Когда я лежал в больнице, пациенты часто обсуждали, что будут делать, когда выйдут отсюда (поедут на турнир по покеру, в путешествие по греческим островам, закажут себе эскортниц), но говорили об этом в основном те, кто был навсегда обречен остаться в больнице, те же, у кого и правда был шанс выйти, будущую жизнь во внешнем мире представляли себе с трудом. И даже сейчас она казалась мне такой же нереальной и недоступной, какой виделась тогда. Делать мне ничего особенно не хотелось, разве что сидеть у себя в квартире, щелкать по случайным ссылкам в интернете и смотреть всякую дрянь по телику.

Я нигде не задерживался надолго. ПТСР почти прошло – уж не знаю, подействовала ли когнитивная терапия, сказалось ли время, но я уже не подскакивал от громких звуков или от того что кто-то подошел ко мне сзади. Я выходил гулять, даже в темноте. Однако мне по-прежнему было трудно оставаться по ночам одному. Первые несколько месяцев после переезда в новую квартиру я жил спокойно, а потом мне начало казаться, будто некий невидимый преследователь с каждым днем подходит все ближе, сужая круги, и я нервничал – по нескольку раз проверял замки и сигнализацию, всю ночь не смыкал глаз, прислушиваясь к малейшему шороху, мерил квартиру шагами, пока небо за окнами не начинало бледнеть. После такого я обычно сообщал арендодателю, что съезжаю, перебирался на новое место, и цикл начинался снова.

Расхаживая глухими ночами по дешевому ковролину съемной квартиры, где тишина переполнена шумом дыхания спящих за стенками соседей, я не раз гадал, вышел ли я вообще из той, первой больницы. Дом с плющом теперь казался мне до боли невероятным – журчащая пристань из захватанной детской книжки, окутанная в моей памяти золотой дымкой, в которой таилось нечто пугающе-загадочное; мог ли он уцелеть в жерновах нашего пресного унылого мирка с его бурями в твиттере, подсчетом количества углеводов, пробками на дорогах и “Большим братом”? А Хьюго, бродивший по комнатам дома, потрепанный, благородный и незаметный, – существовал ли он на самом деле? Были ли у меня кузены? Утром, теснясь в вагоне трамвая с сотнями других промокших пассажиров, от которых идет пар и которые что-то лихорадочно листают в телефоне, я понимаю, что это чушь, но по ночам гадаю с тоской, не было ли все, что случилось с той ночи, лишь последней вспышкой угасающей звезды, последним шипением электричества в закоротивших проводах.

В конце концов, не так уж это и важно – по крайней мере, не настолько, как можно подумать. Каким бы ни был ответ, а я вот он, в очередной съемной квартире, пропахшей непривычной едой, слишком высоко над землей, слишком много голых лампочек на сотни ватт, слишком много запертых окон и дверей. И хотя порой я, не удержавшись, представляю себе альтернативные реальности (я расхаживаю по половицам белого георгианского особняка, на плече у меня сонно посапывает младенец, в соседней комнате спит Мелисса), я отдаю себе отчет: мне выпал далеко не худший вариант из возможных.

Может, поэтому я упрямо считаю себя везучим, и теперь более, чем когда-либо, поскольку не могу себе позволить думать иначе. И если я что и понял за долгое странное время, прошедшее с той ночи в апреле, так только одно: раньше я верил, что везение – какая-то внешняя штука, которая определяет, что со мной случится, а что нет, – несущаяся на меня машина свернет в последний миг; стоит мне начать искать квартиру, как тут же появится идеальный вариант; я верил, что если удача оставит меня, то я лишусь чего-то отдельного от меня самого, вот как навороченный телефон или дорогие часы, – словом, ценного, но такого, без чего вполне можно обойтись; я по умолчанию полагал, что без удачи останусь самим собой, просто со сломанной рукой или с квартирой окнами не на южную сторону. Теперь же думаю, что ошибался. Удача – неотъемлемая часть меня, основа, скрепляющая скелет, золотая нить, сшивающая невидимые ткани ДНК, драгоценный камень, сияющий в моем источнике, – ее отсвет лежит на всей моей жизни. И если удачу у меня отняли, а я все еще здесь, – то кто же я тогда без нее?

Благодарности

Я многим обязана удивительной Дарли Андерсон и всем сотрудникам агентства, особенно Мэри, Эмме, Пиппе, Розанне и Кристине; Андреа Шульц, моему замечательному редактору, чье безграничное мастерство, терпение и мудрость сделали эту книгу гораздо лучше, чем я смела надеяться; Бену Петроне, который просто-напросто потрясающий, и всем в Viking; Сюзанне Хальбляйб и всем в Fischer Verlage; Кэти Лофтус за веру в эту книгу и за то, что указала мне на одну вещь, которая важнее всего; моему брату Алексу Френчу за помощь в компьютерных вопросах и за то, что прислал мне ссылку на Беллу в вязе; Фергусу О’Кохлену за помощь в медицинских вопросах; Эллен с сайта ancestrysisters.com за помощь с генеалогией; Дейву Уолшу за то, что помог разобраться в тонкостях полицейского делопроизводства; Кьяре Консидине, Клэр Ферраро и Сью Флетчер, которые и запустили процесс; Уне Монтегю, Энн-Мари Хардиман, Джессике Райан, Карен Джиллес, Нони Стэплтон и Кендре Харпстер за разговоры, смех, выпивку, поддержку словом и делом и прочие важные вещи; Дэвиду Райану, я тебя срамлю, ради бога, будь внимательнее; Саре и Джози Уильямс за то, что они волшебные, непохожие ни на кого; моей матери Елене Ломбарди; моему отцу Дэвиду Френчу и, как всегда, моему мужу Энтони Бретнаку я благодарна так, что не передать словами.

От автора

На 25 мая 2018 года слова Сюзанны на стр. 158–159 устарели: после отмены 8-й поправки к Конституции Ирландии беременные имеют законное право отказываться от медицинских процедур.

Примечания

1

Здесь: основное произведение (фр.).

2

Старейший универмаг Дублина. – Здесь и далее примеч. перев.

3

Герой романа Ч. Диккенса “Оливер Твист”, старик, руководивший стайкой юных воришек.

4

Парк в центре Дублина.

5

Состояние, характерное при эпидуральной гематоме: временное улучшение после потери сознания, но затем, как правило, наблюдается заметное ухудшение.

6

Гарда Шихана – ирландская полиция.

7

Так в Ирландии называют экономический рост (первый период – с 1990-х до 2001 года, второй – в 2003-м, третий – в 2008-м). Термин происходит от понятия “экономические тигры” – т. е. государства, чья экономика продемонстрировала высокие темпы роста.

8

Яйца (исп.).

9

Хищные коалы и монооксид дигидрогена – шуточные мистификации: первая – из современного австралийского фольклора (хищными коалами пугают туристов, на самом деле коалы травоядные), вторая – из научного обихода (монооксид дигидрогена – не что иное, как вода).

10

Канадская рок-группа.

11

Мидлендс – регион в самом центре Ирландии.

12

Морин О’Хара (1920–2015) – ирландская актриса, сделавшая блестящую карьеру в Голливуде, много снималась с Джоном Уэйном в вестернах.

13

“Неприступная стена” (Wonderwall) – песня группы Oasis.

14

Герой мультсериала “Симпсоны”.

15

Николас Кульпепер (1616–1654) – английский фармацевт, врач, астролог.

16

Речь о гражданской войне в Ирландии в 1922–1923 гг. между противниками и сторонниками отделения от Великобритании.

17

Буря и натиск (нем.). Изначально – период в истории немецкой литературы XVIII века. В данном случае словосочетание используется в прямом смысле.

18

Пасхальное восстание 1916 года – вооруженное восстание за независимость Ирландии от Великобритании.

19

Частная школа для мальчиков недалеко от Дублина.

20

Речь о дублинском Гонгаза-колледже.

21

Нападающий в регби.

22

Персонаж “Семейки Аддамс”.

23

Бэт-сигнал – в комиксах DC Comics: средство для вызова Бэтмена, прожектор с эмблемой летучей мыши.

24

Фраза Джона Макклейна, персонажа Брюса Уиллиса, в фильме “Крепкий орешек”.

25

Миорелаксант, используется при анестезии.

26

Кухулин – герой ирландских мифов. Отец девушки, к которой он посватался, отправил его выполнить смертельные задания, надеясь, что юноша погибнет, но Кухулин вернулся с победой.

27

Рассказ Эдгара Аллана По, написанный от лица убийцы.

28

Защищайтесь, к бою (фр.).

29

“Снап” – популярная карточная игра, в которой выигрывает тот, кто быстрее соперника схватит выпавшие парные карты и соберет больше карт.

Content

Тана Френч
Ведьмин вяз

Почему вяз – ведьмин, или история одной находки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Благодарности

От автора

Примечания