Ольга Сергеевна Лодыженская

Ровесницы трудного века: Страницы семейной хроники

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИСР15-515-0742

Предисловие

Одним из неожиданных последствий информационного бума начала XXI века оказался небывалый прежде интерес к мемуарной литературе. Особым образом это касается России как страны, находящейся в крайне непростых отношениях с собственным прошлым. Воспоминания Лилианы Лунгиной («Подстрочник»), Натальи Трауберг («Сама жизнь») или Марины Шторх («Дочь философа Шпета») оказываются культурными событиями первого ряда, псевдоавтобиография Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени» получает Букеровскую премию, а автор книг-интервью со свидетелями наиболее болезненных эпизодов советской и постсоветской истории Светлана Алексиевич – Нобелевскую. Несмотря на остро переживаемый книжной индустрией кризис, издательства запускают серии воспоминаний. Очередной пример – новая автобиографическая серия издательства «Никея», в которой уже вышли «Записки уцелевшего» Сергея Голицына, а одновременно с «Ровесницами трудного века» увидят свет воспоминания Сергея Десницкого.

Все это вполне закономерно. В переизбытке литературы на любую тему особенно ценным и оказывается человеческий голос, сам «тембр» которого говорит о времени и человеке больше, чем тома изложений и исследований. Неслучайно расцвет исследований так называемой исторической памяти, то есть не фактов истории, а того, как эти факты откладываются в человеческом сознании, пришелся на 1990-е годы XX века, когда распад империи лишил ее жителей готовых «официальных» форм памяти о прошлом, оставив их наедине с памятью частной, полной боли, страхов и обид, но также радостей и надежд.

Ольга Сергеевна Лодыженская (1899–1984), или Леля, как называли ее домашние – дочь можайского судебного следователя и выпускницы московского института благородных девиц. Отец умер от туберкулеза, когда Леле было три года, а ее сестре Таше, второму главному действующему лицу воспоминаний, не исполнилось и года, и мать с двумя дочерьми оказалась предоставлена сама себе и милости родственников. Семья отца – богатые пензенские помещики Лодыженские, зимой жившие большим домом в Москве, семья матери – обедневшие дворяне Дурново (брат Лелиного деда – выдающийся лингвист Николай Дурново, арестованный по «делу славистов» и расстрелянный в 1937 году). Незадолго до революции, после нескольких лет жизни на съемных квартирах они унаследовали маленькое имение прадеда под Можайском. Впрочем, вдруг обретенное благополучие «липовых помещиков», как называют себя сестры, было довольно относительным: дохода с имения они почти не получают и даже покупка лошади оказывается Лодыженским не по карману. Сестры идут по стопам матери, поступая в Московский институт благородных девиц у Красных ворот, – сейчас на его месте конструктивистское здание Министерства путей сообщения. Первая мировая гремит где-то на периферии детской памяти, не слишком нарушая привычное течение жизни, и концом ее оказывается Октябрьская революция, после которой институт распускают, а имение приходится покинуть, ведь жить в собственном доне – значит подчеркивать свое происхождение и рисковать жизнью. Отъезд из дома открывает череду скитаний – жизнь в съемных комнатах, у чужих людей или «самоуплотненных» знакомых, неустроенность гражданской войны, поиски работы, попытки пересидеть голод на Украине в начале 1920-х, снова Можайск и безработица, – которые заканчиваются подобием устроенности в Москве в конце 1920-х, когда сестры выходят замуж и жизнь входит в более-менее надежное русло. Героини воспоминаний оказываются «ровесницами трудного века» не только по возрасту; их частная история очень точно, почти аллегорически, повторяет все то, что переживает страна в его первые десятилетия.

Воспоминания Ольги Лодыженской были записаны поздно, в начале 1970-х. Изначально они задумывались как дань памяти умершей в 1969 году Таше, но в процессе написания переросли в полномасштабный рассказ о жизни семьи. Этот рассказ оканчивается сравнительно благополучным для Лодыженских 1927 годом. Ксения Александровна Разумова (Ася), дочь Таши и племянница Лели, завершает их красноречивой припиской: «Мы спрашивали Ольгу Сергеевну, почему она не стала писать дальше, ведь жизнь была еще очень сложная. Она отвечала: „Дальше было так плохо, что не хочется вспоминать“». В 1937 году мать Лели и Таши все-таки оказалась в лагере как «крупная землевладелица», где вскоре умерла, а в 1941 умер муж Лели: его сердце не выдержало вызовов на Лубянку.

Именно Ксении Александровне воспоминания Ольги Лодыженской во многом обязаны своей публикацией. Маленькая Ася, названная в книге «человеком незаурядным», стала выдающимся физиком-ядерщиком, дважды лауреатом Государственной премии. Увидев в воспоминаниях тети ценность, выходящую за пределы семейной памяти, она сначала перепечатала их на машинке, а потом организовала издание крошечным тиражом для семьи и друзей. Под этой обложкой воспоминания приводятся в значительно сокращенном виде – в рукописи много вставных эпизодов и косвенных линий, не всегда представляющих интерес для стороннего читателя.

* * *

Первое, чем эти воспоминания обращают на себя внимание, – их литературный характер, обилие живых сцен и прямой речи. Конечно, спустя 60 лет воспроизвести в деталях гимназические диалоги или разговоры пассажиров едущего на юг эшелона невозможно. Это беллетризованные воспоминания: на склоне лет Ольга Сергеевна словно бы проживает заново свою юность и молодость, отчасти «разыгрывая» события прошлого, как это делают авторы исторических романов. Но тем показательнее особенности работы человеческой памяти. Обладая замечательным литературным слухом, автор облекает личные воспоминания, личный голос в формы, характерные для такого рода литературы. Воспоминания о гимназии сразу напомнят читавшим рассказы Лидии Чарской, невероятно популярной в начале века; Ольга Сергеевна рассказывает, как младшие девочки «играют в Чарскую», а старшие читают ее книги под партой на уроках. Описывая романтические эпизоды прошлого, а Леля пользуется успехом у мужчин, она прибегает к художественному языку близких ей авторов – на этих страницах можно расслышать отзвуки прозы Всеволода Гаршина, Николая Гарина-Михайловского, Дмитрия Григоровича, Александра Куприна. В стихах, довольно многочисленных в рукописи, но по большей части не вошедших в настоящее издание, хорошо различимо влияние Семена Надсона, властителя умов гимназисток дореволюционной поры.

Но преломление личных воспоминаний в языке этих авторов – лишь один из крайне интересных механизмов памяти, задействованных в воспоминаниях Лодыженской. Ведь содержательно здесь мы тоже отчасти имеем дело с известным преломлением действительности. Одно из самых сильных впечатлений от воспоминаний Ольги Лодыженской – ровность и легкость голоса, которым она описывает распадающийся на глазах мир. Налаженный быт в собственном, хоть и совсем небогатом имении – с няней, лошадьми и домашними котлетами – уходит в небытие стремительно и бесследно. Эфемерность любого «устройства» подчеркивается тем, с какой готовностью и даже задором эти недавние институтки берутся за любой труд, от шитья транспарантов до секретарства в больничной канцелярии, бросают насиженное место, с трудом найденную работу и драгоценные человеческие связи, чтобы отправиться в украинские степи навстречу неизвестности, полтора месяца трястись в тесно набитых поездах, несколько раз переболеть тифом, пережить набег махновцев, снова голод и два года спустя с такой же легкостью кинуться назад, в Можайск. Мир распался, нет и следа былого благополучия, а эти барышни, привыкшие к лепешкам из плохой муки и годами лишенные возможности «залезть в ванну», случайно встретившись на вокзале под Харьковом, сидя на узлах, читают на память Брюсова и Надсона.

Как ни удивительно, нигде на страницах этих воспоминаний не слышно горечи об ушедшем стройном и благополучном мире, ни слова о том, что нянины домашние котлеты лучше, чем оладьи из картофельных очисток, приготовленные на коммунальной кухне. Терпимость к творящемуся вокруг ужасу, распаду мира и связей, не случайна именно потому, что перед нами не дневники, а запись воспоминаний, корректировавшихся на протяжении десятилетий. Тем важнее вглядеться и постараться понять, что же за ней стоит и как она устроена.

У этой терпимости, или у принятия действительности, как минимум несколько причин. Леля с искренним воодушевлением принимает советскую власть. И дело не столько в романтическом восприятии революции, сколько в распространенных среди дворянской молодежи того времени левых настроениях и мечтах о социальной справедливости. Вместе с Лялей Скрябиной, дочерью композитора, Ольга Сергеевна мечтает после института организовать «музыкальные школы для народа». И когда в 1917-м студент-патрульный с винтовкой в руках и красной повязкой на рукаве обращается к ней «товарищ», ее сердце, как признается она, наполняется теплом. Можно ли видеть здесь результат десятилетиями формировавшихся под давлением советской действительности представлений о преимуществах нового строя? Или дело в атмосфере страха и чувстве незащищенности, закрепившимися у всех, переживших 1930-е и 1940-е годы прошлого века в СССР? Наверное, отчасти и то и другое. Но только отчасти – заметим, что о НЭПе Леля вспоминает безусловно сочувственно, хотя он и был заклеймен впоследствии. Куда важнее другое, явно висящее в воздухе в 1910-х годах ощущение надвигающейся бури, причем бури благотворной и очистительной, а потому, в общем, желанной. Вот как Таша описывает прощание с имением:

Мы ждали ветра, я и ты.

Он налетел, такой суровый,

И в дымке призрачной мечты

Навеки скрылось Отяково.

Это ожидание ветра – не блоковское упоение музыкой революции, но ощущавшийся всеми современниками слом, тектонический сдвиг эпох – свидетельств тому много в лучших произведениях искусства этого времени: от «Черного квадрата» Малевича до «Белой гвардии» Булгакова и «Стихов о неизвестном солдате» Мандельштама. Неудивительно, что происходящее не воспринимается как результат злой воли человека – большевиков, Ленина, красных или белых. В книге вообще, на удивление, нет ни красных, ни белых, и даже махновцы, захватывающие украинский Старобельск как раз тогда, когда там живут Лодыженские, описаны в первую очередь с бытовой стороны. Из военных или лагерных воспоминаний, на которые так богат XX век, мы знаем, что экстремальные лишения человек воспринимает без горечи, как стихийное бедствие: когда кругом смерть и разруха, им перестаешь ужасаться, а смысл жизни сводится к тому, чтобы прожить еще один день.

У ровной и светлой тональности, с которой Лодыженская описывает полное лишений время, есть еще одна, быть может, самая психологически убедительная и оттого особенно важная причина. Пожилой человек описывает время своей юности и молодости, которое всегда остается в памяти как светлое и беззаботное время – какие бы невзгоды не выпадали на его долю в действительности. Автор хорошо знает об изнанке этой действительности («дальше было так плохо…»), но вспоминать предпочитает иное. И это тоже важная правда о памяти: самые страшные страницы часто стираются из нее или заменяются мифами не потому, что кто-то намеренно стремится спрятать и исказить страшную правду, а просто потому, что человечек естественным образом отторгает и вытесняет такие воспоминания. Это вовсе не значит, что следует идти на поводу у такой защитной памяти. Но знать об этом механизме и учитывать его эффект совершенно необходимо.

Мы знаем много воспоминаний тех, кто ценил и помнил былой ушедший мир и оплакивал его, и диапазон переживаний тут очень широк – от трезвого отчаяния Ивана Бунина до сентиментальных идеализаций Ивана Шмелева. Большинство из них покинули Россию, унеся с собой на чужбину ее образ, другие ушли во внутреннюю эмиграцию. Примеры такой памяти представляют другие книги серии «Семейный архив». Но тех, кто так или иначе принял происходящее, куда больше, и мы, читающие эти воспоминания, скорее всего, именно их потомки. Их голос особенно важен для нас, потому что с большой вероятностью описывает восприятие, разделявшееся нашими предками. Понять их – значит отчасти понять самих себя.

* * *

Груз «трудного прошлого» не просто требует переосмысления – без него это прошлое грозит оставаться настоящим, протаскивая в настоящее свои реликты и рефлексы. Историки и социологи правы, когда говорят, что российское общество разделено и останется разделенным, если не сумеет выработать формулы национального примирения, договорившись о прошлом. Но для того, чтобы такой договор оказался возможным, необходима работа с памятью, важная часть которой состоит как раз в том, чтобы дать зазвучать разным голосам тех, кто жил тогда и видел все своими глазами. Ведь упрощенное или схематическое представление об этом прошлом не менее опасно, чем отказ извлекать из него уроки. Парадные картины жизни молодой родины победившего пролетариата – такая же схема и неправда, как картины беспросветного мрака диктатуры и сплошной мясорубки войн, голода и репрессий. Было и то и другое, и лучший способ избежать механических оценок – почувствовать атмосферу того времени, описанную трезво, но сочувственно, без идеализаций, но и без отторжения, читая о том, как люди просто жили, мучались и радовались, ссорились и влюблялись, голодали и читали стихи. Такое чтение – лучшее свидетельство того, что реальная, «живая жизнь» намного сложнее схем и идеологических конструкций.

В каком-то смысле сочувственный взгляд даже важнее критического. Ведь благодарное принятие того в прошлом, что достойно благодарности, такая же важная часть его осмысления, как осуждение и покаяние за то, что достойно осуждения и покаяния. Духовная работа благодарения за добро – не менее необходимое условие осуществления связи с прошлым, заявления и признания прав на него, чем усилие принятия ответственности за совершенные в прошлом злодеяния.

Воспоминания Ольги Лодыженской, буквально дышащие жизнью, насыщенные языком и деталями времени, – бесценное подспорье, чтобы почувствовать прошлое и выстроить с ним личные, а не абстрактные отношения.

Часть 1

Первые тропинки

Как ветер, память с тихой лаской

Колышет прежних дней ковыль,

И кажется далекой сказкой

Годами сглаженная быль.

В виде эпиграфа к моим воспоминаниям, а также отдельным главам я написала отрывки из незаконченной поэмы о нашем детстве, написанной моей сестрой, Наталией Сергеевной Разумовой, урожденной Лодыженской. Ей я и посвящаю свои воспоминания.

Глава I

Наша семья

Отец

Я родилась в 1899 году в городе Можайске, в семье судебного следователя. Папа умер в 1902 году, когда сестра моя Таша была еще грудная. Он простудился, выезжая куда-то в глушь уезда на следствие, и заболел туберкулезом.

Об отце я слышала много хорошего от знавших его людей. С первых же лет работы в Можайске он организовал общество вспомоществования учителям, был его председателем до самой смерти. Вот что написано о нем в печатном отчете общества за 1902 год: «В конце года, 28 декабря, умер председатель правления С.М. Лодыженский. Доводя до сведения общего Собрания об утрате столь полезного, деятельного, много поработавшего на пользу общества члена, горячо любившего школу и народное просвещение, правление выражает уверенность, что общество вполне разделяет вместе с ним чувство глубокого сожаления об этой потере…» Еще он организовал кружок по устройству народных чтений с туманными картинами в Можайском уезде. Об этом мне рассказывал один из его лучших друзей Петр Иванович Корженевский. О Петре Ивановиче речь впереди еще будет, но я скажу только, что он работал в Москве адвокатом, а так как отец его жил в Можайске, то он часто приезжал туда. Много, конечно, о папе я слышала от мамы. Как-то еще в детстве, роясь в нашей небольшой библиотеке, я наткнулась на пять тоненьких брошюрок-отчетов «общества взаимопомощи» за папиной подписью и один рукописный отчет о производстве чтений. <…> Несмотря на то что отчет ведь чисто финансовый и озаглавлен: «Приходно-расходная запись сумм, собранных на устройство народных чтений и т. п.», чуть не на каждой странице проскальзывает горечь о том, как темны и невежественны люди и как несправедливы упреки в пьянстве и суеверии народа – несправедливы, потому что народ не виноват, что он беден и лишен возможности «разумных и нравственных развлечений».

Папу я помню плохо. Он был высокий, худой, носил пенсне, усы и бороду. По портрету, он немного похож на Чехова. Для меня он всегда был символом всего хорошего и доброго. Мама часто говорила об его исключительно мягком характере, за четыре года жизни с ним она не помнит, чтобы он на кого-нибудь повысил голос. Его большой портрет в черной раме, висящий у нас в детской, как бы удерживал меня от злости и капризов, а их было много в моем детстве.

Когда на улицах Можайска мы гуляли с няней и Ташей, часто к нам подходили незнакомые мне люди и говорили: «Старшая – вылитый портрет Сергея Михайловича, хорошо бы и характером на него походила». А я уже тогда понимала, что характером я не в папу.

Из самых ранних воспоминаний сохранилось два.

Помню аллейку в прадедушкином имении Отякове, по аллейке идут папа, мама и я. Папа везет колясочку. Аллейка на возвышении, направо парк, налево деревня Отяково, а прямо, когда кончается аллея, открывается очень красивый вид на поле, лес. На самом горизонте – железнодорожное полотно, пересекающее деревню Рыльково. Когда я рассказывала об этом воспоминании маме, она говорила, что это было самое любимое папино место, и когда они жили в Отякове, часто ходили туда гулять. Только вот не могли установить, кто же лежал в колясочке, Таша или Мишенька. Мама с папой поженились в 1898 году, в 1899-м родилась я, в 1900-м – Миша. Он умер в 1901-м «от зубов», как мама говорила. А Таша родилась в апреле 1902 года. Думаю, что все же в колясочке лежала Таша, а мне тогда было три года.

Второе воспоминание – смерть папы. Мы в Москве, у бабушки Оли, папиной мамы. Очень ясно помню утро, я стою на кровати, и меня одевают, даже помню, что мне надевали красную вязаную нижнюю юбочку, вдруг входят мама и тетя Соня, папина сестра, обе заплаканы. Особенно запомнилось мамино, все распухшее лицо. Мама говорит: «Леля, папа умер», и слезы закапали прямо на меня. И хорошо запомнилось мне странное ощущение. Я чувствую, что должна заплакать, все плачут, но заплакать я не могу, мне не совсем понятно слово «умер».

Мама

Образ нашей мамы очень хорошо передан в стихах сестры:

Наш папа умер. В черной раме

Висел большой его портрет.

В то время было нашей маме

Всего лишь двадцать с чем-то лет.

Она с двумя детьми осталась,

Беспомощна и хороша.

Но не согнулась, не сломалась

Ее веселая душа.

В ней словно искорки сверкали,

Из синих глаз смотрел Апрель,

И даже волосы сияли,

Как темно-золотистый хмель.

Она простор полей любила,

Любила ветер грозовой

И в детский наш мирок вносила

Лучи поэзии живой.

Любимый образ сквозь ненастье,

Сквозь все тревожные года

Я пронесла как символ счастья,

Что не вернется никогда.

Мне хочется рассказать о тяжелом детстве, которое выпало на ее долю.

Мама родилась в семье Сергея Николаевича и Марии Михайловны Дурново. Когда произносится эта фамилия, первым делом приходится оговариваться, что к «вешателю» Дурново дедушка Сергей отношения не имел. В то время эта фамилия была распространена. Со мной в институте учились две девочки Дурново, совсем нам не родные, а также не родственники ни между собой, ни министру. Читала я, что была революционерка Лиза Дурново, и видела ее фамилию в «Словаре революционеров».

Братья Сергея Николаевича были скромные интеллигенты. Николай Николаевич – довольно известный профессор-языковед, а Михаил Николаевич – преподаватель гимназии; оба отличные семьянины. А у Сергея Николаевича семьи не получилось. Они развелись, когда мама была еще совсем маленькая. Развод в восьмидесятых годах прошлого века! Это же редкость! И вот эта редкость обрушилась на маленькую Наташу всей своей тяжестью. Отец, блестящий офицер и красавец, не замедлил жениться на богатой купчихе, вдове с тремя детьми, а мать тоже с кем-то сошлась, но прожила недолго, года через два она отравилась.

Сначала Наташа жила с матерью, но, как это ни странно, мать не любила ее. Била, запирала одну в комнате. А после ее смерти Наташа переехала к отцу. С ранних лет ребенок чувствовал, что он никому не нужен, что им тяготятся. Как только появилась возможность, отец отправил ее в институт. Из института ее не брали даже на каникулы. Затем в семействе отца родилось еще двое ребят. «Мои, твои и наши», как говорил Сергей Николаевич. И одно только светлое пятно было в ее детстве – это отец матери, ее дедушка Михаил Павлович Савелов. Он жил один, на покое, в своем небольшом именьице под Можайском, Отякове. Михаил Павлович рано потерял жену, и двое детей умерли тоже молодыми. Сын Павел даже не был женат. Все это ожесточило его, он забросил работу, общественно-выборные должности, охоту (в молодости он был страстный охотник, во время сезона охоты к нему съезжался чуть ли не весь уезд) и поселился со своей экономкой Александрой Егоровной, которая реально стала ему и женой.

В имении был чудный фруктовый сад. Михаил Павлович не нанимал садовника и сам за ним не ухаживал. <…> Был большой старинный двухэтажный дом, который помнил еще нашествие французов в 1812 году. Дом стал приходить в ветхость, требовался ремонт, тогда Михаил Павлович переехал в старенький флигель.

У Михаила Павловича и Александры Егоровны родилась девочка Машенька, она года на два была моложе моей мамы. Она выдавалась за сироту-племянницу Александры Егоровны. Как удивительно любили все скрывать и обманывать в старину! Я узнала, что Мария Михайловна дочь моего прадедушки, уже будучи большой девочкой, и то случайно. Сумели также скрыть и то, что мамина мать покончила жизнь самоубийством, а официальная версия была – отравление, как несчастный случай. Но возможно, что в этом была необходимость, ведь раньше самоубийц не разрешали хоронить на кладбище.

Так вот, как-то еще до института, во время очередных перебросок из дома в дом, моя мама попала в Отяково, к своему дедушке Михаилу Павловичу. Дедушка был строгий, высокий, носил длинные бакенбарды, не любил много говорить и называл маму Наталия Сергеевна. В общем, вид был суровый, а сердце доброе. А Александра Егоровна была намного моложе его, полная, добродушная, отнеслась к маме, как к своей дочке, закармливала ее всякими пышками и лепешками, и почувствовала мама там родное, и привязалась к ним всем своим сердцем. Но недолго ей приходилось там бывать – то отец получал назначение в другой город, то надо было ехать в институт. У мамы сохранились ее письма к дедушке из института. Это целая пачка трогательных детских излияний. Она, очевидно, взяла ее себе на память после смерти дедушки, а мы нашли эти письма после ее смерти – нашли в том же чемоданчике, где были папины отчеты.

«Дорогой мой дедушка, – писала она, – я только и живу мыслью о милом Отякове. Молю Бога о вашем здоровье. Несчетное количество раз целую дорогую Александру Егоровну. Вы пишете: „Тебе будет скучно у нас, может, захочешь поехать к отцу на лето“. Милый дедушка, у вас мне скучно никогда не может быть, а ехать к новой маме мне не хочется».

И вот закончила Наташа институт. Веселая, очень хорошенькая, с золотистой толстой косой и голубыми наивными глазами, она очень доброжелательно относилась к людям, и тем не менее жить в семье отца ей не хотелось. Кроме того что в этой большой семье все были чужие, ее отец обладал довольно трудным характером. Он был очень вспыльчив, взбалмошен и эгоистичен. Стоило кому-нибудь случайно разбить одну тарелку, как он хватал весь сервиз и швырял его на пол, приговаривая: «Бейте, бейте всё». Это из-за одной разбитой тарелки, а на что-нибудь более серьезное он мог и не обратить внимания.

После выпуска решили Наташу направить в Петербург, к ее родной тетке, сестре отца, Анастасии Николаевне Дурново. Тетку эту я никогда в жизни не видела, и представления о ней и об ее образе жизни у меня очень смутные. Слышала только, что она была очень красива, жила почему-то одна в Петербурге и каждое лето выезжала на дачу в Царское Село. Была она очень важная и строгая, но к маме отнеслась хорошо, увидела, что мама неплохо играет на рояле и голосок у нее довольно приятный (она и музыке, и пению училась в институте), и устроила ее тут же на какие-то музыкальные курсы. Мама ходила на них с большим удовольствием.

Жили они очень замкнуто, сразу маму поразило, что все буфеты у тети Насти были на запоре, и, видя такую скупость, бедная девочка стеснялась попросить прибавки к отпущенной ей порции. В смысле одежек тоже было плохо. Как-то вечером, идя домой с курсов, она почувствовала, что у нее отрывается подметка, зашла Наташа за уголок, оторвала эту подметку и пошла шагать на одной стельке. А на другой день долго мучилась перед тем, как сказать тетке о своей неудаче.

Но ни отсутствие туалетов, ни рваная обувь Наташиной жизнерадостности не сбавляли.

Окончив курсы (они были краткосрочные), Наташа поехала в свое любимое Отяково. Там ей было хорошо и просто. Летом – грибы, ягоды, дальние прогулки, и на рояле поиграет, и попоет, развлечет стариков. А зимой – с девушками-подружками из деревни на салазках с горы каталась, а под Новый год и в Крещенский вечер гадать к часовне ходили. <…>

И вот прошло немного времени, и познакомилась Наташа в Можайске с новым судебным следователем Сергеем Михайловичем Лодыженским. И конец зимы, и всю весну заливались под дугой колокольчики. Это можайские ямщики возили на тройке или на паре Сергея Михайловича в Отяково. А в июне сыграли свадьбу. Но только четыре года прожила мама с мужем, трое детей родилось, а с 1902 года, с двумя сиротами, осталась вдовой. Мы продолжали жить в Можайске, мама получала на нас небольшую пенсию. Квартиру сняли поменьше.

Няня

В далеком призрачном тумане,

Где все прошедшее живет,

Фигурка нашей милой няни

Так живо предо мной встает.

Она всегда полна заботы

То об обеде, то о нас.

И есть задумчивое что-то

В спокойном блеске серых глаз.

По вечерам с привычной лаской,

Под легкое бренчанье спиц

Она нам говорила сказки

Про золушек и про цариц.

Про то, как королевич стройный

Был скромной девушкой пленен.

И речь ее лилась спокойно,

Вплетаясь в мирный детский сон.

Я помнить себя начала очень поздно, так, подряд, помню лет с семи-восьми, а вот сестренка моя Таша помнит все очень рано. Да и хороша же была моя сестренка! Глазищи громадные, черные, личико нежное, розовое, а волосы густые, золотистые. Лет с пяти, наверно, у нее уже болтались сзади две толстенные косы, спускаясь ниже талии. Мама, Таша, няня – вот самые волшебные, дорогие слова детства.

Няня. Посчастливилось нам с Ташей, что ею оказался особенный человек. Особенный по своей доброте и необычайной одаренности. Ульяна Матвеевна Бычкова родилась незадолго до отмены крепостного права, в глухой деревеньке Тульской губернии, Чернского уезда. Улюська была еще пятилетней девочкой, когда по деревне прошла черная оспа. Вымирали от нее целыми семьями, умерли и родители Ули. Какие-то родственники поселились в их избе и присматривали за двумя младшими братьями, а Улю взяла к себе тетка. Она работала на господской кухне, и вот с тех пор началась нянина жизнь в людях. Оспа оставила ей тяжелый след, все лицо ее было рябое.

Шли годы, отменили крепостное право, девочка росла и, «вольная», так и осталась жить на барской кухне. И вот тут и сказалось ее необычайное трудолюбие и одаренность. Кому нужна была чужая девчонка? О школе даже и думать было нельзя, и все же Уля самоучкой научилась читать и писать. Помню, у няни, в ее сундучке, были свои книжки, и помню, как она нам читала их не хуже других взрослых. Шить, вышивать, вязать – все умела наша няня. Все наши детские платьица, белье – все было сшито ее руками. Шерстяные носки мы носили только нянины. А как она готовила, какое бесконечное количество блюд знала она! Какие кремы и пирожные умела она приготовлять! Она знала кухню и украинскую, и польскую, и еврейскую. Я просто привыкла к тому, что кто бы у нас ни обедал, обязательно восхищался няниной готовкой. Даже нас, маленьких, глупеньких девочек, няня поражала своей универсальностью. У нее был хороший голос, правда, пела она очень редко, но мы так любили, когда она пела. А какие сказки она нам рассказывала! И когда мы ее спрашивали: «Няня, почему ты все умеешь и все делаешь так хорошо? Кто тебя учил?» – она отвечала: «Меня никто не учил, я сама училась. Зимой вечера длинные, время свободное, каждый чем-нибудь занимается: кто вяжет, кто шьет, кто вышивает, а я тут как тут и смотрю во все глаза, а уж когда выпрошу себе иголку с ниткой, тут уж мне полное раздолье. И около поваров любила вертеться: готовили тогда много, господа богатые были, а хоть и подручных много, все же от моей помощи никто не отказывался, а я помогать помогаю, а сама приглядываюсь».

Появилась няня у нас вскоре после смерти папы. Было ей, наверное, лет сорок с небольшим. Была она невысокого роста, некрасивая, но в серых глазах ее светилась такая доброта и ум, что нам с Ташей она казалась красивой. Мама привезла ее из Москвы. До этого она много лет жила в одной семье и вырастила там двоих детей, и, как это ни странно, я даже запомнила фамилию этой семьи – Шенфельд, а дети – Таня и Юра. Запомнила, потому что дети эти долго переписывались с няней. Помню, как она читала длинные письма и вытирала слезинки, помню фотографии гимназистки и гимназиста – оба казались мне очень большими. Мы очень ревновали няню к этим письмам.

В доме Грачевых и в Отякове. Сашенька и Машенька

Первая квартира в Можайске, которую я вспоминаю смутно, – это дом Грачева. Он стоял на одной из главных улиц Можайска, недалеко от церкви Троицы, я помню эту белую, как бы кружевную церковь, от нее не осталось и следа после нашествия фашистов в 1941 году. <…>

На лето, уже в начале весны, мы уезжали в Отяково, к маминому дедушке. Мы поселялись в «большом доме» и, хотя в некоторых комнатах стояли у стен подпорки, ничего, жили, и не один год. А сколько чудес было в этом доме! Первое – это закрытая неотапливаемая комната на втором этаже, рядом с гостиной; она была завалена разными картинами и журналами с иллюстрациями. Как было интересно пробираться туда, вдыхать замечательный запах пыли и сырости и смотреть, смотреть. Второе – винтовая железная лестница из столовой на второй этаж; она была без перил, и человек, поднявшийся по ней, как бы вырастал из-под пола. Ходить нам по ней, конечно, строго запрещалось. Третье – стекла в окнах кабинета, рядом со столовой, были все разноцветные, и так интересно было, забравшись на широкий подоконник, смотреть в старинный парк через самые разнообразные оттенки. Четвертое – окно нашей детской, на втором этаже, выходило прямо на крышу террасы, и тоже интересно и страшно было вылезать туда. А заросший, совершенно запущенный парк вокруг дома! Там были липы, которые трое взрослых не могли обхватить, взявшись за руки. Вообще, обхватывать деревья было одно из наших любимых занятий. А сколько малины, крыжовника и смородины росло в зарослях парка, правда, ягоды были мелкие, их клевали куры, мальчишки из деревни набирали полные картузы. И так смешно нам было, что, увидев нас, мальчишки с испугом убегали.

Но больше всего я любила ходить во флигель к дедушке. Собственно к дедушке меня редко допускали, да я и сама побаивалась его, а вот попасть на половину к Александре Егоровне было блаженство. Там была какая-то особая обстановка, не похожая на нашу домашнюю. Высокие кровати с перинами, с бесконечными разных размеров подушками, прикрытыми кружевными накидками. Всегда Сашенька угощала меня очень вкусными пирогами и пряниками своего печения. Она меня баловала, и, когда я высказывала желание покувыркаться на подушках, помню, под воркотню Машеньки снимались кружева, я разувалась, и начиналось веселье. <…>

Я так любила бывать во флигеле, что ночь мне казалась слишком длинной разлукой с любимым флигелем. Правда, ночь у меня действительно была длинная, я любила заваливаться спать очень рано, часов с семи, еще не дождавшись ужина. Заберусь куда-нибудь в уголок и сплю. Помню, как Таша обязательно найдет меня в моем укромном месте, тормошит и приговаривает:

– Леля, Леля, спать рано, поиграй со мной, ведь ты только пришла.

Но я нема и глуха. Зато и просыпалась перед рассветом.

Хорошо у меня осталась в памяти одна такая ночь. В то лето мы уже не жили в своей детской на втором этаже, а жили в кабинете с разноцветными стеклами. Очевидно, решили, что на втором этаже опасно, потому что и мама спала в большой зале, на первом этаже. Зала эта была страшноватая, и я поражалась маминой храбрости. Потолок в зале был очень высокий, выше, чем в других комнатах. Окна выходили в самую заросль парка. Деревья и кусты подступали вплотную, поэтому в зале было всегда полутемно. Мрачно поблескивал паркет. Портьеры были тоже какие-то темные и длинные, а сама зала была довольно пустынна, мебели в ней было мало. В одном из темных углов стояла мамина кровать с тумбочкой, а неподалеку розовая кушетка. Я почему-то очень любила ее и называла «акушеркой». В ту ночь я проснулась, когда было еще совсем темно.

Почему-то в детстве мы с Ташей часто видели страшные сны. Проснешься, бывало, с бьющимся сердцем. В детской тихо, мирно поблескивает огонек лампадки, на видном месте стоит синий эмалированный чайник с кипяченой водой.

– Няня, пить!

Няня моментально вскакивает со своего дивана и уже стоит около тебя, протягивая чайник. Сделаешь два глотка и, набрав полный рот воды, делаешь вид, что хочешь спать дальше, а сама, как только услышишь нянино посапывание, начинаешь промывать водой глаза, чтобы больше не спать и не видеть этих противных снов. Но большей частью эта процедура не помогала, пригреешься и заснешь опять. Но в ту ночь я не заснула, да и бедной няне не дала спать. Проснувшись, взволнованная полетом ведьм, я, попив воды и промыв глаза, почувствовала бодрость и приятную пустоту в желудке и закидала няню вопросами об ужине. Бедная моя, терпеливая няня! Воображаю, как она уставала за день, и тем не менее отвечала на каждый мой дурацкий вопрос. Пыталась утихомирить меня:

– Ташу разбудишь, мама услышит – придет.

Но я разошлась:

– А что Настя ела? А что Яков ел? А что он пил, чай или молоко?

И вдруг шаги, открывается дверь, и входит рассерженная мама. Я не успела опомниться, как оказалась у нее на одной руке, в другой – мои простыни, одеяло, подушка, и мама несет меня в залу. Она деловито отшлепала меня, быстро постелила мне на кушетке и, прикрывая одеялом, сказала:

– Шевельнешься, еще получишь! Стыдно, большая девка, а не понимаешь: няня целый день работала, а ты ей спать не даешь!

Не успела мама произнести эти слова, как я услышала ее ровное дыхание. Боже мой, как мне было жутко и страшно, отовсюду наступали черные тени, вспомнились летающие ведьмы. А тьма кругом, солнце, наверно, никогда не встанет! И как я, прославленная трусиха, решилась бежать к няне на диван, не знаю. А путь ведь был дальний, нужно было пробежать всю залу и всю длинную столовую. Дверь в кабинет в самом конце столовой. До сих пор я помню ужас в своем сердце, сначала нужно было красться потихоньку, чтобы не наткнуться на что-нибудь, а уж в столовой я припустилась во весь дух и прямо к няне под одеяло.

– Вот она, явилась не запылилась, – шепчет няня, укутывая меня. – Ноги-то – ледышки.

Что подействовало на меня, наказание или пережитый страх, не знаю, но ночные разговоры я прекратила. Хотя просыпаться спозаранку продолжала. Однажды, проснувшись при слабом рассвете, я залезла к няне под одеяло и стала шептать ей на ухо:

– Няня, отведи меня к Сашеньке.

Как ни убеждала она меня, что рано, что Сашенька крепко спит, ничего не помогало. И вместо того чтобы заставить меня замолчать, няня встала, оделась, одела меня и повела к флигелю. Когда мы сошли с крыльца, на траве лежала крупная роса. Няня взяла меня на закорки и понесла к самому Сашенькину окну. Спущенные занавески, тишина, особый запах трав и цветов, который бывает только ранним утром в деревне. Вернулась няня вся мокрая от росы, и ни упреков, ни воркотни, а только сказала:

– Ну, теперь поверила мне, Фома неверный?

Помню, мне было как-то неловко и стыдно, но я, конечно, подавила в себе это чувство.

Лодыженские

Зимой из Можайска мы уезжали иногда погостить в Москву «к бабушке и тете Соне». Это папина мама и папина сестра, «Лодыженские», как их называла мама.

Я немного говорила о семейной обстановке Дурново (маминого отца), об обстановке Савеловых (маминого дедушки). Но здесь было нечто совсем другое. Лодыженские, богатые пензенские помещики, на зиму приезжали в Москву и снимали особняк. Один, который мне запомнился, находился у зоопарка, около него был большой сад. Теперь там новая территория зоопарка. Семья была большая и очень дружная. Глава семьи – Ольга Владимировна Лодыженская, вдова. Три ее сына (в том числе и мой отец) умерли от туберкулеза молодыми. Она жила с дочерью Софьей Михайловной и младшим сыном Ильей Михайловичем, который заканчивал лицей. Еще у них воспитывались два мальчика – сироты, дети ее родной сестры Анастасии Владимировны Сухотиной: Миша и Володя. <…>

Постоянно также у них находился Григорий Сергеевич Лодыженский и его жена Анна Алексеевна. Точно не знаю, каким родственником приходился дядя Гриша, но он был член их семьи. Прибавить к этому еще и товарищей дяди Илюши, так получалось, что за стол меньше пятнадцати человек не садилось.

Какой-то особый дух был у Лодыженских, все были очень дружелюбны, заботились друг о друге, но без сентиментальности. Сантименты вообще не поощрялись. Царили шутка и легкая ирония. Ужасно любили всякие розыгрыши и мистификации. Особенно дядя Гриша. Он очень любил всех дразнить. Мальчики, видно, привыкли к этому, закалились и не реагировали, да и старше они меня лет на семь-восемь были, а я дразнилась очень легко. Помню, как-то вечером мы все сидели за столом, а в соседней комнате, гостиной, света не было. Дядя Гриша стал пугать нас:

– Вот того, кто плохо будет есть, запру в темной гостиной и дверь на засов закрою.

Как это ни смешно теперь, тогда у дверей стояли засовы. Я так напугалась, что уже готова была дать ревака, как вдруг в этой самой гостиной зазвенел телефон. Дядя Гриша бросился к нему и стал разговаривать, не зажигая света, а за ним тут же бросилась моя сестренка Таша, закрыла две створки двери и, придерживая их своей трехлетней фигуркой, закричала на всю столовую:

– Леля, Леля, тасси сколей засов! – И мы заперли «страшного дядю Гришу» на засов в темной комнате. Хохоту было много. Дядю Гришу заставили признать, что Таша самый храбрый человек, и только тогда выпустили из плена, и даже бабушка Оля не сделала нам замечание, что мы вышли из-за стола без спроса.

Обед у Лодыженских, как мне тогда казалось, был очень длинной и скучной процедурой. Помню бесконечный стол, накрытый белоснежной скатертью, с крахмальными салфетками у каждого прибора. Детям эти салфетки повязывались вокруг шеи, мужчины как-то прицепляли их за уголок у ворота, а женщины клали на колени. Около большого стола стоял так называемый закусочный столик. Он был весь уставлен разнообразными нарезанными закусками, рюмками и графинами с вином. Перед тем как сесть за большой стол, мужчины подходили к этому столику, закусывали и выпивали стоя. Причем они обращались к бабушке, которая сидела во главе стола, пили за ее здоровье и спрашивали ее разрешения по «первой и по второй».

– Можно, мама?

– Можно, тетя? – слышалось кругом.

– Можно, можно, – величественно морщилась бабушка. Но я заметила, что все обманывают бабушку и убавляют количество рюмок.

Как я, при всей своей прыткости, не заявила об этом во всеуслышание, не знаю, но однажды все-таки поставила маму в очень неловкое положение во время такого обеда. Все шло, как всегда, чинно. Лакей, в белых перчатках, обносил всех котлетами. Я отодвинула свою тарелку и не дала на нее ничего положить.

– Что ты, Леля, – ласково обратилась ко мне тетя Соня, – ты обязательно должна съесть коклетку. – Она выговаривала это слово по-французски.

– Ваши коклетки, – громко заявила я, – только об стену швырять, вот наша няня делает котлеты – это да!

Мама вся побелела:

– Выйди сейчас же из-за стола.

Я встала с победоносным видом, но, взглянув на маму, поняла, что расплата неизбежна, и заревела. Тут же встала и пошла за мной тетя Соня, предварительно спросив разрешения у бабушки. Она привела меня в какую-то небольшую комнату, заставила что-то съесть и тихо и спокойно объяснила неправильность и грубость моего поступка.

Я очень любила тетю Соню. Мне она казалась необыкновенно доброй, да она такой и была на самом деле. В молодости она отличалась красотой, от женихов отбою не было, но тетя Соня всем отказывала. Говорят, что она любила кого-то, кто не мог быть ее мужем. Но главная причина, по-моему, была другая: она обожала свою мать, бабушку Олю, очень жалела ее, ведь сколько горя выпало на ее долю, и Соня решила себя посвятить ей. Позже, когда я читала «Дворянское гнездо» Тургенева, образ Лизы, который в то время был моим идеалом, отождествлялся у меня с тетей Соней.

Мама долго не могла забыть того стыда, что пережила за меня.

– Надо быть Лодыженскими, – говорила она, – чтобы глазом не моргнуть на твою выходку, как будто ничего не случилось.

Такт и воспитанность были основной чертой этой семьи. У них никто не повышал голоса, никто не позволял себе тыкать прислуге. А прислуга жила у них по двадцать-тридцать лет. Помню горничную, которая жила у них десять лет, и все считали ее новенькой. Жена дяди Гриши, тетя Анюта, была цыганкой из хора. В то время это было модно, аристократы и дворяне женились на простых цыганках. Но что терпела бедная женщина от своей новой родни! Или полный бойкот, или насмешки и упреки. Здесь тетя Анюта была принята в семью на равных правах с мамой и тетей Натулей, женой дяди Володи. Да и она сама умела держать себя так, что ничем не отличалась от них, ни в одежде, ни в разговоре.

Когда мой папа окончил университет, ему предложили место прокурора в Москве, наверно, тут сыграла роль протекция и обширное знакомство Лодыженских. Но папа отказался, он не захотел быть прокурором и взял место судебного следователя в маленьком, заштатном городке Можайске. Позже я спрашивала маму, как реагировала его семья на этот отказ, ведь матери приятнее было бы иметь сына около себя. Мама ответила мне, что главным правилом семьи было никого не принуждать, взрослые люди сами должны знать, как им поступить, это правило основывалось на большом уважении и доверии друг к другу.

Бабушка и тетя Соня очень любили нас, других внуков у бабушки не было. Помню, когда мы приезжали к ним, тетя Соня первым делом шла с нами в игрушечный магазин. Помню большой сад около дома. Мы там катались на салазках, а рядом жил граф Татищев, у него тоже был сад, там тоже были дети, и я запомнила задиристого мальчишку Костю: он ненавидел девочек и всячески дразнил их. Однажды он пришел к тете Соне с каким-то поручением. А тетя Соня, как всегда во время наших приездов, не отходила от нас. Помню, мы перед сном пили молоко. Костя бросил на меня презрительный взгляд, потом мельком взглянул на Ташу и вдруг остановился. Несколько минут он стоял, раскрыв рот и не спуская с Таши глаз, а та невозмутимо цедила свое молоко. Тетя Соня нарушила молчание:

– Что, Костя, тебе понравилась моя племянница?

– Я никогда такой не видал, откуда она взялась?

Все засмеялись, а Костя продолжал стоять и смотреть, нисколько не смущаясь. И только когда няня унесла Ташу спать, пошел домой.

Глава II

Детство

Крым

В раннем детстве мама перенесла несколько воспалений легких, врачи посоветовали ей провести два-три месяца зимы на юге. В Севастополе жила мамина институтская подруга Маруся Федулаева… Она присмотрела маленькую квартирку, и мама решила поехать туда с нами и с няней. Средства наши были весьма ограниченны, очевидно, мамин дедушка Михаил Павлович дал денег на эту поездку. Возможно, и Лодыженские помогли.

Крымская природа даже в зимнее время произвела на меня сказочное впечатление. Помню Мичманский сад на горке, бульвар на набережной, с какими-то необыкновенно красивыми деревьями. И конечно, необъятное море. Квартирка наша была очень маленькая, вход через кухню, затем из кухни шла дверь в комнату побольше, а из нее в маленькую. До обеда с нами гуляла мама, а няня готовила обед, а после обеда мама отдыхала, а няня шла с нами гулять. <…>

Почему-то еще ярко остался в памяти розовый эмалированный тазик, наполненный грецкими орехами, в этом тазике обычно мыли посуду. Наверно, это запомнилось потому, что в Можайске такого обилия любимых грецких орехов мы не видели. <…>

Решилась мама оплатить туда и обратно дорогу «няне-старушке», так я звала свою первую няню, которая жила у нас до няни Ульяны Матвеевны. Она принуждена была уйти от нас, так как у нее родилась своя внучка Варя. Жили они в пригородной слободе Можайска, Чертанове, и часто приходили к нам в гости с Варей. Так вот, мама выписала «няню-старушку» к нам, так как в Севастополе или не было, или была очень дорогая картошка, и привезла она нам, кроме картошки, еще елочку. «Няня-старушка» погостила у нас немножко, помню, как она приговаривала:

– Это что ж такое, крошечная елочка, на стол поставить, и – рупь, а рупь – большие деньги.

И действительно, «рупь» тогда были большие деньги…

Дальше помню, как мы ехали домой. Нам с Ташей очень нравилось бегать по узкому и длинному коридору купейного вагона, в наших играх принимал участие офицер из соседнего купе. Мы с Ташей были уверены, что он такой веселый и ему интересно бегать с нами. Потом он подарил нам по нитке кораллов и по японскому вееру. Он ехал, оказывается, из Японии. Долго эти кораллы и веера жили у нас. Вообще, к игрушкам было совсем другое отношение и взрослых, и детей, чем в настоящее время, и, по-моему, более правильное. Игрушки дарились только на большие праздники, на рождение, именины и на елку. Дети более ценили их и берегли. А сейчас игрушки дарятся просто так, и праздничность и радость подарка блекнет. Помню, мама заставила нас тут же отнести обратно эти веера и бусы, мы понесли, но, отдавая, так горько заплакали, что мамино сердце смягчилось и она разрешила нам оставить их себе.

Новые друзья

1906–1907 годы мы жили вторую зиму в доме Тютина. Это был голубенький домик, стоявший на окраине Можайска. <…>

Когда в сентябре мы уезжали из Отякова в Можайск, прадедушка, Михаил Павлович, стал часто прихварывать, и мама уговорила его и Александру Егоровну переехать на зиму в Можайск – к врачам поближе, ей спокойнее. Они сняли квартиру в двухэтажном доме, а над ними жила семья Булановых: Борис Николаевич, акцизный чиновник, его жена, Софья Брониславовна, и четверо детей – Витя, Маня, Нина и Женя. Женя была совсем крошка. Мама часто ходила к дедушке и познакомилась с Софьей Брониславовной. Они были почти одного возраста и очень быстро подружились.

Помню, как мама привела нас знакомиться с ребятами. Сначала знакомство получилось неудачное. Мы жались к маме, а Булановы все трое побежали в свою детскую и стали там греметь игрушками. Так как любопытство было во мне развито несоразмерно с другими качествами, я тихонько подошла к двери и увидела, что они прячут игрушки куда попало, под кровать, под матрасы.

– Маня, Нина, – позвала Софья Брониславовна, – куда же вы ушли? Ведите гостей в свою комнату, поиграйте с ними.

Маня вышла, индифферентно пожимая плечами:

– Пожалуйста, идите.

Когда мы вошли в детскую, она плотно прикрыла дверь и сказала:

– Игрушек у нас нет, если не верите, ищите сами.

Я взяла Ташу за руку и побежала с ней к маме.

– Мама, пусть они придут к нам. Мы не будем прятать от них своих игрушек.

Софья Брониславовна пришла в ужас, но все выяснилось. Оказывается, до нас у них была какая-то девочка, которая утащила любимую куклу Нины, и из опасности и солидарности с Ниной «консилиум» решил от всех прятать игрушки. Софья Брониславовна сначала сердилась, а потом начала хохотать вместе с мамой. Но дружба у нас с Булановыми получилась, и можно сказать, что эта дружба прошла почти через всю нашу жизнь.

С осени 1906 года мама наняла мне учительницу. В Можайске жила семья исправника Перфильева. Жена у него умерла, а детей было много. В теперешнем представлении слова «исправник» и «бедность» несовместимы, и тем не менее все знали в Можайске, что Перфильевы бедствуют. Может, оттого, что хозяйки дома не было, а старшие дочери были довольно легкомысленны, но ходил слух, что они сами стирают по ночам и ночью же ходят полоскать на реку. По ночам, чтобы люди не видели, ведь бедность считалась позором для этих людей. Так вот, мама пригласила со мной заниматься одну из дочерей исправника, Любовь Аполлосовну Перфильеву. Статная, красивая и очень занятая своей внешностью, моя учительница мне сразу не понравилась. Она взяла с самого начала со мной какой-то очень строгий тон, как будто я в чем-то провинилась перед ней.

– Она тебя зовет не Леля, а Лола, – сказала Таша, поднимаясь на носки и стараясь придать себе важный вид, чтобы быть похожей на Любовь Аполлосовну. Я расхохоталась, и с тех пор мы стали звать ее за глаза Лола.

Моя нелюбовь к учительнице сказалась на результатах – они были плачевные: училась я из-под палки и только и думала, как бы увильнуть от занятий. Чтение я освоила быстро, тут же сообразив, что самой читать книжки очень приятно, по крайней мере, не надо клянчить маму и няню. Но письмо и арифметика – это было что-то ужасное. Меня долго заставляли писать палочки, и все равно писала я отвратительно, и на всю жизнь остался плохой почерк. И мама, и Лола часто ругали и наказывали меня.

– Ты же не дурочка, – говорила мне няня, – смотри, как хорошо читать научилась, а писать надо стараться аккуратно, а то, я гляжу, ты, когда пишешь, только и делаешь, что ручку в чернильницу макаешь, и вся выгваздаешься, вот и сейчас пальцы в чернилах. Мама говорит, что с тобой ей не справиться. Чтобы эту вашу Лолу нанять, она взялась с мальчишками казначея Тихонова по-французски заниматься, а от Лолы этой толку мало, да и ты уж больно упряма.

Но и нянины увещевания плохо помогали.

Мамина болезнь

<…>

Зимой опять заболела мама, на этот раз воспаление оказалось крупозное. Ненадолго помог Крым! Положение было угрожающее. Температура все время прыгала, то подскакивала до 40°, то опускалась до 36°. Помню, Ташенька не отходила от двери маминой спальни. Однажды она подошла ко мне и, смотря мне прямо в глаза своими большими грустными глазами, сказала:

– Леля, а если мамочка умлет, то мы совсем селетки будем! – Она не выговаривала букву «р».

И хотя «холодный страх костлявой лапой» тоже сжал мне сердце, помню, как я фыркнула и грубо прикрикнула на нее:

– Дура, «селетки», не смей так говорить! – Таша тихо, не по-детски заплакала.

Вообще, вела я себя отвратительно: шумела, шалила, как будто ничего не случилось. А тут новое несчастье. От Сашеньки сообщили, что умер мамин дедушка. Доктор Сазыкин сказал, что мама ни в коем случае не должна знать об этой смерти, он считал, что на днях у нее должен быть кризис и это известие может убить ее. Няня объяснила нам, чтобы мы не проговорились маме, если она будет спрашивать нас о дедушке, причем объясняла главным образом мне.

– Таша-то все понимает, – сказала она. Еще она просила нас не проговориться, что Сашенька уехала в Москву за гробом.

Я всю жизнь не могла вспомнить без отвращения к себе, как я бегала по столовой и кричала:

– А Сашенька в Москву уехала, в Москву уехала!

Помню, как из маминой спальни выскочила Софья Брониславовна и сказала:

– Не кричи, мама только что заснула, – и добавила: – Ну и противная девчонка! – И, несмотря на эти слова, я помню признательное чувство к Софье Брониславовне за то, что она ходила к маме во время ее болезни, а она ходила часто, несмотря на то что дома у нее было четверо ребят.

Дедушку хоронили в день маминого кризиса, причем пронести должны были на кладбище как раз мимо нашего дома. Хоронили, конечно, со священниками и с хором. Но мама крепко спала. Когда маме стало лучше и мы с няней пришли к ней, помню, она рассказывала няне, что она во сне слышала ангельское пение, и от этого пения ей все делалось лучше и лучше, и она проснулась здоровой.

Дедушка, оказывается, заранее приготовил завещание. Все свои деньги и имущество он оставил Сашеньке с Машенькой, а имение Отяково оставил нам с Ташей, причем мы имели право войти во владение, только когда мне исполнится 21 год. Опекуншей над нами он назначил маму, но она не имела права ни продать ни одной десятины, ни заложить имение. Доходами с имения она имела право пользоваться по своему усмотрению. <…>

День рождения

Но вот наступил март, а в марте нас ждало два праздника: 6 марта мое рождение, а 8-го – Нины Булановой… Мы с ней были одногодки, но получилось так, что Нина подружилась с Ташей, а я с Маней. Маня была старше меня на год, а Витя старше Мани тоже на год. С Маней нас объединила любовь к чтению, любили мы также вместе пофантазировать. А Нина с Ташей очень любили животных, обожали лошадей, собирали повсюду щенят и котят. В общем, мы с Маней были типичные девочки, а в Нине с Ташей было мальчишество, недаром старший Буланов Витя, если снисходил играть с нами, явно предпочитал Нину с Ташей… <…>

На мое рождение пришли торжественные Маня с Ниной и принесли подарки. <…> У Таши и у меня были маленькие столики. Мы сели в детской за свои столики. Нина и Таша завели разговор о пожарных лошадях, а я раскрыла коробку, и мы с Маней стали уплетать конфеты. Няня, которая всегда издали следила за нами, встала у лежанки и стала мне делать какие-то знаки. Я поняла их так, что я слишком увлеклась и не угощаю Маню. Стала угощать ее. Маня говорит:

– Я не откажусь.

Но няня продолжает что-то показывать мне. <…>

– Леля, пойди сюда, я тебе воротник у платья поправлю.

Отведя меня в сторону, няня возмущалась:

– Как же тебе не стыдно, Нина подарила тебе конфеты, а ты ее даже не угощаешь.

– Вот еще, мы с ними в ссоре, значит, и Ташку угощать!

Но няня как-то незаметно навела порядок «ради дня рождения».

Весна, все теплее, теплее, кончены ненавистные занятия. Мы едем в Отяково. И еще радость: с нами едут Булановы. Правда, ненадолго. Софье Брониславовне нужно съездить в Москву. Но что значит ненадолго? Ведь в детстве счет времени ведется особым способом, живешь сегодняшним днем. Уже перевезли все вещи, мама и няня уже в Отякове, а с нами нянина помощница Настя. Мы ее любим, она веселая, хохотунья и певунья. Она повезет нас всех в коляске, а сама поедет за кучера.

– Мы едем с Настей, мы едем с Настей, – поет, припрыгивая, Таша, – она нам будет давать править Шведкой.

– Чур, я первый, – весело кричит Витя.

– Вторая, – поднимает руку Нина.

– А я третья, – опять запрыгала Таша и смотрит на нас с Маней. Мы молчим.

– А они поедут как барыни, наденут шляпы с перьями, – хохочет Нина.

– Не дури, Нинища, – обижается Маня, – просто мы не любим править. Вам же лучше, в конце концов.

Из нашего переулочка мы выезжаем на базарную площадь, пересекаем ее и по Большой Афанасьевской, мимо церкви Троицы, мимо почты, прямо к железнодорожному мосту. Около моста Настя берет вожжи у Вити и останавливает лошадь. Идет поезд. Шум, грохот, быстро мелькают разноцветные вагончики.

– А что, если бы ты прямо поехала под мост, не останавливаясь? – спрашиваю я Настю. – Шведка бы взбесилась?

Настя качает головой:

– Взбеситься бы не взбесилась, а испужалась бы сильно, вишь, как гремит!

Вот и станция. От станции мы едем уже по проселочной дороге. А вот Шишкинский лес. Он тянется на несколько верст, но мы объезжаем его краем опушки. Здесь всегда глубокие колдобины и лужи. А вот и отяковское поле, а за ним деревня Отяково. Деревня большая, но главное, она очень широкая, от одной слободы до другой большое расстояние, посередине деревни два пруда, а третий в конце, перед самой усадьбой. По деревне девочки стараются проехать с шиком. Нина так лихо крутит кнутом, но ударить она, конечно, не ударит, вот целовать в морду – это другое дело. Промелькнули красные столбы, ветхая часовенка, и мы уже в усадьбе.

Это лето мы будем жить во флигеле. Интересно посмотреть, что там делается, во флигеле! Но нас дальше порога не пускают. Кругом беспорядок, раскрытые корзины, ящики. Мама просит нас погулять немножко, обед еще не готов.

Пожалуйста, погуляем с удовольствием. Выбегаем на дорогу. Навстречу нам нищий, высокий, лысый старик, с ним маленькая, беленькая девочка.

– Подайте, Христа ради, – говорит нищий.

Я хочу бежать к маме, но Маня останавливает меня.

– Леля, мама так занята, она рассердится на тебя, у нее там столько дел. Вы понимаете, – обращается она к нищему, – мы только-только приехали, еще не успели разобраться.

И вдруг нищий неожиданно улыбается и говорит:

– Ничего, не беспокойтесь, барышни, я приду когда-нибудь еще. Ничего, ничего.

Он взял за руку девочку и пошел по дороге. Мы стоим с Маней озадаченные. Витя, Нина и Таша куда-то убежали.

– Но хлеба-то неужели нам не дали бы! – говорю я.

– Хлеба-то, конечно, дали бы, – нерешительно говорит Маня. И мы вдруг одновременно рванулись к дому.

Запаренная няня, не дослушав нас, сунула нам кусок хлеба, и мы опрометью помчались догонять нищего. Мы видели, что они пошли по направлению к Косьмову. Дорога идет под горку и просматривается далеко. Но, странное дело, ни старика, ни девочки на дороге не видно.

– Куда же они делись? – недоумеваем мы. – Ведь прошло всего несколько минут, далеко уйти они не могли.

И тут же наша фантазия начинает лихорадочно работать. Перебивая друг друга и придумывая самые невероятные детали, мы решаем, что это святые, и они вознеслись на небо, пока мы бегали к няне, мы видели у них даже сияние над головами. Таким исключительным событием надо скорее поделиться с Ташей и Ниной. Находим всех троих. Витя пожимает плечами, но не спорит, молчит. А Нина и Таша горячо поддерживают наши предположения. Так интересно вечером ложиться спать на новом месте, нам стелют всем четверым в большой комнате, в бывшей дедушкиной гостиной, стены ее увешаны рогами оленей, есть картины с охотничьим сюжетом. Помню, при дедушке здесь висели даже ружья, но сейчас их нет. Таша с Ниной что-то все шепчутся, и, когда няня, заправив лампадку и погасив лампу, ушла, Нина торжественно объявляет:

– А мы с Ташей тоже видели чудо. Мы хотели встретить стадо и пошли к Бугайлову. Но стадо еще не было видно, и вдруг из кустиков выскочило какое-то страшное животное, оно было все черное, лохматое…

– И на голове у него был рог, – таинственно добавляет Таша.

– Оно перебежало нам дорогу, и вдруг поднялась пыль, и оно скрылось в этой пыли.

– Что же это за животное, на кого оно хоть похоже? – раздумчиво спрашивает Маня.

– Ни на кого, это чудо.

Мне тоже хочется что-то сказать по поводу «этого чуда», но я незаметно засыпаю.

Новое хозяйство

Много забот и хлопот свалилось на маму в связи с приобретением Отякова. Правда, разрешалась проблема жилья. Снимать квартиру в Можайске было довольно дорого, но до постройки нового дома придется еще пожить в городе, так как провести зиму во флигеле опасно, из всех щелей и из-под пола дует. Скотину, бывшую при дедушке, Александра Егоровна распродала. У нас была лошадь Змейка и корова Лысенка, подаренные папе с мамой на свадьбу Лодыженскими. У Змейки была дочка Шведка, ее теперь не продадут. А то мама все говорила: «Вот продадим Шведку».

Ее в прошлом году объездил подрядчик Гудков, но, несмотря на то что она еще молодая, она очень смирная, не в мамашу. Змейка с норовом, зато очень красивая, породистая, вся белая. А Шведка получилась серенькая. Теперь не продадут и телочку, которую принесла этой зимой Лысенка. До сих пор всех телят продавали в мясную лавку Власовых, где мы брали мясо «на книжку». Теперь у нас будет жить кучер Яков, мама говорит, что без мужчины в усадьбе нельзя. Я слышала, как мама говорила няне, что многие ее знакомые советуют ей завести какое-нибудь дело, чтобы имение давало доход. Кто рекомендует настроить дач и сдавать их, а кто завести небольшую молочную ферму. Станция в двух верстах, лошади есть. Помню, няня, помолчав немного, сказала:

– Все это хорошо, но ведь без денег ничего не заведешь.

– Вот именно, – весело сказала мама и перевела разговор на другую тему.

Помню, вскоре после нашего приезда к нам пришла целая делегация бородатых, солидных отяковских крестьян. Это все дедушкины арендаторы. Я уже говорила, что Михаил Павлович никакого хозяйства не вел, а всю землю сдавал по десятинам крестьянам.

– Уж ты, Наталья Сергеевна, нас не обижай! Михаил Павлович, царство ему небесное, сколько лет нам землю сдавал. Ты с нами будешь по-Божески, и мы по-хорошему с тобой, – говорили отяковские, и мама стала жить «дедовским» методом.

В старом доме

У нас был небольшой шарабан, наверное, тоже подарок Лодыженских, это был довольно изящный экипаж, обитый черной блестящей клеенкой, он производил впечатление лакированного, козел в нем не было, а на сиденье больше трех человек уместиться не могли. Мы очень любили, когда мама брала нас с собой в этот шарабан. А ездила она в нем довольно часто: то нужно в город на почту, то в лавки. На этот раз ей нужно было на станцию. Не помню, что я натворила, но в виде наказания мама меня с собой не взяла. Поехала только с Ташей. Я, как водится, немножко поревела, потом сообразила, что няня занята на кухне и надо использовать возможность пробраться в старый дом, в комнату с картинками.

Мы так любили с Ташей эту комнату, и Булановы, когда приезжали, тоже стремились туда попасть. Но вкусы наши разделились. Витя, Нина и Таша первым делом принимались за изображения лошадей, а их было очень много, пожалуй, больше половины всех картин, были фотографии и гравюры, а больше всего было небольших квадратных окантованных картинок, видно, они когда-то висели на стенах. Друзья наши, вместе с Ташей, их разглядывали, находили сходство, спорили, а я даже и не прикасалась к лошадям. Что в них хорошего? Гораздо интереснее «Сватовство майора» Федотова, перовский «Рыбак», репинские «Охотники на привале», иллюстрации к «Князю Серебряному». А больше всего мне нравились «Русалки» Крамского. Эта картина висела раньше у нас в детской, в большом доме, и всегда производила на меня какое-то чарующее впечатление. Что же касается Мани, то она интересовалась и тем и другим.

Наглядевшись вдоволь, я решила пойти встречать маму и Ташу. Дойдя до столбов, я влезла на забор и стала смотреть на дорогу. Жарко. Тихо. Никого не видно и не слышно. Вдруг далеко на дороге показалась какая-то точка, она движется, теперь видно, что это едет лошадь. Вот она пропала, ее скрыли ветлы над прудом. А когда она выехала из-за деревьев, ясно видно Змейку, шарабан, а что это катится сзади? А, это кто-то едет на велосипеде. Проезжая мимо меня, Таша помахала мне какой-то коробочкой. Я бросилась за ними. Вот они остановились недалеко от каретного сарая, мама соскочила на землю, но Ташу еще не успела снять, но вдруг… Все произошло в одно мгновение. Велосипедист проехал мимо лошади. Змейка увидела его, испугалась и понесла. Таша одной рукой ухватилась за спинку шарабана, а в другой сжимала коробочку. Помню, как я закричала и замахала руками. Мама бросилась за Змейкой. Но, на счастье, на пути бешено летящей лошади оказался сарай, и она, ударившись о стену оглоблей, остановилась. Подбежавшая мама успела подхватить Ташу. Когда я с криком примчалась к ним, Таша совершенно спокойно протянула мне коробочку и сказала:

– Это тебе Мария Михайловна прислала.

До сих пор не знаю, что это было – храбрость или непонимание той катастрофы, которая могла произойти, вернее последнее, так как Таше было пять лет. Виновником оказался Павлик Блодзевич, сын еще папиного знакомого инженера, жившего на станции. Мама очень уважала эту пожилую чету.

Когда на этот раз она уезжала, Павлик вызвался проводить ее на велосипеде. Мама, зная нашу Змейку, просила его ехать сзади и не показываться на глаза лошади. И уже у самого дома он не выполнил маминой просьбы.

Дуня

Таша в своей поэме о детстве писала:

…«Вам ягодок не нужно?» —

Раздался робкий голосок.

Мы оглянулись. Перед нами

Девчонка смуглая стоит,

Босая, в юбочке с борами,

И козырьком платок покрыт…

…Так в безмятежный день июня,

Когда сирень еще цвела,

Крестьянская девчонка Дуня

Надолго в нашу жизнь вошла…

Крестьянская девчонка Дуня стала приходить к нам каждое воскресенье. В будни ее заставляли сидеть с ребятами брата. Как мы ждали ее, как считали дни до ее прихода! Несмотря на разницу возраста (она была старше меня на три года), несмотря на разницу бытовых условий, мы удивительно подошли друг другу. У нас были игры, в которые мы могли играть без отрыва целый день и продолжать их при следующем свидании.

Первая – довольно распространенная игра в «свой дом», по-моему, даже современные дети в нее играют. Сначала мы собирали в кучу все игрушки, потом делили на три части и разыгрывали, кому какая достанется. Каждый обладатель своего хозяйства должен был построить себе дом. Когда строительство заканчивалось, мы должны были ходить друг к другу в гости, праздновать праздники, косить сено, колоть дрова – словом, жить обычной жизнью. Но самое интересное в этой игре было, что период постройки дома очень долго не кончался, а мне лично даже казалось, что, когда уже все устроено, играть дальше неинтересно, и я во всеуслышание заявляла об этом. Но Дуня и Таша очень обижались на меня, они считали, что тут-то только игра и начинается. Но я все же выходила из игры, пошатавшись без цели, возвращалась к ним и начинала приглядываться, что они делают. И очень часто, увлеченная их фантазией, я опять включалась в игру. А фантазировали они очень здорово, вплоть до пожара и «распределения по квартирам погорельцев».

Вторая игра была придумана Дуней. Мы брали в руки палки, обматывали головы тряпками и изображали богомольцев, идущих «по святым местам». Было очень интересно идти по парку или по саду и воображать, что кругом необыкновенные предметы. Одна бросит какую-нибудь фразу, а другая продолжает ее. Дуня и Таша могли ходить бесконечно, а я и тут оказывалась нетерпеливой. Остановится Дуня перед каким-нибудь лопухом и говорит:

– Какой красивый цветок, он прямо огнем горит! – Ая сорву этот лопух, возьму его как зонтик и начну петь:

– Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Реакция бывала разная, иногда рассмеются, иногда рассердятся.

Третью игру придумали мы с Ташей по Дуниным рассказам. Мы любили слушать, когда Дуня говорила нам, как она проводит свои будни. Она рассказывала также, что делали взрослые, и нас поражало, как наполнен крестьянский день работой, особенно в летнее время. И мы решили играть в «мужика и бабу». Причем мужиком всегда была Таша. Мы вскакивали, как будто до рассвета, мужик шел ухаживать за скотиной, баба полола огород, готовила обед. В этой игре было интересно, что одно дело находило на другое.

– Батюшки, а кур-то я еще не кормила! – вскрикивала я. Но Дуне эта игра не понравилась. Понятно, она каждый день взаправду участвовала в этой игре.

Последняя зима в Можайске

Лето проходило, приближался день отъезда в Можайск. Эту зиму мы уже не поедем в дом Тютина. Там увеличилась семья, и дом понадобился самим хозяевам. Мама сняла дом Голубева, он стоит на Большой Афанасьевской – не то что дом Тютина, в переулочке, по которому никто и не ездит. В общем, я довольна, а Таша говорит:

– А какой был сад у Тютиных, а здесь маленький огородик и ни одного деревца.

– Зато наш новый дом голубее старого. – Последнее слово всегда должно быть за мной. <…>

И еще у нас новость. Настя выходит замуж за стражника Стулова. Я уже давно видала на кухне усатого дядьку. Нам с Ташей очень жаль Настю, тем более что появившаяся Ариша нам не нравится, хотя мама ее нахваливает. Она все-все передает маме и часто жалуется на нас. Настя была красивая, а эта шлюпоносая и говорит о себе:

– Я не красивая, но симпатичная.

А главное, мне не нравится, что она нашу няню зовет «нянька», а маму «барыня», причем она не выговаривает букву «р», и у нее получается «бауня». Однажды у Лодыженских кто-то назвал бабушку «барыня». Она же строго ответила:

– У меня есть имя, меня зовут Ольга Владимировна.

У мамы тоже есть имя. Вот с этим вопросом я и решила обратиться к маме. Но мама отнеслась к этому равнодушно:

– Не все ли равно, кто как называет.

– Ну а зачем она нашу няню «нянькой» зовет? Она ей не «нянька».

Мама засмеялась, а няня, которая была тут же, улыбаясь, сказала:

– Хоть горшком называй, только в печку не сажай.

В отместку нашему недругу мы решили звать ее Аришка. Мама попросила Лолу поучить нас с Ташей танцевать. Это уже было гораздо интереснее. Мама садилась за рояль, а Лола преображалась: она становилась веселой и танцевала с нами.

Приближалось Рождество, оно обещало много радостей: елка в клубе, елка у Булановых, елка в Маниной прогимназии, наконец, елка у нас. От елки в клубе у меня осталось очень веселое впечатление. Играл оркестр, я танцевала в первый раз в жизни, да еще под оркестр. Мы носились непрерывно, то друг с другом, то с Лолой. И Ташенька, несмотря на свои пять лет, не отставала от нас, в своем розовом платьице, с розовыми лентами в косах. Ее приглашали нарасхват, и даже меня пригласила какая-то незнакомая большая девочка. На другой день Лола, придя к нам, сказала маме:

– Девочки были очаровательны.

– Любочка! – сказала мама, делая большие глаза.

– А что, Любовь Аполлосовна верно говорит, – не утерпела вмешаться я. – У нас платья просто прелесть: сколько на них буфочек и какие золотые полосочки!

– Вот видите, – сказала мама Лоле.

У Булановых елка всегда бывала в сочельник, день именин младшей Жени. Там мы не танцевали, но зато искренне веселились. Если наши мамы были строгими к нам в будни, то в наши праздники нам давалась полная свобода. А душой общества была Нина. Эта аккуратненькая, пропорционально сложенная девочка, с плутовскими, лукавыми глазами и густой шапкой темных волос на голове, несмотря на неправильные черты лица, излучала какое-то обаяние. Недаром, став взрослой, Нина пользовалась успехом больше любой красавицы.

– Моя Нина лучше Мани, – говорила Таша, – она веселая.

А я, вспоминая скромную поэтическую фигурку голубоглазой блондинки Мани, отвечала:

– Нет, Маня лучше, она умнее.

– У каждого свой вкус, – примиряла нас няня.

Но, конечно, самые красивые в семье Булановых были младшая Женя и старший Витя. Жене тогда исполнилось три года, но красота в ней уже чувствовалась. Серые глаза, оттененные длинными ресницами, тонкие бровки, волнистые пепельные волосы гармонировали с правильными чертами лица. А Витя напоминал модные в то время открытки английских мальчиков. Гордый, немного надменный профиль, синие глаза, светлые волосы. Оба походили на мать, Софью Брониславовну. Вообще, две подруги, наши мамы, дополняли друг друга. В маме была какая-то яркость и необычайная жизнерадостность, а Софья Брониславовна мягче и лиричнее. «Нежнее, чем польская панна, и, значит, нежнее всего». Слова Бальмонта очень применимы здесь, так как Софья Брониславовна была наполовину полька.

Как прошла наша елка, я не помню, зато елку в Маниной прогимназии помню хорошо. Большой зал, вокруг елки чинно танцуют девочки в форменных платьях. Нина взяла Ташу за руку и вышла с ней тоже танцевать, но в общий круг они войти не решились и стали забавно кружиться перед стульями, на которых сидели мамы. Все смеялись и любовались ими.

– Леля, – сказала Маня, – хочешь, пойдем в мой класс и я покажу тебе свою парту?

– Хочу, хочу! – И мы весело побежали по коридору.

Я с интересом осмотрела Манину парту, посидела на ней, а рядом на соседней парте лежала какая-то книга, я взяла ее и только раскрыла, как слышу:

– Девочка, разве можно брать чужие книги, как тебе не стыдно! – Ко мне подошла ученица с очень сердитым лицом. Я растерянно положила книгу на место, и… весь вечер был испорчен.

После этого случая я стала чаще и чаще задумываться над тем, что скоро мне ехать в институт. Сначала я успокаивала себя мыслью, что год – это целая вечность, потом, чувствуя, что год очень быстро уменьшается, стала утешать себя тем, что в институте мне будет весело, там так много девочек, и вдруг подумала: а ведь девочки-то бывают разные. Хорошо Мане: кончились уроки, и идет себе домой к маме, к своим близким. А ведь меня отвезут к 1 сентября, и до Рождества, три с половиной месяца, буду среди чужих.

Кража

На улице светлей и тише,

Блестит на солнце яркий снег.

Сквозь рамы зимние чуть слышен

Веселых санок резвый бег…

Зимой дома у нас появилась новая личность: часто стал приходить подрядчик Сергей Иванович Гудков. Когда он появлялся, в наших комнатах делалось очень тесно и всюду раздавался его громкий голос. Весной должны были начать строить новый дом в Отякове, и Гудков всегда приносил с собой какие-то планы и бумаги.

– Фу ты, какая теснотища у вас, – раздался его голос в гостиной. – Да вот, кажется, эта комната немного больше. – Он появился в столовой со своими бумагами, сдвинул мои тетрадки и расположился на столе. Я вскочила довольная, и мама почему-то на этот раз не послала меня учить уроки в гостиную.

Когда мама с Гудковым кончали свои разговоры и споры, на столе появлялась закуска и графинчик с водкой. Закусывая, Гудков рассказывал об охоте, как он однажды ходил на медведя. <…>

– А у Гудкова какая хорошая лошадь, серая в яблоках, – послышался Ташин голосок из уголка.

– У него и дочка-красавица есть, – сказала Аришка. А мама добавила:

– Богатая невеста.

– Как, разве Гудков богатый? – удивилась я, представляя себе его полушубок и высокие сапоги. – Разве богатые так одеваются?

Мама засмеялась:

– А хочешь, я тебе миллионершу покажу, вот увидишь, как она одета.

Мне только что объяснили большие числа, и мне казалось, что сосчитать миллион невозможно.

– Мамочка, покажи, – затянула я.

– Ну, только не приставать! Сегодня мне нужно к Соне, и я возьму вас с собой, но в дом не входить: вы поиграете с ребятами на улице, а я там буду недолго.

Когда уже начало смеркаться, мы вышли от Булановых и пошли по направлению к городскому саду.

– Что ж я не в ту сторону иду, – сказала мама. – Пойдем по базарной площади мимо рядов, я ведь тебе обещала миллионершу показать.

В торговых рядах было много мелких лавочек, у входа горели керосиновые лампы. Мама остановилась.

– Слушай меня внимательно: вот видишь, у крайней лавки, около бочки с селедками, стоит женщина – это и есть миллионерша.

– Ой-ой-ой! – закричала я.

– Тихо, – рассердилась мама, – когда мы будем проходить мимо, нам нужно вон по той дорожке выйти на нашу Афанасьевскую, никаких вопросов не задавать и не останавливаться. Ведь ты же большая, должна понимать, что это невежливо. Девять лет девке!

Мне было еще восемь. Мама почему-то мне всегда прибавляла год. Мы прошли мимо пожилой женщины, одетой в какую-то грязную, облезлую шубенку, она была подпоясана тоже грязным черным фартуком. Нет, останавливаться и смотреть на нее мне не хотелось. Когда мы проходили мимо, она кричала на здоровенного парня и показывала рукой на бочку с селедками. По дороге домой я засыпала маму вопросами. Сначала она отвечала мне, а потом ей это надоело. Дома я стала говорить на эту тему с няней. Но няня не разделяла моих ахов и охов.

– Кто там ее миллионы считал, – сказала она. – Каждый живет по своему усмотрению. А осудить легко. Нет, ты сначала влезь в его шкуру, а потом говори.

– Не хочу я в такую грязную шкуру влезать, – заявила я.

Но кто принял горячее участие в этом разговоре, так это Аришка.

– Ишь ты, не верит нянька, что у Стеклянниковой миллион. Да еще жалеть ее нужно: бедная, у нее миллион. А я ненавижу этих сквалыг и скупердяев. Каждую копеечку в кубышечку. Мне не миллион, мне хотя бы тысчонку дали, я бы показала, как надо жить: сейчас бы шляпу себе, манто отхватила. Фу-ты ну-ты, ножки гнуты!

– Счастье в шляпе, – усмехнулась няня.

– Не в шляпе, а в деньгах счастье. Без денег человек – бездельник, запомни это.

– Ну ладно, идем, бездельница, ужинать, – добродушно увела няня разошедшуюся Аришку. У меня уже начали привычно слипаться глаза, а ответов на свои вопросы я так и не получила.

Последнее время дома часто поднимался разговор о том, что долго не едет наш сторож. Раньше, бывало, он часто заходил, а сейчас его давно что-то нет. Мама решила поехать в Отяково. Запрягли Шведку в санки. И почему-то с мамой поехала няня. Нам с Ташей было дико глядеть, как она усаживается в санки. Мы так привыкли, что наша няня домоседка, она никуда никогда не отлучалась. Мама уезжает в Москву, Аришка уходит к себе в Косьмово, Настя, когда жила у нас, уезжала к матери в какую-то далекую деревню. А няня всегда дома. И вот, когда мы остались одни с Аришкой, мы почувствовали себя очень непривычно.

– Ну, теперь я над вами хозяйка, – заявила она, – чтоб меня слушаться!

Но власти своей над нами она показывать не стала, просто ушла на кухню, и мы ее почти весь день не видели. Сначала мы поскучали, нехотя пообедали, а потом разыгрались и не заметили, как прошло время.

– Ну, съели волки вашу маму и няньку, – сказала Аришка, входя к нам в комнату, но, увидев, что Таша очень расстроилась, добавила: – Да я шучу, дурочка, приедут.

Мы заняли свою позицию у окна, стало темнеть.

– Вот они приехали! – радостно закричала Таша. Аришка побежала взять лошадь. Господи, как они долго не идут. Наконец вот идет мама.

– Нас обокрали, – были первые ее слова. Но на меня и на Ташу эти слова не произвели никакого впечатления. Мы так обрадовались, что мама и няня приехали, и весело прыгали вокруг них. Только через некоторое время до нас дошел смысл происшедшего. Было обнаружено, что в Отякове большой дом оказался пуст в буквальном смысле слова. Ни людей, ни вещей. Флигель цел, как был, так и остался заколоченным. Сараи с дровами и сеном тронуты, но по-Божески, кое-что оставлено и нам. Зато большой дом совершенно очищен.

– Если палец порежешь, то не найдешь тряпочки перевязать, – говорила няня.

Из разговоров с отяковскими мама выяснила, что «сторож» вывозил часто возы, куда – неизвестно, большей частью «по-темному», – им это было «ни к чему», может, так и надо.

Пропажа барахла нас с Ташей, конечно, не взволновала, но кого нам было очень жалко, так это Змейку. Мама оставила ее для пользования «сторожу», да и Аришке без нее легче. На другой день мама пошла заявлять в полицию о нашей пропаже. Но так ничего и не нашли, хотя мы надеялись, что по Змейке могут найти концы. Уж очень она заметная была и по масти, и по породистости. Сторожить теперь взялся бывший дедушкин, а теперь и наш лесник Алексей Крайний.

Интересно, как в старину среди крестьянства были развиты прозвища. Фамилия Крайнего была Шишкин, но скажи «Шишкин», никто и не догадается, кто это такой. А прозвище к нему прилепилось из-за того, что много лет назад его изба была крайняя в Отякове. Уж давно она стоит посередке деревни, а Крайним он так и остался. Наша Аришка известна как Глазова, а настоящая фамилия ее Брунова. И живет ее семья в Косьмове, а по-настоящему, в документах, эта деревня называется Михайловское. <…>

Семья Глазовых была в дружбе с Александрой Егоровной и Михаилом Павловичем. Глава семьи – отчаянный пьяница, но безотказный помощник во всех делах Савеловых. Старшая дочь его Маша жила у дедушки с ранних лет. Маша совсем не похожа на нашу толстую Аришку: она с большими черными глазами, худенькая, прозвали ее «букашка», но, по-моему, она более походила на стрекозу – такая же красивенькая, и говорила быстро, точно жужжала; младшую дочь звали Таня, она была в возрасте нашей Дуни, и мама хотела, чтобы мы подружились с ней, но нам она не понравилась: какая-то ленивая, сонная, и ее тоже большие голубые глаза смотрели на все очень равнодушно…

С осени у нас появилась с Ташей новая игра в Лолу. Мне нравилось изображать ее. Вообще, дети очень любят подражать и представлять то, что они видят. <…>

В новой игре мне хотелось изображать Лолу чересчур строгой и все время кричать на свою ученицу. А кричать-то было не за что, Таша с таким интересом взялась учить буквы, что очень быстро выучила все. И вдруг она сама пришла мне на помощь:

– Ну ее, твою Лолу, неужели она тебе не надоела? Давай играть просто в училку и девочку. Ты будешь мне задавать уроки, а когда я хорошо выучу, почитаешь мне.

Ташино предложение мне понравилось, и игра у нас привилась. Таша уже стала читать по слогам в моем старом букваре.

Как хорошо просыпаться утром в воскресенье! Впереди целый день свободы. Сегодня вернется мама из Москвы. Занавеска чуть приоткрыта, и видно, как мороз разрисовал стекла: вот пальма, а вот маленькая елочка, и все посыпано блестками – это солнечные лучи прокрались к нам в гости.

– Няня! – проснулась Таша. – Сегодня мама приедет?

– А она уже приехала, – сообщает няня, – вчера вечером.

Таша вскакивает с постели и хочет бежать босиком, в рубашке к маме в спальню.

– Куда ты, какая быстрая, мама спит, да и холодно, еще печки не топлены. Ну, одевайтесь. Леля, кто быстрее?

А я стою на кровати и роюсь на своей полке. Когда вспоминаю эти полки, висевшие у нас над кроватями, думаю, что в наше время никто не повесил бы таких даже на кухне. Да, в наш век лакированной мебели и пластика эти полки показались бы уродством. Три доски, и у каждой по краям пробито два отверстия, в отверстия продета толстая веревка, затем эта веревка связывается узлом над верхней полкой, и все сооружение вешается на большой крюк, вбитый в стену. А мы очень любили свои полочки, они такие гладенькие, черненькие. Но кто-то опять положил мне коробку спичек. Терпеть не могу, когда мне кладут что-то чужое. Это Аришка, наверно, и я бросаю спички на пол.

– Вот и хорошо – говорит няня, подбирая спички, – я ей их и отдам, только ты пожалеешь. – Няня говорит как-то загадочно.

Я смотрю на полку сестры. Там лежит такая же коробочка. Таша вскакивает и открывает ее. Обыкновенные спички.

– Это мама вам привезла, их можно есть, – наконец объясняет няня.

Спички сделаны очень похоже. Палочки беленькие, мятные, а концы обмазаны шоколадом, так что иллюзия полная. За завтраком няня говорит маме:

– А вам тут сюрприз приготовили. Леля Ташу читать научила.

Мама смотрит недоверчиво.

– Вот, Ташенька, прочти, тут крупные буквы. – Няня подает ей газету.

– «Русское слово», – медленно читает Таша. – «Обозре…»

Но я нетерпеливо вскакиваю.

– Тут слова какие-то дурацкие, – и подаю Таше букварь.

– «Мама, Миша, Маша», – бойко читает моя ученица.

Мама в восторге, целует и хвалит обеих.

– Вот бабушка и тетя Соня обрадуются, а то я все их огорчала тем, что Леля плохо учится. Сегодня же напишу им письмо.

Вдруг звонок. Аришка бежит открывать дверь, возвращается с улыбкой до ушей и подает маме свернутую бумажку:

– Вам телеграмм.

– Телеграмма, – ворчливо поправляю я.

– А так красивше: вам – телеграмм.

Таша бросается к маме.

– Ты опять уедешь?

Лицо мамы становится немного грустным.

– Нет, нет, никуда я не уеду, моя цыпочка. Какая погода чудесная, – быстро переходит она к хорошему настроению, – солнышко светит, идемте гулять.

– Солнце на лето, зима на мороз, – говорит няня, доставая наши одежки.

На Пасху я получила поздравительную открытку от тети Сони. «Какой ты молодец, что выучила Ташу читать, – писала она. – Надеюсь, так же будешь молодцом и на экзаменах».

Боже мой, все только и говорят об этих экзаменах! Но, странное дело, они меня совершенно не волнуют. А тревожит меня мысль о том, что скоро в институт, насовсем. Когда я думаю об отъезде, точно какая-то льдинка проскальзывает мне в сердце и становится так холодно и тоскливо. Но не надо об этом. Ведь впереди три месяца. Лето. Отяково. Булановы приедут погостить недельки на две, Дуня будет приходить каждое воскресенье. Мама сказала, что как мы только вернемся из Москвы, то сразу переедем в Отяково.

Экзамен в институт

14 мая мы выехали с мамой в Москву. Лодыженских в Москве уже года два не было. Дядя Илюша кончил учиться и занял какую-то выборную должность в Пензенской губернии. Кроме того, у него много хлопот по хозяйству. Два имения, в одном конный завод. Дядя Илюша очень увлекается им и устраивает там всякие новшества; Володя Сухотин заканчивает гимназию, живет с дядей Гришей и тетей Анютой. А с Мишей что-то плохо. Из кадетского корпуса выгнали, сейчас устраивают его живущим в гимназию. Остановились мы у дедушки Сергея, маминого папы. Там мужское царство. Сам дедушка, два долговязых гимназиста, Коля и Аля, и два денщика. Мачехи маминой нет. Я спросила маму:

– Почему Коля и Аля такие носатые, ведь дедушка красивый?

– В их мамашу. Ее нос Бог семерым нес, а ей одной достался.

– А почему ее здесь нет?

– Ну, знаешь, – рассердилась мама. – Ты слишком много вопросов задаешь, лучше давай я тебе диктант сделаю.

И вот наконец я, наряженная в белое пикейное платье с голубым шелковым поясом, завязанным сзади бантом, и с голубой лентой в распущенных волосах, отправляюсь с мамой на экзамен. Какое унылое и огромное здание этот институт у Красных ворот! Оно выходит и на Садовую и занимает большую часть Басманной. Нам открывает дверь швейцар в ливрее с галунами и длинными бакенбардами. Мы раздеваемся и поднимаемся по широкой мраморной желтой лестнице на второй этаж. Вот громадная двухэтажная зала, в старину она называлась «двухсветной». Родители остаются в коридоре. Я никогда бы не догадалась, что это коридор, думала, что это большая комната, если бы сухонькая маленькая женщина в темно-синем платье не сказала властным голосом:

– Родители, останьтесь в коридоре, а дети идите за мной в залу.

Нас рассаживают за столы. Рядом со мной оказывается очень милая девочка, у нее большие синие глаза и короткие, распущенные по плечам волосы. Она их все время приглаживает и дружелюбно поглядывает на меня. Мы начинаем знакомиться, ее зовут Тиной Жардецкой, она тоже поступает в седьмой класс. В институте счет наоборот: самый старший – первый класс, а самый младший – седьмой. А приготовительный – до седьмого. Начинаются экзамены. Я еле-еле натягиваю на семерки, только чтение хорошо. Да, отметки в институте 12-балльные, семь – удовлетворительно, а шесть – плохо. Когда я писала диктант, как всегда, испачкала все пальцы чернилами. Ко мне подошла высокая молодая дама, тоже в синем платье: «Ты что же пальцы о чулки вытираешь? Пойдем со мной, вымоешь руки». И она повела меня из залы по широченному коридору. В конце коридора – окно во всю стену, а по бокам – двери в классы. Во всех классах шли занятия. Только в последнем классе направо, видно, учительницы не было и девочки толпились около двери, чуть приоткрывая ее. Они с любопытством разглядывали меня, а я – их, но разглядеть мне их не пришлось. Моя спутница строго прикрикнула на них, и они скрылись за дверью. Одеты они, мне показалось, очень странно: юбки до полу. В конце коридора мы свернули налево, в маленький коридорчик. Там была раковина, и сердитая дама сама принялась отмывать мне руки, что-то приговаривая о моей беспомощности. Когда мы вернулись, девочки выходили из залы к своим родителям.

– Ну, хорошо хоть, без переэкзаменовок, – сказала мама.

Дома няня и Таша с интересом слушали мой рассказ об институте. А когда я начала делиться своими впечатлениями с Дуней, она сделала совершенно неожиданный для меня вывод:

– Счастливая ты, Леля, учиться будешь, как интересно! Мне четвертый класс не хотят дать закончить, а ты в институт поедешь!

– Да провались он, этот институт! – возмутилась я. – Небось не то запела бы, если бы тебя заперли туда на целую зиму, среди этих злючек, классных дам!

– Ничего. Для того чтобы выучиться, можно и потерпеть, – твердо, глядя мне в глаза, сказала Дуня.

Удивительное лицо у нашей Дуни. Оно напоминало мне лики святых на иконах. Сама смуглая, а глаза глядят так прямо и строго, и черты лица правильные и строгие. Можно подумать, что она и веселиться-то не умеет. А на самом деле она так любит и так понимает шутку и с ней всегда очень интересно мне и Таше. Мы сидим на балконе флигеля. Дом будет готов только к осени.

– А ты там, в институте, руками не махала? – вдруг спросила Таша. – Ты знаешь, Дуня, когда Леля чего-нибудь боится, она вот так вот машет руками и кричит: «Ай-ай-ай!»

Дуня смеется, а мне очень обидно, хотя это и верно.

– А ты вот так обедаешь. – Я обнимаю левой рукой невидимую тарелку и с присвистом прихлебываю суп с ложки, которую будто бы держу в правой руке. На этот раз обижается Таша.

– Ташенька, не сердись, – говорит Дуня. – Она очень смешно представляет. Представь меня, Леля.

Я приседаю, чтобы сделать платье подлиннее, хватаюсь за подол и говорю: «Батюшки мои, какую мне юбку мать короткую сшила! Скажут: „Украсть украла, а не сообразила, еле попку прикрыла“. А где же моя покрышка? Что же я простоволосая расхаживаю? Скажут: „Угорелая из бани выскочила“. Ах, вот она. – Я хватаю салфетку со стола и покрываюсь, как Дуня, с козырьком, но козырек прикрывает все лицо. – Ну вот, теперь можно и на люди показаться, ничего не скажут».

Хохочут обе. «Скажут» – любимое Дунино слово.

– Пойдемте на стройку, – предлагает Таша.

– Ну, что там интересного, – говорю я, – гнать нас будут. Лучше пойдемте сирени наломаем.

– Ладно, – говорит Дуня и благоразумно добавляет: – Только маму спроситесь.

Мама разрешила. За старым домом между старой липовой аллеей и молодой елочной – заросли сирени. Издали слышен ее замечательный запах, и издали слышно также, что там уже кто-то есть. Раздается смех и похрустывание веток. Это, конечно, отяковские мальчишки. Завидев нас, они убегают. Но, присмотревшись, что с нами нет взрослых, остаются невдалеке и напевают: «Леля – Таша – щи да каша». <…>

Нас встретила няня.

– А мама разрешила вам разуться, – сказала она. – Сегодня жарко.

– А где мама?

– Она уехала одна в шарабане на почту.

Первый раз в этом году мы пойдем босиком! Почему-то этот день у нас всегда запоминался, и даже иногда счет событий велся от этого дня: это было тогда, когда мы еще не ходили босиком. Я понимаю, что Таша ценила этот день потому, что она так с тех пор и не обувалась до осени, разве только уж очень холодно станет. Ну, в город, конечно, разутой не возьмут. А дома даже приезд гостей не заставит ее надеть на ноги туфли. А ведь мне это очень скоро надоедало: день-два, и я уже обуваюсь. Как особенно легко себя чувствуешь, когда в первый раз выйдешь босиком на траву. Ногам так мягко и хорошо, хотя иногда что-то покалывает ступни. Но я молчу и не показываю вида, ведь моя сестричка так терпелива, что мне стыдно признаться в том, что мне колко. А один случай особенно поразил меня. Это было, еще когда мы жили в большом доме, Таше было не больше трех лет. После дождя няня обула нас, и, хотя опять светило солнце и стало сухо, она больше разуваться не разрешила. Тогда мы решили сделать это самовольно: скрылись с няниных глаз и блаженствовали босиком. А когда няня позвала нас, я быстро помогла Таше надеть и зашнуровать башмачки. Через некоторое время Таша пожаловалась няне, что у нее в правом башмаке сидит лягушка. Няня не поверила, но предложила посмотреть.

– Ну ладно, не надо, – сказала Таша, и мы занялись какой-то игрой. А вечером в ее башмачке действительно оказалась раздавленная лягушка, с которой она проходила полдня.

Мама долго не возвращалась из города, а когда приехала, в руках у нее оказался сверток с розовым ситцем, и они с няней тут же на балконе разложили его на столе. Стали что-то размерять.

– Мне хочется, – сказала мама, – чтобы рукавов совсем не было. Сделайте мне большие крылышки.

– Нам будут шить платья с крылышками, – весело заявила я.

– Какое же это платье без рукавов? – задумчиво сказала Дуня. А Таша, как всегда, терлась около мамы.

– Ну, что вы здесь мешаетесь, – сказала мама, – уж сегодня и Дуня к вам пришла, идите играть. <…>

Розовые платьица у няни получились очень хорошенькие. Мы так их и называли – «с крылышками». В первое же воскресенье няня нам их надела, и я не утерпела похвастаться Дуне:

– Ну как, бывают платья без рукавов?

Дуня посмотрела весьма критически и сказала:

– Вы маленькие, вам можно.

А лето проходило, близился день отъезда, и все чаще появлялась в моем сердце льдинка. Но показывать свои переживания я никому не хотела. И на надоедливые вопросы знакомых: «Не хочется тебе в институт?» – равнодушно пожимала плечами и говорила: «Все равно».

В конце лета у нас случилось приятное событие. Еще весной мама, разбирая старые дедушкины бумаги, которые не взяли с собой Сашенька с Машенькой, нашла акцию. Я плохо разбираюсь в этом деле, но знаю, что по некоторым акциям можно было получить деньги. Мама обратилась к сведущим людям, и ей выдали двести рублей. Тут же было решено купить лошадь. На помощь пришел Гудков, и появилась Красотка – чудесная породистая лошадь коричневой масти. И хотя она, как и Змейка, с норовом, от нее все были в восторге.

Глава III

Учеба

Первые дни в институте

30 августа Яков подал впряженную в пару лошадей коляску. Как во сне, я прощалась с Ташей и няней, как во сне, садилась с мамой в коляску. Вообще, с этого момента я почувствовала, что события разворачиваются помимо меня и мое участие в них какое-то отчужденное. Как будто я сплю и вижу все это во сне. Мы остановились опять у дедушки Сергея. <…>

Институт показался мне еще противнее, чем весной. А когда большая дубовая, какая-то особенно тяжелая дверь захлопнулась за мной, я почувствовала себя в тюрьме. Простилась с мамой как-то равнодушно. Нянька повела меня по длинному коридору первого этажа. Мы прошли мимо громадной столовой, миновали лестницу и вошли в небольшую комнату, где на скамейках девочки переодевались в казенную форму. В углу стоял стол, за которым неизменно присутствовала классная дама. Нянька подала мне ворох одежды и сказала:

– Запомните, ваш номер будет 17.

Первое, что меня поразило, – это рубашка. Она была из грубого полотна и очень длинная. Шелкового белья тогда я еще не видела, трикотажа тоже не было еще, во всяком случае, в широкое пользование ни то ни другое еще не вошло. Белье шилось тогда из мадаполама, побогаче – из батиста. Из такого же грубого полотна мне подали и остальные принадлежности. Затем дали белую кофточку, синюю юбку, белый фартук и красный кожаный ремень. Юбка просто изумила меня, она была такая тяжелая, что, мне кажется, больше трех юбок я бы поднять не смогла. Материал этот назывался «камлот», и, кроме института, я нигде и никогда больше такого материала не видела.

– Тут нет чулок, – робко сказала я.

– А вот они.

Таких чулок я тоже никогда не встречала, ни до ни после института. Они были связаны из суровых желтоватых ниток. Ботинки еще ничего, я видела такие у няни, назывались они «полусапожки». Сзади и спереди ушки, за них очень удобно тянуть, когда обуваешься, а по бокам вшита резинка, она тоже помогает, как бы растягивает ботинок. По крайней мере, хорошо, что нет ни пуговиц, ни шнурков.

Я оделась с грехом пополам. На спинке кофточки была пришита пуговица, на нее надо было пристегивать эту тяжеленную страшилище-юбку, и она тянула тебя назад. «Вот они, Манины власяницы», – мелькнуло у меня в голове.

– Ну, готовы? – торопила нянька.

Я заметила, что девочки называют ее «нянечка». А в дверь вошла другая нянечка, собрала мое белье и платье и унесла. «Наверно, к маме», – с грустью подумала я. И нас повели в баню. Еще немного по коридору и вниз в подвал. По дороге нянечка обратилась ко мне:

– Чтой-то вы чулки-то не пристегнули, они вон на ботинки спустились. У нас резинки полагаются свои.

– А я не знала, – растерялась я и невольно рванулась назад, туда, где еще должна была находиться мама.

– Куда вы, туда нельзя, идите в баню, а пока вы моетесь, я схожу за вашими резинками.

В бане стоял пар. Ко мне подошла еще третья нянечка и, погладив меня по стриженой голове, сказала:

– Давайте я вас вымою, вас легко мыть.

Я забыла сказать, что мама накануне сходила со мной в парикмахерскую и решила остричь меня наголо. «Тебе легче будет без волос, ведь в институте надо самой причесываться, а ты не умеешь». И на это я никак не реагировала. Процедура мытья кончилась быстро, зато в предбаннике я долго бегала в накинутой на плечи простыне и не могла найти свое белье. Все кучки были совершенно одинаковые.

– Вот оно, твое белье, все развалено, не потрудилась сложить. Седьмой класс, 17-й номер – твое? – Это говорила пожилая женщина в синем платье.

– Мое, мое, – обрадовалась я.

Она подошла и стала тереть мне спину, приговаривая:

– И откуда их только, таких слюнтяек занянченных, набирают? Хорошо еще мать догадалась постричь, а то ходила бы Степкой-растрепкой.

Впоследствии я узнала, что это была так называемая «пыльная дама», она была начальницей над всеми няньками и ведала баней и душем воспитанниц. Звали ее Анна Алексеевна. Когда мы оделись, она выдала нам темно-синие суконные жакеты и белые косынки на голову. Причем велела обязательно подвязать косынки под подбородок. Вдруг открылась дверь в предбанник, и кто-то громко сказал:

– Лодыженскую вызывают в залу на прием.

Меня в первый раз назвали по фамилии. Девочки взялись проводить меня. Мама стояла в дверях зала. Когда я подошла, на ее лице была грусть и жалость, но она ободряюще мне улыбнулась и сказала: «Тебе бы только грабли в руки». Воображаю, как смешна была моя маленькая фигура в длинном платье со спущенными чулками… Мама отвела меня в уголок, встала на колени и пристегнула резинки к лифчику. Она перекрестила меня и сказала:

– Ну, иди с Богом, я еле выпросила, чтобы тебе разрешили ко мне прийти. Твой класс вот он, рядом с залой. Иди и не шали, – добавила она. Я вздохнула и подумала: «Какое уж тут шалить! Как бы только все это осилить».

Когда я открыла дверь в класс, меня оглушил шум. Как много народу! Классной дамы не было. По партам прыгала черноглазая девочка в очках, я слышала, ее называли Тамара Кичеева. Я подошла к ней поближе.

– Вы тоже новенькая? – спросила я.

– Во-первых, говори мне «ты», у нас весь институт на «ты», даже самым старшим мы говорим «ты», а во-вторых, я не новенькая, а старенькая, я в прошлом году училась в приготовительном, – и запрыгала дальше.

Мне хотелось поговорить с ней еще, и я спросила:

– А как здесь кормят?

– По-разному, – уж издали донесся ответ, – иногда хорошо, а иногда и гречневую кашу дают.

В этот момент ко мне подбежала та девочка, которая экзаменовалась со мной вместе.

– Леля, здравствуй, а я все тебя искала.

Я очень обрадовалась ей, но, к стыду моему, совершенно забыла ее имя и фамилию. Она не обиделась и назвалась еще раз Тиной Жардецкой.

Всем разрешили выйти погулять по коридору. Мы с Тиной расхаживали под ручку. Я почувствовала, что льдинка в моем сердце начинает понемногу таять.

– Ты подумай, Тина, мы уже институтки, – гордо говорю я.

Зазвенел звонок. Мы вернулись в класс, и классная дама стала строить нас в пары, чтобы вести в столовую. Я оказалась меньше почти всех ростом, и меня поставили во второй паре. Маленькие шли впереди. Со мной рядом оказалась черненькая девочка с капризным лицом.

– Я хочу с Томой Бугайской, – сказала она классной даме.

– Слово «хочу» забудь, будешь ходить, с кем тебя поставили.

Пока мы спускались по лестнице, я почувствовала, что у меня немного кружится голова. Мы вошли в общую столовую, уставленную длинными столами. Каждый класс имел свой стол. Рассаживали тоже по росту. Но я не успела сесть на свое место, мне вдруг сделалось совсем нехорошо.

Не помню, как меня доставили в лазарет, очнулась раздетая, в кровати. Около меня суетилась востроносенькая дама в белом халате. Звали ее Евгения Петровна. Она мне дала какое-то лекарство и велела спать, чтобы завтра проснуться здоровой. Пробуждение в институте, на другой день приезда, всегда бывало очень грустным. Но этот, самый первый, раз я вообще ничего не помнила. Проснулась в большой, очень белой и высокой комнате. В ней стояло пять кроватей, кроме моей, все белые. Очень большое окно и дверь, тоже белая, плотно закрытая. Вспомнила вчерашний день и поняла, что я в лазарете, стало очень тоскливо и одиноко.

Часов в 10 пришел врач, молодой и довольно приветливый, Владимир Григорьевич Покровский, он не нашел у меня ничего, но, для профилактики, решил подержать дня три в лазарете. Когда назначенный им срок прошел и он последний раз осматривал и прослушивал меня, Евгения Петровна (надзирательница) спросила его:

– Так что же это все-таки с ней было?

Доктор пожал плечами и ответил:

– От избытка впечатлений организм переутомился.

– Что же ее под стеклянным колпаком, что ли, держать?

На четвертый день, после обеда, я пришла в класс. Был урок немецкого языка.

Немецкий начинали учить с седьмого класса. Причем это был уже третий урок. Я французский-то плохо знала, а тут совсем почувствовала себя пешкой. Я заметила, что девочки уже пообвыкли, научились откидывать парту, быстро вставать и громко и непринужденно отвечать на вопросы. Учительница немецкого языка меня не вызывала, только сказала мне, что надо догнать пропущенное. Следующий урок был русский. Вошла пожилая дама, она посмотрела в журнал и сказала:

– Девочка Лодыженская, пройдите к доске.

Я не сразу вылезла из-за парты и как-то боком вышла на середину класса. Отвечала плохо, и, когда она заставила меня писать на доске, строчки неуклонно ползли вниз. В переменку я заметила, что Тина сдружилась с компанией девочек, с ней была моя пара с капризным лицом и ее подруга Тома Бугайская. Я чувствовала себя как-то на отшибе. Когда вечером все сели за приготовление уроков, стеснялась спрашивать: мне казалось, что показывают мне нехотя, каждый хочет отвязаться от меня, а обратиться к классной даме мне не пришло в голову.

Вообще, роль классной дамы в институте – это далеко не то, что современный классный руководитель. Классухи, как их прозвали девочки, абсолютно не интересовались ни психологией, ни переживаниями своих воспитанниц, их, по-моему, даже не интересовала успеваемость: хотя они и ругали нас за плохие отметки, но это было чисто формально, потому что отстающим они никогда не помогали, а может быть, и не умели помочь. В поле их зрения были: языки, манеры, порядок и послушание.

Каждую субботу выводились индивидуальные отметки: за поведение, за порядок, за французский и немецкий разговор. В классе могли происходить разные события, организовались две партии, враждовавшие между собой, весь класс мог дразнить и изводить какую-нибудь одну несчастную за проступок или просто так, без причины, – классухи делали вид, что они ничего не замечают, хотя не заметить это было невозможно. В общем, это был не руководитель и не воспитатель, а надсмотрщик, который обязательно читал твою переписку с родителями и следил, чтобы ты не вышла лишний раз в коридор. Тогда, запуганная и удрученная, я, конечно, этого ничего не понимала, но чувствовала, что классная дама ко мне так же безразлична, как и начавшие меня презирать девочки. От этих мыслей я все больше и больше мрачнела и тупела.

Следующий день была суббота. До всенощной нам разрешили немного отдохнуть и поиграть. Девочки пошли к своим корзинкам и шкатулкам. В конце класса, у стен, стояли большие шкафы. Один был с книгами, в нем находилась классная библиотека, весьма скудная (цензура была жестокая), а в двух других помещалось наше скромное имущество – можно было иметь при себе: почтовые принадлежности, фотокарточки и, в младших классах, любимые игрушки. Все это складывалось в небольшую корзинку или шкатулку. Когда я достала свою куклу Наташу, мне показалось, что запахло домом, так живо вспомнились мама, Таша, няня, захотелось заплакать, но я сдержалась. Должна сказать, что за весь длинный период моих первых в жизни грустных переживаний я ни разу не плакала. Может, оттого мне так и тяжело было.

– Какая у тебя красивая кукла, – сказала Тома Бугайская, – иди играть с нами в институт.

Я согласилась. Сдвинули парты, положили книги, как будто столы, и стали рассаживать кукол.

– Моя будет княжной Джавахой, – заявила моя пара, ее звали Катя.

– Моя Людой Власовской, – поспешила Тома, – а твоя, хочешь, будет Бельской, – обратилась она ко мне.

Я согласилась.

– Ну, что ж ты, Бельская, не шалишь? – спросила Катя.

– А почему должна шалить Бельская?

– Так мы же играем в Чарскую, ты что, не читала «Записки институтки»?

– Нет, – растерялась я.

– Ну, с ней неинтересно играть, я не хочу, – сказала Катя. И я, забрав свою Наташу, уныло поплелась на свою парту.

На другой день неприятности меня ждали уже с утра. Когда наша классная дама Нина Константиновна Гаусман строила нас в дортуаре в пары (дортуаром назывались спальни, помещавшиеся на третьем этаже), моя пара Катя заявила, что она со мной ходить не будет.

– У нее уши грязные.

– Пойди и быстро вымой уши, пока я проверю у всех ногти, – сказала мне Нина Константиновна.

Я выполнила приказание.

– Все равно они у нее грязные, – капризно протянула Катя, когда я встала опять с ней рядом.

Нина Константиновна молча взяла меня за руку и поставила в первую пару. Не отпуская моей руки, она стала спускаться по лестнице в столовую, а за нами потянулся весь класс.

– Будешь ходить в первой паре, стрижок, – вдруг ласково сказала она.

Я стала молча разглядывать ее. Форменное платье на ней было наряднее других. Оно все отделано мелкими складками, из воротника и рукавов выглядывают кружевные белые рюшки. Причесана она тоже затейливо, на лбу и шее много кудряшек. Позднее я узнала, что классухи делились на вредных и безвредных. Нину Константиновну относили к самым безвредным. Она была некрасива, но в глазах ее было что-то доброе. Я разглядела также свою новую пару. Звали ее Оля Менде, она перешла в седьмой из приготовительного, но держалась как новенькая – робко и обособленно. Лицо у нее было старообразное, какое-то птичье. Вот кого она мне напоминала – сову! Глаза такие же мрачные и посажены близко к носу. Завтрак, как и полагалось, прошел в молчании. Когда мы пришли в класс, Оля обратилась ко мне:

– Хочешь дружить со мной?

– Ладно, – равнодушно сказала я.

Было воскресенье, нам разрешили до обедни заняться игрой или чтением. Оля пришла и села ко мне на парту. Но разговор не вязался.

– Давай письма домой писать, – предложила я. – Я еще маме не написала ни разу.

– Давай, – согласилась она.

Я пошла достать почтовые принадлежности. Когда проходила мимо последней парты, меня окликнула очень толстая девочка, Нина Полякова, тоже из породы тихонь.

– Я тебе секрет скажу, – и зашептала мне на ухо: – Не дружи с Менде, ее дразнят и тебя будут дразнить. Лучше ни с кем не дружи, как я.

Мне было все равно. Потянулись длинные, унылые дни.

Мама часто писала мне. Дом уже готов, они переехали в него: «Думаю, что он тебе понравится». Еще бы не понравиться. Но все это далеко и кажется нереальным. Я отвечала ей официальными, вымученными письмами. Классухи требовали, чтобы мы обязательно сообщали родителям свои отметки, а порадовать маму мне было нечем.

Режим дня мне казался очень трудным. В 7 часов утра оглушительный звонок, зажигается электричество, и мы должны тут же вскакивать. Каждая минутка рассчитана: нужно постелить постель без единой складочки, вымыться до пояса, еще мне не надо причесываться. Одеться. В 20 минут восьмого приходит дежурная классная дама. Она просматривает тумбочки, постель и спускается с нами в столовую. Там мы минут 15 слушаем молитвы, читают по очереди воспитанницы третьего класса. Пьем чай и опять же парами поднимаемся в класс. Мы приходим в 8 часов, а уроки начинаются в 8 часов 30 минут. Так вот, вместо того чтобы дать девочкам свободно повторить уроки, за эти полчаса нас заставляют заниматься с дежурной классухой по ее языку. С полдевятого до полпервого четыре урока с десятиминутными переменами. В полпервого мы направляемся, конечно парами, на третий этаж мыть руки и потом спускаемся в столовую обедать. В час обед кончается, и мы до двух часов гуляем. С двух до четырех еще два урока. С четырех до пяти у малышей опять прогулка, у старших спевки и уроки музыки. В пять ужин. С полшестого до полвосьмого приготовление уроков. Из класса выйти нельзя, обстановка почти как на уроке. Я делала все как автомат.

Самый трудный момент была для меня прогулка. Мы ходили взад-вперед по саду под бдительным присмотром классух. В саду было две площадки, одна для старших, там играли в теннис, а зимой катались на коньках. Вторая для младших, на ней играли в «знамя» и в «казаки и разбойники». Оттуда доносились веселые крики. Но ни меня, ни Менде, ни Полякову в игры не принимали. Да я, по правде сказать, и не пошла бы, если позвали, боясь сделать очередную оплошность. Я иногда задавала себе вопрос: «Что же со мной случилось?» Я всегда была такая неугомонная, «егоза» – звала меня няня. Но ответа найти не могла. Становилось холодно. Мы старались ходить ближе к входной двери, из которой появлялся долгожданный швейцар Иван с колокольчиком, извещающий о конце прогулки. Тот самый швейцар в ливрее и с бакенбардами. <…>

А в смысле цветов преобладал белый – стены, потолки, двери и окна. Да и одежда воспитанниц имела преимущественно белый цвет. Белые кофточки, правда юбки синие, но они больше чем наполовину закрыты белыми передниками, а красные кожаные пояса вообще малозаметны. Наша форма была задумана в виде национального царского флага. Белый, синий и красный. <…>

– Барышню Лодыженскую на прием, – сказала, открывая дверь, старшая нянечка Варя.

«Кто бы это? – думала я по дороге. – Мама в Отякове».

В дверях залы стояли две дамы в шляпках. Сашенька и Машенька! Я не сразу узнала их, потому что никогда не видела Сашеньку в шляпке, обычно она носила на голове какие-то черные кружевные косынки. Я бросилась к ней на шею.

– Боже мой, Лелечка, да какая же ты худая и бледная, а где же твои косы? – приговаривала Сашенька, целуя меня… У Машеньки в руках был громадный торт.

– Вот, мы тебе привезли, – протянула она мне коробку.

Я пришла в ужас.

– Что вы, нам не разрешают здесь торты, – соврала я, представив себе, как я потащу его в класс и как будут надо мной смеяться.

Но Сашенька протестовала:

– Не может быть, возьми, Леля, там твои любимые безе и крем.

Я упрямо мотала головой. И у меня даже не появилась мысль о том, что девчонки, наверное, с удовольствием съели бы со мной этот торт.

– Ну что ж делать, мамаша, – сказала Машенька, – если не разрешают. У нас в пансионе разрешали.

– Ну, Бог с ним, расскажи, как ты живешь, как учишься? – говорила Сашенька, усаживаясь на стул.

– Ничего, – ответила я, чинно садясь рядом, хотя раньше бы обязательно села к ней на колени.

Я опять впала в свою апатию и очень вяло отвечала на их вопросы. Затем взглянула на большие часы, висевшие на стене, и сказала:

– Вы знаете, ведь сегодня приема нет и меня отпустили ненадолго.

– Что приема нет, я знаю, еле допросилась тебя вызвать. Ну и строго у вас, настоящая казарма. – И, вздохнув, Сашенька добавила: – Вон как ты переменилась, прямо на себя не похожа!

Вечером меня обрадовала Нина Константиновна:

– Стрижок, тебе письмо, – и подала нераспечатанный конверт. Письмо было от мамы. Она писала, что в конце октября два дня праздника и что она обязательно приедет на эти дни в Москву, а я, со своей стороны, должна постараться, чтобы меня отпустили домой. На воскресенье и праздники воспитанниц, имеющих хорошие отметки за поведение и по предметам, отпускали домой. Я обрадовалась: хоть ненадолго выйду из этой тюрьмы. Теперь буду считать дни до 21 октября, их не так уж много, даже можно до 1920-го, ведь мама приедет в Москву 1920-го и, наверно, придет ко мне в прием.

И вот долгожданный день наступил. Меня отпустили. За поведение у меня меньше 12 ни разу не было. А это самое главное. Когда я сняла с себя институтские вериги и надела все домашнее, которое так замечательно пахло домом, мне показалось, что я не одета, – такое все легонькое. Мы едем с мамой на Петровку к дедушке. Извозчик уже на санках.

Дедушка встречает меня ласково и, показывая мне зелененькую бумажку, говорит:

– А это знаешь что такое? – Я не знаю. – Это ложа в Большой театр, на оперу «Руслан и Людмила».

– Как ложа? – не понимаю я.

– Ну, билет на ложу, бестолковенькая, – и, обращаясь к маме: – Ты знаешь, не так просто было достать, поет Нежданова.

– Спасибо, папа. – Мама поцеловала дедушку Сергея в щеку.

Первый раз я была в Большом театре! Сам театр поразил меня. Этот красный бархат с бахромой и кистями, повсюду золото. Необыкновенные люстры с блестящими подвесками. Раньше я не знала, что такое ложа. В маленьком отделении нас оказалось трое: дедушка, мама и я. Заиграла музыка.

– Это увертюра, – сказала мама, – слушай и сиди тихо.

Мне не надо было говорить, я и так вся внимание. Красивые декорации, музыка, но больше всего мне понравилась Людмила. Мужские голоса и хор как-то на меня не производили впечатления, а голосом Людмилы – Неждановой я была очарована, точно какие-то колокольчики звенели, особенно в сцене в саду. Мама и дедушка почему-то решили, что мне больше всех должен понравиться Черномор.

– Смотри, смотри, сейчас его бороду понесут, – говорили они.

Но я это место не запомнила.

И вот опять я в институте. Уже в швейцарской вспомнила, что у меня нет кружки для чистки зубов. Туалетные принадлежности полагалось иметь свои. Мама обещала завтра прийти ко мне в прием и принести кружку. Ну, слава Богу, еще завтра увижу маму.

В классе мне очень хотелось поговорить с Олей Менде о театре. Но только я начала ей расписывать свои впечатления, как она прервала меня:

– Я видела несколько раз, ведь мы в Москве живем. По-моему, «Лебединое озеро» лучше.

И я замолчала, ведь я не знала, что такое «Лебединое озеро». На другой день мама принесла мне очень хорошенькую стеклянную зеленую кружечку, если смотреть через нее на лампу, получалось очень красиво и напоминало разноцветные стекла окон кабинета большого дома. Я простилась с мамой надолго, больше чем на полтора месяца, до Рождества. <…>

…Прошло дня два <…> и я заболела ветрянкой. <…> Меня тут же отправили в заразный лазарет. <…> А на четвертый день туда пришли еще двое, Тамара Кичеева и Муся Янковская. Муся была дочка институтского зубного врача. На третий день привели девочку из нашего класса, Олю Зограф. Тихонькая, как мышонок, с черными глазками и с желтой нечистой кожей лица, живая и хорошенькая, она своим задорным личиком и подвижной фигуркой напоминала французского гамена с картины Марии Башкирцевой. <…>

Домой в новый дом в Отякове

В начале декабря приехала мама.

– Ты знаешь, завтра я приеду за тобой и возьму тебя на все Рождество, до 7 января. Месяц ты будешь дома. Ольга Анатольевна (начальница) тебя отпустила.

Трудно даже выразить, как я обрадовалась. За последнее время, в почти домашней обстановке заразного лазарета, я понемногу стала отходить. Но приступы тоски иногда все-таки были. А сейчас, мне казалось, счастливее меня, наверно, нет человека на земле! Внизу швейцар Иван с всегдашними поклонами подал маме чемодан.

– Ведь мы сейчас прямо на вокзал – я велела Якову выезжать к трехчасовому поезду на станцию.

Мамины слова звучат волшебной музыкой. В вагоне я все приставала к ней:

– Смотри не пропусти и скажи мне, когда наши ели будет видно.

– Чудачка, сейчас будет только Кубинка, а усадьбу нашу будет видно после Шелковки. Да надо скорей одеться, в Кубинке я горячих пирожков в буфете куплю. Ты ведь голодная.

– Лучше не надо, мамочка, а вдруг ты опоздаешь на поезд.

У мамы есть эта привычка: она любит выходить на станциях и любит садиться в поезд с последним звонком. Так и на этот раз, я уж начала волноваться, и вдруг она появилась:

– Кушай скорее!

Я уплетала пирожки с большим удовольствием, и мне вспомнилось, как в институте все это время ела насильно. Сидя рядом с классной дамой, принуждена была нехотя запихивать в себя пищу. И, точно чувствуя мои мысли, мама сказала:

– В институте ты, наверно, плохо ела, иначе не была бы такая худая.

– Заставляли, – ответила я с набитым ртом.

Вот они, наши елочки. Усадьба на горке, а ели такие высокие, что их видно издалека, когда проезжаешь мимо Рылькова. Милые елочки! Поезд промчался быстро. Наконец станция Можайск. За белым двухэтажным зданием небольшая площадь. Там извозчики, розвальни крестьян. Яков, увидя нас, подает санки, запряженные Красоткой. Какие хорошенькие саночки, с полостью, отделанной мехом. Это я или не я сажусь рядом с мамой?! Яков в тулупе приветливо улыбается. Может, и не было никогда этого института? Красотка прямо с хода пошла рысью. А как все бело кругом, из-под копыт вырываются комья снега. Вдали чернеет Шишкинский лес.

– Интересно, – говорит мама, – как понравится тебе наш новый дом.

Мы едем быстро-быстро. Красотке, видно, тоже хочется домой. Здравствуйте, столбы и часовенка! А почему Яков не сворачивает на мостик? Наша усадьба окружена рвом, и сделано два мостика для въезда: один около большого дома, второй у флигеля. Яков его пропустил. А, вот что, сделан третий мостик! В спустившихся сумерках вдруг сразу виден ярко освещенный наш новый дом. Какой он маленький и какой милый! По каждому фасаду три окна. Прямо крыльцо, направо большой балкон с лестницей, налево кухонное крыльцо и только сзади одни окна. Мы подъезжаем к крыльцу, оно все резное, такие красивые узоры, а крыльцо большое, на нем вполне можно пить чай. Дом бревенчатый, не обшитый.

Не успели мы выйти из санок, как дверь открывается, появляется няня, и слышно, как она отгоняет от двери Ташу. Я целую няню, и тут же прыгает Таша. Маме не терпится, чтобы я посмотрела дом.

– Правда, хорошая передняя, большая?

Я осматриваюсь. По бокам входной двери два длинных, узких окна. Направо дверь в мамину спальню. В ней три окна. Два на восток и одно на юг. Налево дверь в детскую, в ней одно окно на юг и два на запад, а прямо дверь в столовую. Столовая намного больше двух первых комнат. В ней направо большая, наполовину застекленная дверь на балкон, выходящий на восток, а прямо два окна на север, по этой же стене в углу дверь в сени, а из них в кухню.

– Нравится? – спрашивает мама.

– Очень, очень, а как пахнет смолой!

– А ее у нас много, – показывает Таша на стены, и я смотрю на янтарные капли. – А у нас Аришки нету, – весело сообщает Таша, – она в Москву уехала покупать манто и шляпу.

Мама смеется:

– Она давно хотела в Москву, ее сестра Маша устроила на место.

– Идите кушать, – говорит няня.

В столовой я вижу высокую голубоглазую девушку. У нее светлые волосы и румяное лицо. Она кажется очень добродушной и спокойной.

– Это наша Параня, – говорит Таша. – Она дочка Крайнего. Да, Леля, ты знаешь, какие лыжи сделал нам Крайний! Мы с Дуней уже катались на них, теперь с тобой поедем.

Какое счастье просыпаться утром дома. Первой мне бросилась в глаза лежанка. Она была белая, кафельная и украшена сводными картинками. А вот знакомые зеленые занавески с белыми лилиями. А вот тоже знакомое зеленое кресло. И здесь оно стоит у окна. Ташин стол весь заставлен разными зверушками. Нянин диван… Она уже, конечно, давно встала.

А мой столик пуст. Я вчера еще разбиралась в своем хозяйстве. Посредине стоит большой пузатый комод. На нем зеркало. Около лежанки умывальник. Над кроватями висят наши полочки.

Господи, как хорошо! С утра мы пошли с Ташей кататься на лыжах. Я таких лыж никогда не видела. Они короткие и не загнутые.

– Это – охотничьи, – поясняет Таша. – Крайний всегда на таких на охоту ходит.

Сначала я проваливалась, а потом приспособилась, но Ташу, конечно, догнать не могла.

Потекли счастливые дни. Как-то, незадолго до Рождества, мама позвала меня к себе в комнату.

– Прислали твои отметки за первое полугодие. Очень плохие. Я ведь не говорила тебе, Леля, что после Рождества ты пойдешь в приготовительный класс. Причин к этому много. У тебя пропущенных дней оказалось больше, чем учебных. Плохие отметки. В этом частично и моя вина: ты была очень плохо подготовлена. И, наконец, ты моложе всех в классе. В седьмом полагается быть десяти-одиннадцати лет, а тебе девять. Одна только Муся Янковская тебе ровесница. Но с Мусей, конечно, тебя сравнивать нельзя. Ты сама знаешь, как она учится. Хорошо говорит по-французски.

Мама говорила долго, она старалась успокоить и убедить меня. Но я приняла эту новость равнодушно. Прежде всего, не хотела отравлять себе пребывание дома и решила об институте не думать совсем. «А может быть, в приготовительном мне будет лучше», – иногда мелькала ободряющая мысль.

В сочельник Крайний привез елку. Она была такая кудрявая и вышиной до самого потолка. А потолки у нас были не то что в можайских квартирах – высокие. Ее поставили пока в сенях. Тут же Крайний начал мастерить крест, то есть подставку под елку. Интересная личность – Алексей Крайний. Высокий, очень красивый, с черными, полуседыми кудрями. Глаза у него большие и синие, и что-то в них детское – может, от длинных ресниц, а может, от его доброты. Для нас с Ташей Крайний был кем-то вроде Деда Мороза. Всегда мы получали от него что-нибудь приятное: то салазки, то лыжи, то горку зальет в саду для катания. Крайний очень любил говорить про политику и здорово разбирался, так и сыпал разными фамилиями. Мама всегда оставляла ему газеты. Причем он использовал их вовсю. Сначала прочтет от начала до конца, а потом крутит из них цигарки. Курил он очень много, и самосад его был довольно ядовит.

Елку делали, как обычно, на третий день праздника. У нас была традиция: елку всегда наряжали мама с няней, а мы с Дуней сидели в детской и обвязывали пастилу, яблоки, орехи. На нас надели наши парадные, красные в клетку, шерстяные платья. Дуня тоже принарядилась, она пришла в розовой кофточке и белом платочке. Как ни уговаривала ее мама не носить платок в комнате, а также летом, в жару, Дуня не соглашалась.

– Я раскрымши ходить не буду, – твердо заявила она.

Когда елка была готова, нас позвали в столовую, и мама заиграла на рояле веселый марш. Очень интересно было находить на зеленых ветках знакомые, но за год забытые игрушки, а игрушек у нас этих было много, причем сохранились еще купленные папой, и каждый год прибавлялись новые. Потом мы садились за стол, на подносах стояли пастила, орехи, пряники, яблоки, всего этого можно было есть сколько хочешь. А сладостями, вообще, нас ограничивали: в старину считали, что от сладкого бывает золотуха (наверное, по-современному – диатез) и портятся зубы. Пока мы насыщались, мама с няней делали какие-то манипуляции около елки. И наконец мама сказала:

– Пусть каждый найдет себе сверток с записочкой под елкой.

Дуня нашла белый шерстяной платок полушалок с яркими цветами. Таша – очередную лошадь, но на этот раз она превзошла всех предыдущих: шерсть у нее была как настоящая, коричневая, и даже похожа немного на Красотку. А я – книгу в красивом переплете, с золотым обрезом: Чарская, «Записки институтки». Я была в восторге:

– Мамочка, можно я возьму эту книгу в институт?

– Что ты, Чарскую читать там не разрешают. Прочти ее дома.

– Интересно, а почему не разрешают?

– Прочтешь, тогда увидишь, – уклончиво ответила мама.

Книжка мне очень понравилась. Многое похоже на наш институт, но многое у нас лучше. Там девочки зовут начальницу «мадам», а друг друга называют «медамочки». А мы зовем начальницу Ольга Анатольевна, она нас называет «дети», «enfants», а друг друга мы называем «господа», как взрослые. Правда, ее героиня княжна Джаваха какая-то особенная, таких в жизни, по-моему, не бывает, но зато очень интересно. И классухи, которых они называют синявками, выведены правильно – или смешные, или злые. Вот почему, наверное, не разрешают Чарскую в институте, догадалась я. Потом, там не отпускали на праздники и воскресенья домой, даже на Масленицу не отпускали. Мама говорит, что их институт был больше похож на институт Чарской, чем на наш.

После елки и Нового года остались считаные дни до отъезда. При мысли об институте мне становилось очень тоскливо, но я старалась себя утешить тем, что недалеко до Масленицы: нас отпускали на целых четыре дня, и мама обещала привезти с собой в Москву Ташу. А потом, может, и правда в приготовительном мне будет не так плохо, как в седьмом.

В приготовительном классе

И вот я опять в институте. Мама ласково прощается со мной.

– Ну, не тоскуй, все будет хорошо.

Я неуверенно открываю дверь класса. Какой маленький класс, как мало девочек! Они сидят на составленных стульях и играют в мяч. Я знаю эту игру: бросая мяч, нужно сказать начало слова, а тот, кому ты его бросаешь, должен закончить это слово. Классной дамы нет. Я нерешительно останавливаюсь в начале класса. Ко мне подходит высокая девочка с двумя косичками, торчащими пистолетиком.

– Ты будешь в нашем классе? Как тебя зовут?

Я отвечаю.

– Иди играть с нами, пока классуха не пришла.

Девочки смотрят так приветливо, я быстро включаюсь в игру, и вот мы уже вместе смеемся и шутим. Особенно мне понравилась очень хорошенькая девочка с двумя темными косами до пояса. У нее такое тонкое личико, а глаза какие-то удлиненные и очень красиво оттенены черными ресницами, ее зовут Таня Шатохина. Еще мне понравилась та, с косами-пистолетиками, – Вера Мартынова. У нее вздернутый нос и большие веселые глаза. Она все время делает уморительные гримаски, и особенно смешно получается, когда она вертит головой и ее косички разлетаются в стороны.

Мяч случайно вырвался у кого-то из рук. Я вскакиваю поднять и ловлю его около парты сидящей в отдалении девочки. Когда я приближаюсь к ней, она поднимает голову от книги и, насмешливо глядя на меня, говорит:

– Девочку перевели из седьмого в приготовительный класс, такой позор, а она вместо того, чтобы плакать, хохочет и играет в мяч.

Я сначала растерялась, одно мгновение, но потом как-то сразу почувствовала, что если смолчу, то будет плохо. Быстро поднимаю мяч и, глядя прямо на нее, спрашиваю:

– Тебе сколько лет?

– Ну, девять, – озадаченно отвечает она, – при чем это?

– А при том, что мне тоже девять.

– Так зачем же тебя отдали туда?

– Вот отдали, – неопределенно отвечаю я и как ни в чем не бывало продолжаю игру.

Таня смотрит на меня еще более дружелюбно и тихонько шепчет на ухо:

– Правильно с ней разговариваешь, задавака, корчит из себя что-то, княжна Ширинская-Шихметова.

«Чуть что не княжна Джаваха», – думаю я и разглядываю сердитую девочку. Нет, она не красавица, бледная и веснушек много, две каштановые косы толстые.

В класс вошла классная дама Ступина Екатерина Иосифовна, злючка и крикунья ужасная. <…> Она показала мне парту рядом с Верой Мартыновой, в последнем ряду.

– В пару я поставлю тебя с Еремеевой, только смотри, не наберись от нее упрямства и дурости.

Я невольно посмотрела на рыженькую, бледную девочку, она стояла с опущенными глазами, а когда подняла их, я заметила, что они зеленые, очень бойкие. <…>

Однажды, после прогулки, звонка еще не было, мы столпились около доски, и я что-то рассказывала. Мартышка обняла меня. Мы были так оживлены, что не заметили, как тихо отворилась дверь и в класс вошла Ступина. Она минутку постояла молча, как бы наблюдая нас, и, когда Шатошка первая, заметив ее, быстро проскользнула на свою парту, она вдруг сказала громко и насмешливо:

– Ну что же, Татьяна Шатохина, царица класса, придется, наверно, скоро уступить свое место другой.

Мы все молча разошлись по партам. Ступина несколько раз взглянула на меня своими злыми глазами. У нее была очень неприятная манера уставиться своими глазищами. Особенно когда она отчитывает кого-нибудь: поругает, а потом вдруг замолчит и молча ест тебя глазами.

– Ну, вылупилась, – говорит Мартышка.

Вечером, во время приготовления уроков, к Ступиной пришла классная дама из старшего класса. Они пошептались, потом Ступина сказала нам:

– Сидите спокойно, я скоро приду, – и они быстро пошли по коридору.

Сначала было тихо, все занимались приготовлением уроков. Одна Еремка бесцельно бродила по классу. Несколько раз она подходила к стоящему на подоконнике графину с кипяченой водой, наливала воду в стакан и пила.

– Ты что это все воду пьешь? – спросила, подбегая, Таня Шатохина. – Дай мне напиться.

– Подождешь, царица класса, напьюсь, тогда и тебе дам, – ответила Еремка, прижимая к себе графин.

Таня стала отнимать.

– Пусти, Шатохина, разобьем.

Еремка выхватила графин и быстро плеснула в стакан, а Шатошка ловко подхватила его и, смеясь, стала пить воду.

Еремка стала отнимать у нее стакан, ей мешался графин, она плюхнула его на каменный подоконник и не рассчитала… Полилась вода, и посыпались осколки. Еремка так спешила, что даже не отскочила, и кофточка, и фартук сразу стали мокрые. Я никогда не видела такого несчастного лица у самоуверенной Еремки.

– Что же теперь будет? – шептала она.

Мы с Мартышкой кинулись подбирать осколки.

– Не бойся, – говорит Вера Еремке, – мы осколки выкинем, а воду вытрем.

Ей, видно, тоже стало ее жалко. Воды так много, чем ее вытирать? И вдруг грозный окрик:

– Что у вас тут происходит? – посреди класса стоит Ступина.

Что делать? И вдруг простая мысль приходит мне в голову. Я распрямляюсь, кладу осколки на подоконник и говорю:

– Это я нечаянно разбила графин.

– А почему Еремеева вся мокрая?

– Она стояло около, и так получилось.

– Ты все врешь, «получилось»! Ты фокусы, наверное, какие-нибудь показывала, любишь кривляться перед классом.

– Она нечаянно, – подтверждает Мартышка.

– Мне адвокатов не нужно, садись на место. – Ступина хватает за руку Еремку. – Идем переодеваться в дортуар. Шатохина, попроси Варю здесь убрать.

После ухода Ступиной и Еремеевой несколько минут в классе молчание. Я стою растерянная.

– А ты молодчина. – И кто-то кладет мне руку на плечо. Это Маруся Ширинская. – Давай с тобой дружить.

– С удовольствием, – отвечаю я, – но я обещала Мартышке.

– Ну что ж, давайте дружить втроем, – говорит Маруся.

– Мартышка, у нас будет триумвират! – восторженно кричу я, забыв о графине.

– Уже начиталась Чарской, – улыбается Ширинская.

Вернувшись, Ступина взялась за меня. Чего она мне только не кричала: и что счет за графин пошлют маме: «Пусть порадуется на дочку» (подумаешь, сколько он там стоит, этот графин!), и что, если Еремеева простудится и заболеет, я буду виновата. А вдруг правда простудится, но в этом-то я ведь не буду виновата – фу-ты, от ее крика мне уже стало казаться, что я действительно разбила графин.

В общем, скандала хватило до звонка на чай, последнего звонка в этот день. Приготовишки пьют чай в полвосьмого и сразу идут спать. А весь институт пьет чай в восемь часов, и спать после чая идут только младшие, а старшие еще ненадолго приходят в класс, но в десять часов свет во всех дортуарах должен быть погашен.

– Лодыженская! Будешь ходить на 10 шагов впереди класса, – прокричала Ступина, едва прозвенел звонок.

Я пошла впереди класса. Когда мы проходили мимо седьмушек, Нина Константиновна стояла в коридоре около своей двери и что-то внушала Тамаре Кичеевой. Ступина нас остановила.

– Вот, Нина Константиновна, полюбуйтесь на своего хваленого стрижка! Ведет себя безобразно, да и врунья к тому же.

– Ай-ай-ай, – закачала головой Нина Константиновна, а Тамара весело мне улыбнулась.

Я шла впереди и, странное дело, чувствовала себя очень хорошо, несмотря на то что Ступина все время кричала мне, что я то иду слишком быстро, а то, наоборот, медленно. Я этого не замечала, а чувствовала, что сзади меня девочки, которые все до одной ко мне относятся хорошо, а Вера и Маруся – мои друзья.

На другой день в первую же переменку ко мне подошли несколько человек седьмушек.

– Мы к тебе в гости, – сказали они, – погуляй с нами по коридору.

Я не очень обрадовалась этому явлению, тем более что там были девочки, дразнившие меня. Например, Бугайская. Но была там и Тамара Кичеева, а она мне очень нравилась. Я говорила с ними приветливо, но невольно вспомнилось прошлое, и от этих воспоминаний становилось грустно.

Наша дружба с Ширинской имела очень много положительного. Мы как-то остепенились. Маруся научила нас брать книги из классной библиотеки. Мы о ней и не знали. Некоторые книги читали вместе. А мы с Верой вовлекли Марусю в игру в «знамя». Она оказалась лихим игроком, была очень довольна и призналась нам, что до сих пор скучала на прогулках. Ее очень заботили плохие отметки Мартышки.

– Смотри, ты останешься в классе и много потеряешь, – говорила она. – Класс у нас хороший, девочки не злые, не забияки. А ведь разные бывают!

– Да, – сказала я, – разные, – и рассказала все, что со мной было в седьмом классе. Не знаю, как это случилось, ведь я никогда никому об этом не говорила, потом я спохватилась и стала брать с них разные клятвы о молчании.

Реагировали они по-разному. Мартышка вся кипела:

– У, гадюки, как они смели, ведь ты же им ничего плохого не делала.

А Маруся задумалась:

– Скажи, а среди тех, которые приходили к тебе тогда на переменке, были дразнившие тебя?

– Были.

– Вот видишь, Леля, – горячо заговорила она, – в каждом человеке должно быть благородство и гордость. Благородство в тебе есть, ты хорошая, а вот гордости – нет. Как могла ты разговаривать с ними после всего случившегося? Ругаться и упрекать их я бы не стала, но и по коридору с ними гулять не пошла бы.

Вера не согласилась:

– Значит, Леля добрее тебя, она простила им. – Мы замолчали, но я не соглашалась ни с той, ни с другой. Мне не очень нравилась Марусина «гордость», но и моя «доброта» мне казалась слабодушием.

Мы решили делать уроки вместе. У Мартышки был очень красивый почерк. Она каллиграфически выводила буквы, хотя и не училась чистописанию, но ошибки она сажала в каждом слове. А когда нужно было самой составить предложение, у нее получалось как-то не по-русски. Я сказала ей об этом.

– Да, до пяти лет я совсем не говорила по-русски, – сказала Мартышка и вдруг заявила торжественно: – Леля рассказала нам свою тайну, и я расскажу вам свою.

И началось требование клятв. Затем Мартышка стала рассказывать:

– Когда мне было два года, папа и мама уехали за границу. Мы жили тогда в Риге, а все остальные остались дома. Гувернантка, экономка, старшие сестры, брат и я. Со мной оставалась няня – латышка, она раньше была моей кормилицей. Она очень любила меня, а я любила ее больше папы с мамой. И вот мы жили с ней в детской вдвоем, остальные не интересовались нами и не приставали к нам. Мне нравилось очень говорить по-латышски, а когда мы с няней ездили в деревню к ее родным, рассказывала всем, что я латышка. Это было самое лучшее время. Папа с мамой приехали, когда мне было пять лет и я почти не говорила по-русски. Они прогнали мою няню, взяли мне гувернантку и стали учить меня по-русски. Я плакала так, что заболела, а маму долго не могла привыкнуть называть мамой. Гувернантка была такая дрянь. Как я ее изводила.

Я была потрясена, как же можно было прогнать няню? Мама, Таша и няня – мои самые близкие.

– Ну, теперь, Маруся, расскажи ты свою тайну, – сказала Вера.

– А у меня нет никакой тайны. Маму почти не помню, она умерла давно. Мы живем с папой. У меня два брата. У меня с ранних лет гувернантки, но я к ним равнодушна: таких как Ступина, у меня никогда не было, да папа и не стал бы такую держать, она очень грубая, но и таких, которых бы я любила, тоже не было. Люблю очень папу, но мне кажется, что он больше любит братьев. Дело в том, что папа обожает музыку, у меня же абсолютно нет слуха, а братья музыкальны – так папа говорит. А дома у нас всегда все ровно и спокойно и как-то строго. От слуг мы очень далеки, но я понимаю вас обеих, няню можно любить как маму. У Пушкина была няня, которую он любил больше всех.

После этого разговора мне стало жалко и Веру, и Марусю, и мне показалось, что я счастливей их. Дни шли, приближалась Масленица. Мы втроем были неразлучны. Мне нравилось в нашей дружбе то, что мы все были равны, никто не пытался взять верх. И хотя Маруся была явно развитее меня и Веры, она очень деликатно относилась к нам и всегда считалась с нашими желаниями. <…>

В четверг на Масленой неделе утром, сразу после чая, нас отпускали домой. Я уже с вечера, в среду, начала волноваться. Мама на прием не пришла, вдруг не приехала?

Утром почти никто не прикоснулся к чаю. Не успели мы прийти в класс, как вошла Варя с целым списком и стала называть фамилии тех, за кем приехали, почти весь класс перечислила, и меня! И меня! Мы бежим как сумасшедшие. В дверях швейцарской меня встречают мама и Таша.

– Сегодня у нас блины, – говорит мама, – а завтра билеты в цирк, а в субботу пойдем на блины к Ане Шевченко.

Вот мы опять у дедушки. Он почему-то сразу начинает вспоминать елку в институте.

– Сейчас я вам покажу интересную картину. – Он рассаживает нас в кресла в гостиной, сам становится посредине. – Представляете себе громадный зал, замечательная елка со всеми онерами, в крайнюю дверь, в уголочек впускают родителей, к самой стенке, а чтобы они не бросались к елке, заставляют их стульями; они стоят, как сельди в бочке, выйти покурить нельзя, да и курить даже в коридоре не разрешается. И вот наконец духовой оркестр играет полонез из «Жизни за царя». Там, далеко, в другом конце зала, появляются крохотные фигурки, лиц не видно, видно только болтающиеся руки. Когда они приближаются к нашему партеру, мы со своей галерки начинаем искать Лелю и наконец видим знакомые вихры. Вот она, с рыжей девочкой, в третьей паре. Лица у обеих злые-презлые, а когда приближаются к самим креслам, Леля исподлобья сердито смотрит на нас. Вот как они танцуют. – Дедушка выпячивает вперед кулак и, балансируя им, начинает комично приседать, делая очень злое лицо. Мы все хохочем. – Подождите, это еще не все. Дальше кончается полонез и начинается бал, и вдруг появляется царица бала в паре с дирижером танцев.

Сначала дедушка изображает лицеиста: он становится на цыпочки, поднимает плечи и, размахивая руками, выкрикивает французские команды, при этом делает презрительную физиономию, затем сгибается в три погибели, как бы ко мне. Меня он представляет еще комичнее. Он приседает на пол, а руки тянутся вверх к лицеисту, притом он танцует венгерку, а голосом изображает оркестр. Мы прямо валимся от смеха, но мне немножко обидно.

– Дедушка, я на цыпочки становилась не из-за лицеиста, а чтобы мне вас с мамой увидеть.

– Ой, я давно так не смеялась! – говорит мама. – У вас прямо талант подражания.

– Посмеяться перед блинами полезно, я заказал блины к часу, ведь вы и в институте, и дома по-деревенски привыкли рано обедать. Ну, идемте в столовую.

В столовой уже стол накрыт, на тарелках икра, семга, в судочках сметана. Приносят горячие блины, мы все трое едим с удовольствием, Коля и Аля тоже, а дедушка все чем-то недоволен, то блины остыли, то масло плохо растоплено, и наконец говорит:

– Не люблю я блины в семейной обстановке, то ли дело в ресторане.

– Вот тебе на! Спасибо, – смеется мама.

– Нет, правда, Наташа, сейчас у Тестова тарелки горячие подадут, музыка играет, метрдотель крутится, разные деликатесы предлагает, а тут все не то. Пойдем завтра к Тестову?

– Нет, папа, завтра я с детьми иду в цирк.

В цирке я бывала не раз и всегда очень любила эти посещения. Там своя, какая-то особая атмосфера.

– Как хорошо пахнет конюшней, – говорит Таша, усаживаясь в кресло.

Таша больше всего любит выступления лошадей: джигитовку, лошадиные танцы, наездниц. А мне больше всего нравятся акробаты и танцы. Люблю клоунов, только не таких, которые бьют друг друга по щекам, а вот Бим и Бом – замечательные клоуны. Во-первых, они никогда не выходят в пестрых балахонах и обсыпанные мукой. Они одеты в вечерние костюмы, и в петлицах хризантемы. Остроты их очень тонки и всегда на современную тему, правда, не весь смысл доходит до меня, но кое-что и я понимаю. Еще мне очень понравились икарийские игры. Выходит целая группа людей в римских одеяниях, они делают всевозможные акробатические упражнения, среди них два мальчика. Мне кажется, что один моложе меня, но в движениях они не отстают от взрослых. Группа имеет большой успех, особенно мальчики, им бросают на арену апельсины, яблоки, большие кисти винограда. Мальчики ловко подхватывают их и подбирают все. Уже человек в униформе начал скатывать ковер, а один из мальчиков заметил под ковром яблоко; несмотря на то что у него полные руки фруктов, он кинулся и за этим яблоком.

– А они жадные, – говорю я.

– Не говори, о чем не знаешь, – возражает мама. – Это несчастные дети, у них наверняка все отнимут взрослые, может, вот это единственное яблоко, которое он достал из-под ковра, ему и достанется. Обязательно дам вам прочесть рассказ Григоровича «Гуттаперчевый мальчик».

А мне-то как раз казалось, что у этих мальчиков счастливая жизнь: успех, фрукты, конфеты. <…>

А в субботу мы идем к Ане Шевченко – мы привыкли так называть мамину институтскую подругу. Ее муж, Андрей Ефремович, занимает большую должность. Они богаты, квартира – это целая анфилада комнат, красиво обставленных. У них два мальчика нашего с Ташей возраста, Коля и Юра, при них англичанка. После блинов мы играем в разные настольные игры, а рядом стоят раскрытые коробки шоколадных конфет, но мальчики к ним совершенно равнодушны. А я, несмотря на послеблинную сытость, с вожделением на них поглядываю.

Ну конечно, три дня проскакивают незаметно. Я хватаю каждую минутку, проведенную вне института, и предвкушаю удовольствия, которые мне предстоят, но уже вся программа исчерпана. Остался только торт, который дедушка принес сегодня. Мы его будем есть после обеда, а там институт. <…>

Женихи

Однажды вечером мы сидели с Таней на моей парте и вели свой обычный дневник. Она вдруг спросила меня:

– Леля, у тебя есть жених?

Я опешила.

– Какой жених, что ты?

– Ты не понимаешь меня, – стала объяснять мне Таня. – Конечно, я знаю, что мы еще не взрослые и сначала должны кончить институт, но жених уже у каждой должен быть. Я спрашивала у многих девочек, и у всех есть, даже у Шурочки Челюскиной, и у Оли Гиппиус, и, конечно, у меня. Почему же у тебя нет? Ты такая умная и смелая.

Последние слова произвели на меня впечатление, и я сказала:

– Может, и есть, надо вспомнить.

Пока мы пили вечерний чай и укладывались спать, я настойчиво думала. У Шурочки Челюскиной, у этого младенца, есть жених, а у меня нет? Как же так? А у Оли Гиппиус! Была в нашем классе такая толстенькая, маленькая девочка, с длинным птичьим носиком и со склоненной набок головкой. Еремеева прозвала ее Соня. Я первое время думала, что ее так и зовут, и однажды даже назвала ее Соня, а она вдруг заплакала и сказала:

– И ты меня теперь дразнишь, ведь меня Оля зовут.

Я тут же попыталась воздействовать на Еремку, но безрезультатно. Зато после истории с графином я сразу стала для Еремеевой авторитетом, и она вдруг сама заявила мне:

– Если хочешь, я Гиппиус больше дразнить не буду.

Итак, даже у этого цыпленка есть жених. Я стала перебирать знакомых мальчиков, кого могла бы назвать своим женихом. Коля и Юра Шевченко в счет не идут, я их первый раз увидела на Масленицу, Витя Буланов, по-моему, меня презирает, Гога Кацауров, тоже можайский житель, моложе меня, и вдруг вспомнила: Грушецкие, Володя и Коля. Их мать, Юлия Михайловна, когда приходила к нам в Можайске в гости с мальчиками, часто говорила:

– Ну вот, невесты, я вам женихов привела.

Володя мне ровесник, а Коля – Таше. Так значит, Володя Грушецкий, и я, успокоенная, заснула. Наутро я с удовольствием сообщила о своем женихе Тане.

Игра на этом не кончалась. Каждый должен был рассказать о своем женихе и описать его наружность. И вдруг в этот же день обо всем узнала Ступина. Каким образом это получилось, мы с Таней просто понять не могли. Кто мог ей это рассказать, может быть, она подслушала, не знаю. Но громить нас она начала строго. Первым делом взяла бумагу и карандаш и заставляла каждую назвать имя и фамилию своего жениха. Шурочка, расплакавшись, назвала какого-то Николая Петровича, фамилию она его не помнила, причем он оказался старым, а считает она его женихом потому, что, когда он приходит к ним домой, всегда берет ее на руки и говорит: «Вот моя невеста». В таком же духе и также со слезами повествовала Оля Гиппиус о дяде Пете. Еремка гордо ответила, что ее жених капитан Михайлов, а считает она его женихом, потому что у него красивая кавалерийская форма и он очень хорошо ездит верхом. Но на вопрос, считает ли он ее своей невестой, она помолчала, потом вздернула плечом и ответила: «А мне какое дело!»

Когда Ступина стала спрашивать меня, я назвала Володю Грушецкого и рассказала, почему он мой жених. Ступина презрительно прервала меня:

– Незачем повторять то, что говорили другие, – и продолжала допрос.

Некоторые, так же как и я, называли знакомых мальчиков, но кто меня поразил, так это Таня Шатохина: она категорически отрицала существование жениха и уверяла, что она все придумала.

– Все говорят, что у них есть женихи, ну и я не хотела от них отставать. Я, конечно, виновата, что соврала, – закончила она с опущенной головой.

Тогда Ступина стала допытываться, кто первый поднял этот разговор. У меня было твердое убеждение, что подняла всю эту историю Таня. Но все молчали, да и вообще, выдавать кого-либо было не в наших правилах. Неписаный закон гласил, что виновник должен сам сознаться, если его вину переложили на другого. Но другого виновника мы не знали. Шурочка как-то робко вопрошающе взглянула на Таню, но та сидела опустив свои длинные ресницы. Вдруг она подняла глаза и сказала:

– А может, это Мартынова?

– Что ты? – возмутилась я. – Мартынова заболела в начале недели, а разговор у нас был совсем недавно.

– Не знаю, – сказала Таня и опять опустила глаза.

– Ну вот что, – объявила Ступина, – завтра воскресенье, те, к кому придут в прием, должны рассказать все это своим родным, а те, к кому не придут, должны все описать в письмах. Понятно?

«Господи, хоть бы пришла ко мне завтра Анна Степановна», – подумала я.

Проще рассказать ей, чем описывать все маме, как-то стыдно и неприятно. И мое желание исполнилось. Анна Степановна пришла и притащила мне конфет и фруктов.

– Ах, я думала, что вас уже соединили с институтом, – сказала она, облачаясь в белый халат.

– Нет, у нас заболела еще одна девочка, так что карантин продлен.

Мне показалось, что Анне Степановне это неприятно, ведь правда, у нее свои дети, может заразить их. И я взяла и поставила свой стул подальше от нее.

– Да что ты, ведь это же не чума! Ну, рассказывай, как ты живешь?

И я смиренно рассказала историю с женихами.

Как она хохотала, хорошо, кроме нас, никого в передней не было. Увидев, что я с опаской гляжу на дверь, она сказала тихо:

– Да, я вижу, что классные дамы остались те же, что были в мои времена. Вместо того чтобы внушить, что это глупо, раздувают из мухи слона. <…>

Никогда не забыть отъезда из института на Пасху. Я уже говорила, что нас отпускали в субботу вечером, на шестой, Вербной неделе, после всенощной. В церкви все стояли с ветками распустившейся вербы и с горящими свечками. Стояли с замиранием сердца и часто оглядывались. В конце церкви и на паперти собирались родители, приехавшие за нами. Оттуда доносился легкий шумок и пахло духами. А рядом шипят классухи:

– Не оглядывайтесь, стойте спокойно.

Но как трудно стоять спокойно, когда не знаешь, здесь мама или еще не приехала, а вдруг почему-либо не приедет? А всенощная тянется долго-долго. Наконец выходит священник, уже без ризы, и читает последнюю молитву. Хочется броситься в коридор, но нужно выходить одна за другой, чинно и спокойно идти в класс и ждать, когда назовут твою фамилию. И только когда доберешься до заветной желтой картонки, откроешь ее и вдохнешь чудесный домашний запах, только тогда поверишь, что ты действительно едешь домой.

После холодных институтских просторов наш домик такой крошечный и такой милый-милый, кажется, все стенки бы перецеловала. А Таша и няня так рады мне! Они внешне этого не показывают, ни та ни другая не любят изъявлять своих чувств, но Таша не отходит от меня и спешит сообщить все новости: о родившейся телочке у Лысенки, о котятах, а последнюю новость – черного пуделя Муську – демонстрирует тут же. В детской висят кольца, и Таша ловко на них упражняется. А няня угощает меня моими любимыми блюдами: котлеты с макаронами и взбитые сливки с безе.

На этот раз я уезжала в институт не с таким тяжелым чувством, ведь через месяц, 15 мая, нас, приготовишек, отпустят на лето, до 1 сентября, буду дома три с половиной месяца!<…>

Неожиданно в конце апреля приехала мама на один день и пришла ко мне с дедушкой в воскресенье в прием. В этот день прием бывает сразу после обеда, с часу до трех. В конце зала ставится большой круглый стол, за ним садится дежурная классуха и из каждого класса по девочке. Обычно берут воспитанниц с хорошим поведением. За всю мою жизнь в институте мне ни разу не довелось дежурить в приеме, а наверно, это приятно – быть радостным вестником для институток, запертых в четырех стенах.

На этот раз дежурила тетя Люба. Мама пришла такая интересная: на ней светло-серый шерстяной костюм, отделанный зеленым шелком, и зеленая шляпа. Я уже привыкла, что многие девочки из других классов мне говорили:

– Какая у тебя хорошенькая мама, – и некоторые спрашивали: – А почему ты на нее не похожа?

После приема свои соображения о маме высказала мне тетя Люба и добавила:

– И папа тоже красивый, но он намного старше ее.

– Какой же это папа, – возмутилась я, – это дедушка.

Тетя Люба оживилась:

– Неужели? А бабушка к тебе приходит?

– Она давно умерла.

Мамину мачеху я за бабушку не считала, да я ее никогда и не видела.

– Интересно, – сказала тетя Люба, но я так и не поняла, что интересно.

А весна здорово красит жизнь даже в институте. Сад у нас хороший, это довольно большое каре, заключенное между четырьмя институтскими корпусами. Тогда этот сад мне показался громадным, но он и на самом деле был немаленький. Весной, когда все деревья и кусты покрылись крошечными клейкими листочками, а все куртинки и лужайки зажелтели неприхотливыми цветами, наш сад становился очень привлекательным. Листочки на кустах чудесно пахнут, а цветы так смешно обсыпают нос желтой пылью. Так хорошо, что не надо напяливать на себя ни длинной шубы, ни драпового пальто, все это такое тяжелое, черное и мрачное, а весной нам выдали темно-синие жакеты, которые мы надевали после бани, и на голову синие береты с резинкой. Зимой же на голову нужно было надевать такую противную маленькую шапочку пирожком, ее заставляли надевать на самый лоб и сверху повязывать коричневым башлыком. Все канительно и неудобно. А сейчас так легко выйти в сад, и в «знамя» бегать легко, но, как это ни странно, мы меньше играем в «знамя»; ведь как тяжело было бегать в шубах, и не пропускали ни одной прогулки, а сейчас больше ходим кучкой, плетем венки из желтых цветов, ловим божьих коровок и жуков, и, когда приходим в класс, наши руки так замечательно пахнут весной, и очень жалко их мыть перед ужином.

Лето 1909 года. Вексель

Но вот наконец и 15 мая. Мама приехала за мной с Ташей.

– Я хочу поговорить с твоей мамой, – сказала тетя Люба и пошла вместе со мной.

Тут же вызвали и Шуру Челюскину, и мы пошли вниз втроем. В самом начале коридора, на первом этаже, налево, есть комната, которая называется тоже гимнастическая, в ней по стенам висят лестницы и разные приспособления для врачебной гимнастики. Там ею и занимаются в будни. В дни же отъезда и приезда воспитанниц она служит раздевалкой. Мы с Шурочкой так и бросились переодеваться, а тетя Люба пошла за мамой в швейцарскую и привела ее вместе с Ташей в гимнастическую. Я и обрадовалась, и удивилась, обычно родителям вход туда был запрещен. Тетя Люба совсем завладела моей мамой, они обе сели за классухин стол и о чем-то оживленно беседовали.

Мы с Шурочкой успели переодеться, сдать нянечке казенные вещи, и Шура начала знакомиться с Ташей. Обычно Таша застенчива и не очень быстро сходится с детьми, но Шурочка, очевидно, ей понравилась, и они разговорились о собаках. Когда наконец мама спохватилась, что нам пора на вокзал, а тетя Люба сказала, что ей надо в класс, мы стали прощаться. Простившись со мной, Шура также долго и крепко целовалась с Ташей, как будто они были знакомы давно. Мама и тетя Люба очень смеялись над ними.

Когда тяжелая дубовая дверь в швейцарской открывается, чтобы тебя выпустить из института, она кажется дверью в рай. Сразу солнце, шум улицы и весенний ветерок, который 60 лет тому назад почти не был пропитан бензином, а если в нем и была небольшая часть, то она мне казалась ароматом духов «Ориган» модной в то время фирмы «Коти».

– Какая очаровательная твоя Любовь Михайловна, – сказала мама.

– Не такая уж она очаровательная, но раз в сто лучше Ступиной, – ответила я.

Еще по дороге Таша мне рассказала, что она уже ела баранчики, очевидно, и я их застану. Так мы называли бледно-желтые цветочки, которые бывают недолго весной; у них толстый и сладкий стебель, а цветочки рожками, их бывает очень много на лужайках и в поле. А серпиги еще нет. Серпигой у нас называлась полевая редька, также желтые очень мелкие цветочки кистями, в ней тоже употреблялся в пищу стебель: он тонкий, и с него еще нужно сдирать верхнюю кожицу, зато на вкус он очень острый и напоминает редиску.

Первое лето в новом доме. Оно уже внешне отличалось от предыдущих лет. Старый дом и флигель стоят в густом, тенистом парке, очень много тени, таинственно, но и сумрачно, а новый дом мама поставила на возвышенном, открытом месте. Кругом деревьев много, но отступя. С парком соединяет недавно посаженная молодая аллейка из сирени и жасмина, идущая прямо от балкона. А кругом красивый луг, который часто меняет свой покров. То ромашки, то лютики, то одуванчики, но лучше всего крупные колокольчики, лиловые, красные, синие и розовые. Теперь я встречаю эти цветы на клумбах как садовые, а в Отякове их никто не сажал. Луг со всех сторон упирается в ров, огораживающий усадьбу. Перед рвом горка, вся усаженная деревьями: кленами, ветлами, березами. Деревья, очевидно, посажены давно, потому что они очень большие. Мне нравится, как стоит наш дом, – он и открыт для солнца, и вместе с тем кругом не голо. Я слышала, как многие знакомые хвалили выбранное мамой место. А некоторые, преимущественно старые, говорили, что надо было строиться там, где строились деды. Таша рассказала мне, что ей очень нравится наша Параня, новая нянина помощница.

– Ты знаешь, сколько она песен поет, и такие песни интересные, не про глазки, а целые истории, вот подожди, она освободится после обеда и придет к нам на балкон, мы с ней часто здесь сидим, и она мне поет.

И Параня пришла, мы сели на широкие выступы балкона, сделанные вместо перил. Сначала она спела песню, которая начинается так: «На паперти Божьего храма оборванный нищий стоит…» В этой песне рассказывается, как старик нищий повстречал в «шикарной» коляске и «шикарно» одетую свою дочь. Он бросился за этой коляской, и на него не обратили внимания, только обдали комьями грязи. Вторая песня про солдата, возвращающегося домой после 25-летней службы. Он спрашивает о своих родных, и оказывается, все погибли, а дом сгорел. И все песни в таком же духе.

Мне понравилось, как она поет, но уж очень уныло содержание.

– А что-нибудь повеселее ты не знаешь? – спросила я.

– Нет, я не люблю веселых песен, – ответила Параня. – Песня за сердце должна брать.

Интересно, что ее любовь к печальным сюжетам так не соответствовала ее внешности: румяная, с такими ласковыми голубыми глазами, она как бы излучала добродушие, спокойствие и дружелюбие.

– А, пожалуй, дождь будет, – сказала Параня, – вон какая туча заходит, пойду быстрей белье сниму.

– Гром слышишь? – запрыгала Таша.

– Леля, Таша, домой, – сказала мама, поднимаясь по лестнице на балкон, – гроза начинается.

До чего же я боялась грозы в детстве! И во взрослом возрасте ее не любила, но тогда меня прямо ужас брал. Я ложилась на кровать и прятала голову под подушку. А мама с Ташей, наоборот, очень любили грозу. Им обязательно нужно было все видеть, они старались не пропустить ни одного зигзага молнии.

– Это ты так боишься? – спросила Параня, входя в детскую с охапкой белья. – Не убьет, она стороной проходит, а чему быть, того не миновать.

– Посиди со мной, – попросила я.

И вдруг свет молнии осветил всю комнату и сразу раздался грохот. Параня невольно опустилась на стул, стоящий рядом с моей кроватью, а я схватила ее за руку.

– Ну, чего ты, вот в поле сейчас страшно или в лесу, около старых деревьев, – могут упасть.

А я, невольно сжимая ее загорелую, большую руку, думала, как хорошо быть сильным и спокойным человеком.

Через несколько дней мама опять уехала в Москву. Параня собралась в город за продуктами. Приехав, она подала няне письма и газеты. Я заметила, что няня старательно разглядывала какую-то бумагу, вроде большой почтовой открытки. На ней стояли печати.

– Боже мой, – сказала няня тихонько.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего, ничего, это вас не касается. – И няня понесла почту маме в спальню.

Но я увидела, что она положила всю почту на письменный стол, а эту бумагу заперла в шифоньер. Тут вскоре пришла Дуня, я заигралась и забыла про странную бумагу.

Мама приехала через два дня, с утренним поездом, очень веселая.

– Вот, – сказала она, – всего два дня пробыла в Москве, а сколько дел наделала. И перевод от Лодыженских получила, и внесла плату за Лелю в институт (за меня платила бабушка), и в земельном банке побывала, и у своей портнихи, а там недалеко до Александры Егоровны, была и у нее. Они все такие милые, так встретили меня хорошо.

– Милые! – сказала няня возмущенно. – Посмотрите, что эти милые вам прислали.

И она принесла бумагу из шифоньера. Мама стала читать вслух:

– В комиссию при окружном суде вызывается Лодыженская Наталия Сергеевна, опекунша малолетних дочерей своих Ольги и Наталии, по оставленному им имению Отяково от Михаила Павловича Савелова, вызывается для предъявления ей векселя, составленного М.П. Савеловым на имя наследников имения Отякова по уплате Логиновой Александре Егоровне и Федотовой Марии Михайловне, урожденной Логиновой, восьми тысяч. – Последние слова мама с трудом выдохнула из себя.

– Не пожалели малолетних, – сказала няня.

А я, как водится, сразу ничего не поняла.

– Что значит «вексель»? Кто кому должен уплатить восемь тысяч?

Но мне никто ничего не ответил.

– Восемь тысяч! – как во сне повторяла мама. – Да если продать все, что у нас есть, вплоть до белья и посуды, мы не наберем столько! Нет, дедушка не мог оставить такого векселя: или это подделка, или ему дали подписать бумагу, когда он уже был не в своем уме. Что же делать? – Мама стала какая-то бледная и беспомощная.

Я ее никогда такой не видела. И вдруг она сделала над собой усилие и заговорила сразу другим тоном:

– Прежде всего надо опротестовать этот вексель, завтра с утра я еду в Москву, обращусь к Ледницкому – это замечательный адвокат, восходящее светило, – и тут же надо составить прошение в земельный банк, чтобы мне разрешили продать часть леса для уплаты по векселю. Думаю, в этом мне поможет Петр Иванович Корженевский. Няня! Велите Якову запрячь Красотку в шарабан, я сейчас поеду в Можайск, а если Петра Ивановича там нет, его отец Иван Доминикович мне поможет, ведь он был член окружного суда.

Я чувствовала, что мама вся закипела энергией, и сразу успокоилась. А Ташенька стала очень грустной.

– Ты теперь все время будешь ездить в Москву, – печально сказала она маме.

– Что же делать, детка, не по миру же нам идти!

Когда мама уехала, Таша совсем поникла.

– Ты так расстроилась из-за этого векселя? – спросила я ее.

– Не из-за векселя, а из-за мамочки.

– А по-моему, она сейчас уже не так расстроена.

– Да, но как ей тяжело-то будет! – вздохнула моя мудрая сестричка.

– Пойдем на кухню, – сказала я.

На кухне все трое – няня, Яков и Параня – говорили все про тот же вексель. Я подсела к няне и попросила мне объяснить кое-что непонятное. И все-таки в мои мозги никак не могло уложиться, что Сашенька, которая так любила и маму, и меня, могла потребовать с нас такую огромную сумму денег, зная, что у нас их нет.

– Как же она могла это сделать? – спрашивала я няню.

– Трудно сказать, – задумчиво отвечала няня, – а может, ее натолкнули на это, ведь люди бывают очень жадные, из-за денег родного отца не пожалеют.

Из этих слов я поняла, что няня намекает на Машеньку или на ее мужа, и мне как-то сразу стало легче. Вообще, должна сказать, что, несмотря на свои десять лет, я была очень легкомысленна и ни разу не задумалась над тем, каково было маме пережить это лето, которое так и прошло под знаком судов и пересудов, прошений и хлопот. Таша в семь лет понимала это лучше меня.

Мама вернулась из Можайска скоро и привезла с собой Петра Ивановича Корженевского. Мы с Ташей очень обрадовались, ведь Петра Ивановича мы считали своим гостем вроде Булановых и Дуни. Он всегда очень много уделял нам внимания. Мы сообщали ему свои новости, он рассказывал нам что-нибудь интересное, но больше всего мы любили, когда на большом турецком диване, стоящем в столовой, изображалась «куча-мала».

– Давно, давно вас не видел, – говорил Петр Иванович, – большие стали. Ну, как институт для благородных девиц? – обратился он ко мне. – Там только благородные или есть и порядочные и хорошие девочки?

– Есть очень хорошие девочки. – И я начала рассказывать про Мартышку и Марусю, не удержалась и представила Ступину, как она ест глазами свою жертву.

Петр Иванович живо реагировал на все и тут же стал расспрашивать «наездницу», так он звал Ташу, какие новые рысаки появились в ее конюшнях. Таша не замедлила притащить ему своих лошадей.

Петр Иванович обладал даром изображения детской речи, он изумительно читал стихи и рассказы от имени ребенка. Такой подлинный детский голос я слышала только впоследствии у Рины Зеленой. И тут он прочел нам стишок: «Как-то Боб своей лошадке дал кусочек шоколадки, а она, закрывши рот, шоколадки не берет!» В этом пустячке было интересно, что ребенок у него начал всхлипывать еще при слове «закрывши» и под конец разражался плачем. Затем он изображал институтку, очень глупенькую, со сложенными руками и глубокими реверансами. Она порола всякую чушь на вопросы учителя и под конец заявила, что в море вода соленая оттого, что там селедка плавает.

Мы очень любили нашего взрослого друга. Он был маленького роста, весь как будто обыкновенный, но вот глаза были у него совершенно особенные: они лучились и искрились, даже когда он молчал, а когда он рассказывал что-нибудь смешное, они просто сияли.

До «куча-мала» на этот раз дело не дошло. Мама даже с обидой сказала, что надо заниматься делом, и послала нас гулять. Петр Иванович остался ночевать, назавтра с одиннадцатичасовым поездом он должен был вместе с мамой поехать в Москву. Вечером, уходя спать, мы поинтересовались, где ляжет наш друг.

– Мы постелем ему в столовой на диване, – предложила мама.

– Если разрешите, мне бы очень хотелось во флигеле, – ответил Петр Иванович. – Хорошо помню, как еще мальчишкой я ночевал там, когда мы приезжали с отцом к Михаилу Павловичу на охоту, там столько было интересных чучел и рогов на стенах. Наверно, это все уже не сохранилось.

– Чучел нет, – ответила мама, – а рога кое-какие есть. Эх, только бы добраться до Ледницкого! – вспомнила она опять про свое.

– Доберемся, льды превратятся в послушные ручейки, конечно, с вашей помощью.

– Вы все шутите, – вздохнула мама.

Наутро Петр Иванович что-то долго не шел к завтраку, мама послала нас с Ташей во флигель за ним.

– Только постучите сначала, – напутствовала она.

Параня мыла кухонное крыльцо.

– Куда это вы так торопитесь?

– За Петром Иванычем.

– Эва хватились, он, почитай, в четыре часа в город пешком пошел, я как раз коров гнала в стадо. – Параня засмеялась. – Чудной такой, я гоню коров мимо флигеля, а он с балкона спускается, я ему говорю: «Здравствуйте, барин», а он фуражку снял, помахал ей как-то затейливо и говорит: «Мое почтение, барыня».

Мы очень расстроены. А мама, когда Параня повторила ей свой рассказ, улыбнулась, пожала плечами и сказала:

– Но он к поезду придет, я уверена.

Когда мама уехала, няня пошла с нами в лес за ландышами. Это любимые мамины цветы, и мы с Ташей решили набрать их много-много, чтобы наполнить все вазы и в столовой, и в спальне. Когда спускаешься по лестнице с балкона, направо расстилается луг, сейчас он лиловеет полевыми мелкими колокольчиками и пушится одуванчиками, налево молодая аллейка из сирени и жасмина, она упирается в беседку в начале парка. Собственно, строения там никакого нет, просто вырубили заросли между вековыми елями и поставили там стол и скамейки, получилась очень уютная беседка с живыми стенами и крышей. А прямо от балкона идет протоптанная дорожка с ходом через ров в поле. Это поле обычно бывает засеяно овсом, и сразу за полем лес, он недалеко, поэтому мы прозвали его ближним. Лес этот пересекается пополам глубоким оврагом, который в половодье бурлит рекой, а начиная с мая уже высыхает. Любили мы этот овраг за крупные голубовато-розовые незабудки, они росли на самом дне, и за красивую, липкую дрему, растущую по склонам. Лес – лиственный, там очень много березок, они такие нарядные в своих белых платьицах с зелеными лентами. На небольшой полянке за оврагом всегда бывает много фиалок «ночная красавица», белых и лиловых, сейчас еще рано, их нет. А вот во второй половине леса обычно растут ландыши. Но что-то их очень мало, редко попадаются. Мы набрали по небольшому букетику.

– Весна была ранняя, – говорит няня, – вот и отошли уже, ну, давайте привал сделаем у опушки, – и расстилает на траве свой фартук.

Мы садимся и ждем, что она нам даст. Ведь недалеко от дома отошли, а так приятно пожевать что-нибудь в лесу. Няня достает по лепешке. О няниных лепешках можно было написать целую поэму. Таких я больше нигде и никогда не ела. Знаю только, что она их делала на сметане и пекла в духовке. Они буквально таяли во рту.

– Давай бегать, кто быстрее, – предлагает Таша, – вон до той ветлы в поле.

Мы начинаем состязание, а няня ложится на землю, и фартук уже играет другую роль – он покрывает ей лицо.

Набегавшись, мы возвращаемся к няне, она просыпается.

– Заснула, – говорит она, садясь и поправляя волосы, – и во сне и то опять про вексель с кем-то говорила.

– А почему мама не поручит это все Петру Иванычу? – спрашивает Таша. – И не надо было бы так часто в Москву ездить.

– Ишь, ты как рассудила! Там хлопот знаешь сколько, хватит на всех. Вон она к какой-то знаменитости хочет обратиться, чтобы вернее было. Небось и сдерет эта знаменитость! А Петру Ивановичу большое дело надо будет сделать, добиться разрешения продать хоть что-нибудь. А то вот оно, имение, возьми откуси от него. – И, помолчав, заговорила опять: – Петр Иванович очень хороший человек, справедливый, он со многих своих заказчиков бедных и денег не берет, и за дела принимается только за такие, где обмана нет, а другой адвокат за любое дело возьмется и докажет, что черное – это белое. Он даже за одно дело сам в тюрьме отсидел.

– Как же это может быть? – возмутилась я.

– А так и может, судили красных, которые помогали рабочим забастовку делать – уж очень мало рабочим платили, и бедствовали они с семьями. А Петр Иванович и доказал, что хозяин не прав, что пить-есть каждому нужно. Вот и причислили его к красным, вроде он подстрекает людей на забастовку, и посадили. Вот таку него до сих пор ничего за душой и нет. А пословица говорит: «Кто в двадцать не умен, в тридцать не женат, а в сорок не богат, то и век так».

– Ну, он, наверно, раньше двадцати лет был умен, – обиделась за Петра Ивановича Таша.

– Умен-то конечно, – согласилась няня, – а вот остальное-то и правильно.

– Как соловьи поют, – сказала я, услышав знакомые трели, щелканье, переливы.

– А ты знаешь, – заговорила Таша, – мы с мамой, перед тем как за тобой ехать в Москву, слушали одного соловья, он живет где-то очень близко от нашего балкона, иногда садится на березку у канавки, а иногда вдруг совсем близко; мама говорит, что это он садится на кустики сирени, но ведь они еще маленькие.

Я почему-то вспомнила, как однажды у Булановых Нина спросила Ташу:

– Что ты больше всего любишь делать?

Таша не задумываясь ответила:

– Кататься верхом.

– Я тоже, – запрыгала Нина.

– И я, – присоединился Витя. – А ты, Маня?

– Конечно, читать. А ты, Леля?

– А я люблю лежать на кушетке, есть грушу и слушать соловья.

– Какая поэзия! – засмеялась Софья Брониславовна.

– Это не поэзия, а изнеженность, – сказала мама.

«Действительно, я какая-то изнеженная и хилая», – подумала я с грустью.

Когда мы поставили свои скромные букетики в вазочки, Таша прошла в детскую, я пошла за ней и увидела, что она встала около маминого портрета, висящего на стенке над ее кроватью.

– Я уже соскучилась без мамочки, – сказала она.

– Ничего, она скоро приедет, и увидишь, все будет хорошо. А почему у тебя мамин портрет такой грязный? – спросила я.

Таша засмеялась.

– А это потому, что когда я была маленькая, кормила его обедом в дни маминого отъезда. А спать я его и сейчас кладу с собой. Я тебе не читала стихотворение, которое написала?

– Нет, покажи.

Таша достала из ящика стола листочек и прочла. <…> Мне очень понравилось Ташино стихотворение.

– Ну ты молодец, в семь лет так писать. Ты прямо у нас дочка-семилетка.

У няни была книжка афанасьевских сказок, не помню, в чьей обработке, с иллюстрациями. Любимая наша сказка была про мудрую дочку-семилетку. <…>

Добраться до Ледницкого маме удалось. Она уезжала часто и приезжала то расстроенная, то обнадеженная. И наконец последнее, окончательное решение было уплатить четыре тысячи. Почему четыре, чем руководствовались, мне неясно и спросить теперь некого. Разрешение на продажу леса было дано. Мама продала 200 десятин земли, осталось 100 с усадьбой вместе.

На случайно оставшиеся деньги мама решила купить рабочую лошадь. Подобрала с помощью Гудкова и Якова небольшую гнедую лошадку и, возвращаясь уже домой, повстречалась с крестьянином, который вел на живодерню старого коня. Увидев привязанную сзади к тарантасу лошадь, крестьянин сказал маме:

– Купи, барыня, и моего Фоньку, смерть как жалко его на живодерню вести, служил он мне долго, да вот стар стал, пахать не может, надо нового коня покупать, а двоих не прокормить.

Мама посмотрела на коня. Маленький, светло-желтый, с белой гривой, а глаза большие и очень грустные, видно, чувствовал Фонька, куда его ведут. «Купить для Таши, верхом кататься, – подумала мама, – авось немного поживет, и от живодерни спасу».

Но, хоть и мало спросил крестьянин, денег у мамы уже не хватало, заняла у Гудкова, благо рядом в тарантасе сидел.

Как же Таша радовалась этому подарку! Как она целовала своего Фоньку! А на другой день вскочила рано утром, побежала к маме в спальню, разбудила ее и спрашивает:

– Мамочка, милая, правда, у меня Фонька есть?

Будить маму у нас не полагалось, но тут уж она, конечно, не могла рассердиться.

А лето проходило. Ехать в институт очень не хотелось. Я знала, что в седьмой класс поступит много новеньких. Пугала мысль о Ступиной. В общем, тосковать я начала уже с половины августа.

В седьмом классе

И вот опять мы в Москве у дедушки Сергея. Дедушка сообщает мне, что в этом году поступает в институт в седьмой класс дочка его товарища и прямого начальника, Кира Ушакова.

– Советую тебе подружиться с ней, она очень умная и хорошая девочка. Ты подойди к ней и скажи: а я знаю, что вас зовут Кира.

– Во-первых, мы все на «ты», – отвечаю я, – а во-вторых, как я узнаю, какая из новеньких Кира Ушакова, ведь их много будет.

И дедушка начинает описывать мне необычайную красавицу.

– У нее толстая, вьющаяся коса пепельного цвета, синие глаза, румяная, хорошие брови и ресницы.

– Ладно, познакомлюсь с вашей красавицей, – сказала я дедушке.

Мама сводила меня в фотографию, почему-то фотограф счел необходимым сунуть мне в руки игрушку – сломанного мопса. На карточке запечатлелась худенькая девочка в матроске, с испуганным выражением лица и с волосами до плеч.

– Волосы-то, наверно, заставят подвязывать, – говорила мама, укладывая в мою корзинку черные ленты.

И вот я опять в институте. Седьмой класс оказался в противоположном конце коридора, противоположном моего бывшего приготовительного. Он упирался в квартиру начальницы, а дверь его находилась напротив желтой парадной лестницы. Он размещался как-то совсем обособленно от остальных классов. У него даже была своя умывальная и уборная. <…>

Из всех новеньких сразу выделялась хорошенькая девочка, небольшого роста, причесанная в две косы, косы толстые и до пояса, темно-каштанового цвета; у нее были очень красивые, большие глаза, сине-зеленые, лицо немного бледное, но очень подвижное. Увидев, что мы, «старенькие», образовали небольшую группу, она подошла к нам и непринужденно заговорила о том, как ей хотелось в институт, какая скука дома – сестры взрослые, детей больше нет.

– Ay вас шалят здесь? – закончила она вопросом.

– Еще как, погоди, вот Лелька, Белка да и я покажем тебе, – ответила Тамара.

– Так примите меня в свою компанию, – попросила Вера Сейдлер, так звали эту девочку.

Она нам сразу понравилась.

– А кто у нас классухи? – спросила я всеведущую Тамару.

– Ничего, жить можно, – ответила Тамара. – Антонина Яковлевна Зотова – немецкая и Алиса Николаевна Виту – французская.

– Какое счастье, – завопила я, – что нет Ступиной!

– Ступина взяла пятый класс и будет вести его до выпуска, а вашу тетю Любу оставили на второй год в приготовительном.

Вскоре пришла молодая дама со строгим, но приятным лицом. Это была Зотова. Она стала нас рассаживать по партам и снабжать книгами и тетрадями. Я оказалась по росту в середине класса, не так как в прошлом году, тогда я была меньше всех. Моя парта стояла крайняя в третьем ряду, рядом сидела новенькая Лида Дрейер. Своим обликом она мне напомнила нашу Параню. Только Параня и старше намного, и полнее, и чуть погрубее, а все остальное очень похоже: те же золотистые негустые волосы, хороший цвет лица, и глаза те же, а главное, их выражение – дружелюбное и спокойное. Но сейчас девочка заметно волновалась, и по лицу видно было, что она недавно плакала. «Наверно, при прощании с родителями», – подумала я. Она что-то спросила меня по поводу учебников, и мы разговорились.

Лида рассказала, что приехала вместе с сестрой Олей, которая поступила в пятый класс. Они из Пензенской губернии, у них там имение и конный завод.

– Посмотри на мои руки, – говорила Лида, голос у нее какой-то приглушенный и низкий, – видишь, какие они широкие и загорелые, это оттого, что я очень люблю править, много езжу верхом и люблю ухаживать за лошадьми.

Я рассказала ей про Ташу.

Весь вечер мне не хотелось отходить от Лиды, и, хотя меня отвлекали и Тамара, и Белка, я старалась возвращаться к ней.

Белка – так звали Наташу Велихову. Девочка эта была на редкость некрасива: у нее были совершенно косые глаза, бледное и нечистое лицо и широкий курносый нос. Сзади болталась тоненькая косичка. Белка производила впечатление человека себе на уме. Помню, иногда она подходила к нам с Менде, но, как только начинали кого-нибудь из нас дразнить, она моментально отдалялась. Вообще, нейтралитет она умела держать здорово, и молчать умела – скосит глаза, надует щеки и может молчать целый день.

К моей радости, я обнаружила в дортуаре, что моя кровать стоит рядом с Лидой Дрейер, и тут мы оказались соседями; я видела, что она тоже довольна. Я предупредила Лиду, что завтра утром, когда она проснется впервые в институте, ей будет очень тяжело, – Только ты не поддавайся этим чувствам, – говорила я, – а то поддашься, впадешь в отчаяние, и все у тебя пойдет вкривь и вкось. Вспомни завтра, что у тебя здесь есть сестра, ты можешь каждый день с ней видеться, гулять в саду вместе будете.

Лида слушала меня внимательно и сказала:

– Как хорошо, что я тебя здесь встретила. <…>

Первый урок был русский язык. Вошла знакомая мне Юлия Ивановна Тимофеева и вызвала к доске «девочку Высоцкую». Вышла высокая, какая-то очень яркая девочка. Волосы у нее иссиня-черные, кудрявые до плеч. На щеках румянец, лицо смуглое, глаза черные, небольшие, но благодаря густым ресницам тоже кажутся очень яркими, и даже нос, немного длинный и вздернутый, не портит ее. Я обратила внимание на ее ладную фигуру. <…>

«А ведь новенькая!» – подумала я. Отвечала она очень хорошо. Говорила немного быстро, но громко и внятно, нисколько не смущаясь. Юлия Ивановна смотрела на нее с одобрением и сказала:

– Очень хорошо, девочка, садитесь.

Дальше последовала Трескина, тоже высокая, черноглазая, с русой косичкой и очень приятным лицом, но вид совсем другой. Вышла боком, как и я в первый раз. Животик вперед, очень смущается, когда стала писать на доске, грамотно и почерк красивый, но строчки, видно от волнения, тоже полезли вниз. Несколько раз роняла мел. Она мне как-то понятнее была. Затем Юлия Ивановна вызвала Ушакову – вот рассмотрю дедушкину красавицу. Хорошенькая, но вовсе не красавица, во-первых, когда сидела, казалась высокой, а у доски стала маленькой. Что-то холодное и строгое в лице, может, от узких, как бы поджатых губ. Дальше Юлия Ивановна вызывать не стала, а объясняла следующий урок. Я старалась слушать, но все время отвлекалась рассматриванием девочек. <…>

Через несколько дней к нам привели в класс еще одну новенькую. Ее сначала приняли в шестой класс, а потом решили перевести в седьмой. Звали ее Вера Куртенэр. Не знаю, чем это объяснить, но я с первого же взгляда почувствовала к ней необычайную симпатию. Все мне в ней очень понравилось: и ее очень тоненькая фигурка с русой косой, и какие-то особого разреза «длинные глаза» зеленоватого цвета, и даже то, что она немного скуластенькая. Она пришла в переменку, посадили ее сзади, рядом с Таней Трескиной, и я весь урок вертелась, чтобы на нее посмотреть. А в следующую переменку не утерпела и подошла к ней.

– А меня в прошлом году перевели из седьмого в приготовительный, – почему-то сочла нужным сказать я.

– Значит, друзья по несчастью, – улыбнулась Вера.

Я заметила, что новенькая понравилась также Ирине Высоцкой. До сих пор Высоцкая держалась как-то обособленно. А сейчас взялась показывать ей, что задано на завтра, видно, хочет подружиться, подумала я. <…>

Однажды вечером, в ее дежурство, Вера Сейдлер стала тихонько сзывать всех в коридорчик перед «маленькой комнаткой» – так называлась у нас уборная.

– Там кто-то заперся, – говорила она, – и никого не пускают. Там двое, я стучусь, а они хихикают.

– Кто там? – басом сказала Кичка. – Откройте дверь.

Дверь открылась, из нее вышли Вера Куртенэр и Таня Трескина, Таня пробежала быстро в класс, она что-то несла в фартуке. А Сейдлер накинулась на Куртенэр:

– Как тебе не стыдно, чем вы там занимались?

– А тебе какое дело, – гордо сказала Куртенэр и прошла в класс.

Сейдлер тоже прошла за ней и, пользуясь отсутствием Алисы, громко продолжала свои вопросы.

– Отстань от меня, – ответила Куртенэр, – не хочу с тобой разговаривать.

– Стыдно признаться, – презрительно сказала Сейдлер.

Трескина вскочила и начала:

– Это я просила Веру…

Но Куртенэр перебила ее.

– Не унижайся, Таня, почему ты должна оправдываться перед глупой девчонкой, пусть подозревает, что хочет.

– Как ты смеешь называть меня глупой девчонкой! – закричала Сейдлер.

И вдруг Таня горько заплакала. Мы с Кичкой бросились ее утешать.

– Это я во всем виновата, – твердила она, всхлипывая, – я попросила Веру помочь мне отломать у куклы голову. Хочу ее приделать к другому туловищу, вот она.

Таня приподняла парту и показала растерзанную куклу, но голова ее еще держалась. А Сейдлер продолжала кричать и возмущаться.

– Уймись, Сейдлер, – сказала Кичка, – видишь, до чего хорошую девочку довела. Она вся дрожит прямо. Ты привыкла дома всеми командовать, а здесь, если будешь задаваться, с тобой никто дружить не станет.

Сейдлер замолчала и недовольная пошла на свое место. Когда в класс вошла запыхавшаяся Алиса (она всегда очень торопилась к нам после недолгих отлучек), было сравнительно тихо. Лицо у Тани просто пылало, Алиса заметила это и потащила ее в лазарет. Мне жалко было Таню, брала злость на Сейдлер, но больше всего меня восхищала Вера Куртенэр. Какая молодчина, я, наверно, никогда не смогу так поступать. Недаром Высоцкая так и прилепилась к ней и не любит, когда кто-нибудь подходит…

Антонина Яковлевна недавно читала нам немецкий рассказ про двух шаловливых мальчишек, толстого Макса и худого Морица, про их приключения. Мы все смеялись, а Куртенэр сказала <…>

– Это мы с Высоцкой: Высоцкая – Макс, а я – Мориц, она толстая, а я худая.

И кличка Макс так и прилепилась к Высоцкой. Но Морицем Веру никто не звал. А Кичка однажды сказала ей:

– Тебя не Морицем надо звать, а «фуф».

Действительно, Вера очень любила это междометие и часто употребляла его. Фу, как холодно, фу, как жарко, фу, как нехорошо, и даже фу, как хорошо, сегодня русского не будет. И эта кличка прилепилась к Куртенэр.

Семь братьев-разбойников

Алиса вернулась одна. «У Трескиной 37,5, ее оставили в лазарете», – сказала она и даже не поинтересовалась, почему Таня плакала, ведь по ее лицу это было видно. Что здесь происходило? Сейдлер погрустнела, она чувствовала себя виноватой перед Трескиной, почему-то перед Куртенэр она себя виноватой не чувствовала.

Через несколько дней Таня вышла в класс. Все девочки ее встретили очень приветливо. Незлопамятная Таня все забыла и даже подружилась с Сейдлер.

– Мне велели каждый вечер после ужина ходить в лазарет и мерить температуру, она у меня почему-то повышается по вечерам, – рассказывала нам Таня.

Итак, она жила наполовину в лазарете. А через месяц мы узнали печальную новость: у Тани нашли туберкулез. До Рождества она будет лежать в лазарете, а после каникул ее повезут на юг.

Новость произвела на всех удручающее впечатление, хотелось что-то сделать для Тани. Сейдлер предложила собрать всем денег и купить Тане хорошую игрушку, чтобы ей было веселей в лазарете. Это предложение всем понравилось. У нас у каждой было понемногу денег, вернее, не у нас, а у классной дамы. Родители оставляли на всякий случай, мало ли на что могло пригодиться: потерялась лента, вышел зубной порошок, к большим праздникам собирали классной нянечке на подарок. На руках держать деньги строго запрещалось, мы сдавали классухам, и они вели бухгалтерию. Стали думать, что купить, кто предлагал хорошую куклу, кто интересную игру. И наконец остановились на марсианине. Была такая модная игрушка в те годы. Очевидно, в то время была распространена гипотеза о том, что на Марсе есть люди, и благодаря этому во всех игрушечных магазинах Москвы появились куклы-марсиане. Их изображали очень примитивно. Громадная голова, от нее прямо из щек выходят маленькие ручки, а из подбородка такие же ножки. На самой макушке небольшая матросская шапочка с лентами. Так представляли себе жителя Марса. Мы попросили Алису, но она, по своей нерешительности, ничего нам определенного не ответила, сказала, что она должна посоветоваться с начальницей. Тогда на другой же день мы обратились к Антонине Яковлевне, она внимательно выслушала нас и предложила в первый же свободный день сходить к Мюру и купить подарок.

– Да, – вдруг вспомнила я, – ведь надо сказать, что мы вчера обращались к Алисе Николаевне, а то она сунется к Ольге Анатольевне, когда подарок будет уже куплен.

– Длинный язык у тебя, – проворчала Белка.

Но Антонина Яковлевна запротестовала.

– Очень хорошо Лодыженская сделала, что сказала мне, а то мы могли поставить Алису Николаевну в неловкое положение. Только выбирай выражения, что значит «сунется»?

А я подумала: спасибо, не сказала «сунется к г-же». Нянечки и швейцар звали Ольгу Анатольевну «госпожа начальница», а институтки прозвали ее Гжа.

И вот скоро Антонина Яковлевна принесла нам громадного марсианина, он весь был розовый, из какой-то мягкой материи, а на макушке беленькая матросская шапочка с синими лентами. Мы написали Тане письмо, и Сейдлер с Кичеевой понесли подарок в лазарет. Вернулись они расстроенные: дальше передней их не пустили и Таню они не видели. Тогда я решила завтра утром, во время Алисиных занятий, пробраться в лазарет, повидаться с Таней и узнать, понравился ли ей марсианин.

Сразу после утреннего чая я потихоньку вышла из пар и побежала по другой лестнице прямо к лазарету. Около двери остановилась перевести дыхание, вдруг, на мое счастье, смотрю: идут два полотера со щетками, я, согнувшись, проскользнула между ними, прошла пустой холл, в столовой были открыты форточки, быстро пробежала ее и открыла дверь в коридор, ведущий в палаты. Очевидно, палаты убирались, потому что постели больных стояли в коридоре. Вон она, Танина кровать. Таня сидит, и в руках у нее наш марсианин, но рядом с ней стоит доктор Владимир Григорьевич; ну, была не была, он, кажется, не злой и скандала не поднимет.

– Доктор, правда, он замечательный? – говорит Таня, показывая ему марсианина.

– Хорош, хорош, – смеется Владимир Григорьевич.

Я смотрю на Таню, она веселая, розовая, даже не скажешь, что она больна, и личико у нее полненькое. Вдруг оба сразу замечают меня.

– Лелька Лодыженская, – весело кричит Таня, а доктор делает строгое лицо.

– Это что за явление? Марш отсюда, и поскорей, пока Евгения Петровна не пришла.

– Танечка, как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Хорошо, только очень скучно.

Доктор быстро берет меня за руку и тащит к двери.

– Ведь сию же минуту Евгения Петровна придет.

– Мы будем писать тебе письма, – говорю я, удаляясь не по своей воле.

– Передай спасибо всем-всем за марсика! – успела крикнуть Таня, и дверь захлопнулась.

В столовой плясали полотеры. Тем же манером обратно, и наконец я в классном коридоре. Там тишина, я пулей несусь в другой конец. Через стекло двери смотрю, что делается в нашем классе. Белка стоит у своей парты и читает из французской книжки, запинаясь на каждом слове. Алиса поправляет ее. Лицо у Белки надутое, у Алисы несчастное.

– Можно войти? – по-французски смиренно спрашиваю я.

– Где ты была, Лодыженская?

– У меня живот болит, – вру я.

– Ну иди тогда в лазарет.

– Нет, он проходит.

– Тогда садись.

Не успел прозвенеть звонок, девочки окружили меня. Я подробно рассказала свои впечатления о Тане.

– Ей очень скучно, целый день одна. Давайте писать ей почаще.

– Обязательно будем писать.

У Кички появляется идея.

– Знаете что, – говорит она, – давайте сделаем как в сказке «О семи разбойниках и принцессе». Таня будет у нас принцесса, а мы семь братьев-разбойников, мы будем посылать ей в лазарет книги и описывать в письмах свои шалости.

– Вот здорово. <…>

Началась новая жизнь, мы держались кучкой и так шалили, что даже строгой Антонине Яковлевне приходилось трудно с нами, но мы все же ее побаивались, а уж бедной Алисе прямо на голову сели. И она, видно, боялась жаловаться на нас: начальство скажет, не умеет справиться, и лишит ее места. Уроки, как правило, у нас не учились. Я много думала о том, что представляли собой подобные мне девочки, а таких в каждом классе было человек по шесть-восемь. Как бы протестуя против суровой институтской дисциплины и чисто внешних правил хорошего тона, мы поставили себе цель шалить и учить уроки только ввиду острой необходимости. Совершенно не соображая, что ни к чему хорошему такое поведение привести не может. В результате в институте было очень распространено второгодничество. Дойти до выпуска с приготовишек со своим классом вряд ли удавалось 7 %. Может, начальству и выгодно было второгодничество, ведь платили за нас очень дорого – 300 рублей в год платили только дворяне Московской губернии, а остальных губерний платили по 500 рублей. Все, конечно, было построено на коммерции, а таких слов, как «успеваемость класса» или «успеваемость института», не существовало.

Психология «отчаянных» девчонок если и понятна была в десять лет, то совершенно непонятна в старших классах, а она тем не менее продолжала существовать, и в таких же масштабах. Ведь уже с 15 лет мы начинали мечтать о курсах, о дальнейшем образовании, а учились так же плохо. Должна отдать справедливость, что учителя у нас были подобраны замечательно. <…>

Однако преподаватели были очень далеки от своих учениц. У них просто не было возможности нас узнать. На уроке неизменно присутствовала классная дама и строго следила за нашим поведением, подойти в переменку к преподавателю не разрешалось. <…>

Конечно, много было воспитанниц, которые сумели взять то хорошее, что давал им институт. Но в данном случае я говорю о группе отчаянных, которая существовала в каждом классе. Взять хотя бы наших «братьев-разбойников». Из шести человек только одна Ирина Высоцкая по прозвищу Максик не оставалась ни разу в классе, она всегда была лучшей ученицей и окончила институт с «шифром» (это высшая награда, после шифра уже шла золотая медаль). И тем не менее Высоцкая никогда не была тихоней и зубрилкой. Остальные же пять человек, со мной во главе, оставались, и не раз. <…>

Стояла хмурая погода начала ноября. <…> Прозвучал звонок к обеду. Обед, как всегда, очень вкусный. Борщ со сметаной, на второе тушеное мясо с морковкой и картошкой и на третье моя любимая «зандткухен». Это круглая лепешка из песочного теста. Порции, правда, очень маленькие. Супу наливают меньше, чем современные полпорции в столовой, гарнир две чайные ложечки, да и мяса маловато, но в десять лет этого еще хватало. Главное, «зандткухен» такая вкусная и сытная. После сладкого две дежурные подают на подносе конфеты и фрукты, принесенные родителями. Вот это была неприятная процедура – конечно, для тех, у кого не было гостинцев. За столом должны были оставаться все и, сидя за пустым прибором, наблюдать, как лакомятся сладостями счастливчики. Помню, это возмущало меня еще в детстве. Было много девочек, к которым приезжали очень редко, и были москвички, которых заваливали конфетами. Конечно, все девочки разные, некоторые не могли есть в одиночку и быстро раздаривали свои коробочки, а некоторые деловито насыщались, стараясь угостить только самую близкую соседку. Например, Кира Ушакова, протягивая коробочку с конфетами, неизменно говорила: «Возьми одну». Институтская этика не позволяла попрошайничать, и удивительно, как твердо она укоренилась даже в маленьких девочках. Они молча ждали, когда насытятся счастливчики, уныло потягивая кипяченую воду из стакана.

Но вот мы уже в раздевалке. Это громадная комната между столовой и наружной дверью, выходящей в сад. Она вся уставлена шкафчиками типа тех, которые у нас ставятся в передних детсадов, только те маленькие и с картинками, а в институте большие и с цифрой класса и номером. Внутренность такая же. Наверху полочка для шляп, перчаток, башлыков. Затем висит верхняя одежда, посередке полочка для теплых штанов и гетр, а внизу боты и калоши. На среднюю полочку мы обычно садились, когда одевались.

– Не забудьте все подвязать юбки, – раздалась строгая команда дежурной по прогулке классухи.

К подкладке нашей юбки было пришито много тесемочек, мы должны были их связывать, получался комичный синий пузырь, который был выше щиколоток. Я что-то заканителилась с этими тесемками и почувствовала, что раздевалка стала пустеть, в нашем проходе почти все дверки уже закрыты, мой шкафчик первый от выхода, только у окна две дверки открыты, кто-то еще одевается. Вдруг слышу знакомый голос Фуфа (Веры Куртенэр):

– Почему, Максик, тебе не нравится Лелька Лодыженская, по-моему, это самая лучшая девочка в классе, добрая, хорошая.

«Подслушивать нечестно», – думаю я и добросовестно кашляю. Но они не слышат. Голос Высоцкой отвечает:

– Мне она просто противна: всегда лохматая, фартук вылезает из-под пояса, ботинки надеты с правой на левую, обрати внимание, даже ногти у нее подстрижены лопатой, и потом, она, по-моему, бестолкова, ведь она понимает только, когда ей говоришь второй раз, а уж на уроках это просто пень.

– Что ты выдумываешь, – обижается за меня Фуф, – она неглупая девочка, просто она всегда витает где-то. Впрочем, тебе никто не нравится, ни Кичка, ни Белка.

– О Белке говорить не будем, она чересчур некрасива, а Кичка, конечно, лучше, но мне не нравятся ее выпученные глаза, восторги и объятия.

– А по-моему, Лелька такой милый цыпленок.

– Именно ощипанный цыпленок и тряпка бесхарактерная.

Они стали вставать, и я быстро смылась.

В сад я вышла ошарашенная. Вон неподалеку шумит наша компания. Мне не хотелось ни играть, ни шуметь, хотелось осмыслить сказанное. Я быстро пошла в противоположную сторону.

А ведь она права, я всегда такая неаккуратная, это, наверно, противно со стороны. И бесхарактерная. Я шагала, не глядя перед собой, и столкнулась с Лидой Дрейер, она шла под ручку с сестрой Олей.

– Лелька, что с тобой? – сказала она. – Ты какая-то расстроенная, и почему ты не со своими разбойниками?

– Так, что-то мне холодно, – соврала я.

– Вот и Лидочке моей холодно, – сказала Оля, – сегодня очень сыро, боюсь, как бы она не простудилась. Давайте сцепимся покрепче и будем ходить быстро-быстро, чтобы согреться.

Мы крепко сцепились и стали быстро бегать по главной дорожке.

– Хватит, – смеялась Лида, – я чересчур согрелась.

Когда мы пришли в класс, я не утерпела и обратилась к Лиде:

– Скажи, только честно, я похожа на ощипанного цыпленка?

– На цыпленка да, но не ощипанного, а иногда, наоборот, такой задиристый петушок получается.

«Лида ко мне слишком хорошо относится», – подумала я. И тут же внимательно посмотрела на свои ботинки: конечно, правый на левой. Это происходит оттого, что они мне очень велики. Я замечала, что другие девочки всегда требуют, чтобы им меняли белье и обувь, если не по росту, а мне что сунут, то и ладно, вон даже носки загнулись на ботинках, как у карлика-волшебника. А как Высоцкая все замечает, действительно, у меня ногти подстрижены лопатой, иначе не умею стричь, попрошу Лиду, она мне острижет. А про Кичку она сказала «выпученные глаза, восторги и объятия». Кичка, по-моему, хорошенькая, у нее большие карие глаза, правда немного выпуклые, изредка она надевает очки. Кичка правда любит изъявлять свои чувства, она может запрыгать и затанцевать от радости, может броситься на шею, но разве это плохо? И при чем тут Белкина некрасивость, кому она мешает? Ну, это ладно, а вот про меня она правду сказала.

На другой день Лида все-таки попала в лазарет. Оля ходит расстроенная, пишет ей записочки, я тоже написала Лиде и Тане Трескиной. Настроение у меня так и оставалось пониженным.

Дня через два я почувствовала легкую простуду и пошла утром к врачу, в лазарет меня не взяли, но гулять не разрешили, и то ладно. Во время прогулки Таня Кормилицына предложила мне вместе с ней сделать упражнение по-русски.

– Оно очень трудное, может, поможешь мне, – сказала Таня.

«Ну-ка, преодолею свою бестолковость», – подумала я.

Таня Кормилицына была с нами и в приготовительном классе. Тихенькая и старательная девочка, со светлыми двумя косами и совершенно белыми бровями и ресницами. Она и Соня Ханыкова были из имений, находящихся в Рязанской губернии, Сапожковского уезда. Соня Ханыкова училась хорошо, а Тане было трудно, но она очень старалась. Упражнение оказалось понятным, и хотя я редко слушала объяснение в классе, как его писать, сообразила.

Только мы достали с Таней тетради и стали выводить первые предложения, как в класс гурьбой ввалились девочки. Пошел дождь, и прогулка была прекращена.

Высоцкая и Кичеева быстро прошли и сели за преподавательский столик. В руках у Высоцкой была какая-то тетрадка.

– Господа, – торжественно обратилась Кичка ко всему классу, – сейчас мы с Максиком прочтем вам дневник одной девочки. Никогда не думала, что наша Фуф такая плохая.

Я стала искать глазами Веру Куртенэр. Вот она, сидит за своей партой и опустила голову.

– Вера, ты сама дала им дневник? – громко спросила я.

– Нет, они у меня его утащили. – И она опять опустила голову.

– Как же ты могла это сделать, Кичка, уж от тебя я этого никогда не ожидала, – возмутилась я. – Это же нечестно.

– Ладно, честно, – перебила Сейдлер, – ты послушай только, что она здесь пишет! Девочки, садитесь ближе и слушайте.

– Не желаю слушать. – Во мне все кипело. Я повернулась к ним спиной и пошла к Кормилицыной.

Таня невозмутимо писала упражнение, я села рядом и стала выводить буквы. В классе стоял шум, многие девочки подошли к столу, слушали и возмущались. Белка тоже села ближе, но молчала. Кира Ушакова со своего места бросила несколько реплик, осуждающих Куртенэр. Но больше всех возмущалась Сейдлер: она так чернила Веру, как будто та действительно была негодяйка. Я взглянула на Веру, она как-то странно улыбалась.

И вдруг я почувствовала на себе Кичкины объятия.

– Господа, вот кто у нас самый честный человек в классе. Ведь это мы все придумали, Максик, Фуф и я, никакого дневника Фуф не писала, мы сочинили его сами; мы разыграли вас, чтобы узнать, кто честно откажется слушать украденный дневник, и честной оказалась одна Лелька Лодыженская.

– Неправда, – говорила я, освобождаясь от Кичкиных объятий, – Таня Кормилицына тоже не стала слушать вашу ерунду, а потом, ведь в классе нет Лиды Дрейер, она в лазарете, нет Тани Трескиной.

Вера Куртенэр тоже подошла ко мне.

– Я знала, что ты так поступишь, – сказала она и добавила, обращаясь к Высоцкой: – Вот видишь, Максик, я оказалась права.

Остальные девочки были как-то озадачены. Оля Гиппиус и еще несколько тихеньких вообще ничего не поняли, так что эксперимент не удался. Сейдлер обиделась и сказала: «Мы не куклы, чтобы в нас играть». А Белка, как всегда, молчала.

Дни проходили. Лида вышла из лазарета. Гулять стало веселее, выпал снежок. Братья-разбойники опять носились вместе и придумывали все новые шалости. Кому-то пришло в голову, что разбойники должны выглядеть по-мальчишески и кос не носить. Короткие волосы были у Высоцкой, Кичеевой и у меня. Сейдлер не задумываясь решила отрезать свои толстенные косы. Вера Куртенэр тоже, а Белка и подавно – косичка у нее была тоненькая. Решили в этот же день удрать с прогулки и в коридорчике между классом и маленькой комнаткой проделать эту операцию. Причем нужно еще было покороче постричь волосы у меня и Высоцкой, у Кички стрижка была короткая. Так как дел предстояло много, решили удрать с самого начала. Ирине Высоцкой примкнуть к нам не удалось, она была дежурной по классу, а одной из скучнейших обязанностей дежурных была ходить на прогулки с классухой. Вот мы уже в коридорчике, Кичка, как парикмахер, щелкает ножницами, а Сейдлер распускает свои косы.

– Эх, жаль, ножницы одни, – говорит Фуф, – а то я бы пока подстригла Белку.

Несколько минут, и чудные каштановые волосы лежат на полу. Сейдлер лихо встряхнула стриженой головой. Потом поглядела на волосы, видно, ей стало жалко их, и она собрала их в бумагу: «Это для мамы, может, она захочет сохранить на память».

– Ты отдохни, Кичка, а я постригу Белку, а потом ты меня, – сказала Фуф.

Белкину косичку остричь недолго. Фуф еще стоит наклонившись, а Белка решила, что все уже кончено, и как тряхнет головой – и прямо затылком угодила в рот Куртенэр. Звякнули упавшие ножницы, плачут обе: у Веры весь рот в крови, у Белки кровь на затылке. Что делать? Кичка и я ведем обеих в лазарет. Белке выстригают затылок, там оказывается ранка, ей сделали перевязку, а у Веры разбита губа и искривлен передний зуб.

Евгения Петровна идет с пострадавшими и с нами к Алисе. Картину мы застаем такую. Сейдлер стоит посреди класса, гордо подняв стриженую голову, а Алиса наступает на нее, размахивая руками. Когда открылась дверь и в класс вошла процессия с ранеными и с Евгенией Петровной в белом халате, Алиса вообще потеряла дар речи. Потом собралась с силами, вздохнула и сказала:

– Я должна все это доложить Ольге Анатольевне.

И вот началась расплата сразу за все прегрешения. Ольга Анатольевна пришла к нам в класс. Больше всего ее возмутило само название «братья-разбойники».

– И это в стенах института! – говорила она, высоко поднимая палец. Потом, крепко сжимая сложенные руки и слегка потрясая ими, добавила: – Всех вас исключу немедленно.

Стало очень жутко. В дальнейшем мне приходилось не раз слышать эту фразу, и, конечно, такого впечатления, как в первый раз, она на меня уже не производила.

Кончилось тем, что все пять человек, участвовавшие в стрижке, были на Рождество оставлены без каникул.

Высоцкая сама созналась, что она тоже принадлежала к братьям-разбойникам, но Алиса сразу вступилась за нее и сказала, что она всю прогулку проходила с ней и в стрижке не участвовала. Гжа ограничилась по отношению к Высоцкой строгим внушением и снижением отметки за поведение. Конечно, это наказание сразу ввергло нас в уныние. Лишиться поездки домой на целые две недели! Обычно незадолго до каникул чья-то рука неизменно выводила на классной доске после занятий цифру дней, оставшихся до роспуска воспитанниц. Стали мелькать цифры – 20,18,13, но нас они уже не радовали.

Я написала маме, в ответ получила очень грустное письмо. «Очевидно, тебе не хочется домой и не нужны родные, любящие тебя», – писала она.

Все-таки как в детстве и юности много эгоизма, легкомыслия и как мало чувства любви и признательности к близким! Конечно, не во всех, но во многих. Да, мы переживали тяжесть наказания, но не так, чтобы это сдавило нас и не дало бы возможности веселиться и развлекаться. Нет, мы продолжали пошаливать и лодырничать. Самый тяжелый день был 22 декабря, когда после уроков начали приезжать родители за девочками. Мы сидели грустные, но никто не плакал, крепились.

Ужинать пошли как-то непривычно, осталось от всего института человек 18, были и большие девочки, мы, седьмушки, были самые маленькие, приготовишек не было.

Среди наказанных была Катя Постникова из шестого класса – та самая черненькая девочка с капризным лицом, которая дразнила меня в прошлом году. Я невольно старалась держаться от нее подальше, но она первая подошла ко мне и сказала:

– Вот какая ты боевая стала.

Вообще, она все время заговаривала со мной. Перед прогулкой я заметила, что она надевает высокие, по колено, ботинки на меховой подкладке с привинченными к ним коньками. У нас в классе ни у кого коньков не было. Катя каталась очень хорошо. Заметив, что я слежу за ней, Катя сказала:

– Хочешь, в следующую прогулку я тебе дам надеть свои коньки и немного поучу тебя?

– Конечно, хочу, – отвечала я, не веря, что может быть такое счастье.

На следующую прогулку Катя выполнила свое обещание. На всю жизнь мне запомнилось это радостное ощущение, когда я натягивала ботинки, а потом, постукивая коньками по каменному полу, прошла в сад на каток. Там, конечно, вела себя как медвежонок и часто падала, но, когда удавалось проскользить несколько шагов, было какое-то изумительное чувство полета. Катя сказала мне, что она наказана на три дня, а 25-го, в первый день Рождества, за ней с утра приедет мама, но коньки она с собой брать не будет. Мама не хочет с ними возиться.

– Так что можешь кататься на них все каникулы.

Радости моей не было границ. И невольно мелькнула мысль в голове: как все-таки странно устроено все в жизни. Сколько неприятностей и страданий доставила мне эта девочка в прошлом году и какую радость принесла сейчас. А чувства меры, вернее, критического чувства соразмерности событий и поступков у меня, конечно, не было.

Старшие девочки затеяли устраивать спектакль. Нашли какую-то мелодраматическую пьесу и главную роль поручили Вере Куртенэр. <…> И тут мне стало понятно, почему меня так тянуло к ней: в ней чувствовалась одаренность, с ней всегда было интересно. Она очень хорошо рисовала, пела, танцевала, декламировала… <…>

Три дня пролетели незаметно, и вот 25 декабря, первый день Рождества. К нам приходит Ольга Анатольевна, поздравляет нас с праздником и вдруг объявляет, что она прощает всех наказанных. Москвичам дадут знать сегодня же, а остальным напишут письма. Затем она сообщила нам, что после обеда мы приглашены в гости к ее бывшей воспитаннице, а теперь известной певице Кошиц. Она замужем за управляющим Петровским дворцом, и квартира их находится в Петровском парке. Мы осмотрим дворец, погуляем в парке, а вечером будем слушать пение замечательной певицы. Москвички, за которыми могут приехать сегодня, останутся в институте, остальные поедут все. Заказан специальный вагон трамвая. Вера Сейдлер, Вера Куртенэр и Тамара Кичеева остались ждать своих мам. Девочки были очень рады этой прогулке, но меня она нисколько не радовала. Все мои помыслы были возле коньков, остальное казалось не стоящим внимания. <…>

На другой день я проснулась с радостной мыслью: «Сегодня буду кататься на коньках обе прогулки». Какое-то особое чувство овладевало мной, когда я натягивала ботинки, ощущая запах кожи и еле уловимый запах металла. А когда коньки касались льда и издавался легкий скрежет, он казался мне волшебной музыкой. Я стала делать заметные успехи. Девочки очень терпеливо помогали мне, особенно Белка.

И вот 28 декабря, прямо с дневной прогулки, меня зовут, приехала за мной мама. Я рада, конечно, но с коньками расставаться жалко. В вагоне поезда начинаю рассказывать маме о своем новом увлечении.

– Я видела такие ботинки, – говорит мама и добавляет: – Нет, не смогу тебе их купить, они стоят 14 рублей, это слишком дорого.

Радость домашней обстановки опять охватывает меня, и я чувствую себя предательницей. Как могла я изменить самому дорогому. В глазах няни осуждение. А в Ташиных глазах удивление и вопрос. Вдруг няня не выдерживает:

– Как же это у тебя так получилось? – спрашивает она, перебирая наше белье в комоде. – Ведь тебя туда учиться отвезли, а ты учиться не хочешь и балуешься так, что даже на праздник домой не отпустили?

Я ожесточенно оправдываюсь:

– Да, пожила бы ты в этом институте, небось не то бы запела. Там с ума сойти от тоски можно, а когда шалишь, забываешься.

– Погоди, погоди, ведь тебя туда не просто жить отправили, тебе есть где жить, вон без тебя здесь все скучают, а тебя учиться отвезли, а ты не хочешь уроков учить, ну пусть бы шалила, ладно, но ведь ты и за книги браться не хочешь. – Няня задвинула ящик комода и села на стул. <…>

Рождественские каникулы пролетели быстро, не успела опомниться, как опять уже – в институт. С первых же дней нас поразила страшная новость: умерла Таня Трескина, дома на праздниках. Этого мы никак не ждали. В моем представлении осталась она веселая и розовая. Мы очень грустили. Попросили Антонину Яковлевну отдать нам на память Танины тетрадки. Долго у меня хранилась дома тетрадка, исписанная круглым детским почерком, с розовой промокашкой.

А жизнь шла своим чередом. <…>

Незадолго до елки, после очередной репетиции полонеза, Ольга Анатольевна задержала нас в зале. Она, как всегда, дождалась полной тишины и обратилась к нам с речью. <…> И вдруг кто-то громко крикнул:

– Аэроплан!

И классных дам, и воспитанниц как ветром сдуло к окнам. Я оказалась на подоконнике на коленях. Большая птица пролетела не очень быстро и не очень высоко, но разглядеть я ничего не успела. Первой очнулась Гжа, она тоже оказалась у окна.

– Все на место, – строго сказала она, – и пять минут будете стоять не двигаясь.

Когда я рассказала об этом пришедшей ко мне в прием маме, она рассмеялась. «Подумай, со мной было то же самое, и так же я была в младшем классе, и так же торжественно «весь институт» был выстроен в зале, но только крикнули не «аэроплан», а «велосипед».

– Велосипед! – ахнула я. – Да что же в нем удивительного? – Представь себе, нам было очень удивительно, как человек катится на колесах.<…>

А по возвращении в институт после Масленицы я вдруг тяжело заболела, оказалось, что это рожа. Сразу подскочила температура, я еле доплелась до лазарета. Меня положили в отдельную палату. Я то ли теряла сознание, то ли крепко засыпала, но помню отдельные моменты. Просыпаюсь – у меня забинтован правый глаз, другой раз просыпаюсь – около меня сидит Галина Павловна и вяжет. <…>

Когда я наконец поправилась и вышла в класс, это было незадолго до Пасхи, девочки встретили меня очень приветливо, рассказали мне, что, когда я была плоха, за меня молились всем институтом, в утреннюю молитву включили несколько слов обо мне. А по вечерам в дортуаре, когда был погашен свет и уходила классуха, молились всем классом. Все это меня очень растрогало. А Вера Куртенэр и Кичка отвели меня в сторону и сообщили: – Ты знаешь, тебя не оставят в классе, мы все твои отметки исправили в журнале. Шестерки на восьмерки, а двойки на двенадцать.

Я очень обрадовалась, а Белка сказала:

– Не радуйся, я уверена, что это так не пройдет, наверняка преподаватели где-нибудь себе еще записывают отметки, которые ставят в журнал.

Вера и Кичка накинулись на Белку, чтобы она не каркала, а мне стало тревожно за них. И Белка оказалась права. Следующий урок был немецкий. Хер Лерер заметил меня (нас выпускали из лазарета в синих кофточках и белых косынках), сказал: – Фрейляйн Лодыженская, вы выздоровели, вам много придется нагонять, болели вы долго, да и отметки у вас плохие. – Он раскрыл журнал и провел пальцем около моей фамилии. Озолинг всегда носил прическу ежиком, а тут мне показалось, что его рыжеватые волосы стали дыбом. Он быстро достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку и стал сверять отметки. Потом встал и, не закрывая журнала, пошел к столику классной дамы.

Антонина Яковлевна читала журнал и записную книжку и бледнела. Потом спросила усталым голосом:

– Кто это сделал?

Мы встали втроем.

– Сядь, Лодыженская, – тем же голосом сказала Зотова, – ты только что вышла из лазарета. Когда вы сказали ей об этом?

– Десять минут назад, – ответила Кичка, как всегда, подняв голову и глядя прямо в глаза собеседнику.

– Как вы могли это сделать? – как бы в раздумье произнесла Зотова.

– Антонина Яковлевна, – горячо заговорила Тамара, – ведь она так тяжело болела, и мы не хотели, чтобы ее оставили в классе.

Вдруг Озолинг что-то зашептал Зотовой на ухо. Она покачала головой и опять спросила:

– Вы что же, сделали это по всем предметам?

– Конечно, по всем, – гордо и наивно ответила Куртенэр.

И вот опять начались тяжелые дни расплаты. Сознание, что Вера и Тамара сделали это для меня и будут страдать из-за меня, давило сердце тяжелым камнем. А вдруг их исключат? От этой мысли я вся холодела. На другой день, во время вечерней прогулки, в 4 часа, вдруг весь институт пошел строиться в зал. По какой причине – неизвестно.

– Что-нибудь объявят, – предположил кто-то.

Мы трое сразу насторожились. Воспользовавшись беспорядком в дверях залы и суматошливостью Алисы, мы потихоньку сбежали. Спрятались в ближайшем от залы пустом классе. Он оказался четвертым. Там парты были высокие, без скамеек, к ним приставлялись стулья. Мы втроем забрались под одну парту, прижались друг к другу и стали строить различные предположения, одно другого страшнее.

– Объявят об исключении, – сказала Вера.

– А вдруг выпорют перед всем институтом, – проговорила Тамара.

– Что ты, – возмутилась я, – теперь не порют, даже у Чарской не пороли.

И вдруг сразу единогласно решили:

– Давайте помолимся Богу, чтобы ничего дурного не случилось.

Каждая залезла под отдельную парту, и начали горячо молиться. Шум приближающихся девочек заставил нас вскочить. Первой в класс влетела Маруся Ляпунова, ее знали все институтки. Она была очень хорошенькая, очень шаловливая и лучше всех делала гимнастику на гимнастических вечерах – это была наша прима.

– Ну что, что? – кинулись мы к ней.

– Вы про что? – удивилась Маруся. – И почему вы здесь?

– Это не важно, скажи, зачем собирали? – нетерпеливо спросила Тамара.

– А-а-а, учили придворные реверансики делать, как ручки, как ножки держать, великая княгиня изволит посетить наш институт.

И Маруся, смеясь, стала показывать, как нужно делать придворный реверанс. Но мы не смотрели, радость охватила нас, и мы, взявшись за руки, побежали к своим.

Окончилось все довольно благополучно, с нашей точки зрения. Родителям Веры и Тамары послали предупреждение, девочек наказали на два дня на Пасху и взяли обязательство с родителей, что их дочери будут вторично говеть на Страстной неделе дома. Весь институт исповедовался и причащался на четвертой неделе поста. Когда я думаю о двух наших преступлениях – стрижке и подделке отметок, – мне они кажутся совершенно несравнимы, и я понять не могу, почему второе наказание было слабее первого. Очевидно, это было обычное институтское легкомыслие. <…>

Однажды Лида Дрейер тихонько сказала мне:

– Попроси Алису, чтобы она разрешила тебе позаниматься со мной, я хочу тебе кое-что рассказать.

Заниматься с «тихой» Дрейер Алиса мне разрешила. И вот, глядя во французскую грамматику, Лида начала свой рассказ. Оказывается, в нашем классе появилась мода, как она выразилась, дразнить и изводить некоторых девочек. Лида столкнулась с этим впервые, и на нее этот факт произвел отталкивающее впечатление.

– Сначала дразнили Соню Спечинскую, но она вообще избалованная и капризная, часто ссорится, а потом вдруг стали дразнить Олю Менде – уж она-то никогда никого не задевает. Сидит тихо в уголке. А совсем недавно, перед твоим приходом, дразнили твою Кичку. Вот так, неизвестно почему и когда, начнут дразнить и так же неожиданно бросят. По-моему, зачинщица этого Сейдлер, и есть девочки, которые ее очень поддерживают.

Мне стало грустно от Лидиного рассказа. Значит, это заразное заболевание пришло и в наш, такой хороший, класс.

Пасха 1910 года

В этом году Пасха будет поздняя. Уже совсем тепло. Опять любимая Вербная суббота, и мы, взволнованные и счастливые, стоим в церкви. Переночевали у дедушки Сергея и рано утром уже на вокзал. Ташенька ждет. Страстная неделя дома! <…> Все пасхальные обычаи исполнялись у нас старательно. Сначала генеральная уборка всего дома. Затем в четверг красили яйца, запекали окорок, а в субботу пекли куличи. И, конечно, нянины были особенные. Какой же красивый стол бывал у нас на первый день Пасхи! Крашеные яйца, кулич, пасха, окорок, переплетенный разноцветными бумажками. Еще няня приготовляла какую-то украинскую колбасу, и, хотя жирного у нас в семье никто не любил, ее ели с соусом из горчицы и уксуса и похваливали. Бывало, выйдешь утром в столовую – глаза разбегаются. Стол так и не убирался до вечера. То священники приедут, отслужат молебен, то из города приезжали некоторые знакомые с визитом. Троицкий попик был старенький, к еде и выпивке относился равнодушно и устало закрывал глаза, а дьякон, здоровенный, с кудрявой по плечи гривой и громогласным басом, выпить любил. Он крякал после каждой рюмки и закусывал маринованными грибами. Потряхивая своей лохматой гривой и смешно шевеля пальцами, он при этом приговаривал: «У Наталии Сергеевны грибочки – первый сорт, первые грибочки!» Это вошло у нас в поговорку.

Когда мы с Ташей хотели упрекнуть друг друга в растрепанной прическе или попросту в лохматости, мы трясли головой, делали движения пальцами, как дьякон, и говорили: «первые грибочки». Помню, это бывало очень обидно.

На второй день Пасхи мама съездила в Можайск и привезла Маню и Нину. Это было неожиданной радостью. А тут и Дуня пришла. Мы все отправились в старый фруктовый сад смотреть, скоро ли зацветут яблони. Сад находился по ту сторону проезжей дороги. Одним концом он упирался в деревню Отяково, а в другом конце был большой, тенистый пруд Агуменник.

Пробежав по саду, мы оказались около пруда. Как там хорошо! Широкие вязы и плакучие ивы склонились к самой воде. Летают стрекозы. Их крылышки разноцветно блестят на солнце. А вот мостки. Я первая вскакиваю на них и… бултых в воду. Здесь неглубоко, и общими усилиями меня вытаскивают. Но какой плачевный вид! Белое пикейное платье стало зеленым от тины и ила, волосы и голубые банты висят сосульками. А главное, я очень испугалась и почему-то решила, что теперь умру. С воплями бросилась домой. Ошарашенная компания бежала следом. Мама быстро раздела меня, протерла спиртом и уложила в постель. Верная Маня осталась со мной. Остальные убежали.

– Давай напишем стихи об этом приключении, – предлагает Маня.

Решив, что, протертая спиртом, жить буду, я охотно соглашаюсь. Достается тетрадка и карандаш. И общими усилиями получается стихотворение, которое мы читаем маме, Таше, Нине и Дуне. <…>

Изгой

<…>

Как-то вечером в дортуаре я заметила, что Сейдлер бегает от кровати к кровати и что-то шепчет девочкам. Ко мне она не подошла. Наутро я обратилась к кому-то с вопросом и заметила, что мне не отвечают. Я все поняла. Молча стояла у своей тумбочки и пыталась завязать бант на голове. Обычно в этой процедуре мне помогала Тамара, но тут она пробежала мимо, не обращая на меня внимания. Когда мы пришли в класс, слезы душили меня: что я сделала плохого, может, они в чем-то обвиняют меня, а я даже не представляю в чем. Я открыла парту, чтоб за крышкой не было видно моего лица, и хотела заняться перекладыванием книг, но не выдержала и расплакалась. И вдруг послышался насмешливый голос Высоцкой:

– Ты же говорила, что ты никогда не плачешь, чего ж ты сейчас разревелась?

А рядом, совсем близко, я услышала другой, такой милый голос Лиды:

– Лелечка, не плачь, – она подошла ко мне, села на мою парту и обняла меня, – а я только сейчас сообразила, что они решили теперь тебя изводить. Ты же знаешь, что ты ничего плохого никому не делала, очень надо плакать, плюнь на них.

– Господа, – громко сказала Сейдлер, – с Дрейер тоже не разговаривайте.

– И не надо, пожалуйста, такие злые девочки, до слез доводят. – Последнюю фразу Лида сказала так проникновенно и вместе с тем так спокойно и искренно, что в классе вдруг водворилась тишина.

Я посмотрела на Лиду и восхитилась ее поступком, и слезы высохли на моих глазах. Неписаный закон института, что нельзя идти против класса, твердо соблюдался, даже справедливая и добрая Тамара всегда придерживалась его, а Лида так просто и спокойно встала на мою сторону и не побоялась, что ее тоже будут изводить. Ритуал дразнения обычно заключался не только в том, что с тобой не разговаривали, кроме того, тебе всячески старались выразить свое презрение. <…>

Я не могу не возмутиться равнодушием к этому наших классных дам. Они замечали за нами все: как мы сидим, как держим спину, могли десять раз сказать, чтобы не клали локти на стол, и не замечали, что какая-либо девочка плачет, не осушая глаз, и служит мишенью для насмешек всего класса. <…>

Постепенно темпы дразнения начали спадать. Прошло дня два, многие девочки уже заговаривали со мной, и иногда я, с отвращением к себе, замечала в своих ответах какую-то противную готовность.

Однажды после прогулки я, как часто со мной случалось, задержалась в раздевалке: была сырая погода, и опять нужно было возиться с тесемками. Я поднималась по лестнице одна. Вдруг навстречу мне бежит взволнованная Сейдлер и сразу обнимает меня:

– Леля, а я всюду тебя искала, я сейчас уезжаю, меня берут совсем из института. Я простилась со всеми девочками еще на прогулке, а тебя никак не могла найти. – И она крепко поцеловала меня.

Несмотря на торжественность момента, я все же не упустила случая задать волнующий меня вопрос:

– Скажи, Вера, за что меня дразнили?

– Какие пустяки! – пожала она плечами. – Мы, может, никогда больше с тобой не увидимся. Ну, прощай! – И она еще раз крепко поцеловала меня и быстро побежала вниз.

«Счастливая», – подумала я.

Но я тоже скоро стала «счастливой». Наконец пришло время отпуска на летние каникулы. Дружески простились мы с Лидой Дрейер, обменялись адресами и условились переписываться. <…>

Дома я взялась за чтение. Бичер-Стоу, «Хижина дяди Тома» – эта книга в детстве произвела на меня наиболее сильное впечатление. До сих пор я читала, и меня занимал сюжет. Мне было интересно, что случится дальше с полюбившимися мне героями. А тут, помимо переживаний за Тома и возмущения жестокими рабовладельцами, во мне рождались вопросы: почему так несправедливо устроен мир? Какое право имеет человек унижать и мучить другого? Ответа на эти вопросы я не могла получить даже и от няни, которая мне казалась верхом справедливости.

– Так уж повелось в жизни, – говорила она. – Зачем далеко к неграм ходить. А наше крепостное право? Я его, правда, почти не застала. А люди много мне порассказали. Была такая помещица, Салтычиха ее звали, так сколько она душ замучила и погубила, и только спустя много лет ее посадили.

Помню, впоследствии я делилась своими впечатлениями в институте с Тамарой Кичеевой. Она, как всегда, живо реагировала и рассказала мне, что, когда она читала об избиениях Тома, она не выдерживала, бросала книгу на пол – ей хотелось растоптать и разорвать ни в чем не повинную книгу.

Однажды, войдя в столовую, я застала там незнакомую мне молодую девушку, она сидела с мамой за столом и пила чай.

– Вот, Анна Христофоровна, – обратилась к ней мама, – это моя старшая, Леля, с младшей-то вы хорошо знакомы. А это наша новая отяковская учительница, занимается с Ташей.

Я вспомнила, что Таша писала мне в институт, что у нее новая училка, которая ей нравится. Анна Христофоровна подала мне руку и внимательно посмотрела на меня. Она была очень молодая, небольшого роста, худенькая и черная, как жучок. Глаза, волосы и даже брови – все очень черное. Лицо у нее было приятное, и взгляд прямой и открытый.

– Я встретила Ташу, – сказала она, – когда шла к вам. Летит верхом довольная, разрумянившаяся, увидела меня, остановила Фоньку и говорит с испугом: «Здравствуйте, Анна Христофоровна». «Здравствуй, – отвечаю, – что же ты, испугалась, что я приехала заниматься с тобой? Нет, не бойся, у меня каникулы, это я по делам на один денек». «Да, – сказала она радостно, – до свидания, Анна Христофоровна», – и помчалась дальше.

Все засмеялись.

– Да, Наталия Сергеевна, – опять заговорила учительница. – Вы мне начали рассказывать про нашего инспектора народных училищ Банковского, про то, как он организует реальное училище в Можайске на свои деньги, это очень интересно.

– Да, вот пришла в голову человеку такая мысль – открыть в городе реальное училище, а земство денег не дает, так он и решил вложить свои собственные в это дело, и каменный дом свой отдает, да вдобавок еще хочет организовать бесплатные места для бедных.

– Господи, какой хороший человек, – оживленно заговорила Анна Христофоровна, – я сразу на него обратила внимание. Он так радушно и просто отнесся ко мне, когда меня к вам назначили, не то что другие: корчат из себя вельмож, подают два пальца. А что, он очень богат?

– Да в том-то и дело, что нет, живет на жалованье, наверняка в долги влез. И тем не менее я уже слышала, что некоторые купцы желают своих сынков протолкнуть на бесплатные места. Боюсь, прогорит он скоро.

Мама задумалась, а потом сказала:

– А меня это волнует вот почему. Он давно любит мою подругу Софью Брониславовну, вы ее знаете, видели у меня. После смерти ее мужа он сделал ей предложение и сказал, что будет ждать, как положено, год. Соня думает согласиться.

– У нее, кажется, дети есть?

– Четверо.

– Какой же хороший человек! – восхищалась Анна Христофоровна.

Николая Александровича Банковского я немного знала, высокий, полный, с довольно добродушным лицом. Насчет училища все прошло мимо моих ушей, но что у Булановых будет отчим, поняла. «Что ж, – подумала я, – если он хороший человек – это ничего». Анна Христофоровна мне очень понравилась, у меня к ней было такое чувство, как будто я ее знаю давно. В дальнейшем, когда мы с Ташей подросли, она стала нашим другом.

Среди лета я получила письмо от Лиды Дрейер, она писала, что ее с сестрой взяли из института совсем, они будут учиться в гимназии в Пензе. «Я так счастлива, что не поеду больше в этот институт», – писала она. Я позавидовала ей и погрустила, что больше никогда ее не увижу. Но в памяти моей Лида Дрейер осталась на всю жизнь.

Снова в седьмом классе

И вот опять уже надо ехать в институт. И опять совершенно новый класс. Теперь я на год старше многих. Они мне кажутся такими маленькими!

Ко мне относятся все очень хорошо <…> Вера Мартынова предлагает опять дружить мне и Марусе и принять к себе новенькую, Марину Шиловскую. Я смотрю на высокую, черноглазую девочку цыганского типа, и она мне кажется немного странной. Я заметила у нее склонности к ябедничанью и говорю об этом Мартышке.

– Нет-нет, она не ябеда, – заступается Мартышка. – Ты понимаешь, у нее дома есть маленький брат Котик, ей иногда его поручают, и она привыкла обо всем, что он делает, рассказывать маме, и она думает, что так надо и в институте рассказывать классухе о девочках. Ей просто надо объяснить. <…>

Девочки относились ко мне очень хорошо и даже украсили мне парту в день моего рождения, 6 марта. А парту украшали только самым любимым девочкам. В каждом классе стояла в самом конце пустая парта. Так вот, накануне дня рождения или именин (раньше праздновали и то и другое, именины назывались еще днем ангела) девочки вечером, во время приготовления уроков, собирались вокруг этой пустой парты и украшали ее внутренность разными лентами и цветами из папиросной бумаги. В младших классах ставили туда игрушки, в старших – книги и сувениры. А когда уходили из класса в дортуар, две девочки задерживались немного и передвигали украшенную парту на место той, кому она предназначалась. В этом году мне украсили парту впервые. В приготовительном классе этот обычай не был принят. В прошлом году, когда я была первый год в седьмом классе, я свое рождение встретила в заразном лазарете. Это было очень приятно – открыть крышку парты и… глаза разбегаются… мой портретик… главный организатор сделала все очень искусно. <…>

Перешла я в шестой класс с довольно приличными отметками, но свою нелюбовь к немецкому языку не сумела пересилить и получила дополнительную работу на лето по немецкому письменному. Мама решила мне взять гувернантку, как тогда называли домашних учительниц, чтобы укрепить мои слабые познания. <…>

Лето 1911 года. Немка

В начале лета, как в прошлом году, к нам приехали трое Булановых. Опять шумные игры и развлечения и уединенные беседы с Маней. Однажды, за день до отъезда Булановых, няня, которая никогда не вторгалась в наши игры, вдруг стала настойчиво звать меня и Ташу домой.

– Там приехала учительница.

У меня екнуло сердце. Мама была в Можайске.

– Идемте все.

Я стала впихивать всех в столовую. На пороге стояла маленькая, худенькая женщина, у нее было растерянное лицо, а испуганные глаза стали еще круглее, когда она увидела пять разгоряченных сорванцов.

– Вы не пугайтесь, – ласково сказала няня, – наших только двое. – И она увела ее в детскую.

«Зачем няня лебезит перед ней», – подумала я со злостью и обратилась к ребятам:

– Ведь мы же собирались пойти в лес. Чего ждать? Идем.

– Не надо! – попросила Маня, но остальные изъявили готовность.

– Можно предупредить, – предложил Витя и, пройдя в переднюю и наклонившись к замочной скважине двери, ведущей в детскую, громко крикнул по-немецки: – Мы идем в лес.

Все опрометью кинулись из дома. Одна Маня пыталась удержать то одного, то другого, но безрезультатно; когда она поймала меня за руку, мы были уже в поле, за канавкой.

– Леля, Леля, – говорила она запыхавшись, – неужели тебе ее не жалко, вон она бежит за нами, ведь она не знает, куда идти. Представь себя на ее месте, в чужой стране, в чужом доме…

Что-то шевельнулось во мне, но злость моментально поборола это чувство. И почему-то не приходило мысли в злую голову, что в появлении гувернантки виновата я сама и только я.

Немка нагнала нас, мы пошли рядом. Маня, подбирая слова, заговорила с ней по-немецки, она с готовностью отвечала. Я смотрела на Маню и думала: «Вот так друг! Она не на моей стороне, а на ее, предательница!» И вместе с тем что-то говорило мне, что Маня права.

Вот с такими противоречиями в самой себе я встречалась часто. Фрейляйн Эльза звали мою первую гувернантку, а я прозвала ее за глаза «немка», и так же стали ее звать Таша, Аришка и Яков. Мама с няней звали ее ласково «немочка», они ей симпатизировали. <…>

Мое же время, кроме обязательных занятий по немецкому, главным образом уходило на чтение. Любимые книги были: «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу и «Принц и нищий» Марка Твена, также с удовольствием читала Желиховскую и Чарскую. Сейчас эти авторы презираются, их считают сентиментальными, истеричными и недалекими. Я с этим совсем не согласна. Если автор будит хорошие чувства в душе ребенка, спокойно и последовательно, не забивая молотком гвоздей, разворачивает картины отвращения от зла, себялюбия, жадности и капризов, пытается дать ответы на бурю вопросов, обычно одолевающих детей, причем ответы понятные и гуманные, то это уже приемлемо. <…> Еще любила читать детские журналы – в те времена их было много, на любой вкус. Мама выписывала сначала «Малютку» и «Светлячок», а потом «Путеводный огонек». Недолгое время выписывали «Золотое детство», но у нас этот журнал не привился.

С ранних лет мне полюбился один рассказ в «Малютке», назывался он «Наташина звездочка», автора не помню. Там говорилось о том, как одной девочке очень понравилась блестящая звездочка на елке, но, так как украшения для елки береглись на следующий год, мама сказала ей:

– Пусть эта звездочка будет твоя, но ты будешь видеть ее только на елке, а если ты возьмешь ее в руки, непременно разобьешь – она такая хрупкая.

Девочка согласилась. На другой день к ним пришел совсем маленький мальчик, ему тоже понравилась эта звездочка. Он так умолял дать ему хоть на минутку подержать ее, что Наташа сама попросила маму исполнить его желание. И мальчик разбил звездочку. Наташа была неутешна. Она легла на постель и ни с кем не хотела говорить. Когда мама пришла вечером раздеть ее, она поднесла девочку к окну и, указывая на звезды на небе, сказала:

– Смотри, сколько звезд, выбирай себе любую.

И Наташа выбрала себе звездочку и каждый вечер любовалась на нее. Когда я стала постарше, поняла, почему мне нравился этот рассказ. У каждого должна быть своя звездочка.

Редактором «Путеводного огонька» был писатель Федоров-Давыдов, мы с Ташей любили его повести, идущие с продолжением в журнале. <…> Журнал «Задушевное слово» мне тоже нравился, но мне приходилось его видеть только у Булановых. Еще мы с Ташей любили рассказы Засодимского и небольшую книжку «Ася» Иогансона.

С этими книгами и журналами, которые ушли из моей жизни вместе с детством, мне пришлось встретиться лет через четырнадцать, в довольно оригинальных условиях. Уже будучи взрослой и работая в библиотеке рабфака МВТУ, я случайно услышала, что в библиотеке одного строительного техникума продаются как макулатура старые детские книжки. Поспешила туда, и что же я там увидела: «Принц и нищий», и сказки Андерсена, и Засодимский, и «Задушевное слово». Я взяла, сколько могла унести, и заплатила гроши.

А 29 июня, на Петров день, в Можайске ежегодно открывалась большая ярмарка, с каруселями, балаганами и множеством временных торговых палаток, поставленных на двух больших площадях, Базарной и Сенной.

Подготовка к ярмарке начиналась заранее. На поле между городом и станцией разбивались цыганские шатры, стелился дым от костров и далеко слышался гортанный гомон. Всюду ходили чернобородые цыгане, предлагающие лудить медную посуду, и яркие, красочные цыганки, в длинных, до полу, широких юбках и обязательно с накинутой на плечи пестрой шалью. Шаль эта связывалась узлом на груди. Цыганки, босые, ходили медленной, танцующей походкой и не пропускали ни одной женщины, чтобы не пристать к ней: «Дай погадаю, красивая». Забредали они и к нам в Отяково… <…>

Летняя ярмарка

И вот ярмарка открылась. Обычно мама давала нам по 50 копеек, мы могли их тратить, как нам хотелось, но просить «купи» уже больше не имели права. <…>

Особенно нам нравилось весело кружиться на каруселях под бравурную музыку. Тогда мы с Ташей забывали наши огорчения. А карусели так разукрашены! Они все в блестящих висюльках из разноцветного бисера, в золотой мишуре, и наверху позванивают тоже разноцветные стеклянные колокольчики. Уж один их вид создает праздничное настроение.

Помню, через много лет я была с мужем в театре второго МХАТа, на «Блохе» по Лескову, и как только увидела занавес, специально выполненный для этого спектакля Б.М. Кустодиевым, мне что-то радостно защемило сердце, вспомнились ярмарочные карусели в Можайске. Во время самого быстрого движения карусели сверху, на небольшом расстоянии, спускался шнур. Человек, сумевший схватить этот шнур и выдернуть его, получал право три раза прокатиться бесплатно. Хватали шнур многие, но вырвать его удавалось редко. Очевидно, помимо ловкости, нужна была еще и сила. <…>

– А вот пряники, расписные, сахарные, пятачок пара! – кричит здоровенный детина, неся перед собой лоток.

Пряники большие и так весело разрисованы.

– Давай купим! – кричу я. Тут же откусываю от пряника, а Таша предлагает половину немке.

– Кушай сама, детка, – говорит немка и гладит Ташу по голове. Я смотрю на это неодобрительно и думаю: «Ишь подлизывается».

Но наконец надо ехать домой. <…>

А ярмарка шумела и пела: там и тут играли гармошки, свистели в разные дудки и свиристелки ребята, и все покрывал торжественный гул карусели с барабанами и литаврами. С грустью прощались мы с ярмаркой до будущего лета.

Немка и лягушка

Через несколько дней к нам приехали Грушецкие со своими двумя детьми. Братья абсолютно не походили друг на друга. Старший, Володя, худенький, черненький, с большими темными глазами, – очень подвижный, а младший, упитанный блондин Коля, – флегматик. <…>

Считая, что с гостями быть неучтивым нельзя, я предложила любимую детскую игру прятки. Прячась в старых лопухах за сараем, мы с Володей увидели лягушек, их было много, и они почему-то были разноцветные, некоторые ярко-зеленые, а одна громадная желтая квакша; мы так увлеклись ими, что забыли про несчастного нашего водящего Колю. И вдруг послышался голос немки, находящейся где-то поблизости:

– Дети, так нехорошо: заставили искать самого маленького. Он никого не может найти, выходите, за сараем слышу голос Лели.

– Вот дрянь противная, – возмутилась я, – выдала, до чего же она мне надоела, всюду лезет, с удовольствием засадила бы ей за шиворот лягушку.

– Ну что ж, засади, – одобрил Володя.

– Да я их в руки не люблю брать.

– А хочешь, я возьму, а ты мне поможешь,

– Здорово, – обрадовалась я.

Выбрали небольшую зеленую лягушку. Володя зажал ее в кулак, и мы пошли по направлению к фрейляйн. Она сидела в вывезенном из сарая шарабане и что-то вязала. Коля, увидев нас, радостно побежал выручаться. Я быстро схватила Володю за руку, мы подбежали к ней сзади, и я Володиной рукой втолкнула за отложной воротничок немки лягушку. Она дико закричала, и вдруг откуда-то подлетела Таша и мгновенно вытащила у нее из-под кофточки эту лягушку.

– Ну что вы, фрейляйн, так испугались, она совсем не страшная, она хорошая, а Лелька – дрянь, – успокаивала ее Таша.

Но немка вся дрожала, она спрыгнула с шарабана и пошла быстрыми шагами по направлению к дому.

– Ну, теперь нам будет, – сказал Володя. – Если отец узнает, выдерет непременно.

– А при чем тут ты, виновата одна я, а меня не выдерут. <… >

А в это время в детской плакала фрейляйн Эльза. Таша не стала слушать уже известные ей истории, она ушла от нас и, найдя, как всегда, занятую няню, шепотом на ухо рассказала ей о случившемся. Вскоре всех позвали пить чай на балкон, еще издали я почувствовала сдобный запах няниных лепешек.

– А где фрейляйн Эльза? – спросила мама, отрываясь от разговора с Юлией Михайловной.

– У нее голова болит, она легла, отнесу ей чай в детскую, – ответила няня. Лицо у няни каменное, глаза опущены.

– Сейчас дам ей карандаш от мигрени, он очень помогает. – Ментоловые карандаши были распространены в то время, я сама не раз ими пользовалась, и если головная боль не проходила, то легче, во всяком случае, становилось, после того как натереть виски и лоб приятно холодящей палочкой.

Мама вышла.

«Ну, сейчас немка ей все расскажет», – подумала я.

– Лежит такая бледненькая, у нее, наверно, сильное малокровие, – сказала вернувшаяся мама.

И вдруг во мне что-то перевернулось, вся мерзость моего поступка дошла до сознания. Какая же я дрянь, а еще рассуждаю о справедливости. Пойти попросить у немки прощения? Нет, подумает, что я испугалась наказания. Пусть будет что будет.

После чая гости стали прощаться. Яков подал к крыльцу коляску.

– Так приезжайте к нам, – говорила мама, целуясь с Грушецкой.

– А когда мы еще приедем сюда? – спросил Володя.

– Вижу, что тебе здесь понравилось, – засмеялась Юлия Михайловна.

– Мне тоже, такие лепешки вкусные, – сказал Коля.

Как всегда, после отъезда гостей стало чересчур тихо. Я села в уголок дивана и потянула со стоящего рядом стола, покрытого плюшевой скатертью, журнал. Мама подошла к роялю.

Няня убирала в буфет чайную посуду. И вдруг, держась рукой за дверку буфета, она сказала:

– Наталия Сергеевна, а вы спросите Лелю, почему немочка заболела. Я бы не стала говорить, да очень мне жалко, когда несправедливо людей обижают.

– Что случилось? Говори сейчас же, – сразу подскочила ко мне мама.

Я молчала.

– Она лягушку фрейляйн за кофточку посадила, да еще сама брезгует лягушек брать, так Володиной рукой всунула, – сказала Таша.

Я не успела опомниться, как мама влепила мне пощечину, схватила за руку, с силой втолкнула в свою спальню и повернула ключ в двери.

– Нет, так оставить нельзя, – кричала она, разъярившись, – я ее сейчас выдеру, Ариша, наломай веток.

– Сейчас, бауня, – с готовностью последовал ответ.

Окна в спальне были открыты. Я стала вылезать в окно, зацепилась за гвоздь и, пока отцеплялась, слышала нянин голос. Слов я не разобрала, но, видимо, она отговаривала маму. Мамин крик разносился по всему дому.

– Тем хуже, что она в 12 лет такие гадости делает… Справлюсь, Ариша мне поможет, подержит ее…

Наконец я отцепилась, спрыгнула на землю и последнее, что услышала:

– Нашла палача! – сказала няня, выходя на балкон.

Согнувшись, я мчалась пулей прямо, не по тропке, через луг, через канавку и мимо овсов в лес. Пробежала насквозь ближний и спряталась в кустах оврага. Меня не столько пугал сам процесс порки, как казалось это позорным и унизительным, и Аришка, торжествуя, будет держать меня. Запрятавшись в кусты, я тяжело дышала. Тишина и какая-то своя, особая жизнь леса действовали успокаивающе. Пахло малиной, смородиной. Легкий ветерок шелестел листьями деревьев, точно они перешептывались друг с другом, а когда закинешь голову и посмотришь на верхушки, они кажутся совершенно неподвижными и так четко вырисовываются в голубом, начинающем слегка розоветь от вечерней зари небе. Здесь как-то все просто и тихо, впрочем, если вслушаться, лес полон своими таинственными шумами. Вот где-то близко вспорхнула небольшая птичка, вот упал отломившийся сучок, а вот прошлепала лягушка по дну оврага. Лягушка! Как могла я сделать такое, ведь это же издевательство над скромным, ни в чем не повинным человеком! А теперь струсила, сбежала от наказания. Нет, надо идти домой, а то мама еще больше раскипятится. Я медленно пошла по направлению к дому. Перебежав канавку, остановилась на горке и, спрятавшись в ветках большого клена, стала наблюдать за домом. Что-то никого не видно, меня не зовут, может, и не ищут.

Сколько времени я отсутствовала? Не больше часа. И вдруг я решила помолиться Богу. Сказать, чтобы я была религиозна, не могу. Но когда со мной случалось что-нибудь неприятное или страшное, я молилась Богу, думая исправить этим свои прегрешения. Так мы делали и в институте. В раннем детстве няня утром и вечером ставила нас на молитву, и мы повторяли за ней слова об «усопшем папе и братце Мишеньке» и просили здоровья «маме, Леле, Таше» – «и няне», всегда добавляла моя сестричка. А я любила попаясничать: вместо «Таше» говорила «Кабаташе», а после слов «сила и слава» добавляла «Софья Брониславна». Няня сердилась. В настоящее время она уже не руководила нашими молитвами. Чтобы меня не увидели, я подлезла под куст сирени, росший рядом с кленом, но спрятала только голову, как страус, и не заметила, что в просвете между ветками видны мои ноги в коричневых сандалиях. Их и заметила мама из окна своей спальни. Увидев меня молящейся, мама решила не подрывать во мне веру и отменила наказание.

Я долго не решалась войти в дом. Таша и няня ничего мне не сказали, а мама заставила просить прощения у фрейляйн Эльзы и строго добавила:

– Все будет зависеть от твоего дальнейшего поведения.

Мне стыдно было смотреть на всех и очень неприятно – на Аришку.

На другой день, когда мы с утра сели заниматься с немкой, то есть выполнять работу, заданную мне на лето, я проявила необычайное усердие и не хотела прекращать занятия, даже когда истекло назначенное время.

– Если вам нужно идти к Таше, – сказала я фрейляйн, – идите, пожалуйста, а мне разрешите еще пописать немного.

Внимательно посмотрев на меня, она разрешила. Усердие мое продолжалось и в следующие дни. Таким образом, к 1 августа вся работа была закончена.

Воспользовавшись этим, немка попросила маму отпустить ее раньше – видно, здорово я ей досадила. Мама согласилась, но случай с «немочкой» она запомнила на всю жизнь и упрекала меня им даже тогда, когда я уже стала взрослой.

Проявив усердие, я не ограничилась немецким, а стала также читать то, что нам рекомендовали по-русски. «Гуттаперчевого мальчика» Григоровича нам мама прочла еще в прошлом году, и этот грустный рассказ произвел на нас с Ташей большое впечатление. Еще рекомендовалось «Детство Багрова-внука» Аксакова.

Мама абонировалась в Библиотеке Лидерта в Москве. Библиотека эта находилась где-то недалеко от дедушки Сергея, не то в Петровских линиях, не то в Пассаже, не помню. Я там иногда бывала с мамой и очень любила, когда она брала меня с собой. Первый раз, помню, я пришла в восторг от громадного количества книг – мне показалось, что там какой-то особый, очень приятный воздух, а библиотека, наверно, небольшая, в десять раз меньше наших районных, и пахло, как и всюду, книжной пылью. Но больше всего меня поразил невысокий человек, которого все звали Александр Иванович и который так быстро находил всем книги и столько помнил фамилий писателей и названий сочинений. Он мне казался феноменом. И не знала я тогда, что сама посвящу почти всю свою жизнь этой профессии.

Так вот, у Лидерта мама и взяла мне Аксакова. Книжка была очень толстая, в ней было два сочинения: «Семейная хроника» и «Детство Багрова-внука». Мама сказала:

– «Семейную хронику» можешь не читать, – потом добавила: – Ни к чему тебе ее читать, слышишь?

– Слышу, – сказала я и тут же подумала: «Обязательно прочту». <…>

Начинался вечер, липовая аллея была еще освещена заходящим солнцем, а от еловой аллеи тянуло прохладой, и там уже начинали сгущаться сумерки. Мы только что окончили игру, которая у нас называлась «закруживать». Одному из играющих повязывали глаза платком, и он должен был немножко покружиться, а потом идти прямо в любом направлении и отвечать на вопросы: где дом? где пруд? где деревня? и т. п. Мы устали, у всех немного кружилась голова, и мы сели на скамейку под самой раскидистой липой. Солнце исчезло как-то сразу, как будто утонуло в пруду за большим домом. И вдруг послышалось отдаленное мычание и блеяние – это пригнали скот на деревню. <…>

Приезд в институт императорской семьи

И вот уже осень. Опять институт. На этот раз со мной в классе остались Вера Куртенэр и Наташа Велихова. Я была очень довольна. <…>

Осенью я получила от Таши письмо, она писала, что к нам поступила Даша из деревни Маслово, которая должна была к нам прийти после летних работ. Она очень веселая и очень ей нравится, но совершенно неграмотная, и Таша взялась учить ее. «Она хорошо все понимает, – писала Таша, – только любит посмеяться. Букву „0“ она называет баранкой, а „Г“ – крючочком».

Когда я, приехав домой на Рождество, увидела Дашу, она мне тоже понравилась, и, пожалуй, с ней мы были дружнее всего; она была высокая, с черными, кудрявыми волосами, а в синих глазах ее всегда играли смешинки; она любила и понимала юмор и очень заразительно смеялась, причем, хохоча, как-то наклонялась и притоптывала ногой, глядя на нее, мы с Ташей тоже начинали хохотать. <…>

Последнюю зиму проводила моя сестрица дома, а на следующую осень она должна была ехать в институт. Когда кто-нибудь заговаривал об этом, я замечала в ее глазах испуг и тоску и всячески старалась уверить ее, что в институте весело и интересно.

Ранней весной у нас распространился слух, что в конце мая, к выпуску (это был уже второй выпуск с открытия), к нам в институт приедет вся царская фамилия. Все стали тщательно готовиться к этому чрезвычайному событию. На ходу подмазывали и подбеливали в зале и в коридорах, а старшеклассницы на уроках рукоделия и по вечерам шили полное приданое для большой куклы-институтки, которая предназначалась в подарок младшей государевой дочке Анастасии. Эта кукла с ее гардеробом нас всех очень интересовала, мы сами были не прочь поиграть в нее, но в класс, где готовились эти подарки, никого постороннего не пускали. В другом классе вязались рукавицы из разноцветного бисера наследнику. В каком случае жизни он мог их применить, для меня осталось загадкой. Когда на газонах нашего сада появились желтенькие цветочки мать-и-мачехи, которые мы все так любили, седьмушек освободили от уроков и заставили все цветы вырвать, а затем появились садовники и насажали уже распустившихся роз и других пышных садовых цветов. Но самый капитальный ремонт произвели в галерее. По всему фасаду здания, противоположного зданию с классами и дортуарами, выходящему в сад, шла широкая и длинная галерея, она вся была украшена колоннами, а в просветах, вверху, виднелись маленькие кругленькие окошки с толстыми стеклами. Прошел слух, что на галерее царскую фамилию будут угощать чаем. Вся эта суматоха нам очень нравилась, и, хотя мы ворчали на то, что нас задерживают, – шестушек обычно распускали в начале 1920-х чисел мая, а теперь раньше 1 июня домой не попадешь, – все же мы ждали какое-то интересное развлечение. Что же касается патриотических чувств, то классные дамы и, главным образом, начальница их старательно раздували. Они внушали нам, что государь – это что-то очень высокое, «помазанник Божий», почти святой.

В день приезда в Москву царской фамилии нас выстроили недалеко от института, они должны были проехать мимо. Уж сам выход из четырех стен на улицу нас радовал. Сначала было интересно: толпы народа, много военных, разряженные городовые очистили нам первые ряды. Но ждать пришлось долго – часа четыре, наверное, мы млели на жарком солнце. Вот когда захотелось в прохладный институт.

Но вот послышалось отдаленное «ура». Вдали показалась тройка, запряженная в карету типа ландо. Все семейство поместилось там. Царь, царица, четверо дочерей и наследник. Нас интересовали младшие дети. Мария и Анастасия были в белых платьях, с распущенными длинными волосами и с белыми бантами на голове. Проезжая мимо института, Анастасия показала на нас пальцем, и старшая, Ольга, отвела ее руку. «Ничего они не особенные, а такие же девочки, как и мы», – подумала я. Возвращаясь, думала с огорчением: «Так и забыла посмотреть, как классные дамы делали реверанс». Через день царь с царицей и со всеми пятью детьми должны были приехать к нам.

Программа торжества намечалась следующая. Первым делом они проходят в зал. Там их ожидает вся администрация, учителя и воспитанницы с четвертого класса. Младшие же должны были сидеть за своими партами в ожидании, если высокие гости захотят осмотреть классы. В зале проходит награждение лучших выпускниц. Награды раздает сама императрица. Затем хор исполняет кантату и подносятся подарки. Потом воспитанницы должны спуститься вниз и в саду построиться шпалерами от входной двери до галереи. Таким образом, гости и вся свита должны были пройти живым коридором. Несмотря на то что мы в зале не были, мы потом узнали все подробности.

Оказывается, из царских детей были только две старшие дочери. Когда начальница со всякими ужимками выразила сожаление, что не приехали младшие, и сказала, что институтки им приготовили подарки, царь ответил, что Алексей подрался с Анастасией, а Мария их стала разнимать и он наказал всех троих. Подарки он взял. Причем, разглядывая рукавицы, добавил:

– Года на два Алексею хватит.

Никто не понял, шутка это или всерьез.

Во время раздачи наград получился небольшой конфуз, но все сделали вид, как будто ничего не произошло. Царица, раздавая медали, протягивала руку для поцелуя, и все старательно ее чмокали. <…>

И вот они входят. Впереди царь под руку с нашей начальницей, которая млеет от восторга, а царь невысокого роста, в форме полковника, лицо обыкновенное. За ними наш главный опекун, Александр Дмитриевич Самарин, почтительно ведет царицу. Она красивая, но лицо холодное и немного надменное. Старшие дочки идут за ними. Девочки хорошенькие, одеты скромно. Старшей, Ольге, лет 18, второй, Татьяне, – 16 или 15. Дальше великие князья, почти все в военной форме, причем с разными аксельбантами, пышнее, чем у царя. Когда процессия стала подниматься на галерею, нам разрешили ходить по саду, но только парами.

Было отдано распоряжение, что, как только мы увидим спускающуюся по белой лестнице инспектрису, мы должны опять строиться на свои места. Но это не вышло – очевидно, очарованная царской компанией, инспектриса упустила момент. И гости обратно прошли как-то быстро и без всяких приветствий. Все ринулись за ними. Институтки совсем ополоумели. Они прорвались в передние комнаты и влезли на подоконники. Гости в это время садились в карету. Орали «ура». Высадили окно, и несколько человек выскочило на тротуар.

Но мы с Верой не побежали за толпой, нас больше интересовала галерея. Поднялись наверх – там пусто. Столы полны сладостей, а у боковых столиков с громадными хрустальными кувшинами, наполненными крюшоном и лимонадом, стояли выдрессированные официанты из Дворянского собрания. Они такие важные, во фраках, с белыми манишками, их не отличишь от сиятельных господ государевой свиты. Мы с Верой, косясь на важных дядей, стали потихоньку поедать пирожки и пирожные. На их лицах ничего не отразилось. Скоро мы заметили, что девчонок на галерее уже много, все столики атакованы и жадные руки расхватывают что попадется. Я решила взять что-нибудь еще, напоследок. На столе, около которого я находилась, стоял маленький хрустальный приборчик для перца, соли, уксуса и горчицы. «Значит, их не только чаем поили», – мелькнуло у меня в голове. А рядом, на крошечной подставке, возвышалась очень хорошенькая корзиночка, она была сделана из теста, так аппетитно подрумянена и наполнена чем-то желтым и, наверно, вкусным. Я быстро схватила ее и отправила в рот. Ну и ну! Это же майонез! Правда, он тогда назывался соус провансаль, но вкус от этого не изменился. И после пирожных и конфет полон рот жирной и острой массы, а плюнуть некуда – кругом все так блестит. Кое-как расправившись с этим угощением, я заметила, что Вера и внезапно появившиеся Тамара и Белка о чем-то совещаются около кувшинов с лимонадом.

– Почему вы нам не наливаете лимонада? – храбро обратилась Вера к одному из официантов.

– Распоряжения не было, – почтительно ответил он.

И вдруг я услышала знакомый голос начальницы, она появилась у входа в галерею, окруженная воспитанницами, и твердила одно и то же:

– Сегодня самый счастливый день моей жизни!

Тамара быстро учла обстановку и, подскочив к ней, сказала:

– Ольга Анатольевна, ради сегодняшнего дня, можно нам лимонада?

– Все, все можно, – отвечала та в какой-то прострации.

Потом мы узнали, что царь, оказывается, похвалил наш институт (что он видел?) и представил начальницу к ордену.

– Она теперь будет дама – кавалер ордена и т. п., – вещала всем Тамара.

Что началось после разрешения наливать нам лимонад! Бокалов не хватало, все тянулись и кричали:

– А мне, а мне!

Откуда-то появились приготовишки и завопили:

– Дяденька, а нам!

Старшие стали предлагать тосты. Начали с царя, дошли до начальницы, и вдруг появился институтский кумир, преподаватель математики и физики Александр Иванович Некрасов. Половина старшеклассниц были влюблены в этого красивого молодого человека. Он держал себя очень хорошо – и просто, и вместе с тем с достоинством. <…>

Лето 1912 года. Путешествия втроем с Дуней

И вот наконец я попала домой, поздно вечером, 1 июня. Проснувшись на другой день приезда в милой детской, я села на кровать и посмотрела, спит ли Таша: нет, она не спала, уставилась на меня своими глазищами.

– Как хорошо, что ты приехала, – заговорила она, – тебя так долго не было. Расскажи, как цари к вам приезжали, какие они?

И я с увлечением стала рассказывать, представляла все в лицах, вскакивала с кровати. Таша хохотала, когда я изображала, как мы расхватывали сладости на галерее и как я от жадности подавилась майонезом. И вдруг послышался мамин голос:

– Что это вы там так весело смеетесь? Идите сюда ко мне.

– Мамочка, – взвизгнула Таша и, забравшись к ней в постель, стала целовать ее (Таша вчера уже спала, когда мы приехали). А я остановилась на пороге спальни, как очарованная. Комната вся залита солнцем, окна открыты, и пахнет жасмином, а в саду, прямо под окнами, расцвели мои любимые крупные колокольчики – лиловые, розовые, синие и белые.

– Ну, что ж ты встала? Иди ко мне, – говорит мама, – рассказывай…

И мы долго разговариваем… <…>

И опять незаметно подходит Петров день, можайская ярмарка, где нас ждет много забавных приключений. На этот раз мама отпускает нас на ярмарку в воскресенье, с Дашей. Это радует. С ней очень весело, она живо на все реагирует, только и слышно: «Да ба!» День проходит оживленно и интересно. <…>

Жестокость к вору. Бородино

<…>

Вскоре мама уехала ненадолго в Москву. Проснувшись на другой день, я увидела, что входная дверь из передней открыта – она обычно была заперта. Мы ходили больше через балкон или через сени, кухонным крыльцом. На парадном крыльце стояли няня и Даша и о чем-то беседовали. Увидев меня, Даша сказала:

– Пойдем, Леля, вора избитого смотреть, сейчас провезут его в полицию.

– Ты с ума сошла, – рассердилась няня, – не позволю детям ходить и тебе не советую.

– А что случилось, какого вора? – спросила я.

Даша рассказала, что в Косьмове вчера поздно вечером к одному мужику залез в клеть вор и хозяин с помощью набежавших соседей так избил его, что он уже сам идти в полицию не может и его везут на телеге.

– Вон лошадь за ветлами показалась, это, наверно, они, я побегу.

– Подумать только, за несколько горстей крупы или муки человека калекой сделать, а то, может, и совсем жизни лишить, – горячо говорила няня.

Во мне все закипело.

– Да как они смеют, няня, их судить за это будут?

– Судить! Кому это нужно, кто это за него заступится. Бедный-то человек и честный никому не нужен, а тут еще вор! Звери люди!

Я вдруг расплакалась. Няня стала меня уговаривать, а у самой были на глазах слезы.

– Смотри, Таше ничего не говори – не надо ее расстраивать, благо спит.

Это событие произвело на меня сильное впечатление. Я долго не могла успокоиться и, хотя няня оберегала меня от разговоров с Яковом и Дашей, все же услышала, что вор еле жив и что у него спина «как то рубленое мясо, из которого няня котлеты жарит». И странное дело, этот факт, вначале заставивший меня расплакаться, как-то ожесточил меня, я стала злее и раздражительнее.

В середине лета из института пришла официальная бумага. В ней говорилось, что в связи со столетием Бородинской битвы, состоявшейся 26 августа 1812 года, наш институт будет участвовать в торжествах. В Москву вновь приедет царская фамилия, и воспитанницы с пятого класса должны прибыть не 31 августа, как обычно, а 23-го. Младшие же классы прибывают в начале сентября, а вновь поступающие еще позднее. Конечно, Таша радовалась, а я огорчалась. Но больше всего меня печалило то, что в мамины и Ташины именины, 26 августа, меня дома не будет. А мы проводили эти именины совершенно особенно, не с гостями и пирогами.

Давно-давно в семье маминого дедушки, Михаила Павловича Савелова, создалась традиция 26 августа ехать в Бородино и служить панихиду о погибшем дедушке Михаила Павловича. Внук погибшего героя выполнял этот долг всю жизнь и перестал ездить в Бородино, когда уже плохо передвигался. Он умер 89 лет.

Когда мама еще девочкой гостила у него летом, он брал ее с собой, а так как дедушка был для мамы самым близким и родным человеком, мама продолжила эту традицию и в день своих и Ташиных именин уезжала с нами в Бородино. Чтобы попасть в церковь на общую панихиду, мы должны были выехать из дома в семь утра.

Как любили мы эти поездки! С вечера мама рано укладывала нас спать. Будили около шести часов. Мы волновались, торопились и успокаивались только тогда, когда коляска, запряженная тройкой, останавливалась у крыльца. Все так торжественно. На лошадях сбруя, украшенная серебряными пуговками и ременной бахромой, на расписной дуге качаются валдайские колокольчики, и принаряженный Яков завершает картину. На нем темно-синяя бархатная безрукавка, красная сатиновая рубаха и на голове круглая темно-синяя шапка с красными перьями. Дорога до Можайска хорошо знакома и неинтересна. Зато за Можайском все новое, хотя мы едем не в первый раз. Так бодрит утренний холодок. Легкий туман лежит на начинающих желтеть деревьях. Ведь 26 августа – это по старому стилю, а по новому это 8 сентября. Частично едем лесом. Вот пугливо убегает по веткам белочка, иногда заяц перебегает дорогу. Яков плюется: «Пути не будет». А лошади бегут ровно, и перед глазами мелькают привычные и любимые картины русской природы.

И такой большой радости меня лишают в этом году. Разве не обидно? Бывало, спохватишься к концу лета: «Боже мой, скоро опять в институт! – и тут же утешишь себя: – Ничего, еще предстоит поездка в Бородино!» <…>

23 августа подкрадывается незаметно.

– До свидания, Ташенька, – кричу я из коляски сестре, стоящей на крыльце, – скоро увидимся в институте.

По Ташиному лицу пробегает тень.

– Зачем ты ей напоминаешь? – шепчет мама.

– Не отдавала бы нас в институт!

– А что делать? – грустно говорит мама. – Были бы деньги, сняла бы квартиру в Москве и отдала бы вас в гимназию, а сама бы занялась уроками языков. Но денег нет, а жизнь на два дома слишком дорога, да и няню не разорвать пополам – ее нужно оставить в Отякове, а без нее в Москве нам тоже будет плохо.

– Без няни нельзя, – говорю я.

– Ты думаешь, мне легко смотреть, с какой тоской вы уезжаете из дома? Но что делать?

100-летие Бородинской битвы

<…>

Через несколько дней нас, одетых в парадную форму, повезли на бал в Дворянское собрание. Оно помещалось в том здании, где сейчас Дом союзов, один из лучших домов тогдашней Москвы. Этот бал давался в честь торжеств 1812 года, на нем должна была присутствовать царская фамилия и вся знать Москвы. Мама на этот бал приглашения не получила, хотя ее и наградили медалью как потомка героя Отечественной войны 1812 года.

Перед тем как ехать на бал, нам в зале прочитали царский указ о награждении потомков героев и упомянули фамилии родителей девочек нашего института; фамилий было немного, всего, наверное, десять или двенадцать. Гжа торжественно поздравила нас.

Институток привезли, как всегда, задолго до начала бала и провели прямо на хоры, а так как наш пятый класс был самый младший, нас поставили в первый ряд. Ни старшеклассницы, ни педагогички, ни классухи спуститься вниз не имели права. Зато наша начальница блистала внизу своим «придворным декольте». Я первый раз видела это декольте – половина груди и почти вся спина голые.

Наконец громадный зал начал наполняться. Дамы в светлом, мужчины во фраках с орденами и с широкими муаровыми лентами через плечо, военные чересчур разукрашены – столько на них всяких побрякушек, качаются серебряные и золотые шнуры, позвякивают шпоры. Вдруг все засуетились. Образовался широкий проход, и по нему торжественно проследовали царь и царица. Они оба встали на какое-то возвышение в начале зала, и оркестр заиграл царский гимн «Боже, царя храни». Пел весь зал.

– Незабываемая картина, она запомнится на всю жизнь! Правда? – услышала я шепот. Это говорила стоящая рядом Наташа Друцкая, переведенная в наш класс. <…>

Гимн кончился. Царь подал руку знатной московской даме Базилевской, грянул оркестр, и бал открылся торжественным полонезом. Картина была красивая. И вот прошло очень много лет, я смотрела вторую серию фильма «Война и мир» по роману Толстого в одном из московских кинотеатров. И вдруг машина времени сделала крутой поворот, сместились века, перевернулись годы, и я опять почувствовала себя девчонкой на хорах Дворянского собрания. До чего же хорошо и похоже был сделан придворный бал. Вообще, этот фильм Бондарчука я считаю эпохальным и очень люблю его.

После полонеза танцевали вальс. Хорошо танцевали старшие царские дочки Ольга и Татьяна (из детей только они и присутствовали), и еще все восхищались великим князем Дмитрием Павловичем, который впоследствии убил Распутина. Он танцевал то с Ольгой, то с Татьяной. Вальс исполнялся с фигурами, и в левую, и в правую сторону. Старшие институтки стали сзади напирать на нас, некоторые просили: «Дайте и нам посмотреть», а другие бесцеремонно отодвигали нас назад. Мазурку я еще немного видела, а потом вдруг очутилась в последнем ряду и, заметив у стен скамейки, с радостью уселась. Скоро рядом со мной оказалась Вера. Наташа Друцкая держалась впереди. <…>

Настал день приезда Таши. <…> С утра в ожидании волновалась, бегала к седьмому классу и заглядывала в стеклянный верх дверей. И наконец вот она приехала. У последней парты стоят несколько «стареньких» девочек. Новеньких в седьмом классе всегда много, но ведь это сестра отчаянной шалуньи Лельки Лодыженской, слава о которой доходила и до прошлогодних приготовишек. Таша в синей кофточке и беленькой косынке, подвязанной под подбородок, как и полагается после бани. Белый платок очень идет к ней. Он так оттеняет хрупкость и нежность ее бледно-розового личика. Но глаза заплаканы, а губы пытаются улыбаться девочкам. Я поцеловала ее. Первый раз в жизни она крепко обняла меня.

– Сейчас мы идем ужинать, – быстро говорю я, – а потом пойдем в дортуар надевать «полупарад», я обязательно прибегу к тебе помочь одеться.

В дортуаре Таша ведет себя очень растерянно. Ведь как часто твердила я ей дома все гласные и негласные институтские правила, она, видно, все забыла, так потрясло ее расставание с мамой. С этой минуты мне непрерывно щемит сердце, точно это я в первый раз приехала в институт. В зале я все время оглядываюсь на седьмушек. Таша сидит спокойно, но глаза у нее такие несчастные и на щеках два красных пятна. Ступина, которая изображает роль главной надзирательницы за порядком, подходит ко мне, я сижу у раскрытой в коридор двери, и, наклонившись, шипит в ухо:

– Перестань вертеться, это неуважение к лектору. <…>

Тем временем в коридоре началось оживление. Из последней двери зала выскочила Евгения Петровна. Мартышка, оглядываясь, бегом побежала по направлению к лазарету. Косички взлетели, а туфли громко шлепали.

«Странная она, – подумала я, – надо же такое представление устроить!»

Вера Куртенэр, пожалуй, права. Она считает, что у Мартышки в голове не все дома. Помню, в приготовительном классе Мартынова под большим секретом сообщила мне, что ее дедушка убил Лермонтова на дуэли. Я не знала в девять лет, кто такой Лермонтов. Понятно, развитие детей начала века сильно отличалось от развития современных детей. Я сообщила маме об этом факте. Лермонтов был любимый мамин поэт, она пришла в ужас:

– Уж молчала бы об этом, дурочка!

Она тут же стала мне читать стихи поэта. Они мне очень понравились, особенно «По небу полуночи ангел летел…» и «Русалка».

– И вот на такого поэта какое-то ничтожество подняло руку, – сказала мама.

Позже, в шестом классе, я была свидетельницей того, как одна из девочек выразила Мартыновой возмущение поступком ее дедушки. Я видела, как Мартышке это больно, и высказалась в ее защиту:

– А твой дедушка, может, запорол десять человек крепостных, разве ты можешь отвечать за него?

Потом Мартышка, присев ко мне на парту, рассказала мне, что, когда она заговорила об этом со своим отцом, он очень волновался и рассказывал ей, что Лермонтов всегда издевался над дедушкой и его долг чести был вызвать Лермонтова на дуэль. Мы обе согласились, что дуэль – это глупость.

Потянулись скучные институтские дни. Таша очень страдала. На первое же воскресенье мама взяла ее домой, при возвращении опять слезы. Мама решила снять комнату в Москве, чтобы брать Ташу по воскресеньям домой. А жить и тут, и там. <…>

В институте Таша жила как во сне. Каждый четверг мама приходила к нам в прием от полшестого до полседьмого, а в субботу приезжала за Ташей. Раз как-то она не пришла к нам в четверг. В первую же переменку в пятницу Таша прибежала ко мне высказывать свои опасения. Я, как могла, утешила ее. На прогулке я увидела, что она гуляет с Ириной Высоцкой. Ирина вскоре после приезда новеньких сказала мне:

– Какая у тебя красивая сестра.

Они очень оживленно разговаривали. «Ну, наверно, успокоилась», – подумала я. И вдруг около пяти часов кто-то сказал мне:

– Там твоя сестра в маленьком коридорчике плачет.

Таша стояла у подоконника, закрыв руками лицо, плечи ее вздрагивали. Рядом стояла Высоцкая.

– Ну, не плачь, приедет завтра твоя мама за тобой, – говорила она, – вспомни своего Фонечку, Лютку, Джека, поедешь на Рождество, всех увидишь, – и, обратясь ко мне, добавила: – Какая-то ты, Леля, холодная, неужели тебе сестры не жалко.

Я промолчала. Не буду же я объяснять ей, что сердце у меня разрывается, а сделать я ничего не могу, да и не умею выражать своих чувств. Конечно, все обошлось благополучно, и в субботу мама приехала. <…>

О пятом классе у меня осталось не очень хорошее впечатление. Постоянная боль за Ташу, да и в классе не было дружбы.

К нам поступило несколько новеньких, одна из них, Ляля Скрябина, дочь известного композитора, невольно явилась причиной вражды двух девочек. Ляля очень хорошо играла на рояле, помимо этого, она обладала каким-то внешним обаянием. Как будто ничего особенного в ней не было. Маленькая, курносенькая, небольшая кудрявая косичка болтается сзади, совсем детская фигурка и манера держаться немного животом вперед. Но что-то в ее карих глазах было очень милое, особенно когда она улыбалась. Она очаровала всех на одном из концертов. Вышла такая фигурка, сделала смешной книксен и села за рояль, и вдруг полились звуки такой певучести и чистоты, как будто играл большой мастер. Кончила, гром аплодисментов. Встала, опять сделала книксен и хотела уже было сходить с эстрады, как вдруг к ней подошел Сергей Васильевич Рахманинов, наклонился и торжественно поцеловал ей руку.

Рахманинов бывал у нас часто, он устроил свою дочь к нам на уроки гимнастики, и девочка, приблизительно нашего с Лялей возраста, приходила некоторое время ежедневно. <…>

Я как-то очутилась вместе с Лялей в лазарете, и даже кровати наши стояли рядом. К ней пришла в прием мама, она мне очень понравилась. Лицо какое-то спокойное и строгое. После ее ухода Ляля долго плакала, потом повернулась ко мне и спросила:

– У тебя есть папа?

Я рассказала.

– Ay меня отняли папу, он живет в Москве, но он у нас почти не бывает, а мы, и мама, и сестра Маруся, так любим его.

Уже будучи взрослой, я читала в мемуарах о Скрябине, что во втором браке он был очень счастлив, что у него был необыкновенно талантливый сын. Рассказываю только о том, как реагировала 12-летняя девочка на уход отца из семьи. <…>

Одно качество сильно разрослось в девочках в пятом классе. Почему-то полюбили врать. Если раньше титул врунишки считался позорным, то сейчас враньем не пренебрегали даже в собственных взаимоотношениях.

Еще одна новенькая появилась у нас – Инна Давыдова. Когда в класс вошла маленькая, черненькая, с большими глазами девочка, мы отнесли ее к разряду тихонь. Но уже на другой день увидели, что она вовсе не тихоня, и вечером классуха, делая ей замечание, сказала:

– Давыдова, ты должна вести себя примерно: помни, что тебя исключили из Екатерининского института и Ольга Анатольевна приняла тебя условно.

Разумеется, Инна вошла в нашу компанию. Инна была с Кавказа, папа у нее умер, а мама в Москву приезжала редко. У самых моих близких подруг Тамары и Веры отцов тоже не было. Инна очень любила рассказывать о богатстве, в котором она живет. <…>

Никогда не врала Тамара. Наоборот, она, нисколько не смущаясь, рассказывала всем, что ее мама с тремя младшими детьми (Тамара четвертая) живет в небольшой квартирке во вдовьем доме, что пенсия за папу очень маленькая и они прислуги не держат и делают все сами. Остальные же любили похвастаться пышностью и изобразить из себя изнеженных роскошью аристократок, хотя это и не соответствовало действительности.

Богатство мне никогда не казалось добродетелью, наоборот, мне стыдно было нашего «богатства» перед Дуней. Но совсем другой факт заставил меня тоже прибегнуть ко лжи. Хоть и неприятно писать об этом, но я хочу, чтобы мои воспоминания были правдивы.

Вера Куртенэр часто рассказывала о своей жизни дома. Я очень любила слушать ее рассказы, хорошо знала всех ее родных и как бы сама участвовала во всех событиях. <…> Жизнь Веры сильно отличалась от нашей уединенной жизни. Детей много, собирались часто, устраивали спектакли, шарады, живые картины. О богатстве Вера никогда не говорила Может, его и не было. Да и на что оно, раз так интересно и весело жилось. У нас же сверстников почти не было, а с отъездом Булановых в Москву вообще осталась одна Дуня. Помню, как часто я, бывая в Можайске и ожидая маму в экипаже, наблюдала, как в каком-нибудь дворе играют ребята в лапту, горелки. «Как им весело!» – думала я.

Передавая мне свои истории, Вера иногда прерывала себя:

– Ну что ж я все говорю, тебе уж, наверно, надоело слушать. Теперь ты расскажи что-нибудь.

А мне рассказывать было нечего. И вот я решила придумать себе двоюродных брата и сестру. Они, оказывается, жили где-то далеко и приехали недавно. Я видела их, только когда была маленькая. А теперь мы очень понравились друг другу и подружились. Брата я назвала Левкой. А сестру – наверное, под влиянием Лермонтова – Мэри. Конечно, она оказалась писаная красавица, а Левку я сделала некрасивым – так будет естественнее. Плела целые истории и сама очень увлекалась ими, и странно, при всей моей любви к правде и справедливости мне ни капли не было стыдно.

А время приближалось к Рождеству. В декабре мама рассчиталась с квартирной хозяйкой и уехала в Отяково. То ли в ожидании зимних каникул, то ли по другой причине, но Таша стала спокойнее. <…>

Вскоре после Рождества настал день моего позора и разоблачения во лжи. <…>

Как-то на прогулке к нам с Тамарой подошла Наташа Велихова и поведала о том, что Таша невзначай ей рассказала, что никаких Левки и Мэри не знает. И прибавила, что она, Наташа, никогда меня не выдаст.

Я готова была провалиться сквозь землю, мне стало так стыдно. Обе, и Белка и Тамара, казались мне такими хорошими, а к себе я чувствовала отвращение. И они действительно оказались благородными: никто в классе не узнал о моей лжи. Белка даже ни разу не упомянула об этом, а Тамара иногда слегка поддразнивала меня. <…>

В течение зимы у нас бывала небольшая эпидемия гриппа – «инфлюэнции», как говорили тогда. Пожалуй, даже это нельзя было назвать эпидемией – ничего похожего на то, что случается теперь. Люди, что ли, крепче были. Поболеют насморком и кашлем по три, по четыре девочки в классе (и ведь абсолютно никаких мер не принимали), самое большее неделю посидят в лазарете и опять включаются в суровый институтский режим. Осложнения случались редко. Второй раз в эту зиму заболела и я. Нас привели с утреннего приема врача, несколько человек, и всех поместили в одну палату. Рядом со мной положили приготовишку Верочку Мегеровскую. Она казалась чем-то очень удрученной и временами принималась плакать. Я села к ней на кровать и стала ее уговаривать. Она рассказала мне, что вчера, в воскресенье, их классная дама, мадемуазель Круае, наказала ее «без приема». Верочка весь день проплакала, а на вечерней прогулке ела снег и снимала с головы башлык и шапку: она хотела заболеть, чтобы отомстить классухе.

Я была удивлена и возмущена, наказание «без приема» у нас не было принято. Ведь это значит наказывать и родителей. И главное, кто это сделал? Мадемуазель Круае, Куроешка, как ее прозвали. Она казалась такой добродушной, никогда ни к кому не привязывалась и не доносила. Толстенькая, маленькая, она уже года три работала с приготовишками.

– Вон идет Куроешка со своими цыплятами, – говорили у нас, и действительно, она была похожа на хлопотливую наседку.

Вот как внешность бывает обманчива! Наказать «без приема» новенькую, которая и так тоскует без матери. Что это, жестокость? А может, непроходимая глупость?

К вечеру у Мегеровской было под 40°, а на другой день ее отделили от нас и сказали, что у нее менингит. Дня через три меня выписали в класс, положение Верочки было тяжелое. Когда я вышла из лазарета, все спрашивали меня про Мегеровскую, но я знала не больше, чем они. Оказывается, приходила фельдшерица из лазарета и просила девочек не шуметь и не бегать – наш класс помещался близко от лазарета. А через день Верочка умерла.

Это была первая смерть в моей сознательной жизни, первый раз я видела покойника. Ее отпевали в институтской церкви. Смерть эта на всех произвела удручающее впечатление. Когда мы пришли после похорон ужинать в столовую, никто не притронулся к еде, плакали буквально все.

– Это какие-то психопатки, – сказала Ступина нашей классной даме.

Я задумывалась позднее над этим массовым явлением. Мегеровская была первый год в институте, большинство ее почти не знали. Правда, девочки независимо от возраста и классов относились друг к другу хорошо. Дружелюбие и участие были сильно распространены в средних и старших классах. Тому пример, как к Таше подходили разные девочки. Но все же объяснить этот массовый порыв одной дружбой коллектива нельзя. Конечно, наверно, имело значение то, что для некоторых, как и для меня, это был первый покойник. Но опять же это не главная причина. А основная причина в том, что я называю «бактерией массовых настроений».

Поясню примером. 32 года из моей жизни мне пришлось прожить в большой коммунальной квартире. У нас жило 9 семей. На кухне и в общих местах сталкивалось 30 человек. Разное, конечно, было, и плохое, и хорошее. Но неизменно я замечала, что настроение жильцов передавалось очень быстро, как инфекция. Стоило кому-нибудь утром выйти в благодушном состоянии, уступить место около раковины, и все становились добры и предупредительны, и наоборот, одна язвительная фраза как спичка зажигала пожар ненависти и склоки. Примером моей теории я могла бы привести чисто исторические события, но пусть все будет на своем месте.

Под столом в учительской. Кинжальчики Давыдовой

Прошла Пасха. Мама сумела выхлопотать разрешение не привозить Ташу в институт после праздников, таким образом, в Вербную субботу она уехала домой до осени. Правда, мама обязалась, что летом Таша будет заниматься по-немецки – предмет, по которому у нее выходила семерка. Остальные отметки получились приличные. Это означало, что опять будет гувернантка. Но я уже к ним притерпелась.

Как-то, незадолго до летних каникул, Вера Куртенэр, рассказывая мне о доме, о Всевчике и Славчике, сообщила, что их отец, ее дядя Коля, большой книголюб – у него в кадетском корпусе очень хорошая библиотека, в которой он сам много работает. Он интересуется старинными книгами и уверяет, что в Запасном дворце были «писцовые книги» XVIII века. А ведь Запасный дворец был раньше в нашем институтском здании.

– Так вот, – говорила Вера, – дядя Коля хочет узнать, остались ли эти книги у нас или их передали в другое место. А я думаю, что они у нас – ты видела, в «советской», в шкапах, стоят толстые книги в кожаных переплетах. Вот я и хочу как-нибудь пробраться в «советскую» и посмотреть, там так и должно быть написано: «писцовые книги».

– А меня возьмешь с собой? – попросила я.

– Нет, Лелька, одной лучше – вдвоем скорее попадемся.

А я тут же решила: сегодня проберусь и посмотрю. Так хотелось что-то сделать для Веры.

Я писала, что около одного конца залы была гимнастическая комната, из которой мы выходили полонезом на елку. Там помещались музыканты в торжественные дни, там мы переодевались на гимнастику в будни. А около противоположного конца залы была «советская» комната. Там собирались на совет преподаватели при выведении отметок за полугодие и за год. Комната эта была торжественная и строгая. Посредине стоял большой стол, покрытый до полу темно-зеленым сукном. На окнах такие же тяжелые гардины. Вокруг стола дубовые кресла, а по стенам шкафы, тоже из дуба. Сквозь стеклянные дверцы были видны фолианты в кожаных переплетах. Вот эти книги и интересовали нас.

После ужина я незаметно отстала от класса, поднялась по другой лестнице и вышла прямо к «советской». Потихонечку вошла, прикрыла за собой дверь и только хотела дотронуться до ближайшего шкафа, как послышались голоса в коридоре. Я моментально, как кошка, залезла под стол и спряталась под тяжелой скатертью. Боже мой, вошли, двигают кресла. Очевидно, рассаживаются вокруг стола! Они что-то говорили. Я слышала, но до сознания не доходило. И вдруг я сразу переломила свой страх. «Подумаешь, чего я боюсь? Не убьют же меня, а даже интересно, что они будут говорить. А вдруг о нашем классе!» Оказалось, что нет: говорят о классе Ирины Высоцкой. <…>

Но вот послышался звук отодвигаемых кресел. «Уходят, какое счастье!» Я вылезаю, проползая на животе, и пробираюсь по залу. Наконец я в коридоре. Ура, я в безопасности! В дверях коридорчика сталкиваюсь с Верой.

– Где ты была? Тебя Софа ищет. Что с тобой? Ты вся красная и растрепанная.

Я оттащила Веру в уголок и выложила ей все. Она бурно реагировала. Всплескивала руками, приседала и хохотала, сморщив нос:

– Ну и молодчина, ну и отчаянная!<…>

На другой день Инна Давыдова стала рассказывать нам, какие красивые серебряные кинжальчики продают на Кавказе – разных размеров, с такой изящной инкрустацией, некоторые величиной с брелок, и все же внутри острый ножичек. Все заинтересовались, и вдруг Инна неожиданно предложила:

– Хотите, привезу вам осенью?

– Так ведь, наверное, они дорогие? – спросила Тамара.

– А я с вас денег и не собираюсь брать, привезу вам в подарок.

Мы стали протестовать.

– Так значит, вы не считаете меня своим другом, если не хотите принять от меня такого пустякового подарка. Поверьте, нам с мамой это ничего не стоит.

Мы молчали, побежденные. Иметь такой красивый кинжальчик хотелось каждой. Инна тут же взяла карандаш и бумагу и стала записывать, кто какой размер хочет. К вечеру мы заметили, что она присаживалась на парты и к другим девочкам.

– Она, кажется, собирается всему классу привезти кинжальчики, – раздумчиво сказала Вера Куртенэр, – совсем разошлась Инка, ведь это не менее сотни получится.

Через два дня Инна Давыдова влетела в класс возбужденная и сообщила:

– Моя мама приехала, и Гжуха разрешила ей взять меня раньше, сейчас я уезжаю!

Счастливая, она стала прощаться со всеми. В дверях она обернулась, помахала вынутой из кармана бумажкой и весело сказала:

– Кинжальчики привезу обязательно.

Классная дама вышла за ней. Вскоре классуха вернулась и сразу же обратилась к нам:

– У кого из вас чистые учебники по-французски и по-немецки? У Давыдовой переэкзаменовка по этим предметам, ей надо будет заниматься летом, а мама у нее очень бедная, ей трудно купить учебники, и она просила Ольгу Анатольевну выдать ей казенные. Ольга Анатольевна разрешила.

В классе воцарилось молчание.

– Ну что ж, вам жалко, что ли, ведь осталось только два дня.

Все наперебой стали предлагать свои книги. Зато когда классуха, отобрав учебники, ушла, поднялся невообразимый шум. Перекрыл всех голос Лопатиной:

– Сейчас же напишу этой врунишке, чтобы она не привозила мне ничего, раз она такая бедная.

– Зачем же так унижать, – сказала я.

– Не беспокойтесь, она и так не привезет, а осенью еще наврет с три короба о том, как у нее украли все в дороге, – медленно и с иронией заявила Галяшкина.

Много нелестных замечаний было высказано вслух, и вдруг горячо, как всегда, вступилась Тамара Кичеева:

– Хватит, Давыдова такая, сякая, врушка, а вы-то все мало врали в этом году? Чего только не выдумывали: и о десятках горничных, и о дворцах. Давайте-ка лучше решим в будущем году четвертый класс начинать без вранья.

Мама собирается замуж

И опять я дома.

– У нас столько нового, – говорит Таша.

Мы сидим на перилах балкона. Мама с няней чем-то заняты в столовой.

– Самое главное, мамочка собирается выходить замуж за Сергея Федоровича.

И вчера, и сегодня я по несколько раз слышала это имя от мамы.

– Какой он? Нравится тебе? – не терпится мне узнать.

Таша немного помолчала.

– Какой он, ты сама увидишь. Он, наверное, скоро приедет, а вот почему-то он ни мне, ни няне не нравится. Но он должен быть хорошим, раз мамочка его выбрала.

– А чем он тебе не нравится? – допытываюсь я.

– Во-первых, он воображает о себе много, а во-вторых, он ругает всех наших знакомых – ему, наверное, хочется, чтобы к нам никто не ездил в гости, чтобы только он один был. <…>

Таша вздохнула, потом добавила:

– Только жениться они еще не скоро будут – у него недавно жена умерла, и год он должен ждать.

По сиреневой аллейке к нам бежит чудесная девочка лет пяти; кудрявая, с большими темными глазами, она кажется куколкой. Увидев меня, она застеснялась и остановилась около ступенек балкона. Потом, глядя на меня, сказала:

– Тася, это Леля пиехаля?

– Что это за явление? – удивилась я.

– Это Маня, дочь нашего нового кучера и новой няниной помощницы, Марфуши.

– Как новой, а Даша, а Яков?

– Да, ведь ты ничего не знаешь, Яков опять запил надолго, и мы оказались без кучера, а Дашу ее мать взяла на лето, на два месяца, ее отец все болеет. И вот Сергей Федорович рекомендовал нам целую семью: он говорит, так лучше.

Я огорчена. Терпеть не могу таких перемен. Мне жалко Якова, а особенно Дашу.

– Так Даша же вернется, – утешает меня сестричка.

– Дети, обедать, – говорит мама, выходя из столовой.

Мама такая веселая и кажется похорошевшей. К ней очень идет беленькая кофточка, вся из прошивок, с кружевным жабо. Таша называет эту кофточку «в дырочках».

– Сергей Федорович, наверное, приедет только к вечеру, – говорит мама. <…>

Вечер. Мы с Ташей идем встречать стадо. Это любимое Ташино занятие. Мы идем к красным столбам и усаживаемся на слеги старого забора, отделяющего нашу усадьбу. Солнце уже зашло. Тихо. Из фруктового сада тянет прохладой, а над прудом, в деревне, возле Дуниного дома, слегка курится белый туман. В воздухе столько запахов, что сразу даже и не поймешь, чем пахнет. Чувствуется пряный запах молодой, но уже разросшейся травы, горько пахнет отцветающая калина, а вот из парка вдруг потянуло таким нежным запахом. Это жасмин, его там целые заросли. <…>

На другой день я увидела Сергея Федоровича, и тоже он мне не понравился. Красивый, но красота какая-то парикмахерская: коротко подстриженные усики, выхоленное лицо. Он офицер, то ли гусар, то ли драгун, – в общем, форма очень нарядная. Держит себя непринужденно и уверенно, все время пытается острить, но совсем не смешно. Даже походка мне его не понравилась. Про такую походку мама как-то давно образно заметила: «Ноги впереди бегут». У него есть несколько словечек, которые он любит повторять: «яйцевидное», «фон дер шиш». <…>

Шли дни. Сергей Федорович появлялся довольно часто. Я заметила, что музыки в нашем доме прибавилось. Музыка была у нас всегда. Мама часто пела и играла на рояле. Почти все гости просили ее что-нибудь спеть. Около рояля стояла этажерка с нотами, и после каждой поездки в Москву появлялись новые. Главным образом мама любила русские песни, так что репертуар Вяльцевой и Плевицкой присутствовал полностью. Любила она также и цыганские таборные песни. Пела и романсы Варламова и Давыдова. Был у нас граммофон с пластинками, но он не привился – уж очень искажался в нем звук. Например, когда заводилась пластинка с «Лебединой песней», исполняемой Варей Паниной, тогдашней звездой, слышался какой-то утробный бас, и я недоумевала:

– Почему все восхищаются Паниной?

– Так это же совсем не похоже на то, как она поет, – говорила мама. – Это музыкальные консервы. – И граммофон отнесли на чердак.

У Сергея Федоровича оказался очень приятный баритон, и они вдвоем пели дуэты. И вообще, мама чаще стала подходить к роялю. А мы так любили с Ташей вечером забиться в уголки нашего широкого турецкого дивана и слушать. Мама часто играла Лунную сонату Бетховена, Музыкальный момент Шуберта, «Рыбачку» Мейербера, «Грустную песенку» Калинникова, вальс Дюрана – все это были наши любимые, популярные тогда вещи. Года через три все эти пьесы исполняла и Таша: она оказалась, не в пример мне, способной к музыке и обладала хорошим слухом. Сергей Федорович во время маминой игры ходил взад-вперед по столовой и подпевал, но это ему скоро надоедало, и он предлагал маме петь вдвоем. Вот в этом он был неутомим. И получалось у них, по-моему, хорошо. <…>

Занятия искусством в институте

Действительно, четвертый класс мы начали без вранья. Ведь те же самые девочки были, а отношения создались хорошие, не ссорились, не выставлялись. Стихами увлекались все поголовно, и полкласса писали собственные. Две девочки хорошо пели: Вера Куртенэр и Марина Шиловская. Некоторые, вроде меня, любили потанцевать. Мы устраивали импровизированные концерты, но все это потихоньку от классух, где-нибудь в уголке. Ведь были у нас, раз в неделю, уроки пения, но они проходили совсем неинтересно: пели или молитвы, или детские песенки, из которых мы давно выросли.

Учитель пения, Автоном Лаврентьевич, не обращал внимания, кто как поет, вот на спевках церковного хора он прилагал больше усилий. Его назначили главным экономом института, а бывшую экономку, Елизавету Леонидовну, его помощницей, и вскоре они поженились. Он часто стал пропускать уроки пения. <…>

Музыкой занимались желающие. Главным преподавателем был известный в то время педагог и композитор Владимир Робертович Вилыиау. Учениц он брал себе только самых талантливых, таких как Ляля Скрябина. Занимались все в селюльках – так назывались маленькие комнатки на третьем этаже, крошечные, как кельи, в которых помещался рояль и два стула. Вилыиау со своими ученицами занимался в зале «советской», где были концертные рояли. Упражняться его ученицам тоже разрешалось на этих роялях.

Любимым нашим занятием было пробраться вечером в темную залу и, спрятавшись за стульями, слушать вальсы Шопена или прелюды Рахманинова.

Вилыиау все ученицы очень боялись. Он слыл сердитым. С Лялей Скрябиной у него раз вышел конфуз. Однажды, придя с прогулки на урок, Лялька подергивала своим курносым носиком. И вдруг Вилыиау сказал:

– Скрябина, у вас есть носовой платок?

Ляльке показалось это нахальством, и она отпарировала: – Вам нужен?

– Вам самой он нужен, – резко ответил Вилыиау.

Ляля спокойно высморкалась и сказала:

– Вы же учили меня не прерывать игры, и я решила лучше дергать носом.

Любили мы очень декламировать, но этим с нами совсем никто не занимался. Вообще, в смысле эстетического воспитания мы росли как в поле трава, несмотря на то что возможностей было много. А нас очень тянуло к искусству, но ни о каких кружках тогда и помину не было.

Гимнастикой мы занимались каждый день, и большинство ее любило. Раз в году, в начале первого полугодия, у нас устраивался гимнастический вечер, этот вечер мы ждали с нетерпением. Каждый класс выполнял под музыку определенные упражнения. Комплекс этих упражнений у нас назывался «комбинация». Так вот, в четвертом классе нам досталась очень красивая «комбинация» – вольные движения. Музыка была подобрана приятная: веселый и мелодичный марш. А главное, старые вылинявшие костюмы сменили на новые: синие шаровары, легкая белая в синюю полоску рубашечка с пришитым красным галстуком (опять национальный флаг). <…>

Вскоре Юлия Ивановна заставила нас на уроке писать сочинение на тему «Осень». Все писали вдохновенно. Наконец-то пришла возможность проявить свои литературные данные. С нетерпением ждали следующего урока: что-то скажет Юлька! И вот она принесла в класс стопку тетрадей. Села, вздохнула и сказала:

– Если бы я не присутствовала на уроке и не видела, как вы работали, подумала бы, что вы списывали друг у друга. У всех одно и то же. Дождь изображается в виде слез, капающих по стеклу, ветер – непременно рыдает и безжалостно рвет листья.

Я похолодела: и у меня «капали слезы» и «ветер», правда не «безжалостно», но «судорожно», «рвал листья».

– Только одну работу могу прочесть классу, – продолжала Юлия Ивановна и вынула тетрадку – не Верину и не мою, а скромной, тихенькой девочки Муры Качаловой.

Мура писала, как приятно ранней осенью собирать яблоки, как хорошо пахнет этими яблоками в сенях и комнатах и как весело жечь костры из мусора в фруктовом саду.

– У Юльки нет вкуса, – сказала в переменку Марина Шиловская, наша лучшая исполнительница цыганских романсов. «Наверное, у нее тоже все эти фразы были, – подумала я, – да еще с цыганским надрывом».

А с Ташей в этом году получилась необыкновенная перемена. Слез больше не было. С самого начала учебного года она подружилась с двумя отчаянными одноклассницами, Ольгой Баташевой и Олей Хелмской. Девочки не любили друг друга, и я думала, что между ними возникнет соперничество. Но Таша пресекла это с самого начала:

– Если вы хотите со мной дружить, то терпите и людей, которые мне нравятся, – заявила она. Вообще, она задавала тон, носилась по коридору и как-то быстро сумела завоевать расположение класса.

– Что, тебя подменили, что ли? – возмущалась ее классуха.

Домой Ташу, конечно, из-за плохого поведения по воскресеньям не отпускали, но и мама стала приезжать очень редко. В Отякове шли хозяйственные работы, чистился пруд Агуменник, пристраивались сараи. <…>

Лодыженские и подарки

Лодыженские продолжали жить у себя в имении в Пензенской губернии. Перед большими праздниками, перед именинами и рождениями мы старательно писали им поздравления, в ответ получали тоже открытки и подарки в посылках. Бабушка Оля была большая рукодельница, она вязала нам кофточки, шапочки, нижние юбки, даже одеяла у нас были связаны ее руками: у меня голубое, у Таши зеленое с розовым.

Незадолго до Масленицы приехал в Москву дядя Илюша. Он привез нам с Ташей письмо от тети Сони и передал маме деньги на билеты в Художественный театр на «Синюю птицу». Тетя Соня писала нам, что она так давно не видела нас и не имеет представления, какие мы стали. Ей очень хочется узнать про нас все, ведь наши письма содержали только поздравления, и она задавала ряд вопросов.

– А все-таки какие мы свиньи, – сказала Таша, когда я окончила читать ей письмо. – Ведь они нас любят, заботятся о нас. А мы хоть бы лишнее словечко в письме написали: «поздравляю, желаю, целую». Давай каждая напишем по длинному письму.

И в тот же вечер Таша пришла ко мне в класс.

– Поправь ошибки, – сказала она, протягивая мне четыре странички, исписанные аккуратным почерком.

Мое размашистое письмо было тоже готово. Мы обменялись. Окончив читать, мы обе расхохотались. Таша писала про меня, а я про нее. Она писала, что я много читаю, и что у меня есть любимый писатель Тургенев, а поэт – Надсон, и что когда я знакомлюсь с новыми людьми, прежде всего их спрашиваю, нравятся ли им эти писатели, если да, «то Леля одобряет этих людей, а если нет, считает их нестоящими».

А я описывала, как Таша скачет верхом, как хорошо умеет ухаживать за лошадьми. Восторженно отзывалась о ее стихах и писала, что она хорошо рисует. В ответ тетя Соня прислала каждой по очень хорошему письму, и переписка между нами приняла другой оборот.

Приближалась Масленица, и впереди маячила «Синяя птица». С первого момента, как открылся занавес и начался разговор двух детей, Тильтиля и Митиль, я перестала ощущать себя: я не сидела рядом с мамой и Ташей, а жила на сцене в этой замечательной сказке. Я верила тому, что благодаря палочке феи Света все преобразовалось, закружились в воздухе крупные звезды и души вещей стали выходить наружу в образах людей. А путешествие за Синей птицей! Я просто дрожала от страха, когда все вступили в царство тьмы. Зато как чудесно было в царстве прошлого! Но больше всего на меня произвело впечатление царство будущего. И совершенно непонятно, почему это действие из современного спектакля выкинули. Кончился спектакль, а мне не верилось, что сказка кончилась, в ушах звучит милая песенка, которую поют бабушка и дедушка в царстве прошлого: «Прощайте, прощайте, пора нам уходить». А Синяя птица-то оказалась рядом, и не надо было далеко идти. Нет, я буду искать ее всегда, и далеко, и рядом.

«Радость жизни» – это ощущение бывало у меня еще в раннем детстве. Помню, совсем крошкой я вдруг почувствовала: «Вот это я, и все принадлежит мне, и я принадлежу всему» – и это ощущение очень радовало. Потом оно перешло в другое: «Без меня ничего не может быть». Но это новое скоро отпало из-за своей ошибочности: меня позвали домой, а игра без меня продолжалась. Это первое ощущение себя в мире очень хорошо описано у Гарина в его тетралогии: «Детство Темы», «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры». Именно во второй книге, «Гимназисты», автор очень ярко описывает первое мироощущение маленького Беренди. С этим произведением мы впервые познакомились с Ташей в 1916 году, и с тех пор Гарин стал одним из любимых нами писателей.

В дальнейшем ощущение радости жизни я испытывала по утрам, просыпаясь в детской, еще в Можайске, когда сквозь зеленые с белыми лилиями занавески пробивались лучи солнца, а по стенам иногда пробегали зайчики – эти зайчики попадали мне в сердце, и становилось очень хорошо. Потом это ощущение как-то заглохло, в первых классах института я потеряла его, и вдруг после «Синей птицы» я испытала его с новой силой. Только не знала, кого мне благодарить за это, Метерлинка или Станиславского. Наверное, обоих.

В Крым, в Суук-Су

А мама серьезно обеспокоилась нашим здоровьем. Светило, которому она нас показала, порекомендовал ехать на лето в Крым, причем указывал определенное место – Суук-Су, курорт, находящийся между Гурзуфом и Алуштой. <…>

Итак, на полтора месяца, с половины июня до начала августа, мы едем в Крым. <…> С самого моего приезда домой я почувствовала, что все полно подготовкой к Крыму. Няня шила нам белье. Костюмы решили шить в Можайске. <…> В то время были очень модны юбки с кофточками и английские костюмы, а платья почему-то отошли на задний план. Шить «общелкнутые» юбки няня отказалась.

Одевали и нас, и Булановых очень скромно. У многих в то время было убеждение, что рядить детей в будни – это дурной тон. <…>

На вокзале толстый носильщик в белом фартуке с большой медной бляхой на груди легко подхватывает наши вещи. Он проводит нас сразу через контроль и останавливается в начале длинного пассажирского состава. Вагоны такие симпатичные, разноцветные, и сразу пахнуло далеким путешествием. <…>

И вот уже, после долгого пути, последнее в поезде утро; я просыпаюсь рано, поезд стоит у веселой белой станции Инкерман.

– Начинается Крым, – говорит мама.

Вскоре небольшой полоской вдали засинело море, встреча с ним всегда радостна.

В Севастополь мы приехали к вечеру. Едем на вместительном крымском извозчике, повозка с балдахином. Белые улицы кажутся чуть-чуть знакомыми, а Приморский бульвар я определенно узнала. Останавливаемся в гостинице Киста на набережной. Завтра с утра на пароход в Ялту. На пристани шумно, продают много фруктов. <…>

Первый раз в жизни мы с Ташей едем на пароходе. Какое-то необычайное ощущение легкости. Может, это от морского воздуха, – кажется, вот сейчас вспорхнешь и полетишь вместе с чайками. Глаза разбегаются: куда смотреть? На берега, где красивые здания окружены садами, на сине-зеленые волны, пенящиеся за бортом, или на людей на палубе? Среди приезжих выделяются местные, крымские татары. Они такие красивые. У них тонкие лица и большие черные глаза. Маленькая девочка, Маниного возраста, бегает взад-вперед. Мы пытаемся заговорить с ней, но она по-русски не понимает.

– Вот она, Ялта – жемчужина Крыма, – сказал громко чей-то веселый голос, и публика подалась к выходу. <…>

Наконец мы приезжаем в гостиницу, заносим туда вещи и гуляем по веселой и нарядной набережной. Ялта мне очень нравится: Севастополь более строгий и официальный, а Ялта вся на море, и на каждом шагу кондитерские, в которых пьют шоколад, а одна стоит в самом море, на сваях, – в нее нужно входить через мостки, как на пароход. Мы, конечно, уговорили маму посетить ее.

Наша гостиница оправдывает свое название «Марино» – стоит у самого моря. Балкон нашего номера выходит на необъятную ширь синих волн. Мы спим с открытой дверью, и кажется, что море плещется около кровати. Когда я проснулась, мама стояла у балкона в какой-то задумчивости; увидев, что я не сплю, она сказала:

– Даже не знаю, спала я или нет, только все время слышала, как море плеск-плеск. – И она провела рукой в такт своим словам.

– Я тоже, наверно, не спала, – сказала Таша, садясь на кровати, – и тоже слушала этот плеск.

И мы все трое, раздетые, молча смотрим на это сине-зеленое чудо. А через два часа мы уже едем в экипаже с балдахином – едем в Суук-Су, не торопясь, разглядывая окружающие нас красоты. <…>

Приезжаем к ужину. Мы устали, и выходить в ресторан не хочется – нам приносят ужин в номер. Цены на все здесь очень высокие. Я замечаю, что у мамы лицо вытягивается. Комнатку мы заняли самую дешевую, маленькую, под крышей, с низким потолком. Она помещается над раковиной с оркестром, и гром от труб оглушительный. Я подошла к окну: в саду стоят столики, входит и выходит разряженная публика, снуют официанты.

И вдруг какое-то уныние охватывает меня. Мне кажется, мы не туда попали. Под самым нашим окном располагается большая семья, официанты, суетясь, сдвигают столики, захлопали пробки шампанского.

– Как же мы будем здесь жить? – говорю я. – Эти люди бросают деньги не считая, а мама должна учитывать каждую копейку. <…>

…Утро было удивительно красивое. Аллея, по которой мы шли по направлению к гостиницам, усажена магнолиями и японской мимозой, эти деревья я вижу впервые, да еще в цветущем виде. Цветы японской мимозы совсем не похожи на те простенькие, желтенькие цветочки, почти без запаха, которые продают в Москве ранней весной. Они ярко-розового цвета и пахнут очень приятно. А от белых, точно восковых, крупных бутонов магнолий запах просто одуряющий. И даже от кипариса пряно пахнет, когда поднесешь его зеленую веточку к лицу.

Четыре гостиницы оказались четырехэтажными деревянными зданиями, стоящими на горке и окруженными зеленью. Цены здесь более доступны. Мама сняла номер на третьем этаже с балконом. А когда нам принесли наши вещи и мы начали устраиваться, все мои сомнения пропали и я продолжала восхищаться Крымом. <…>

Странное лечение, которое нам предложил знаменитый врач – фамилия его была Соколов, – мы вскоре перестали выполнять. Он предложил нам лежать на солнце, на пляже, по два часа, начиная с пятнадцати минут, купаться же не позволил совсем. Когда мы дошли до получаса, нам показалось это невозможным, так тянуло в воду, и дальнейшее пребывание на непривычном южном солнце было просто неприятным. Мы решили эти процедуры прекратить. А душистые крымские дни летели и таяли сразу после захода солнца. Вечеров не было, а тут же наступали бархатные южные ночи с крупными звездами. <…>

А в это время вокруг нас с Ташей стали появляться мальчики моего возраста и постарше. Первый был Бобочка. Эта семья жила на нашем этаже. Скромный учитель с женой и сыном-гимназистом. Бобочка перешел в старший класс. Высокий, полный блондин, какой-то бело-розовый, очень неуклюжий и смешной. Его мамаша ухаживала за ним как за пятилетним, она же и познакомила нас с ним. Второй, Сережа Мариупольский, был тоже представлен нам своей матерью с разрешения мамы – довольно унылый и худой гимназист с большим носом. И третий, Сережа Меранвиль де Сэнклэр, познакомился с нами оригинально. Сначала он долго ходил около нас – я сразу поняла, что он влюбился в Ташу. Наконец, воспользовавшись случаем, когда мы сидели втроем в тени большого платана и любовались морем, он расшаркался перед мамой, назвал себя и сказал, что живет с теткой на даче в Алуште, при первой же возможности познакомит ее с мамой, а сейчас просит ее разрешения познакомиться с нами. Он стоял перед мамой такой подтянутый, и его хорошенькая мордочка была так почтительна и вместе с тем уверена в себе. Эта его самостоятельность меня поразила, ведь, как потом выяснилось, он только на год был старше меня. <…>

Утро начиналось с громких возгласов булочника под нашим балконом:

– А вот свэжи бульки, а вот свэжи поньчики!

Одна весело бежала вниз за «бульками», а другая приготовляла чай – кипяток Мотя уже принесла. Мотя – это горничная с нашего этажа. Когда мы только что пришли, она сказала нам:

– Если нужно будет позвать меня – позвоните два раза. Чуете, як звонок каже «Мотя», – це я, Мотя. <…>

– Сегодня моя очередь читать до обеда, – говорит Таша.

Только мы спустились с лестницы, Бобочка уже тут как тут.

– Мы решили читать вместе, так скорее будет, – вру я, чтобы отвязаться от него.

– Наверно, Меранвиль де Сэнклэр ожидает вас в парке.

Эту фамилию он произносит всегда по слогам, торжественно подняв вверх правую руку. Причем у него манера встать на самом ходу.

– Нас никто не ждет, нам хочется скорей читать, – говорит Таша, обходя его. <…>

Когда я вспоминаю, как мы бегали от этих мальчиков, мне становится непонятно, почему мы это делали. Ведь мы всегда страдали в Отякове от отсутствия сверстников, а тут предпочитали веселой компании таинственные разговоры в уединенных местах, подглядывание за романом Шурочки и обсуждение, «как он посмотрел и как она опустила глаза». Правда, нас очень увлекало чтение «Консуэло», но остальное было чисто институтской фантазией. <…>

Война

И вдруг, как гром среди ясного неба, 19 июля 1914 года Германия объявила войну России. То есть, конечно, люди, занимающиеся политикой, наверно, это предвидели, но для таких, как мы, которые и газеты никогда в руки не брали, это было полной неожиданностью.

Большинство сразу пожелало уехать. У многих мобилизовали близких. Мама стала твердить нам, что будет мобилизация лошадей и ей необходимо при этом присутствовать. Но мы, конечно, поняли, что ее волнует. Сергей Федорович был кадровый военный и, наверно, должен сразу оказаться на фронте. У Федотовых была своя машина, и они уехали самые первые. Еще днем мы встретили в парке заплаканную Шурочку, а за ужином их стол был пуст, и, увы, студент не спускал своих ласкающих глаз с тетки Сережи Меранвиля.

На другой день, когда мы с Ташей в парке судорожно дочитывали «Консуэло», тетка и студент прошли мимо нас, оживленно беседуя. Вот она, необыкновенная любовь! Мы с Ташей были и возмущены, и расстроены. А мама проявляла необычайную энергию.

Дарья Платоновна тоже наэлектризовалась общим настроением и сетовала:

– Зачем я, старая дура, поехала в этот Крым!

Но мама утешала ее, что это только первые дни будет паника отъезда, а потом все пойдет по-старому, война далеко. «И мы также могли бы остаться», – подумала я. Но потом мне стало стыдно своей мысли (а вдруг убьют Сергея Федоровича), и я никому ее не высказала.

О нашем отъезде мы с Ташей узнали неожиданно и даже не успели ни с кем проститься. Зато с Мотей дружески расцеловались. Она грустно заявила нам, что не знает, что будет делать, когда кончится сезон, и мама предложила ее устроить в «Славянский базар» и дала ей адрес.

Тесно было в машине, которая отвезла нас прямо в Севастополь. Мы с Ташей первый раз ехали в автомобиле и плохо перенесли дорогу с частыми поворотами. Вокзал полон народа. Мама посадила нас на вещи, а сама бегала куда-то, хлопотала. В результате мы оказались в поезде, шесть человек в четырехместном купе. Это было большим достижением.

Суета последних дней не давала времени задумываться, но мысль о войне очень тяготила меня. Я думала о том, что сейчас, в эту самую минуту, идут бои, убивают людей, стонут раненые. Какое средневековье – война! Неужели люди не могут сделать так, чтобы не было совсем войны! А тревога и напряжение чувствовались во всем. Мимо пролетали воинские поезда. На одном товарном вагоне я успела прочесть: «40 человек, 10 лошадей».

– Это что же, одновременно? – с ужасом спросила я.

– Нет, или – или, – ответил длинный гимназист.

С нами в купе ехала еще одна семья: маленького роста мать и два долговязых сына. На большой узловой станции наш состав отвели куда-то на задворки. Рядом с полотном железной дороги стояли крестьянские телеги, толпился народ, слышался плач и крики. Вдруг раздалась команда: «По вагонам», и вскоре засвистел паровоз. Мне не видно было отходящего эшелона, но крики и плач стали громче. Особенно выделялся один женский голос:

– Кормилец мой, сыночек мой ненаглядный, ростила я, ростила тебя, и вот отняли, на убой повезли! Пустите, пустите меня, дайте мне под поезд лечь! – Вопли стали приближаться.

Я увидела в окно, как два старика тащили вырывающуюся женщину. Она садилась на землю, отпихивалась от них ногами, платок с головы упал, волосы растрепались, а в глазах был ужас. Я не могла больше смотреть и невольно закрыла лицо руками.

– А барышня-то, оказывается, нервная, – услышала я насмешливый голос одного из гимназистов.

Я сделала над собой усилие, чтобы не разреветься. Мне так ясно представилось, как в далекой глухой деревушке жила эта женщина, как в нищете «ростила» она своего сына, и, когда он вырос и стал ее «кормильцем», чужие люди взяли и повезли его на «убой». Никому он не был нужен раньше, когда им было трудно, никто не помогал им, а тут вдруг разыскали, нашли.

– Какая несправедливость! – громко сказала я и выложила все, что думала по этому поводу.

Сразу поднялась буря протестов.

– А что ж, не сопротивляться немцам? Пусть берут половину нашей страны, а может и всю? – возмущались гимназисты. – Кто же будет защищать государство?

– Не надо вообще никакого государства, – тихо сказала я.

Гимназисты свистнули, а возмущаться стала мама:

– Ты что же, анархию хочешь? Без строгого порядка в жизни нельзя. Вон видишь, нарушилось расписание из-за военного времени, и получается путаница.

– А матери должны привыкать к мысли, что рано или поздно придется с сыновьями расстаться. Конечно, это тяжело, – грустно сказала маленькая женщина.

Таша ничего не говорила. Она не любила высказываться. Она «старалась молча жизнь понять». И только няня сочувствовала мне.

– Самая большая несправедливость, – сказала она, когда я описала ей виденную в окно вагона сцену, – «паны дерутся, а у хохлов чубы трясутся». Война – это несчастье хуже оспы и холеры!

– А если б не было совсем государства? – задала я опять этот вопрос.

– Кто ж его знает? Без начальства, пожалуй, воры одолеют, – задумчиво ответила няня.

А что может быть такое государство, которое будет заботиться о всех своих жителях, помогать растить детей и стараться сделать детям все, что только им нужно, нам с няней и в голову не приходило. Но встреча с няней произошла не сразу.

В «Славянском базаре» маму ждала телеграмма от Сергея Федоровича. Он находился в данный момент в местечке Лида, это недалеко от Гродно, и звал маму приехать. Конечно, она решила ехать. Она стала рассчитывать, что, если везти нас в Отяково, на это уйдут сутки, часть могут перевести ближе к фронту, и она решила оставить нас на три-четыре дня в «Славянском базаре». Мамина энергия, закипев еще в Крыму, продолжала бурлить. За какие-нибудь полчаса она обзвонила по телефону своих подруг, Лялю Эйсымонт и Аню Шевченко, и попросила их позванивать нам (в номере был телефон). Привела управляющего и познакомила с нами, поговорила с горничной и официантом и… уехала. Сначала мы почувствовали себя непривычно, но быстро вошли в новые роли. Главное, мама оставила деньги на кино. А два кинотеатра были близко от «Славянского базара» – это ныне существующий «Метрополь», там было два зала, «Красный» и «Синий», и на противоположной стороне Театральной площади стояла гостиница «Континенталь», там тоже был кинотеатр. Завтрак и поздний обед нам должны были приносить в номер. <…>

На другой день после маминого отъезда пришел управляющий с дочерью. Он спросил нас, не нужно ли нам книг. Мы, конечно, обрадовались такому предложению, и девочка принесла нам «Каштанку» Чехова и «Повести Белкина» Пушкина. «Каштанку» мы очень любили, и я взялась ее перечитывать. А Таша с большим удовольствием впервые читала «Барышню-крестьянку». Эта повесть произвела на нее большое впечатление. <…>

А вскоре приехала мама и тут же заторопилась в Отяково. Там нас ждала неприятная новость. Мобилизация лошадей уже прошла, и у нас забрали и Красотку, и Великана, остались Радость и Фонька. Правда, какие-то деньги за мобилизованных лошадей выплачивали, но, во всяком случае, не настоящую стоимость.

К маме стали ходить знакомые отяковские крестьянки с письмами с фронта. Мама читала им эти письма и гадала на картах. Но чаще всего гадала себе на червонного короля. В писании ответных писем принимали участие и Таша, и я. Обычно диктовавшая нам женщина усаживалась рядом и принимала исконно русскую позу: она подпирала левой рукой правый локоть и грустно склоняла голову на правую руку. Все письма начинались одинаково: «Дорогому нашему сыночку (имя и отчество) шлют низкие поклоны ваша мать (имя и отчество), ваш отец (имя и отчество)…» и дальше подробно перечислялись все, даже отдаленные родственники. Поклоны занимали большую часть письма. Однажды я попробовала вмешаться:

– Для чего так много поклонов?

Женщина осуждающе посмотрела на меня и сказала:

– Ты слухай, что я говорю, и пиши.

А Таша, находившаяся тут же, с возмущением сказала мне после ее ухода:

– Как ты не понимаешь: ее сыну не нужны твои дурацкие слова, которые ты воображаешь умными. Когда он будет читать это письмо в окопе, он сразу представит себе и мать, и всех своих родных. Вот одна мне диктовала что-то про рыжего «пятуха», и я нарочно написала: «пятух» – она так говорит, и сын ясно представит его себе на завалинке.

И вдруг по лестнице балкона поднялась знакомая фигурка Анны Христофоровны, у нее в руках большая коробка. Вид почему-то взволнованный. Она ласково поздоровалась с нами.

– А мама дома?

– Я здесь, – быстро вышла мама из столовой, – здравствуйте, Анна Христофоровна, что это у вас? – спросила она.

– Да вот, можете купить Леле. – И она стала развязывать шнурки на коробке, сняла крышку, и мы ахнули.

В коробке, прикрепленная к куску картона, лежала изумительная блузка из розового прозрачного шелка. Эта материя называлась тогда «газ». Не знаю, как она сейчас называется. Блузка была сшита по последней моде, в легкую складку, высокий ворот и длинные рукава с рюшками. Рюшки на рукавах и вороте перехвачены черной бархоткой. Я не могла отвести от нее глаз. Она была похожа на воздушное пирожное.

– А сколько она стоит? – спросила мама.

– То-то и дело, что дорого, – смущенно ответила Анна Христофоровна, – 12 рублей, прямо не знаю, как я решилась на такой расход. Это было в начале лета, я ехала на каникулы домой и в Москве зашла к Мюру (теперешний ЦУМ), а перед отъездом получила деньги за уроки на станции, вот и не удержалась. Кто же знал, что будет война, что продукты начнут дорожать. Я приехала узнать, как заготавливаются дрова для школы на зиму, а они, оказывается, никак не заготавливаются.

Мама пристально смотрела на Анну Христофоровну.

– Вы не волнуйтесь, – сказала она, – я возьму эту блузку обязательно, такая прелесть! – И она пошла в спальню за деньгами.

Когда повеселевшая Анна Христофоровна ушла, я бросилась к маме:

– Мамочка, неужели ты мне купила эту блузку?

Мама холодно отстранила меня.

– Неужели ты ничего не поняла? Таша, а ты догадалась, почему я взяла эту блузку?

– Тут и догадываться нечего. Анне Христофоровне, видно, очень нужны деньги, у нее дрожали руки, когда она развязывала шнурки на коробке, а когда сказала, что блузка стоит 12 рублей, у нее сделалось такое лицо, как будто она сейчас заплачет.

– Вот именно, – сказала мама, – а к кому ей идти, кроме нас, – знакомых у нее мало, к тому же она такая скромная и стеснительная. Ну-ка, Ташенька, беги скорей, помогай Якову закладывать коляску. Надо ехать на станцию, Нюсенька возьмет эту блузку, а то я все деньги отдала – у нас капиталов осталось 20 с чем-то копеек. Но зато я скоро получу перевод, может, он меня уже ждет на почте, – неожиданно весело добавила мама.

Мне стало и неловко, и грустно. А воздушное пирожное долго дразнило мое воображение. Но продать его оказалось не так-то легко. Анна Дмитриевна Добжияловская уехала в Москву, мама побывала у других знакомых в Можайске – кому мало, кому дорого. В конце концов купила жена нотариуса, выторговав небольшую сумму. Но мама на эти мелочи не обращала внимания.

В начале августа мы получили письмо от тети Сони.

«У нас большое несчастье, – писала она, – с мамой сделался удар в день отъезда на фронт дяди Илюши. Отнялась вся правая сторона тела, рука и нога. Голова ясная, и речь не повредилась. Илюше пока об этом не писала».

Мама тут же расплакалась.

– Бедная Соня, – говорила она, – и так ее жизнь невеселая, а теперь…

Мне очень жалко было и бабушку, и тетю Соню, но говорить об этом, как мама, я почему-то не могла. Я быстро спустилась с балкона и пошла по направлению к парку. Дойдя до липовой аллеи, присела на любимую скамеечку под старой липой. «Сколько же горя приносит война, – думала я, – сколько слез сейчас на деревне, а у нас – в параличе бабушка, на фронте дядя Илюша, ее единственный оставшийся в живых сын. А тетя Соня – ведь этими двумя людьми она только и живет, и оба в опасности». День был жаркий и ясный, вся природа дышала праздничным торжеством лета. Темная густота зелени, синева неба, какой-то особый запах спелости всех растений и яркие лучи солнца, прокравшиеся на лужайки, как бы смеявшиеся над сумрачностью запущенного парка, – все так не соответствовало моему настроению. «Надо пойти и написать им».

Я быстро встала и пошла домой. Таша сидела за своим столом в детской и писала письмо.

– А мама уже написала, – сказала она, – пиши и ты.

И странное дело, так много хотелось сказать, а письмо получилось какое-то вымученное.

Институт во время войны

В институте меня ждала неприятность. Вера Куртенэр провалилась на переэкзаменовках, и ее оставили в четвертом классе на второй год. Оставили также и Белку. В семье Веры тоже были волнения, связанные с войной. Весной ее старшая сестра Лиля уехала на гастроли с балетной школой Нелидовой в Америку. Сначала все шло очень хорошо. Лиля писала, какой успех встретил их там. Да и в наших журналах печатались заметки «О триумфе русского балета». Но вот война, и вся связь порвалась, семья взволнована и ничего не может сделать. А тут еще Витя, старший брат, грозится уйти на фронт, хотя годами еще не вышел. Еле дядя Коля уговорил его сначала закончить кадетский корпус.

В общем, война коснулась очень многих. Да и в институте обстановка какая-то другая. Все вяжут шарфы и напульсники – так называлось некое подобие перчаток без пальцев. Время от времени собирают посылки, шьют кисеты.

– Хорошо, если это дойдет до солдат, – критически замечает Тамара Кичеева.

По воскресеньям лучшие ученицы едут с классухами в Дворянское собрание. Там помогают дамам-патронессам скатывать бинты для раненых. Мне туда попасть ни разу не довелось.

А Таша пришла в чужой класс. «Малыши», как она их называла, отнеслись к ней очень приветливо, сразу появились шаловливые подруги. <…>

Таша много писала стихов. Помню толстую черную клеенчатую тетрадь, на ней было написано: «1914 год – 12 лет». <…>

Стихи ее были популярны не только в ее классе, они нравились и нашей компании.

Я вдруг стала хорошо учиться. <…>

Началось это с сочинения по французскому, за которое я получила отметку 12.

По Закону Божьему мы изучали катехизис. В этой тоненькой книжице все догмы Православной Церкви были изложены в вопросах и ответах, причем в строго последовательном порядке. <…>

В общем, катехизис мы должны были зубрить наизусть, я вызубрила. Когда батька, как всегда со вздохом, вызвал меня, ожидая туманного ответа, я так быстро затрещала, что он удивленно глядел на меня поверх очков. Пробовал задавать вопросы вразбивку, но я не оплошала.

– Вот и отпетая за ум взялась, – сказал он, выводя мне 12. <…>

По русскому языку и литературе в третьем классе начал преподавать Алексей Иванович Некрасов. Его все очень уважали, считали позором иметь по этому предмету ниже 10. Учебников по литературе почему-то в институте не было, и мы вели записи по лекциям преподавателя. По ним и готовились. Меня вызвали на разбор «Капитанской дочки» Пушкина. Доложив, что полагалось, я сказала:

– Вот здесь у вас сказано, что Мария Ивановна добрая, с этим я согласна, но дальше говорится, что это следует из того, что она ухаживала за больным Гриневым. Это, по-моему, неверно, ведь она любила Гринева, вот если бы она ухаживала за чужим человеком, тогда можно было бы говорить о ее доброте.

– Пожалуй, вы правы, – сказал Некрасов, – но там есть и другие доводы.

– С другими я согласна.

Некрасов почему-то изменил своей любимой отметке 11 и поставил мне 12. <…>

Зато по французскому за второе сочинение я получила 12 с плюсом – случай редкий в институте. <…>

Методы преподавания нашей учительницы французского языка были очень интересны. Она ни слова не говорила по-русски, у нас было такое впечатление, что она совсем не знает нашего языка. Если мы в младших классах вставляли иногда в свои фразы русские слова, она так смущенно говорила: «le ne comprends pas» (я не понимаю), что нам становилось стыдно и мы исправляли свои ошибки.

Она всегда старалась заинтересовать и развлечь нас, даже в скучную грамматику она вносила какое-нибудь разнообразие. Да взять хотя бы эти сочинения: дай их она на уроке, орфографические ошибки заглушили бы все мысли и картина получилась бы не интересная ни для нее, ни для нас. А так, вечером, мы спокойно работали со словарями и также с помощью девочек, говоривших по-французски как по-русски, а таких было порядочно. Во время войны мадемуазель Оуэн открыла в Москве на Арбате частные курсы иностранных языков для взрослых, они просуществовали несколько лет и после революции. <…>

Как-то в начале октября Ольга Анатольевна, читая нам отметки за неделю (обычно это делала дежурная классуха, но изредка наведывалась к нам и Гжа, чтобы повоспитывать нас), – сказала мне:

– Наконец-то Лодыженская поняла, что в институте она не для шалостей, а для учения. Вот теперь тебя можно будет отпустить домой на праздники 21 и 22 октября.

С радостью я написала маме, хотя и раньше хвасталась ей своими отметками. У Таши отметки были приличные: арифметику она любила, русский язык шел тоже хорошо. Юлия Ивановна питала к ней симпатию, всегда читала классу ее сочинения и выбирала Ташу декламировать стихи на литературных вечерах. Оставалось подтянуть языки и поведение, и поездка домой была обеспечена.

Когда мы с Ташей, переодетые в домашнее платье и очень веселые, бежали по нижнему коридору, мама встретила нас в дверях швейцарской.

– Как хорошо, что вы быстро оделись, нам надо торопиться. Ведь я получила вчера телеграмму от Лодыженских. Они сегодня приезжают сюда, дядя Илюша, оказывается, два дня праздника будет в Москве, а они давно собирались на зиму переехать в Москву и, в связи с его приездом, решили ускорить свой переезд. Я справлялась на вокзале, их поезд из Пензы приходит без чего-то в пять часов. Они остановятся пока в «Славянском базаре».

Мамино волнение передалось и нам: как-то перенесет дорогу бабушка. Когда мы приехали на извозчике, у подъезда гостиницы никого не было. Мама послала нас в номер отнести картонки, в которых она привозила нам платья, а сама осталась в холле ждать. Только мы успели поставить картонки, как в номер постучал коридорный.

– Барышни, скорее вниз – приехали. <…>

Мы быстро спустились вниз. В холле было много народу, приглядевшись, я увидела, что почти все знакомые. Но где же бабушка? Вот же она, в кресле, Миша и Володя Сухотины и еще какие-то два человека поднимают это кресло за ножки и несут по лестнице. За ними идут тетя Соня и мама. Мама плачет. Тетя Соня обняла маму и говорит:

– Ей, слава Богу, лучше.

Номер Лодыженские заняли в бельэтаже, наверно, очень дорогой. Две комнаты, большая передняя, ванна и уборная. Увидев нас, бабушка очень оживилась, а тетя Соня расцеловала нас и сказала:

– Сейчас, с дороги, бабушке нужно умыться и переодеться, а потом приходите все к нам чай пить со сладкими пирожками. – Так по-старинному Лодыженские называли пирожные.

Когда мы вечером вошли к ним, в первой большой комнате было много народу: два брата Сухотиных, тетя Анюта с дядей Гришей, тетя Натуля и еще кто-то. Бабушка попросила меня и Ташу сесть поближе к ней. Она смотрела на нас очень приветливо.

– Какие большие стали и какие славненькие, ты их очень мило одеваешь, Наташа.

На нас были коричневые вельветовые платья с кружевными белыми воротничками и белыми же замшевыми ремешками. Вельвет тогда был гладкий, без рубчиков. А я смотрела на бабушку и думала: она совсем-совсем такая же, как осталась в моей памяти в раннем детстве. И одежда на ней та же.

В то время старые женщины носили как бы специальную форму: темное широкое платье, на голове обязательно, даже в доме, черный чепчик, а на улицу черный платок или повязка, напоминающая своим фасоном косынку дореволюционной медицинской сестры, но тоже черная, и сверху на плечи накидывалась темная пелерина. Такой полумонашеский костюм я видела не только на бабушке. В Можайске, в лавке Петра Андреевича Тучнина, у которого мы забирали продукты на книжку, за кассой, как я уже писала, сидела его мать, на ней был точно такой же костюм. Нечто похожее встречала я и у других можайских старушек. В деревне, правда, эта форма не соблюдалась, но, я думаю, только из-за того, что она была не по карману. Старухи обычно донашивали одежки с чужого плеча. <…>

Позднее я узнала от мамы, что Миша Сухотин, которого выгнали за лень из трех учебных заведений, оказался незаменимым в большом хозяйстве бабушки, в особенности теперь, когда взяли в армию дядю Илюшу: два имения и конный завод были целиком на нем. Еще до войны дядя Илюша выписал из-за границы какую-то сельскохозяйственную машину, наподобие современного трактора. Никто в ней ничего не понимал, и она первое время стояла дома. Миша сам освоил ее и работал на ней. Он был управляющим и механизатором, с утра до вечера пропадал в поле и находил в этом большое удовлетворение. <…>

На другой день мы должны были идти в Малый театр на пьесу Сумбатова «Старый закал». Аня Шевченко взяла ложу, и мама должна была поехать с Колей и Юрой и с нами. Сумбатов – это настоящая фамилия народного артиста Республики Александра Ивановича Южина. Знаменитый артист был также и автором многих пьес, которые постоянно шли в разных театрах до революции. Состав участвующих артистов был историческим: героя играл сам Южин, героиню – народная артистка Союза Александра Александровна Яблочкина, вторую героиню – народная артистка Союза Вера Николаевна Пашенная, а ее жениха – Максимов. Спектакль нам с Ташей очень понравился. <…>

Наутро, не успели мы проснуться и высказать свое мнение о том, как не хочется в противный институт, послышался стук в дверь, и вошедшая горничная сказала:

– Там вас спрашивает какая-то женщина.

– Пусть войдет, – сказала мама, накинув пеньюар и выходя из-за ширмы.

И тут же мы услышали ее голос:

– Ах, Мотя, здравствуйте.

Мы, довольные, повскакали с кровати. И хотя Мотя была тепло одета, от нее сразу запахло морем и Крымом, вернее, все это ярко выплыло в нашей памяти. А мама быстро одевалась и говорила:

– Хорошо, что вы приехали, я как раз недавно говорила о вас с управляющим, а мужа вашего, наверно, взяли на фронт?

– Нет, он забракованный, глаза у него плохо видят; он со мной приехал, сидит внизу в прихожей.

Уходя, мама спросила Мотю:

– А вы знаете, что полагается вносить залог, у вас есть деньги?

– А як же, мы все знаем.

Мама ушла, а Мотя рассказывала нам, как трудно было ей уговорить своего «сумеречного» собраться в Москву – он предлагал ей после окончания сезона в Крыму ехать в деревню. Мотя отказывалась: приехать на готовый урожай, «не робивши летом», значит, надо отдать «гроши», и тогда не будет «залога». Остановились они у Мотиной тетки: она замужем за дворником, хибара маленькая, трое детей, В то время дворники всегда жили в маленькой избушке, построенной около ворот.

Тетка встретила их не очень радостно. Видно, не верила в то, что они сумеют устроиться в Москве на работу, и «сумеречный» стал еще мрачнее. Мотя вздыхала и поглядывала на дверь.

И вдруг вошла мама, а за ней вовсе не сумеречный Петро, Мотин муж.

– Ну вот и устроилось все как нельзя лучше, – весело сказала мама. – Управляющему, оказывается, сейчас нужны официанты, и вас, Мотя, он берет. Я сказала ему, какая вы услужливая и хорошая.

– Какое же вам спасибо! – У Моти на глазах были слезы, а Петро вдруг низко, до полу поклонился маме.

Когда они ушли, я невольно задумалась. Как легко и весело делает мама добро людям – случай с блузкой, сейчас с Мотей – и ничего не проповедует. А что я сделала хорошего людям?

В институте все шло по-старому. Темпов я не снижала. Тамара Кичеева тоже взялась за уроки. Как-то вечером она подошла ко мне, разрумянившаяся, с расстегнутой верхней пуговкой кофточки, и сказала:

– А правда, Лелька, интересно учиться?

А я сама только что об этом подумала. Жить в институте стало интереснее еще и потому, что мы много читали. Доставали нелегальным способом Белинского и Добролюбова. В институтской библиотеке этим авторам быть не полагалось. <…> За чтение я взялась очень горячо и любила рассуждать по поводу прочитанного, за что получила прозвище «философа». <…>

Еще с самого начала войны у меня явилось желание написать о жестокости и безнравственности военных действий, нечто антимилитаристическое. Стихи не получались, и я стала писать сказку. Называлась она «Незабудка». Конечно, она была в высшей степени сентиментальна и наивна. <…>

Несмотря на ходульный конец и беспомощные рассуждения о пользе человечеству, сказка имела успех, ее читали и переписывали. <…>

На Рождество меня отпустили домой из лазарета на неделю раньше всех воспитанниц. Мама решила не ехать в Отяково, а подождать Ташу.

Мы остановились на этот раз у дедушки Сергея, чтобы не переплачивать в гостинице. Уже года три мы не были там. Все по-прежнему. Дедушка все служит, такой же интересный, так же следит за собой и увлекается. Коля и Аля стали взрослыми, но гимназию не закончили. Коля женился на богатой купчихе, и мама поехала со мной в его семью отдать визит новой родне. <…>

Оттуда мы поехали к Лодыженским. Миша Сухотин снял им квартиру в Хлыновском тупике, у Никитских ворот, обставил полученной из Пензы мебелью, перевез и уехал.

– Квартирка маленькая, но уютная, – говорила бабушка Оля, – время особняков прошло. Сейчас война.

А нам с Ташей, привыкшим к трехкомнатному деревенскому домику, она казалась богатой. <…>

Дуняша, проработавшая у бабушки больше тридцати лет, вынянчила дядю Илюшу, очень любила его и называла его «наш Илья Михайлович».

Когда мы приехали с мамой, застали и его там. Оказывается, он в армии использовался по своей специальности, как коннозаводчик: он работал в комиссии по приему лошадей и был все время в разъездах. В настоящий момент он сидел в кресле рядом с бабушкой и был центром всеобщего внимания. Вошла Дуняша с блюдом каких-то пышек и поставила его на стол.

– Я вижу, Дуняше очень хочется поцеловать нашего Илью Михайловича, – сказала тетя Натуля.

– А что ж, и почелую, – серьезно ответила Дуняша, вытерла губы фартуком и чмокнула его в лоб.

– Смотрите, он сейчас замурлыкает, – продолжала шутить тетя Натуля.

– Услышал Бог молитвы матери и сестры, – сказала, крестясь, набожная Дуняша, – от фронта его спасает.

Вдруг улыбка сползла с лица дяди Илюши.

– Ну уж лучше фронт, чем моя работа.

Тетя Соня насторожилась, а бабушка даже вязать перестала.

– Ведь я имею все время дело с поставщиками для армии, а это жулики высшего калибра: стараются всунуть бракованных лошадей или незаконно повысить цену. Все это было бы терпимо, если бы члены комиссии не брали взяток, а большинство берет, и такие, как я, как белые вороны: нас ненавидят и мы со всеми переругались.

Дядя Илюша встал и в волнении заходил по комнате.

– Как берут взятки? – с возмущением заговорила бабушка. – Значит, в твоей комиссии не все дворяне?

– Мамочка, – засмеялся дядя Илюша, – неужели вы правда думаете, что дворяне не берут взяток?

– Они не смеют, – строго сказала бабушка, – они – высший класс, они должны быть примером для всех.

– Взятки берут и министры, и все классы, – сказал, вздыхая, дядя Илюша, садясь в свое кресло.

– А хорошо бы вообще не было никаких классов, – раздумчиво сказала я и тут только заметила, что тетя Соня, взволнованно глядевшая на дядю Илюшу, посмотрела на меня и показала глазами на бабушку.

Я поняла, что она боится ее расстроить, и замолчала. <…>

Я внимательно приглядывалась к своим родственникам, с которыми встречалась в раннем детстве, и как бы вновь знакомилась с ними. Конечно, ближе и понятнее всех мне была тетя Соня: ее самоотверженная любовь к бабушке, ее ласковость, ее постоянное желание сделать каждому приятное просто пленяли меня. Но меня также заинтересовала вторая моя тетка, двоюродная тетя Натуля.

Изящная, маленького роста, с мелкими чертами фарфорового личика, она производила впечатление хрупкой куколки. Но на самом деле это было не так. Она сама зарабатывала себе на жизнь, а в то время это была редкость среди женщин ее класса. Сестра Наталии Ивановны, Екатерина Ивановна, по мужу Барсова, работала в издательстве Саблина переводчицей, и тетя Натуля помогала ей, а иногда и брала самостоятельные работы. Она была очень остроумна и весела, писала стихи, главным образом экспромты на злобу дня. В ее облике было очень оригинально то, что при молодом лице в ее темной пышной прическе серебрились седые прядки. Я не удержалась и сказала ей:

– Тетя Натуля, вы похожи на маркизу.

– Почему ты не говоришь мне «ты», как тете Соне? – улыбнулась она.

А дядя Илюша лениво протянул:

– Да она и есть Маленькая маркиза – этим псевдонимом она подписывается в одном женском журнале, в котором ведет отдел дамских сплетен.

По наивности я громко крикнула:

– Неужели это вы?

Оба расхохотались.

В то время мама покупала отдельные номера двух женских журналов: «Журнал для женщин» и «Журнал для хозяек». «Журнал для женщин» был главным образом посвящен модам, искусству одежды и прически. «Журнал для хозяек», конечно, уделял внимание и этим вопросам, но, главным образом, его тема была домашнее хозяйство, шитье, готовка и т. д. Недавно в журнале была проведена «интересная» дискуссия: «Может ли неработающая женщина обходиться без прислуги». Дискуссия развернулась на несколько номеров, печатались письма и положительные, и отрицательные. Так вот, в обоих журналах были отделы переписки с читательницами, вернее, консультации по вопросам. Причем тема была всегда одна и та же, сугубо личная, любовная. В «Журнале для женщин» этот отдел вела Принцесса Греза, а в «Журнале для хозяек» – Маленькая маркиза. Я никогда не могла понять, что заставляло этих девушек и женщин изливаться перед чужим, даже незнакомым человеком и просить его совета – жестокое одиночество или тщеславное желание быть напечатанной? Но так или иначе, писем было много, и ответы шли довольно бойко. Хотя меня и возмущал этот отдел, я все же с интересом читала его. А Таша относилась к нему с большим презрением и говорила: «Ну как ты можешь такую дрянь читать?»

– Так неужели это вы? – повторяла я, с изумлением глядя на тетю Натулю.

– Нет, нет, успокойся, дядя Илюша пошутил, – ответила она. – Причем должна тебе сказать, что и Принцесса Греза, и Маленькая маркиза – оба мужчины, а последний толстый и лысый.

На Рождество Таша усиленно продолжала читать классиков, причем читала она не так, как я. Я выбирала произведения. «Сливочки снимаешь», – шутила мама. Я не любила долго останавливаться на одном писателе, переходила к другим, уделяла много времени журналам. В общем, разбрасывалась. А Таша, начав еще летом, по приезде из Крыма, не бросала книги, пока не осилит полное собрание сочинений, вплоть до писем. «Ну вот, Жуковский весь», – говорила она и тут же декламировала мне на память отрывки из полюбившихся ей поэм: «Наль и Дамаянти» и «Светлана».

В этом году мы с Ташей мало виделись в институте: то я занялась уроками, то попала в лазарет. Таша рассказала, что у нее появилась новая подруга, которая ей очень нравится, Марина Сахновская. Она была дочерью довольно известного искусствоведа и композитора Юрия Сахновского. Марина была хороша собой – было в ее наружности что-то от рафаэлевской Мадонны. Голубые глаза, белокурые длинные косы… <…>

Журнал

После рождественских каникул в нашей компании появилось новое увлечение, в которое мы все окунулись с головой. Это журнал, который мы решили вести сообща с выпускниками кадетского корпуса. Конечно, главными организаторами этого дела были Вера и ее брат Виктор Куртенэр. Виктор стал ходить к Вере каждое воскресенье в прием и передавал материалы. Неделю номер должен был находиться у них, неделю – у нас. Журнал был, конечно, рукописный. Начали кадеты. Первую неделю мы готовили и строго отбирали стихи, рассказы и даже статьи. С нетерпением ждали воскресенья, когда Витя принесет уже готовый номер кадетов. Следующую неделю мы будем вписывать свое творчество в эту же тетрадь и в воскресенье передадим им. Много было разговоров и споров по поводу названия журнала. Помню такие предложения, как «Светоч», «Дружба» и «По их следам»; кажется, принято было последнее, но утверждать не берусь.

И вот наконец воскресенье, заканчивается прием. Вон она, Вера, выходит из залы, сияющая идет по коридору; она немного располнела от толстой тетради, запихнутой под кофточку. Не дожидаясь ее, мы направляемся к маленькому коридорчику. Вера идет за нами. Ура! Рисовальный класс не заперт! Мы располагаемся кто где сумеет, а Вере предоставлен преподавательский столик. Она достает тетрадь, и начинается чтение. Но мы разочарованы: стихи почти сплошь декадентщина, такому слововерчению мог бы позавидовать любой футурист. Только несколько стихотворений нам понравились, рассказов нет, а статьи интересные: одна о воспитании, другая о литературе. Мы начали вписывать наше творчество, писали непрерывно то одна, то другая, даже девочки не участвовавшие, но с хорошим почерком предлагали свои услуги. Марина тут же написала критическую статью на одного из декадентствующих поэтов. Написала, по-моему, очень умно и выдержанно, ведь она сама немного увлекалась декадентством, но всякие чрезмерности всегда бывают излишни и смешны.

Быстро проходят две недели. Вот наконец воскресенье, сегодня Вера прочтет нам номер второй, в котором будет, наверно, критика наших произведений. Моих там два стихотворения. Интересно! Увы, рисовальный класс заперт. Мы долго мыкаемся, чтобы найти в громадном институте безопасный уголок. И только поздно вечером, когда свет во всех дортуарах погашен, а ночнуха мирно задремала за своим столиком посреди длинного коридора, мы собираемся в «маленькой комнатке». Пол там каменный, широкий подоконник тоже каменный, мебели никакой, кроме обязательных принадлежностей, а мы в нижних юбках, ночных кофточках и шлепанцах на босу ногу. Довольно холодно и сидеть не очень удобно на «принадлежностях», но так потрясающе интересно, что неудобств мы не замечаем. Вот она, статья о стихах, помещенных в первом номере. Сначала автор прошелся насчет наших псевдонимов. Да, забыла сказать, что, в целях безопасности, решено было произведения не подписывать фамилиями. И характер псевдонимов был очень различен. У мальчиков они звучали мужественно и гордо, например Буревестник. А мы почему-то решили подписываться цветами. Вера была Фиалка, а я Анютины глазки. Как-то не чувствовали мы в этом сентиментальности. <…>

Конечно, уровень был очень невысок. Не знали мы тогда ни Есенина, ни Ахматову и не умели да и не хотели просто выражать свои чувства, а, начитавшись модных поэтов, старались перещеголять их в «страданиях». И все же в Вериных и Ташиных стихах я чувствовала силу, дар Божий, чего абсолютно не было в моих.

Помню, стихотворение «Под музыку» я писала на полу, в темной зале, под игру на рояле Ляли Скрябиной. Мы по-прежнему любили вечером пробираться в зал и слушать учениц Вилыиау. Но мы уже стали большими и под стульями не помещались, а лежали на полу, а так как писать было темно, я подползала к тому месту, где луч фонаря освещал паркет. Свечи были настоящие. Зажигать люстру воспитанникам не разрешалось, настольных ламп и бра почему-то не было, и горничная Варя вносила упражняющимся два подсвечника. Помню, слушая музыку, я чувствовала большое вдохновение и хотелось сказать так много. Не понимала я тогда, что кроме желания высказаться нужно еще иметь и талант. <…>

Вскоре я опять начала болеть, кроме кашля и небольшой температуры по вечерам, были головные боли и ужасно мрачное настроение. Все мне казалось в черном свете, совсем исчезла моя «радость жизни», и я писала очень мрачные стихотворения. <…>

Однажды, когда я сидела в палате и создавала жестокие вирши, какая-то малышка вошла и таинственно сказала мне на ухо:

– Тебя ждет в «маленькой комнатке» Вера Куртенэр, но не в большой, а в той, которая недалеко от кабинета врача.

Я быстро пошла. Вера сразу сообщила:

– Ты знаешь, кадеты попались с третьим номером. Счастье еще, что они его начали в новой тетради. Помнишь, когда мы писали номер второй, там оставалась одна страничка. Их воспитатель по прозвищу Унтер Пришибеев был возмущен до предела: «Россия в опасности, ваше дело изучать военные науки, а вы стишки паршивые кропаете про какие-то цветочки!» В общем, влетело им здорово. Но, видимо, он не понял, что журнал совместный, и потом, Витя говорит, хоть он и Пришибеев, но в нем нет этого садистического желания разоблачать и пригвождать. Велел «прекратить» и разорвал тетрадь, так что журнал наш прекратил свое существование, – с грустью закончила Вера.

И странное дело, еще недавно я говорила, что не буду больше участвовать в этом журнале, а сейчас готова была заплакать /…/

После разговора с Верой мне захотелось выйти в класс, узнать все подробности о нашем журнале. Я заявила доктору, что чувствую себя лучше, и попросилась выписаться. Оказывается, Иринина статья и рисунок имели большой успех среди мальчиков, и почти вся их «редколлегия» была на нашей стороне. Расстаться с журналом им тоже не хотелось, и они не теряли надежды, что нам удастся возобновить наше творчество.

Фибка и девочки

Теперь о так называемой Фибке – нашей классной даме, работавшей у нас третий год. Став старше, я приглядывалась к классухам и задавала себе вопрос: «Неужели все они равнодушные, холодные куклы, следящие только за нашими манерами и разговорами на иностранных языках?» Юлию Адольфовну Габеркант у нас не любили. Она была высокая, худая, с немного надменной физиономией. Мы знали, что она старая дева. Она одевалась очень скромно, а в «царские дни» нацепляла на грудь шифр. Было ей лет сорок – в то время этот возраст казался нам старым. Она говорила воспитанницам «вы», голоса не повышала и унижать не любила, но ее насмешки были иногда очень ядовиты. Прозвище ее почему-то было Фабрикант. Отсюда пошло и Фибка. Она часто краснела, особенно это бывало в столовой, когда она важно, у всех на виду, восседала во главе стола. Вдруг вся вспыхнет, глаза станут несчастными, и она опускает их. «Фабрика горит», – шептали мы и тихонько хихикали. Я тоже смеялась вместе с девчонками. Но однажды я поймала ее несчастный взгляд, и мне стало жалко ее.

Я вспомнила один случай с нею, еще в пятом классе. В младших классах, в вечернюю прогулку от четырех до пяти, мы очень любили толкаться около кухонных окон. Они были в полуподвале и выходили в сад. Обычно в это время повар резал хлеб на ужин. Форточка в окне всегда была открыта, и мы тихонько просили: «Дайте нам, пожалуйста, хлебца!» Повар, высокий, немолодой, был, видно, очень добрый, он никогда не оставлял нашу просьбу без внимания. Высунет свою голову в белом колпаке в форточку, оглядится, нет ли поблизости классух, и сует нам в руки тоненькие нарезанные порции. Мы бывали счастливы.

Однажды, поев хлеба, я зачем-то тут же подошла к Юлии Адольфовне. О чем-то мне нужно было спросить ее. Мы были одни.

– Вы опять клянчили хлеб у повара, от вас пахнет черным хлебом, – заметила она.

– Неужели это такое преступление! – пожала я плечами.

– Вы не понимаете, что вы этим подводите повара и он может из-за вас лишиться хорошего места.

– Подумаешь, хорошее, на триста человек готовить, – буркнула я.

– Да, но все в свое время, и с восьми часов он свободен, а вы не знаете, как в некоторых домах заставляют поваров и ночью готовить. Впрочем, вы ничего не знаете, но послушайте меня и не подводите больше повара.

Этот разговор заставил меня ненадолго задуматься, но вскоре я забыла о нем. Когда в первой половине этого полугодия я училась на одни 12 (четвертей у нас не было, а отметки выставлялись два раза в год), Юлия Адольфовна вдруг резко изменила ко мне отношение.

– Я знала, Лодыженская, что вы очень способны, и никак не могла понять, почему вам не хочется учиться.

И ее большие глаза замороженного судака, по моему же выражению, посмотрели на меня ласково. В дальнейшем девочки мне рассказывали, что в начале моей болезни, однажды в субботу, когда Гжа читала всем отметки, Фабрикант обратилась к начальнице с просьбой позволить ей носить мне уроки в лазарет, на что Гжа величественно ответила:

– Ах, ма chere (моя дорогая), – когда Гжа говорила эту фразу – а говорила она ее довольно часто и с очень милой улыбкой, – это означало «какая же ты дура». – В лазарете хозяин – доктор Покровский, и в его хозяйство я не вмешиваюсь, а он говорит, что больным заниматься нельзя.

Как-то, увидя, что я хватаюсь то за одну, то за другую книгу и достаю страницы заданий, пропущенных мною, она подошла ко мне и предложила помочь. Она хотела поговорить с учителями о том, как лучше мне догнать пропущенный материал. Я поблагодарила ее, но на другой день опять заболела. А выйдя из лазарета, согласилась с популярным у нас Козьмой Прутковым, говорившим, что «нельзя объять необъятного», и махнула рукой на уроки.

Однажды в церкви, постом, на какой-то длинной службе, я вдруг потеряла сознание. Юлия Адольфовна приняла во мне очень горячее участие. Так что отношение мое к ней в корне изменилось, несмотря на то что она иногда говорила мне с иронией:

– Знаю, у вас хорошие мысли и идеалы, но как вы думаете выполнять их с таким отсутствием воли? – А это было мое больное место.

В классе относились ко мне все очень хорошо и почему-то считали меня гораздо лучше, чем я была на самом деле. Писали в лазарет, куда я очень часто попадала, длинные письма, а когда появилась мода писать друг другу характеристики, меня так захваливали, что я даже очень расстраивалась из-за этого. <…>

Лялин секрет

Как-то во время дневной прогулки от часу до двух я, как обычно, не гуляла, в ту зиму я вообще почти не выходила на воздух. Ляля Скрябина, также не гулявшая, подошла ко мне и попросила почитать ей мои стихи. Потом я стала спрашивать ее про дальнейшие планы. Ляля, конечно, мечтала о консерватории, и вдруг, сильно смутившись, Ляля попросила меня дать ей слово никому не говорить о том, чем она хочет поделиться со мной.

– Понимаешь, Леля, музыка – это мое счастье, и я хочу стать настоящим пианистом, – робко начала она, запинаясь и подбирая слова, – но у меня есть и другая мечта, вернее, цель. Скажи, почему у нас заниматься музыкой и даже слушать ее имеют право только люди богатые, а простые люди совершенно лишены этого громадного счастья?

– Лялька, – прервала я ее в восторге и схватила за руки, – ты хочешь устроить музыкальные школы для народа?

– Да, да, – тоже в восторге твердила Ляля. – Как ты догадалась?

И нас понесло: прерывая друг друга, мы строили планы – один неосуществимее другого. Когда в коридоре послышался шум и в класс ввалилась толпа вернувшихся с прогулки, мы как бы упали на землю.

– Леля, никому ни слова, – зашептала мне на ухо Ляля, – дай мне твой дневник, я хочу кое-что написать тебе.

Я дала свой дневник. В первую же переменку она вернула мне тетрадку и опять шепнула на ухо:

– Я подписалась «Люша» – так меня зовут дома, и папа так зовет.

Я тоже привожу полностью эти трогательные каракули:

«Моей милой дорогой Лелечке.

Милая моя Лелечка, позволь мне испачкать один листок из дневника, чтобы изъявить свои чувства!

До сих пор, Леля, я ни с кем не была откровенна. Может быть, я слишком скрытна, может быть, и даже вернее, я не встречала никого, кто бы совершенно пользовался моим доверием. Конечно, мне это было тяжело. Как часто я, не совладав с собой, бесилась, смеялась, плакала, но все-таки ни в чем не находила утешения. Хотелось поделиться с кем-нибудь мыслями!.. Но вот судьба свела нас! Мы поговорили только час, и я так полюбила тебя! Мы во многом с тобой сошлись. Я, Леля, тебя поняла, и ты меня тоже. Но главное, у нас одна цель! Леля, ты себе представить не можешь, как мне приятно было найти в тебе такое сочувствие! Милая моя, давай же руку! Вдвоем всегда легче идти вперед! Мы достигнем нашу святую цель и будем счастливы. Но пока нужно ждать! Еще 3 года нужно пробыть в институте! До свидания же, пока, милая Лелечка! Только пока, а потом будем вместе, никогда не расстанемся. Любящая Люша».

После этого разговора какая-то надежда засветилась на моем ставшем последнее время мрачным горизонте. Хотя конкретного, конечно, ничего не было. Иногда я задумывалась: а как будем осуществлять нашу цель? Какова будет моя роль в этом деле? Лялина понятна, а моя? И вдруг неожиданная мысль блеснула у меня в голове. Я слышала от мамы, что прадедушка, еще до его болезни и составления завещания, положил на мое и Ташино имя по 7 тысячи до совершеннолетия, и Лодыженские положили по 4 тысячи, в общем, по 7 тысяч у нас есть, мама по ним проценты получает. Но ведь совершеннолетие-то считается в 21 год. А мне 15. Значит, ждать еще 6 лет. Все это тоже как-то далеко, так что Ляле я об этом ничего не сказала. Но иногда в столовой или в классе чувствовала на себе Лялин взгляд. Ее славные глазенки так ласково блестели, и мне становилось очень хорошо от мысли о нашей тайне.

С начала весны я опять надолго попала в лазарет, и в конце марта меня отпустили совсем домой. Первоначально меня хотели оставить в классе, но мама, увидев, что я с этим никак не могу примириться, просила начальницу и добилась разрешения держать мне осенью экзамены по всем предметам во второй класс.

Бабушка и тетя Соня тут же предложили оплатить мне учительницу. Но я гордо отвергла это предложение. Хотя шел еще первый год войны, жизнь сильно вздорожала, даже нам, беззаботным институткам, стало заметно. Любимым лакомством и больших, и маленьких девочек были тянучки. Я уже говорила, что у нас всегда находился небольшой текущий счет у классухи, рублей по пять, на ленты, зубной порошок, материал для рукоделия тоже полагался свой. Фунт тянучек стоил 40 копеек, и иногда удавалось выклянчить у классухи, чтобы она его тебе купила, а с начала зимы фунт тянучек стал уже стоить 80 копеек. Соответственно, вздорожали и остальные продукты, так что наши небольшие порции в столовой уменьшились, и я была довольна, что своим отказом не ввела в расход бабушку, тетю Соню и также маму, избавляя ее от прокормления учительницы.

Весна 1915 года. Опять Сергей Федорович

У нас опять появился Сергей Федорович. Зимой он бывал очень редко, а сейчас что-то загостился. Несмотря на военное время, предложил маме заняться перестройкой нашего дома. Мама резонно отказывалась, говоря, что сейчас, когда все плотники на войне, не имеет никакого смысла заниматься строительством. Но он все что-то чертил и уговаривал маму. <…> Вообще, последнее время я замечала, что между ними пошли разногласия. Они часто ссорились. Сергей Федорович был очень ревнив, с его появлением к нам перестали ездить гости. <…>

Мне казалось, что Сергей Федорович не любит всех, кто окружает нас. Якова он презирал за пьянство, в Даше тоже находил какие-то недостатки. Он явно не любил и няню, он даже как-то попробовал высказывать нам с Ташей какие-то насмешки над няней, конечно в ее отсутствие, но получил в ответ такое возмущение, что понял: на эту тему с нами разговаривать бесцельно – и стал действовать другим способом.

Няня со всеми нашими друзьями и знакомыми всегда держала себя очень тактично, но, так как она была человек прямой и справедливый, невольно чувствовались ее симпатии и антипатии. Например, насколько она уважала мамину подругу Софью Брониславовну, настолько ей не нравилась легкомысленная и взбалмошная Анна Дмитриевна. А Сергея Федоровича она, как и мы, не любила. Он это, конечно, чувствовал и понимал, что она видит его насквозь.

А к нам с Ташей он вдруг переменился. Последнее время его всегдашнее равнодушие сменилось каким-то «подлизыванием», как говорили у нас в институте. Подарков он нам обычно не делал, а 21 апреля должно было быть Ташино рождение. Ей исполнялось 13 лет. Он загодя стал советоваться со мной, что ей подарить. Я знала, что Таше очень полюбился Байрон, а у нас его как раз не было, и сказала ему об этом. Он быстро вынул кожаную красную записную книжечку с красным карандашиком и спросил:

– Повтори, я не расслышал фамилию писателя.

– Байрон, – внятно повторила я.

– Ах, Баринов, – сказал он, записывая.

Я деликатно стала объяснять ему.

– Ладно, – ответил он, пряча записную книжку, и открыл балконную дверь. Вскоре с балкона донеслось: «Пупсик, звезда моих очей, Пупсик, ты мне конфет милей».

Однажды, в апреле, мама вошла в столовую с несколькими номерами газеты «Русское слово» и сказала:

– Скрябин умер, вот читай – тут много статей ему посвящено.

Я стала читать. Писали, что он умер от заражения крови. Несколько дней назад у него на губе вскочил маленький прыщик, он его нечаянно сковырнул, и получилась катастрофа. «Бедная моя Ляля, – думала я, – как ей сейчас тяжко». Михаил Гальперин написал длинное стихотворение в стиле русской былины о том, как богатырь погиб от соломинки. Была статья о значении творчества Скрябина, о том, какую революцию внес он в музыку. И была статья, посвященная личным взаимоотношениям. Описывалась панихида и похороны композитора, и автор возмущался, что везде главенствовала вторая жена Скрябина и никто не упомянул его первую жену, которая являлась истинным проводником скрябинской музыки. Автор вспомнил первые шаги композитора, когда его еще не признавали, как его произведения исполняла его первая жена, очень хорошая пианистка, исполняла упорно, несмотря на протесты и свист публики. Возможно, все это было и справедливо, но мне, девчонке, показалось это очень бестактным по отношению к памяти только что умершего композитора. Но такова была тогдашняя пресса. В ней было много похожего на беззастенчивость и нахальство современной американской прессы.

Я тут же написала Ляле письмо. Не сразу, но она ответила мне. Конечно, письма были очень грустные, но в них были такие фразы: «Я поняла, что не имею права поддаваться своему горю, поняла, что не я одна страдаю, поняла, что должна утешать других, а не огорчать их».

Ляля написала мне несколько писем. Они сохранились у меня до сих пор. Письма были очень ласковые. В одном письме, в конце мая, Ляля пишет: «…если бы ты знала, какой ужас делается в Москве! Вчера здесь был прямо ад! Толпы народа ходили по улицам и громили немецкие магазины, из окон бросали мебель, все, что ни попадалось под руки, народ бегал со знаменами и с портретами государя, пожарные ездили заливать пожары, которые зажигали нарочно и которые горели всю ночь кругом Москвы!»

И в каждом письме Ляля упоминала о нашей цели, о том, как нужна народу культура.

Ташино рождение совпадало с церковным праздником нашей институтской церкви, с днем св. Ианнуария, и в этот день, после длинной обедни, девочек отпускали домой. Всего на несколько часов, но Таша побывала дома у Лодыженских. Там устроили ей настоящий праздник. Тетя Натуля подарила ей недавно вышедшие стихи нашей любимой поэтессы Щепкиной-Куперник – «Облака». И «Баринов» подоспел вовремя, хотя Сергея Федоровича вскоре после нашего с ним разговора вызвали телеграммой в полк.

Подарки остальных были тоже литературные. Таша была в восторге, порадовалась и я, когда мама привезла из Москвы целую пачку книг.

– А тебе в библиотеке мало что достала, – говорила мама, развязывая на столе в столовой пачку с книгами. – Может, это и к лучшему – меньше будешь читать, больше заниматься. Вот твой список. Елена Келлер, «Оптимизм», в библиотеке есть, но на месте никогда не бывает, ее много читают, а Берта Зутнер, «Долой оружие», оказывается, запрещенная книга. Остальные сама посмотришь.

Один вид этих книжек из Библиотеки Лидерта приводил меня в хорошее настроение. Они все так аккуратно были завернуты в толстую желтую оберточную бумагу. Но конечно, надо поменьше читать, а побольше заниматься. <…>

Наконец приехала Таша. Как я ждала ее, ждала и волновалась, ведь она первый раз приехала домой без своего Фонечки! Дело в том, что за несколько дней до моего отъезда из института Таша получила письмо от мамы с извещением о смерти Фоньки. Это было в столовой, за обедом. Я издали увидела, как швейцар Иван принес почту. Он важно прошествовал сначала к столу первого класса, как полагалось, по старшинству, и с поклоном подавал письма классным дамам. Мне письма не было. Я проследила, есть ли Таше. Да, есть. Аленка подала ей письмо, предварительно пробежав его глазами. Но что это? Таша уронила листочек на колени и заплакала, закрыв лицо руками. У меня защемило сердце. Обед уже кончался, дежурные несли подносы со сладостями. Я привстала на скамейке и смотрела на Ташу, к ней наклонились две ее соседки. Аленка вдруг встала и пошла к столу первого класса. Этим воспользовалась Марина Сахновская, она быстро подскочила к Таше, потеснив девочек, села рядом с ней и обняла ее. Я машинально встала.

– Ты что это, Лодыженская, обед еще не кончился, – заметила мне Софа, наша вторая классуха.

– Моя сестра получила письмо и плачет, что-то случилось, наверно, – в волнении проговорила я.

– После обеда будет прогулка, и вы с ней обсудите, что случилось, – равнодушно сказала Софа. – Сиди как следует.

«Да, Юлия Адольфовна, наверно бы, так не сказала», – подумала я.

Из пар я, конечно, вырвалась и побежала за Ташиным классом в раздевалку. Она стояла около шкафчика.

– Таша, – издали крикнула я, – что случилось?

– Фонька умер, – сказала она, поворачивая ко мне свое заплаканное лицо.

Стыдно признаться, в первое мгновение я даже ощутила радость – думала, что-нибудь хуже.

– А… жалко… – протянула я, и, наверно, это вышло фальшиво, потому что Таша как-то осуждающе посмотрела на меня.

– Все вы ничего не понимаете, – медленно заговорила она, – вот и девочки мне говорят: «Ты о лошади плачешь, а у Нины Седковой отца убили». Конечно, я понимаю, это очень страшно, но ведь и Фонька мой был как человек. <…>

И вот теперь Таша приехала домой. Расцеловавшись со мной и с няней, она сейчас же выразила желание идти в конюшню посмотреть Милого – это гнедой, сын Радости, родившийся осенью 1914 года. Вернулась она притихшая, мельком сказала, что Милый здорово вырос, даже не скажешь, что ему еще года нет.

Села в качалку и задумалась. Немного погодя, она заговорила:

– Какой Яков хороший человек: ведь он малограмотный, простой крестьянин, а понимает то, что другой образованный не поймет. Там на стенке, в конюшне, висела Фонечкина уздечка. Я, как увидела ее, готова была заплакать, он сразу понял это и стал мне рассказывать про Милого, какие он фокусы вытворяет, но видя, что я все поглядываю на уздечку, сказал: «А Фонька тихо умер, как бы заснул, – с вечера ел хорошо и веселый был, а рано утром прихожу в конюшню, а он уже холодный». Именно сказал «умер» – в деревне-то про животных полагается говорить «околел, сдох». А потом говорит: «Ведь он почти пять лет у нас прожил, эти пять лет твоя мама ему подарила. Тогда-то на живодерню его мужик вел. И жизнь у него была хорошая и спокойная». Ты знаешь, от этих его слов мне как-то легче стало. <…>

В это лето мы с Ташей начали читать «Войну и мир» Толстого. Сестрица моя просто влюбилась в Наташу Ростову, а мне она казалась легкомысленной и пустой. Много было у нас разговоров и споров, некоторые отрывки перечитывались по нескольку раз. Помню, никак не могла согласиться с толкованием Толстым образа Сони. В романе он говорит о ней как о «пустоцвете». Я старательно доказывала, что «пустоцветом» она стала из-за своей жертвенности. В угоду воспитавшей ее графине она отказалась от любимого человека и на всю жизнь осталась преданной семье Ростовых. Это не пустоцвет.

Много читали мы в то лето стихов. По-прежнему любимым моим поэтом был Надсон из-за своей идейной направленности, но Таша заразила меня и Бальмонтом, и Щепкиной-Куперник, и Виктором Гофманом. Ахматова, Блок и Гумилев еще до нас тогда не дошли, они оказали свое влияние на нас гораздо позже. <…>

Читая очень много и сочиняя тоже многое, Таша не бросала своих любимых занятий в конюшне, в огороде и с цыплятами. Возилась с собаками и котятами, а маленькой козочке Джали даже ухитрилась позолотить рожки, как у козы Эсмеральды (недавно был прочитан «Собор Парижской Богоматери» Гюго). <…>

Переэкзаменовка

А время шло, и на подготовку к экзаменам оставалось все меньше и меньше времени, и чувствовала я себя все меньше и меньше дисциплинированной. <…>

Ну и конечно, провалилась и осталась на второй год в третьем классе. <…>

В институте нас встретило полуголодное существование. Чем старше мы становились, тем менее нас удовлетворял институтский рацион. Должна сказать, что кормили нас всегда очень вкусно и изысканно, меню вывешивалось в столовой на неделю. И блюда почти не повторялись. Но порции были очень маленькие. Вообще, Гжа и классухи всегда старались нам внушить, что есть много неприлично, и девочек с хорошим аппетитом считали за обжор. <…>

К началу 1916 года порции уменьшились вдвое, и даже черного хлеба стали давать к обеду и к ужину по одному крошечному прозрачному кусочку. Раньше давали по два! Девочки старших классов решили отказаться от третьего блюда, чтобы вместо него давали две порции второго. Уж совсем было решили писать прошение начальнице, но какая-то умная голова отговорила:

– Смотрите, третье отнимут, а второго сначала прибавят, а потом опять введут прежние порции. <…>

До осени 1915 года родителям не разрешалось привозить какую-нибудь еду – только конфеты и печенье, а тут разрешили привозить сливочное масло, но больше ничего, а намазывать масло было не на что – хлеба становилось все меньше и меньше.

Оля Обухова прошлой весной закончила институт, но она хотела остаться в педагогическом классе. Этот класс был необязателен. Педагогички уже все собрались, а Оли не было. Потом я узнала, что у нее умерла мама, и вскоре мне передали в лазарет от нее письмо. Она приехала после похорон в институт. Таких писем от Оли я никогда не получала. Настоящее горе всегда просто – не было ни цветистых фраз, ни пафоса, ни громких слов. «Как хватало мамочки на всех нас, – писала Оля, – ведь нас семь человек, и к каждому она проявляла ласку и заботу. А теперь я чувствую себя никому не нужной, никто не спросит меня, как я спала ночь, никто не закутает мне шею шарфом». «Вот это настоящая боль, – думала я, – не то что мои жалкие переживания; сама во всем виновата и терпи». <…> Жизнь моя проходила наполовину в лазарете, наполовину в классе. Друзья мои, конечно, не оставляли меня, а в новом классе я так никого и не узнала, за исключением Оли Хрипуновой. Когда я читала Вере свои новые произведения, а писала я в то время много, я заметила, что одна девочка, сидящая неподалеку от меня, всегда прислушивается.

Однажды она подошла к нам и смущенно сказала:

– Подслушивать нехорошо, но я все равно слышу, может, разрешите мне сесть поближе?

Мы разрешили, и Оля стала очень часто подходить ко мне. Она хорошо играла на рояле и любила музыку, пела и сочиняла стихи. Стихи, правда, были еще детские, да и весь ее облик был какой-то ребячий, хотя она моложе меня была только на год. <…>

Концерт Рахманинова

Неожиданно мы узнали, что в конце октября Рахманинов даст концерт в нашем институтском зале. Концерт будет закрытый, но все, имеющие отношение к институту, могут приобрести билеты, а не уехавшие домой воспитанницы (это было два праздника) будут слушать его бесплатно у раскрытых окон дортуарного коридора. Зала помещалась на втором этаже, а из коридора третьего этажа, где помещались дортуары, выходил целый ряд окон, так что мы сидели как бы в ложе бельэтажа, все видели, а главное, все слышали.

А слушать было что: кроме Рахманинова, еще участвовал известный в то время виолончелист Брандуков и пела певица Кошиц. Концерт произвел на меня неизгладимое впечатление. Сразу куда-то пропала моя тоска и апатия. Я вновь почувствовала «радость жизни» и радость существования. Захотелось высказаться, и я всю ночь в маленькой комнатке дортуара писала сказку под названием «Фея красоты». Она у меня не сохранилась, но сюжет я помню. <…>

Сказка имела успех, особенно она понравилась Оле Хрипуновой.

– Ты выразила мои мысли, – говорила она и привязалась ко мне еще больше.

Но, несмотря на перемену настроения, в лазарет я вскоре все-таки опять попала. Оля Хрипунова тут же прислала мне письмо. Помещаю его как свидетельство того, что настроения «радости жизни» были свойственны не только мне.

«Милая моя, дорогая Леличка! Ушла ты и даже не простилась! Мне сейчас кажется, что твоя фея красоты сошла ко мне и на мгновение озарила жизнь, и она у меня светит, и ничто не омрачает ее. Как хорошо, Леля, как хорошо! Не спрашивай отчего! Может быть, при свидании скажу. Ты, может быть, думаешь, что это что-нибудь насчет Сони, что я с ней говорила? Нет, это совсем не то. С ней мы даже не виделись. Ах, Леля, как хорошо, как хорошо!

Ольга».

С няней в Отякове

На Рождество меня опять отпустили домой в начале декабря. <…> Когда я попадала в Отяково, мирная деревенская жизнь действовала на меня лучше всяких микстур. Я много бывала на воздухе, много читала. В этот год я взялась изучать Канта и Спинозу, и, несмотря на то что оба были очень трудны для моего понимания, я упорно вчитывалась в них, а спросить непонятное было некого. Конечно, скучала без Таши.

Но вот уже 20 декабря, мама уехала за ней в Москву. Я все считала, когда они могут приехать. Уж 23-го должны быть дома. И вдруг, на другой день маминого отъезда, подходит ко мне озабоченная няня и говорит:

– Читай скорей записку, а я пойду достану Ташино платье.

Записка была от мамы. Наспех она писала, что 23 декабря опять в институте будет концерт Рахманинова и Таша вымолила купить билеты. Мама просит человеку, принесшему эту записку, дать Ташино новое белое платье. Она обращается ко мне и к няне с просьбой, чтобы мы уложили его получше. <…>

Начало темнеть…

– Давай посумерничаем, – сказала няня. – В детской лежанка топится, а у меня и орешки есть – помнишь, как бывало?

– Давай, ах, как хорошо! – с радостью отозвалась я.

Это было наше любимое в детстве занятие – в сумерках, перед топящейся печкой, сидя на полу, разбивать камушком на железном листе припасенные няней орехи. Няня называла это «сумерничать». <…>

В комнате стало уже темно, дрова так уютно потрескивают, а блики света, вырываясь из печки, вдруг освещают отдельные предметы. Вот они осветили склоненную, уже начинающую седеть нянину голову и руки. Она задумчиво шелушит орешек.

– А кто это – Рахманинов? – спрашивает она. – Давеча ты с мамой все про него говорила.

– Это знаменитый композитор, он сам сочиняет музыку и сам ее исполняет. Ты знаешь, няня, я ведь не очень разбираюсь в музыке, меня немного поучили, а потом мама решила прекратить: слуха у меня нет, да и ленилась я. Но когда я слушаю Рахманинова, у меня появляется какое-то особенное чувство. Даже не могу тебе объяснить. Наверное, в раю такие бывают ощущения.

– Кто там знает, как в том раю? – скептически ответила няня. – Он что же, на рояли играет?

– Да.<…>

Только в сочельник вечером вернулись мама с Ташей. Обе были еще под впечатлением концерта. А немного погодя Таша сказала:

– Когда мы приехали в институт, произошел знаменательный случай.

Таша рассказала, что 23-го они обедали у бабушки и оттуда должны были ехать в институт, и вдруг после обеда появляется Александр Дмитриевич Самарин. Должна сказать, что Самарин был очень хорошо знаком с Лодыженскими еще в молодости, когда он не был знатен. Когда они вернулись в Москву, Самарин опять стал бывать у них. У меня создалось такое впечатление, что он был неравнодушен к тете Натуле. Самарин появился с билетом на концерт Рахманинова для нее и очень уговаривал поехать с ним. Но Наталия Ивановна категорически отказалась:

– Нет, сенатор (она любила давать прозвища своим знакомым), если бы концерт был в другом месте, я бы поехала. А от института у меня остались такие скверные впечатления, мне вовсе не хочется их воскрешать, да и встреча с Талызиной не сулит ничего хорошего.

Стали уговаривать тетю Соню, ей, видимо, очень хотелось, ведь она окончила консерваторию и последнее время была совсем лишена музыки. Но концерт начинался только в полдевятого, а у бабушки режим, и тетя Соня всегда сама укладывает ее спать. Короче говоря, билет пропал. Самарин поехал с мамой и Ташей.

– Когда мы приехали в институт, – рассказывала дальше Таша, – я уверена была, что он пойдет в залу отдельно от нас, но он галантно помогал маме раздеться, а когда мы подошли к желтой лестнице, он предложил маме руку, и они чинно стали подниматься. Я следовала за ними. В залу он вошел с мамой не в крайнюю дверь, в которую входила вся публика, а в открытую дверь, около первого ряда кресел; там маячила Аленка, она встречала начальство. Я шла за ними – куда мне было деваться? Они поздоровались с важно восседавшей Ольгой Анатольевной. Самарин усадил маму в кресло, предназначенное ему, Аленка тут же втиснула второе, он сел. Она со словами «сейчас я принесу еще стул» скрылась в коридоре. Представь мое удивление, когда я увидела, как она бежит из «советской» со стулом для меня! Для меня, для самой нелюбимой ею девчонки, которую она вообще презирает, а поскольку я появилась рядом с Самариным, она торопится мне услужить! Я знала, что у нас в институте существует подлизывание и подхалимство перед высшими, но не в такой же степени!

– Оно существует не только в вашем институте, а всюду, – спокойно сказала мама.

– Я так онемела, что даже не догадалась пойти Аленке навстречу, – продолжала Таша. – Но на моем лице, видно, много было написано, потому что Аленка, когда поравнялась со мной, вдруг бросила стул и сказала: «Неси сама, что это я тебе стулья буду таскать». Я взяла стул, поблагодарила ее, сделав преувеличенно низкий реверанс, и поставила его с края прохода, за креслами. Сидеть в такой компании мне не очень хотелось. Но вскоре я об них забыла. Начался концерт.

Встреча нового, 1916 года

В этом году мама решила устроить у нас дома встречу Нового года. Пригласила Анну Дмитриевну с мужем и с его помощником Сергеем Сергеевичем Остроумовым, сестер Разумовских, были такие приятельницы у мамы в Можайске; им было лет по 50 с небольшим, но нам с Ташей они казались старушками. Они были сестры известного в Можайске врача Разумовского. Он работал в Красновидовской больнице, что в 12 верстах от Можайска. Больница эта была очень популярна среди окрестного населения, очевидно благодаря хорошему врачу и удачно подобранному персоналу. <…>

Они обещали привести с собой своего временного постояльца поручика Любарского с его невестой. В Можайске было много военных, и их размещали по частным квартирам. <…>

С продуктами, как я писала, становилось туговато, некоторые уже надо было доставать, а не покупать. Маме удалось достать поросенка. Он должен был стать «гвоздем» ужина. Но няня нашла, что продать его слишком поторопились. Он еще очень молод и надлежащего вида иметь не будет. Конечно, к нему приготовили всякие домашние приправы. В смысле питания мы были в привилегированном положении, ведь у нас все было свое. Огород заботами няни и с помощью Таши обеспечивал нам овощи до нового урожая. Грибов набирали множество. Да за ними ж и ходить недалеко было. А все это засолить и замариновать лучше няни никто не мог. Помню, в чулане стояли бочки с солеными огурцами и квашеной капустой, стеклянные четвертные бутыли с щавелевым и шпинатным пюре. <…>

Вот что не росло в нашем огороде, так это помидоры. Их культура не дошла даже до помещиков. Я, конечно, говорю про Московскую губернию. Не знали мы и кабачков, и баклажан, и сладкого перца. А няня считала, что без томатов готовки быть не может. И в августе мама всегда привозила из Можайска ящики помидоров. Так что бутыли с томатным пюре тоже стояли. Интересно, что сырые помидоры у нас есть было не принято. Одна мама их любила, а мы все остальные смотрели с удивлением, как она порежет крупный красный помидор, положит на дольки тоненькие колечки репчатого лука, посолит, поперчит и ест с черным хлебом. Нам казалось тогда, что это несъедобно. Я не сказала еще о главной нашей привилегии питания – это свои молочные продукты и яйца. Ведь двух коров мы держали почти всегда. И на шесть человек их вполне хватало. Масло у нас всегда было свое, и топленое, и сливочное.

Я помню деревянное сооружение для сбивания масла, наверно очень древнего происхождения. Высокий и узкий деревянный бочонок. Посредине пестик, на него надевается кружок с дырочками. Вторым кружком прикрывается бочонок, а пестик торчит. Этот пестик надо поднимать и опускать, и налитая в бочонок сметана сбивается в масло. Так мы изготовляли так называемое «русское» масло, которое потом перетапливалось, а сливочное готовилось из сливок и сбивалось в стеклянной четверти. Это было очень долго и утомительно, но зато было интересно наблюдать, как появляются комочки масла. Яйца, конечно, тоже были свои. Не было бакалейных товаров и мяса, но зато в избытке были дрова и овес, которого сеяли у нас много. Все это продавалось, а последнее время покупатели приходили даже на дом, но мама учла обстановку и продавала дрова, сено и овес только Тучниным и Власовым – купцам, у которых мы брали товары на книжку, а те в свою очередь снабжали нас мясом и бакалейными товарами. Так что питались мы пока хорошо, и мама и няня очень жалели нас, когда мы рассказывали о скупом институтском пайке. <…>

На первый день Нового года нас ждало приятное известие: пришло письмо от Лодыженских. Они взяли нам билеты на «Дворянское гнездо» Тургенева.

Об этом спектакле много говорили в Москве. Он шел в Эрмитаже. Увидеть на сцене свое любимое произведение было очень радостно. Тетя Соня просила, если почему-либо мы не сможем приехать, предупредить заранее. Мама рассказала нам, что с можайской почты с недавнего времени стало можно звонить по телефону в Москву. Только какие-то часы определены, да к тому же день сегодня неприсутственный и Яков в «традиционной» отлучке. Но нам так захотелось поехать поговорить с тетей Соней и поблагодарить ее, что, несмотря на все препятствия, мы решили ехать. И если накануне все складывалось неудачно, в этот день судьба благоприятствовала.

Общими усилиями заложили сани. Конечно, я и няня участия не принимали! И втроем с Ташей на облучке поехали в Можайск. Денек был замечательный. Один из таких, о котором Пушкин писал: «Мороз и солнце, день чудесный…»

В городе, около почты, привычно пахнет навозом, так же как привычен теперь запах бензина. Но до чего же все-таки грязны и мрачны были тогда общественные места: входишь на дрянное крылечко, с трудом открываешь тяжелую, с оборванной черной клеенкой дверь, и прямо вырастает лестница, очень крутая, деревянная и грязная. Поднимаешься. Площадки почти нет. Вторая дверь точно такая же. Открываешь ее, и перед тобой стена с окошками. Все закрыты, нет, одно чуть приоткрыто. Предоставив маме действовать, мы отходим к узенькому окошку. Стекла в нем, видно, никогда не моются. Между рамами лежат мухи. <…>

– Барышни, – высунулась в окошко чья-то всклокоченная голова, – пойдите вон в ту дверку.

Мы бежим. Мама уже говорит по телефону с тетей Соней.

Она отрывается и обращается к нам:

– Соня просит нас приехать четвертого. Бабушка говорит, что очень редко видит вас.

– Приедем, приедем, – в один голос выпаливаем мы.

– Ну, Сонечка, целуем всех. Девочки поздравляют и очень благодарят, – заканчивает мама разговор. <…>

И вот мы в Москве…

Спектакль «Дворянское гнездо» я считаю очень ярким событием в той театральной жизни. Роль Лизы играла молодая тогда артистка Полевицкая. Она создала незабываемый тургеневский образ. Ничего не убавишь и не прибавишь. Она играла без грима. Да ей и нельзя было гримироваться: в сцене прощания она плакала такими настоящими слезами, что весь грим бы потек. Мы сидели во втором ряду, и я все видела. Эта сцена прощания со своими вещами в комнате проходила при длительной тишине в зрительном зале. Только временами из него доносились всхлипывания. Очень яркий контрастный образ создала Лисенко в роли жены Лаврецкого. Именно такой, как в романе, была тетка Лизы. Ее играла ставшая потом народной артисткой Союза Мария Михайловна Блюменталь-Тамарина. Очень хорош был Мозжухин в роли Паншина. Что же касается Лаврецкого, то он на меня впечатления не произвел. Вообще, некоторые мужские образы в романах Тургенева были мне непонятны и расплывчаты: Литвинов в «Дыме», Санин в «Вешних водах», да и Лаврецкий, хотя последний обрисован более четко. Декорации мне показались довольно примитивны, никаких режиссерских выдумок и находок не было, но благодаря талантливым артистам мне показалось, что я побывала у Калитиных, видела свою любимую героиню Лизу и разговаривала с ней. Имя Полевицкой мне запомнилось, и мне очень хотелось встретить ее еще на сцене, но потом я узнала, что она за границей. И только в пятидесятых годах я встретила ее на экране в фильме-опере «Пиковая дама» – она была бесподобна в роли старой графини.

Когда впечатление, получаемое от какого-либо искусства, очень сильное, то первое время даже не хочется о нем говорить, другое дело – высказываться в творчестве, поэтому у Лодыженских все удивились нашей молчаливости. <…>

Туберкулез? Прощай, институт!

7 января мы уже были в институте. Тамара и Тина тоже видели «Дворянское гнездо». Тамара, конечно, восторгалась. И Тина, хоть и более сдержанная и не одобряла поступка Лизы, тоже была под большим впечатлением от игры артистов. Она призналась мне:

– Очевидно, я вышла из того возраста, когда ходят в театр с родителями. В самые сильные моменты, когда целиком погружаешься в мир, создаваемый на сцене, вдруг чувствуешь, как к тебе наклоняется полное и доброе мамино лицо и она шепчет тебе на ухо: «Тиночка, скушай яблочко».

Я соглашалась, что это, наверно, ужасно, но наша мама всегда вместе с нами жила жизнью, создаваемой на сцене.

Много разных слухов ходило по институту. От былого патриотизма некоторых девочек не осталось и следа. Все возмущались нашей царицей Александрой Федоровной, уверяли, что она немецкая шпионка. О Распутине тоже знали. Одна девочка из моего нового класса рассказывала, что ее отец по работе часто должен бывать в Петрограде и ему несколько раз приходилось ездить в одном купе с Распутиным. Впечатления от этого типа у него создались самые неприятные: он всячески подчеркивал свою близость с царицей и демонстрировал на себе русскую рубашку, которую «Сама вышивала». <…>

Ранней весной я опять попала в лазарет. Доктор Покровский сказал маме, что туберкулеза они у меня не находят, несмотря на периодически повышающуюся температуру, но предрасположение налицо, а при той нервной возбудимости, которая у меня имеется, туберкулез может открыться сразу в активной форме. Активную форму тогда называли скоротечной чахоткой, и больные ею были обречены. Он рекомендовал показать меня тогдашним знаменитостям по нервным болезням, профессорам Россолимо и Минору. <…>

Минор очень напугал маму, вплоть до того, что она должна приучать себя к мысли, что я долго не проживу. И когда мама показала ему мои рентгеновские снимки, он отвечал, что там, где сегодня нет ничего, завтра может открыться каверна. Предложил лечить нервное заболевание, но тоже в какой-то безнадежной форме. Россолимо обследовал меня очень внимательно и долго, разговаривал со мной на разные темы. Пожурил, когда я сказала, что увлекаюсь йогами, предложил их заменить Спенсером, если уж меня так тянет к философии. Допытывался, не занимаюсь ли я каким-либо творчеством, и, когда я призналась, что пишу стихи, он очень просил прочесть что-нибудь, но я категорически отказалась: обстановка для стихов была совсем не подходящая, да и они, наверно, его не интересовали, только с той точки зрения, с которой он будет определять степень моего сумасшествия. Я сказала, что наизусть не помню. Его диагноз совсем не был безнадежным. Он сказал, что мне необходимо хорошее питание и свежий воздух, порекомендовал взять меня из института и года два мне совсем не заниматься.

– А после всегда можно сдать экзамены при округе.

Так назывались тогда экзамены на аттестат зрелости.

– Как кормят вас там, в вашем институте? – спросил Россолимо под конец.

– Жалуются, что голодно, – ответила мама.

– Тогда не задерживайте ее, голодать ей очень опасно, – закончил он.

Сначала мама не сказала мне, что берет меня из института совсем, а, как и в прошлом году, просто меня отпустят раньше, так что, прощаясь со своими друзьями, я не думала, что больше никогда не увижу их в стенах института.

Первое время дома я отъедалась, дышала чудесным воздухом и много читала. И хотя температура иногда продолжала повышаться, общее состояние и настроение улучшилось. Как-то в мае мама взяла меня в Москву, навестить бабушку. Они сняли на лето дачу в Покровско-Разумовском, а квартиру оставили за собой. Помню, как мы доехали на извозчике до Бутырской заставы, а оттуда ходил паровичок. Помню громадное поле ржи и поэтическое название промежуточной станции – Соломенная Сторожка. У Лодыженских была дача в самом парке, недалеко от остановки паровичка. Бабушка сидела на террасе и, конечно, вязала. Она мне показалась порозовевшей, воздух там был как в деревне. <…>

Мечты меняются

В начале августа я получила письмо от Ляли Скрябиной.

«Дорогая моя Леличка. Мне тяжело, что до сих пор я не объяснила своего поведения. Не знаю, получишь ли ты это письмо, так как не знаю, где ты проводишь это лето, но все-таки решила тебе написать. Первая мысль, которая меня страшно пугает, – это что ты считаешь меня неискренней… Леличка, этого я боюсь, так как не заслуживаю такого обвинения. Ты мне этого не говорила, но мне эта мысль пришла в голову, и я не могу от нее отделаться. Уверяю тебя, милая, что наши мечты были для меня счастьем. Я безгранично верила в них, я жила ими… Что же объясняет перемену? Леля, как ни горько, но должна сознаться, что я сама в себе ошибалась (боюсь, как бы Леличкино личико не озарилось кривой презрительной усмешкой!). Леличка, я считала себя серьезнее, чем я есть, я никогда не думала, что я такая эгоистка. А теперь уверилась, что я увлекающаяся, несерьезная! Мои увлечения бывают искренни, я совсем отдаюсь им, но… ведь это увлечения! Вот так же я увлеклась нашей общей целью, но увлеклась сильнее обычного. Сейчас, Леличка, когда увлечение прошло, я сознаю, что никогда не была бы так счастлива, как если бы исполнились наши мечты. Ведь музыке я не изменю, а остальное мне тоже страшно дорого, но, видишь ли, дорогая, милая, я увидела, что я много, много должна отдавать себя своим чувствам, что я не могу жить исключительно другими. Вот это то, что отделяет меня от тебя. Ты, Леличка, исключительный человек, ты можешь совсем себя забыть, а я, я не могу даже справиться с собой! Ты вся отдаешься своей цели, а я часто мечтаю и о другом, и мечты эти эгоистичны. Милая, дорогая, я знаю, что ты считала меня лучшей, чем я есть, мне бесконечно тяжело, что будешь осуждать меня, но ведь это справедливо! Может быть, моя жизнь так сложилась, что не дала окрепнуть моим хорошим стремлениям, подумай, ведь я до сих пор ни одного шага не сделала самостоятельно! Но главная причина тут, конечно, мой характер. Я знаю, что не смогу жить постоянно однообразной, монотонной жизнью, хотя бы даже сознавая, что это приносит пользу другим. Я часто, часто мечтаю об удовлетворении художественных потребностей (если можно так выразиться), я мечтаю о путешествии, о чем-то еще красивом, неясном… Видишь, эгоизм. Но сколько я могу, я, конечно, буду всю жизнь стараться хоть что-нибудь сделать для других. А теперь, Леличка, извини меня, дорогая, уверяю тебя, что всегда была совершенно искренна с тобой. Мне было бы страшно приятно получить от тебя весточку, знать, что ты простила, ведь мне самой тяжело сознавать себя такой. Целую крепко. Твоя Ляля. Мне легче стало после этого письма, совесть очистилась. Прости за бумагу. Останешься ли в институте? Леличка, неужели ты меня презираешь? Если ты еще не совсем потеряла ко мне доверие, то верь, что никаких плохих целей у меня не было, когда я показывала твои письма И. Давыдовой (да и какие могут быть цели!), я это сделала машинально.

1 августа. Москва. Малая Дмитровка, д. 29, кв. 19».

Ляля думала, что я буду презирать ее после этого письма, после ее отказа от нашей цели. А мне, наоборот, показалась она очень цельной в своей искренности. В этом году она кончает институт, наверняка поступит в консерваторию, а тут, видно, появились какие-то личные моменты, которые она называет «эгоизмом». И почему мои друзья считают меня какой-то особой личностью? А я самой себе кажусь тургеневским Рудиным. Сижу сейчас на мели, даже неизвестно, что дальше будет со средним образованием. Настоящий человек и в моих условиях нашел бы для себя поле деятельности. Кстати, о Рудине: его презирают, его имя стало нарицательным, а ведь он погиб на баррикадах. В этом у Тургенева мне казалась неувязка. <…>

Вот уж скоро лето кончится. Таша уедет в институт, а обо мне мама говорит, что в институт меня не повезет, но что дальше я буду делать, непонятно. Она говорит, что все будет зависеть от моего здоровья.

Чувствую я пока себя прилично. Недавно мама приглашала ко мне доктора Тяжелова. Это наш земский врач. Очень опытный и пользуется любовью пациентов. Вообще, земским врачам мама верила больше, чем московским знаменитостям.

– Он сказал все то же, что Россолимо, – говорила после его отъезда мама, – и подтвердил мое решение не везти тебя в институт, а то иногда посмотрю на тебя, вроде ты гораздо лучше стала, чем была весной, думаю, может, не надо тебя с ученья снимать, но Тяжелову я безусловно верю.

Уход няни

Таша уехала. Однажды мама, возвратившись с почты, подала няне два письма. Одно обыкновенное, а относительно второго мама предположила, что «это, очевидно, казенная бумага». Мне стало как-то не по себе, с тревогой смотрела я, как няня принялась сначала за простое письмо.

– По почерку вижу, что от Мити, – сказала она, разрезая головной шпилькой конверт.

У няни было два младших брата. Один, Митя, жил в Москве, он был квалифицированный рабочий, печатник. Он иногда приезжал к няне. <…> Второго звала няня Васей и говорила, что он «придурковатый». Он постоянно жил в деревне Ерхово, в Тульской губернии, в доме, оставшемся всем троим после родителей. С Васей жили дальние родственники и присматривали за ним.

Лицо няни, читавшей письмо, осталось грустным.

– Вася умер, – сказала она, – Митя пишет, что он послал в Чернь, в уездную управу прошение, чтобы дом перевели на мое имя: он отказывается от него в мою пользу.

– А бумага, наверно, из Черни: вас вызывают для введения в наследство, – предположила мама.

Няня вздохнула, прочла бумагу и грустно сказала:

– Так и есть, придется ехать.

У меня защемило сердце.

– Как же ты одна в такое далекое путешествие отправишься?

– Что верно, то верно, путешественница из меня плохая. Может, совсем туда на жительство отправиться, в свой дом?..

Няня сказала неуверенно и мельком взглянула на маму. Мама молчала. Я чувствовала, что няня ждет маминых просьб и отговоров, всем своим сердцем я понимала, что няне нелегко уехать от нас, но почему же мама молчала? Я встала и прошла в детскую: так мы продолжали называть нашу с Ташей комнату. Села на зеленое кресло у окна. Нет, нет, они договорятся, мама не сможет допустить, чтобы няня уехала. Да это вообще невообразимо: жить без няни! Но почему же она молчала? Вот сейчас няня уйдет на кухню, и я пойду к маме и спрошу ее – при няне мне спрашивать стыдно, стыдно за маму. Но мама сама вошла.

– Леля, ты не знаешь, где книжка Полевого «Корень зла»? – Голос спокойный, как будто ничего не случилось, но глаза как-то зорко вглядываются в меня.

– Мама, неужели ты хочешь, чтобы няня уехала совсем, почему ты молчишь и не отговариваешь ее?

– Видишь ли, я знала, что тебя это волнует, давай говорить спокойно, выслушай меня. Нельзя думать только о себе. Няня всю жизнь жила у чужих людей. Наконец ей представляется возможность в собственном доме быть самой хозяйкой. Там живут чужие люди. Они завели свои порядки. Именно сейчас, когда дом официально переходит на нянино имя, она должна там быть. Если она войдет в наследство, а вернется к нам и жить там не будет, то тогда, когда болезнь и старость заставят ее вернуться к себе в дом, она придет туда как бы из милости и нужно будет судиться и просуживать большие деньги, чтобы выселить тех людей.

Мамины слова падали на меня как камни, я ощущала их тяжесть, и вместе с тем было чувство, что в чем-то она права.

– Мне только странно, как быстро ты все это поняла и сразу все решила, – с трудом проговорила я, совершенно ошеломленная.

– Потому что я знаю жизнь лучше тебя, знаю наши суды. Помнишь дело с векселем? Я должна была дать тысячу, чтобы скостить четыре тысячи, таким образом, выиграла три тысячи, и это еще мне повезло.

Мама что-то еще говорила, но я уже слушать не могла. И так началось мое первое неутешное горе. К вечеру у меня повысилась температура, на другой день с утра была повышенная, и мама уложила меня в постель.

Днем няня поехала в Москву, в банк, перевести свои деньги, лежащие на книжке, в чернский банк. Мама не отходила от меня, она пыталась как-то развлечь меня и утешить, но разговаривать мне не хотелось.

– Ты не думай, няне хорошо будет: у нее есть деньги, она разведет хозяйство – она любит хозяйничать, – говорила мама.

А я с горечью думала: «В настоящий момент я мучаюсь не за няню, а за себя: как я без нее жить буду?» Вернувшись из города, няня хлопотала, укладывалась, несколько раз звала маму, чтобы показать, где у нее что в кладовке лежит. Но мама просила все передать Даше.

Отъезд был назначен на завтра. И только поздно вечером, когда мама ушла в свою спальню, няня пришла ко мне. Этот момент запомнился мне на всю жизнь. Она встала на колени перед моей кроватью и обняла меня. Столько любви и нежности было в ее всегда замкнутом, строгом лице. Слезы катились по щекам. Вот тут я поняла, что страдаю и за нее, и собрала всю свою силу воли, чтобы не заплакать с криком и воплем, как плакала когда-то на ее коленях в детстве.

– Никогда больше не увижу тебя и Ташеньку, и не простилась даже с ней, – шептала няня.

– Увидимся, нянечка дорогая, и поживем еще вместе, – отвечала я.

– Вот тебе на память. – Няня встала, взяла с комода и подала мне коробочку мармелада, перевязанную розовой ленточкой. – Хотелось что-то купить тебе, и не знала что. Да, Леля, я слышала, как ты просила маму проводить меня, – не надо, прошу тебя. Я решила, и мы уже с Яковом договорились, что мы завтра поедем в четыре часа утра. С пятичасовым поездом мне самое удобное будет поехать, по крайней мере, пораньше на Курский вокзал попаду.

– Хорошо, не беспокойся, – сказала я и решила: к четырем приду в кухню одетая и никакая сила не остановит меня. Приду и провожу няню.

Няня ушла. Спать я, конечно, не могла. Тоска давила сердце, а перед глазами проплывали картины детства, все сплошь связанные с няней. Я слышала, как в тишине пробили часы в столовой двенадцать, потом два. «Как пробьет три, начну потихоньку вставать, лампу зажигать не буду, хоть полчасика с няней посижу», – и опять горько расплакалась от мысли, что это в последний раз. И вдруг совершенно неожиданно заснула.

Когда проснулась, у меня было такое чувство, что я спала не больше десяти минут, но я все же вскочила, нашарила на лежанке спички и прокралась в столовую. И – глазам своим не поверила: на часах ровно пять. Все пропало. Я готова была избить себя. Сунула ноги в шлепанцы, накинула, не застегивая, платье и направилась на кухню.

– Кто это? – вскрикнула Даша, как только я открыла дверь. – Ведь я не советовала, а она ни в какую.

Вяло я передала мамину версию. Даша помолчала, выражение лица ее мне было не видно, и сказала:

– Что съездить туда надо было, я понимаю, а что надо уехать насовсем, не понимаю; может, я плохо разбираюсь. Пожалуй, встану – скоро Яков, наверно, вернется, самовар, что ли, поставлю.

Даша встала, засветила лампочку и начала разжигать самовар. В кухне тепло, даже душно, а на улице, видно, прохладно, вон стекла в окнах запотели. Послышался шум колес. Потом какая-то возня у конюшни, и в кухню вошел Яков. Он не удивился, что я, полуодетая, сижу на Дашиной постели.

– Проводили Ульяну Матвеевну, – со вздохом сказал он. – Отсюда-то она как барыня поехала, усадил ее хорошо, а вот как в Москве будет чичкаться со своими шестью местами, не знаю. Говорит, носильщика возьмет. Ведь здесь на кухне она боевая и быстрая, как командир, а на народе больно робка.

Я почувствовала, что опять сейчас заплачу, и ушла к себе в спальню.

От этих дней моего первого настоящего горя у меня осталась в памяти какая-то холодная безысходность. Помню, меня все время знобило. Мама принесла мне свою клетчатую шотландскую шаль, я все время куталась в нее и непрерывно сдерживала слезы.

Эта шаль вообще связывается у меня с тяжелыми переживаниями и трудными временами. Кутались в нее, болея испанкой и тифом. Мама ходила в ней на рынок продавать вещи. Доносили ее до дыр, и, когда в благополучное время мама заметила, что пора бы ее выкинуть, всем троим стало жалко, так грела она нас и выручала. Она была очень теплая и мягкая, и расцветка тоже мягкая: крупные синие, темно-красные и голубые клетки.

Из детской я почти не выходила. Или лежала, или сидела в зеленом кресле. На другой день мама куда-то уезжала, а потом послала Якова на лошади за «заменой» – так выразилась Даша. Она все время приходила ко мне и сообщала, что творится на кухне. От нее я узнала, что приехала женщина с грудным ребенком. Мне тут же пришла в голову мысль, что это Серегина теория: обязательно брать в прислуги семейных людей, чтобы «ценили» место – с ребенком не так-то легко перейти на другое. Наверно, приглядели ее заранее. Уж очень быстро приехала.

Через день Даша сообщила, что «новая» готовить совсем не умеет, что Яков ругается: «Щи тряпками воняют». Есть мне как-то совсем не хотелось, но мама тоже сказала:

– Обед сегодня невкусный.

Через несколько дней «новую» Яков отвез обратно. Я так и не видела ее лица. Даша очень старалась готовить.

– Вот дура я, – говорила она, – не училась у няни, в голову не приходило, но уж зато котлеты я по-няниному сделаю: она в каждую котлетку небольшой кусочек русского масла клала, вот они такие пышные и получались.

Убирать комнаты я взяла на себя. Даша с мамой решили взять в помощь ее сестру Настю. Со дня на день откладывали Дашину поездку в деревню за сестрой. Дел оказывалась куча: нужно было убирать огород, сколько времени отнимала ежедневная возня с молоком, сбивание масла. По вечерам недосчитывались цыплят, яиц снимали гораздо меньше, чем при няне, – в общем, все шло кувырком.

– Как няня все успевала? – часто повторяла мама.

И вдруг неожиданно появился Колесников. Он приехал довольный: комиссия дала ему отсрочку от военной службы для лечения на шесть месяцев.

– А там, глядишь, и война кончится, – весело говорил он.

По тому, как вспыхнули Дашины глаза, стало ясно, что все ее насмешки и капризы напускные. Он приехал за ней, сначала они должны поехать к Дашиной матери, а потом в семью Николая, в Заволжье.

Счастливая Даша дала нам обещание прислать свою сестру Настю. Она бывала у нас раньше.

И вот мы остались с одним Яковом. Мама сейчас же занялась поиском прислуги. И начался калейдоскоп. Одним не нравилось слишком много работы, и они быстро уходили сами, другие не нравились маме, и она увольняла их. Сестра Даши не ехала. Постоянным был Яков и временной – бобылка Наталья из Косьмова.

Однажды мама собиралась в очередной поиск. Вдруг зазвенели ямщицкие колокольчики, перед крыльцом остановилась коляска, и из нее вылез Сергей Федорович. При виде его вся ненависть моя вскипела, но меня поразило, что и мама встретила его как-то холодно. Она не отменила свою поездку и сказала, что скоро вернется.

Серега был в хорошем настроении, прохаживался по столовой, напевая, и вдруг его взгляд остановился на мне.

– А ты все хорошеешь, – сказал он, и глаза его приняли какое-то отвратительное, масленое выражение. Он добавил:

– И фигурка у тебя яйцевидные формы принимает.

Я быстро вышла в сени и открыла дверь в кухню. Там пусто, очевидно, Наталья на чердаке вешает белье. Она встретила меня приветливо:

– Чай, скучаешь без Ульяны Матвеевны-то, а с чего это она вздумала уехать?

– Разве вы не знаете? – стараясь говорить спокойно, спросила я. И медленно, сдерживая невольное дрожание в голосе, начала подробнее рассказывать о нянином доме, о братьях. <…>

Я проводила Наталью до выхода из усадьбы в поле. Домой возвращаться не хотелось, я повернула налево и пошла полем, по рву, отгораживающему усадьбу. Со дня отъезда няни я не выходила на улицу. А день хоть и осенний, но очень хороший.

Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора.

Весь день стоит как бы хрустальный,

И лучезарны вечера…

вспомнился мне любимый Тютчев. Именно хрустальность чувствовалась в голубом небе, в воздухе, в зацветших разнообразными и грустными красками осени деревьях.

Я дошла до угла рва и повернула опять на усадьбу. Здесь густой ельник, сюда няня ходила за рыжиками. Как она их вкусно приготовляла, маринованные и соленые! Для солки она употребляла сырые грибы, сначала мыла их, а потом тщательно протирала каждый гриб чистой тряпочкой.

– Как ты много грибов набираешь, – бывало, позавидуем мы с Ташей. – Нам вдвоем столько не набрать!

– А это мое любимое дело, мой отдых, – с улыбкой отвечала няня. – Ведь раньше я, бывало, с вами гуляла, а теперь вы без меня уж давно обходитесь, вот и гуляю за грибами да за орехами.

– У тебя все отдых да любимое дело, – удивлялась я. – И цыплята, и огород, и шитье, а готовка тоже отдых?

– Нет, готовка, конечно, не отдых, но, по правде сказать, я люблю что-нибудь такое интересное.

Из ельника очень хорошо пахнет, я вхожу в него. Ведь, собственно говоря, осень в природе я ощущаю первый раз в жизни. С какой бы радостью, наверно, я присматривалась ко всему, если бы не эта тоска по няне. А сейчас ничто не мило. Подумать только, один человек уехал, и все ненужно и неинтересно! Какова же власть этого человека над окружающими!

Так думалось мне в семнадцать лет, сидя на пеньке в густом отяковском ельнике.

И вот прошло очень много времени. Очень много людей встречала я в своей жизни и скажу теперь: да, власть и обаяние человека неизмеримы, но человека, с достоинством носящего это гордое имя. Уж я не говорю о талантах и гениях, которые оставляют людям в наследство крупные полотна, бессмертные книги, достижения и изобретения, переворачивающие науку и технику, красоту и радость всевозможных видов искусства. Нет, речь не о них, речь о простых и, возможно, даже многим незаметных людях. Как часто в коллективе или семье все характеры очень разные, все смотрят в противоположные стороны, и есть один человек, который является истинной душой этого коллектива или семьи. Его любовь к делу и к людям умеет объединить всех разных в одно целое. Умеет сгладить острые углы, умеет заставить самих бороться с препятствиями. И когда этот человек уходит, коллектив теряет свою мощь, а семья распадается. Я знала малограмотных женщин, дети которых, став учеными, не выходили из-под влияния своих матерей – влияния не диктаторского и тяжелого, а духовного, гуманного. И счастлива та семья, где есть такой человек, так как не всякая, даже и самая любящая, мать умеет быть центром своей семьи и умеет объединять в одно целое самые разные характеры. И как грустно, что мало любят и ценят таких людей.

Но тогда, в ельнике, я думала только о няне. Я сама не знала, как много места в моей жизни занимала она. «Но надо идти домой, – подумала я, – разгуливать некогда, ждут дела».

Я вышла к орешнику. В этом году орехов очень мало. У няни всегда были запасы орехов. За орешником наша банька. Даже такое дело, как топка бани, не проходило мимо нее. Она распоряжалась, когда затопить, мыла нас, а когда мы уже стали отказываться от ее услуг, обязательно приходила «потереть спину». Вон Яков косит траву для скотины перед банькой, рядом стоит большая круглая плетеная корзинка, он носит в ней на спине траву. Значит, мама вернулась.

Мама встретила меня обеспокоенная:

– Где ты пропадала?

– Так, прошлась немного – давно не выходила.

– Ты Якова видела?

– Да.

– Скажи ему, пожалуйста, чтобы отвез Сергея Федоровича на станцию, можно в шарабанчике.

Я сняла с гвоздя висящую на стене у мраморного столика корзиночку для орехов и отправилась к орешнику. Пока не уедут, не вернусь домой.

Больше мы Сергея Федоровича не видели.

Письма. События

Уже три недели прошло с отъезда няни, а письма все нет. На почту мама ездит часто и привозит мне много посланий от институток.

– Прямо засыпали тебя письмами, сколько у тебя друзей, и почерка все разные.

Пишут буквально все из бывшего моего класса и некоторые из нового.

Ирина Высоцкая прислала интересное письмо. Оно начиналось так: «Тебе пишет весь педагогический класс в моем лице. Так как я одна представляю весь класс».

Оригинально: никто не пожелал из выпускниц остаться в педагогическом классе, и она одна живет в комнате, рассчитанной на двадцать человек, к ней одной ходят преподаватели и занимаются с ней. Письмо веселое и бодрое, и предупреждение: «Береги свое здоровье, не переутомляйся чтением философских книг».

Между прочим, эти фразы попадаются во всех письмах. Интересно, что там за слухи пустили о моей болезни? Ирина еще пишет, что Тина Жардецкая недавно кончила краткосрочные курсы медицинских сестер и уехала на фронт. Вера Куртенэр пишет, что весной у Вити открылся туберкулез, вся семья переехала с ним в Новороссийск, он поправился и сейчас уже воюет. «А мы стали жителями Новороссийска».

Вот, наконец, письмо от няни – как набросилась я на эти трогательные каракули! Няня описывала свое путешествие: оно оказалось очень трудным, на транспорте уже началась разруха. В результате из шести месту нее украли два, швейную машинку и сундучок с книгами. «Все мои книги пропали, лучше бы украли что-нибудь из барахла!» – горестно писала няня. Мне так ясно представилась нянина робкая фигура, удрученная пропажей, что я опять залилась слезами. Чем еще я могла ответить на это!

– Мама, давай пошлем ей книг.

– Что ты, они наверняка не дойдут, да и посылки сейчас принимают с ограничением, которые не на фронт, конечно.

Я взяла нянино письмо и пошла в детскую. Открыла свой ящик комода и посмотрела на коробку с мармеладом, которую мне няня подарила перед отъездом. Эта коробка стала для меня священной реликвией, я не могла съесть ни одной конфетки. Конечно, опять слезы. Стала перечитывать письмо: «Встретили меня радушно, люди со мной живут хорошие. Машинку швейную обещают мне купить в Черни, а то и в Тулу съездят. А вот без книг зимой поскучаю, а сейчас скучать некогда».

Да, дело няня всегда себе найдет, и любящих ее людей тоже. В комнату вошла мама.

– Будешь писать няне, оставь мне страничку, я тоже напишу.

Я села за письменный стол. И, как всегда, письмо вымученное. Интересно, что пишет мама. Но я думаю, няня своим добрым сердцем поймет мои неуклюжие слова, поймет, как мне тяжко. Мама написала, что мы очень огорчены ее пропажей, но что мы надеемся, что, когда няня отдохнет, «оглядится» (мамино любимое выражение) и наладит свое хозяйство, может, у нее явится желание вернуться к нам. Мы все были бы очень рады. «Можно списаться, и мы встретили бы вас в Москве», – закончила мама.

От этих строк на меня сразу повеяло надеждой. Человеку во всех возрастах свойственно хвататься за соломинку. Только в зрелом и старом возрасте он чувствует ее непрочность, хотя и держится за нее, а в молодости она кажется надежной опорой. На другой день мама отвезла письмо на почту и с нетерпением стала ждать ответа.

Настроение сразу изменилось. С удовольствием взялась за книги, делала выписки и письменно вступала в полемику с классиками-философами. Хотя многое не понимала и объясняла по-своему, так что, в сущности, получалась полемика с собственной персоной. По дому тоже было много дела. Прислуги приходили и уходили, а полуразрушенное хозяйство оставалось и разрушалось еще больше.

Я стала читать газеты. Шли заседания Государственной думы, и речи некоторых ораторов мне нравились, казались справедливыми и смелыми. Одних лишали права присутствовать на заседаниях за высказывания, других арестовывали. Цензура не пропускала многое, и газеты стали выходить с белыми полосами, так что был виден размер недозволенной речи. Чувствовалось, что атмосфера накалялась.

От Таши приходили грустные письма: в институте был форменный голод. Мама пекла пирожки и возила ей. Теперь это разрешалось. Раз Таша написала, что одной ее однокласснице Мусе Фокиной привезли буханку черного хлеба. Классухи пожимали плечами и ехидничали, а девочки завидовали. Таша обижалась на меня, что я не пишу, но институтская цензура отбивала у меня желание писать.

И вот наконец Таша приехала домой, и мы останемся с ней наедине.

– Как же это так получилось? – говорила она. – Я никогда не могла себе представить Отяково без няни! Как пусто без нее!

– Сейчас хоть надежда какая-то появилась, – отвечаю я, – а представляешь, как здесь было первое время! <…>

Таша помолчала и потом с грустью сказала:

– Когда я, уезжая отсюда в августе, чмокнула, как всегда, няню в щеку, я не думала, что больше не увижу ее.

– Увидишь, – утешаю я ее.

Таша молчит: неужели ей мои надежды кажутся соломинкой?

История с запиской

Таша много рассказывала про институт, но мне все это кажется далеким. Это все относится к детству, а с детством я простилась с отъездом няни. У Таши появилась новая подруга Таня Фонфотин, очень умненькая и развитая девочка. Таша заметила ее еще в прошлом году, вместе шалили, но недавно один случай их очень сдружил. У Тани вышла неприятность с классухой, ее обвинили в обмане и лжи и сказали ей, что вызовут ее мать к начальнице. Таня была виновата в шалостях, но никогда не обманывала и не врала. Классухи же, как обычно, в тонкостях не разбирались, и приклеить незаслуженный ярлык им ничего не стоило. У Тани с матерью была большая дружба, мать доверяла ей и не терпела лжи. И мысль, что маме скажут, что ее дочь лгунишка, привела Таню в отчаяние. Она горько плакала. На другой день был прием родителей, вечером, от 5 до 6 часов, это был четверг, а в пятницу начальница принимала и вызывала родителей.

– Мама ко мне в четверг не приходит, она приходит только в воскресенье, – говорила Таня, сморкаясь и вытирая глаза. – Как бы ей дать знать – письмо не дойдет, да и с кем отправить?

– А телефон у вас есть? – спросила Таша.

– Есть, но звонить-то неоткуда.

И Таше пришла в голову идея. Окна их класса выходили на улицу. Когда все пошли обедать, они остались одни в классе и написали записочку неизвестному прохожему следующего содержания: «Умоляю позвонить как можно скорее по телефону (номер такой-то), вызвать (такую-то) и сказать ей, что ее дочь Таня умоляет ее прийти к ней в прием в институт в четверг вечером». Таша прочла записку вслух.

– Два раза «умоляю», нехорошо, – сказала она.

– Наточка, дорогая, закончи еще записку этим словом. Умоляю!

– В третий раз! Ну, как хочешь!

Теперь предстояло открыть окно и выбрать прохожего. Последнее не так просто.

– Только не женщину, – сказала Таша, – она, может, и позвонит, но потом так раззвонит об этом, что дойдет до нашего института, а то и в печати заметка появится.

Таня улыбнулась сквозь слезы.

– Ну, давай искать серьезного господина.

Они высунулись со второго этажа.

– Смотри, Натка, вон молодой человек машет нам рукой.

Какой-то шалопай посылал им поцелуи.

– Таня, отвернись, – строго сказала Таша. И вдруг вскрикнула: – Смотри, смотри, вон серьезный господин идет.

По тротуару шел человек средних лет, он не торопился, в руках у него была модная тросточка.

– Посмотрите сюда! – высоким голосом закричала Таня.

Таша совсем высунулась из окна, она махала запиской, привязанной к карандашу, показывая другой рукой на тротуар. Человек остановился и удивленно смотрел на них. Наконец Таша бросила. Записка упала удачно, недалеко от господина. Он поднял ее, прочитал и удовлетворительно закивал им головой. Таша продолжала жестикулировать, теперь она приложила один кулак к уху, а другой поднесла ко рту, изображая телефон. А Таня прижала обе руки к груди и твердила:

– Умоляю, умоляю!

Человек улыбнулся и тоже прижал обе руки к груди, потом снял шляпу, поклонился и пошел своим путем.

– Ну вот, можно и закрыть окно: хорошо еще, мороза нет, а все же холодно, – сказала Таша, а Таня бросилась к ней на шею и благодарила ее.

С волнением они ждали приема на другой день. Таню вызвали самой первой.

– Натка, ты знаешь, мама не спала всю ночь, так волновалась, – сообщила Таня, придя из залы.

– Да, об этом мы и не подумали, – с сожалением сказала Таша.

– Но зато она потом была довольна, что ничего не произошло. А ты знаешь, как описал нас маме этот человек? Он говорил: «Когда меня окликнули, я увидел в окне двух девочек-подростков, одна, черноглазая, с длинными косами, высовывалась в окно вместе с косами и отчаянно жестикулировала, она и бросила записку, а вторая, беленькая, заплаканная, все прижимала руки к сердцу». А мама сказала про тебя: «Вот видишь, какой у тебя истинный друг есть, как она рисковала для тебя».

С тех пор Таня стала звать Ташу «мой истинный друг». <…>

Без няни

Мама еще до Рождества прекратила поиски прислуги.

– Какие-то они все чужие, – говорила она. – Я привыкла жить в своей семье, а тут появляется совершенно посторонний человек. Потом, ничего не умеют, сварить могут только нелупленую картошку.

А я подумала: и Даша, и Параня тоже наверняка ничего не умели, а вначале тоже были чужие, а кто их сделал и умелыми, и своими? Конечно, няня. Ведь мама домашнего хозяйства почти не касалась.

– Что имеем, не храним, потерявши, плачем, – ответила я на мамину реплику о прислугах.

Мама вспыхнула и сказала:

– Эту фразу можно применить и к тебе, она выражает твое отношение к матери. Ты часто бываешь жестока.

Что же касается маминых слов о серости предлагавших нам свои услуги девушек и женщин, то она была совершенно права. Вообще, даже удивительно, в каком бескультурье жили они в ста верстах от столицы за год до революции. Сморкались и плевали на пол, ложки вытирали подолом. Самый распространенный способ кормления совсем маленького, грудного ребенка – это нажеванный хлеб в тряпочке. Готовить совершенно не умели. «Щи да каша – пища наша» – эта пословица целиком выражала крестьянское меню. Супов, кроме щей и грибной похлебки, не знали. Лапшу варили в праздники или на свадьбу.

Помню, как Даша рассказывала о свадьбе своей подруги Даши Петушатниковой:

– Было два хлебова, щи со свининой и лапша с курятиной.

А о таких блюдах, как борщ, рассольник, свекольник, понятия не имели, а уж клецки да фрикадельки вообще барские забавы. В крестьянских огородах ни свеклы, ни петрушки, ни укропа не бывало. Моркови сажали немного, «ребятам для баловства». А в супы ее не клали: «она же сладкая!» Помню, как-то мама спросила одну из кандидаток:

– Ну, хоть котлеты с макаронами вы можете самостоятельно приготовить?

– Конфеты с макаронами? Мы такого не слыхали, – был ответ.

Но что я любила из незатейливой деревенской готовки, так это ржаные лепешки. Особенно из заквашенного теста. Их почему-то все называли «аржаными». Вообще, букву «а» любили прибавлять к некоторым словам. Например, льняное масло называли «альняное». Еще вкуснее ржаных лепешек были ржаные ватрушки с творогом, но это блюдо праздничное, а в будни пекли тоже очень вкусные ватрушки с картошкой, толченной с молоком и яйцами.

Итак, мы обходились Яковом и приходящей для стирки Наташей. Когда мама уезжала в Москву, а уезжать она стала редко и ненадолго, доить корову приходила Ульяна Воронина из Отякова. <…>

Мы с Ташей любили слушать Ульянин «фольклор». Она говорила обо всем очень обстоятельно и уверенно. Самое страшное существо в ее рассказах – это нечистый, его имя даже упоминать грешно. Он обладает невероятной силой. Когда кто-то из нас спросил:

– А почему Бог не отнимет у него эту силу? – Ульяна со страхом ответила:

– Так нужно.

Вообще, вопросов она не любила. Она закрывала глаза, покачивала головой и нараспев говорила:

– И куды нам с нашими темными башками в эту премудрость лезть!

Она верила слепо, не рассуждая, и в домового и нечистого, и в то, что Христос по ночам ходит по бедным избам, поэтому на ночь обязательно надо все чисто убирать. У нее было пять дочек и ни одного сына. И она часто вздыхала:

– Поубивают на войне всех женихов, и останутся они у меня вековухами!

Под Новый год мы получили поздравительное письмо от няни. Она писала:

«Конечно, я без вас очень скучаю и хотелось бы приехать в Отяково, но, как подумаю о дороге, меня берет страх. Вот кончится война, должна же она когда-нибудь кончиться, и я к вам приеду».

Итак, соломинка оборвалась. Конец войны мне казался очень далеким.

– А я и не надеялась, что няня вернется, – грустно сказала Таша. <…>

На Новый год к нам поставили на квартиру, во флигель, двух молодых прапорщиков: Кира Степановича и Андрея Николаевича Пасхина, который спустя некоторое время сделал мне предложение и которого я отвергла.

Москва в начале 1917 года

Когда из заснеженного, тихого Отякова попадаешь в Москву, то кажется, что ты на другой планете. Сверкают электричеством витрины магазинов. Со всех сторон лезут в глаза рекламы. Особенно незатейливые помнишь до сих пор: «Пейте коньяк Шустова» и «Курите гильзы Катыка». Их можно было встретить даже в трамвае. Быстро проезжают саночки извозчиков. Изредка пролетит автомобиль. А когда сидишь в низеньких и тесных саночках, бывало страшновато, когда он проезжал мимо: казалось, вот-вот наедет, ведь улицы тогда были узкие, и по улицам ходил трамвай, главным образом по центральным. Автобусов, троллейбусов, мотоциклов и в помине не было. Мостовые от снега не очищались, а чистили только тротуары. И по наезженной мостовой скрипели полозья санок и розвальни. Лошади, возившие кладь, назывались «битюги». Эта порода, наверно, теперь вывелась за ненадобностью.

Они были громадные и очень выносливые. Пролетали с присвистом лихачи с седоками. А порожние ехали шагом около тротуаров и предлагали пешеходам, одетым побогаче: «А вот прокачу на резвой».

После безмолвия полей и лесов, после торжественных и тихих елей, обсыпанных искристым снегом, приятно вдруг очутиться в людской сутолоке. Главное, приятно бывать у бабушки: там всегда народ и интересно. А тетя Натуля своей веселостью и остроумием очень оживляла всех. Экспромтами на злобу дня она так и сыпала. Мы с ней много говорили на отвлеченные темы. Она не во всем соглашалась со мной, но всегда внимательно выслушивала меня. И относилась к моим взглядам с уважением, а это так ценишь в юности. Очень обидно, когда к самому дорогому для тебя относятся снисходительно, с высока своего сомнительного опыта. Один из ее экспромтов, обращенных ко мне, запомнился:

Не увлекайся идеалом,

Смотри попроще ты кругом,

Сумей найти большое в малом

И остроумное в смешном.

В первый же день как мы приехали в Москву и оказались у бабушки, мы познакомились там с новой для нас игрой: секретер. Все играющие назывались или городами, или цветами, или животными и т. п., и каждый должен написать всем играющим по записке с вопросом, причем у них все записки писались в стихах, ответы тоже. Обычно вопрос задавался на злобу дня, и старались его связать с названием играющего. Когда все ответы были готовы, записки собирались, и кто-нибудь один читал их вслух – это было самое интересное. Много было остроумия. Конечно, на первом месте всегда была тетя Натуля. Игра эта нам с Ташей очень понравилась. <…>

А вечером, когда мы вернулись в «Славянский базар», нас ждало другое развлечение. Войдя в гостиницу, мы услышали громкие звуки духового оркестра, играли мазурку.

– Как у вас весело! – сказала мама, беря ключи у швейцара.

– Ay нас все святки ресторанный зал сдается на вечер под балы разным обществам. Сегодня сняло общество приказчиков, – сказал швейцар.

Так называли тогда работников прилавка. Ресторанный зал находился посредине здания гостиницы. И, как наш институтский зал, был вышиною в три этажа. Мы сразу это сообразили с Ташей и побежали к окнам коридора.

– Как интересно, – закричала я, – они все в костюмах, это бал-маскарад. Я еще ни разу в жизни не видела бала-маскарада!

– Я тоже, – подхватила Таша.

– Не кричите так, несчастные провинциалки, это неприлично – подглядывать чужой бал, – ворчала мама.

– А царский бал было прилично подглядывать. Нас специально возили, – парировала я.

– Мамочка, – говорила Таша, ласкаясь к ней, – Леля видела царский бал, а мне разреши хоть приказчицкий посмотреть!

Она махнула на нас рукой и пошла в номер. Мы быстро спустились в бельэтаж. Там все окна были пустые, и мы с большим интересом разглядывали костюмы. Была Ночь в бархатном платье с вышитыми на нем золотыми и серебряными звездами, была Снегурочка и Весна, было несколько русалок в зеленых платьях с зелеными лентами-водорослями в распущенных волосах. Были персонажи из опер: Кармен, Тореадор и Мефистофель. Но больше всего нам понравился очень оригинальный костюм: один мужчина изображал сразу и жениха, и невесту. Одна половина его была одета в белое подвенечное платье, с фатой и шлейфом, а другая – в черный фрак с манишкой. И голова точно разделялась пополам: на одной к фате приколот флердоранж, а на другой – модный в то время у мужчин кок. Но бедняга все время должен был танцевать один, и у него это получалось довольно здорово. В мазурке он правой ногой, в белой атласной туфельке, плавно скользил, а левой, в черной штиблете, притоптывал. Вальсировал он, нежно обняв себя за плечи. Насмотревшись вдоволь на костюмы и на целовавшихся в уголке под пальмой Арлекина и цыганку, мы вернулись в номер.

А завтра, 7 января, Таша должна была ехать в институт. Мне было очень грустно расставаться с ней и, конечно, жалко ее: она, можно сказать, едет в плен, а я свободна. Однако она, по правде сказать, моя незаслуженная, вернее, незаконная свобода, немного тяготила меня, а что будет дальше с моим образованием? Ведь я мечтала поступить на курсы. Здоровье мое стало лучше, намного лучше, чем две последние зимы.

Но эту неопределенность и неуверенность положения я чувствовала не только по отношению к себе, она разлита была всюду. Люди не смотрели вперед, боялись загадывать. Всякие решения отсрочивали, даже женитьбу откладывали до окончания войны. И вместе с тем всякие дельцы и предприниматели шли в гору и богатели, те, кто умел «в мутной воде рыбку ловить». Еще одна пословица была в ходу в то время: «Кому война, а кому – подай Господи». Москву наводнили беженцы, ведь вся Польша была у немцев; беженцы, конечно, из богатых слоев населения.

Как-то мама, одеваясь с тетей Натулей для выхода на улицу, заметила:

– Наши воротники давно пора на свалку, как сейчас Москва одевается! Перещеголяла Петроград, какие меха! Соболя, горностай, бобры, а уж котиковые и каракулевые манто на каждом шагу. А бриллиантов сколько, и не «тетовские», а настоящие.

– Еще бы, все варшавские звезды здесь, – ответила тетя Натуля, – а я не завидую: все, что на мне, заработано собственным трудом.

Доставив Ташу в институт, мама повела меня к зубному врачу. Фамилия его была Морачевский, жил он в Брюсовском переулке, на тогдашней Никитской улице. В большой приемной много народу, слышалась, как и во многих местах Москвы, польская речь. На столах лежали новые журналы. Ждать пришлось долго, я впилась в журналы. В те годы их выходило очень много – и толстых, и тонких. Мы любили читать «Ниву», но с начала войны она стала печатать только военные материалы и была ура-патриотической. «Синий журнал» очень любил сенсации и всегда смаковал их, снабжая плохими фотографиями. Кроме того, оба эти журнала последние годы стали печататься на очень плохой бумаге. «Огонек» тоже изменил свое лицо: художественную литературу печатал мало. Нравилось мне «Солнце России». Из толстых журналов я любила «Русскую мысль», «Русское богатство» и, больше всего, «Жизнь», но она выходила недолго. Я зачиталась в приемной Морачевского каким-то интересным рассказом и только хотела приняться за окончание в следующем номере, как подошла наша очередь.

Врач показался мне очень серьезным. С усами и бородой, он как-то внимательно взглядывал своими немного «скифскими» глазами. Он сказал, что мне надо лечить несколько зубов, что лечение продлится около месяца, и, когда мама объяснила ему, что мы в Москве не живем, он ответил, что может пока поставить временные пломбы, но все равно заняться этими зубами необходимо. Завтра нужно было прийти обязательно, и я обрадовалась, что дочитаю понравившийся мне рассказ… <…>

Когда мы вернулись в Отяково, после московского шума сразу охватило белое безмолвие. Помню, как я восторженно встречала это безмолвие, приезжая из института. А сейчас мне стало грустно. А когда с мороза мы входили в тепло натопленные комнаты нашего уютного домика, радость охватывала все существо. А сейчас в комнатах холодно и как-то тоскливо. Ведь, бывало, мне хотелось перецеловать все стены, а сейчас я бы с удовольствием вернулась в Москву. Неужели это все из-за няни? Или я выросла, или этот мирок мне стал тесен? <…>

Февральская революция

Началось со всеобщей забастовки в Петрограде, она была 25 февраля, а 27-го – революция. Мы еще ничего не знали и поехали с мамой в Можайск. Она пошла на почту, а я осталась в санях. Мама вернулась очень быстро и какая-то растерянная:

– Ты знаешь, революция.

– Неужели правда! – закричала я и зачем-то выскочила из санок.

Вдруг из-за угла появился казначей Тихонов, он быстро подошел к нам и сразу обнял нас обеих.

– Революция, революция, мы теперь свободные граждане!

Всюду на площади толпились люди и поздравляли друг друга. А мама вела себя сдержанно и с каким-то недоумением. Возвращаясь обратно, мы проехали мимо домика, в котором жили Разумовские. Обе сестры стояли у окна и смотрели на улицу, увидев нас, они радостно замахали нам и что-то кричали в открытую форточку; я тоже махала им, и мама помахала, но улыбка быстро сошла с ее лица.

– Я тебя совсем не понимаю, последнее время ты так часто возмущалась шпионкой-царицей и правительством, а когда сбылось то, чего все ждали, ты вроде даже расстроенная? – заметила я.

– Нет, я, конечно, не расстроена, но и причин для особых восторгов не вижу: как еще все повернется, может, опять какой-нибудь самодур заберет власть в свои руки.

– Ой, какая осмотрительность, что-то на тебя не похоже, а по-моему, одно то, что свергли, уже большое дело и радость вполне законная.

Кто искренне разделил со мной радость, так это Пасхин. Он рассказал, какое «ура» гремело во всей части. Сколько вопросов задавали солдаты – главным образом их волновало, закончит ли новое правительство войну и дадут ли землю.

– Что землю дадут, я уверена, – сказала я, – справедливость этого требует, а вот как будет с войной?

– Да, это дело очень сложное, – ответил Пасхин, – государство сейчас наше разорено, а если мы выйдем из войны, то союзники потребуют от нас громадную контрибуцию, а чем мы будем платить? А как вести дальше войну с разоренным государством?

2 марта царь Николай отрекся от престола и было образовано Временное правительство.

Вскоре мы с мамой опять поехали в Москву. Опять привезли «няню-старушку». Мама ехала только устроить меня и должна была скоро вернуться. А я отправлялась с восторгом: перспектива пожить около месяца в обновленной, революционной Москве меня очень прельщала.

Москва была та же и вместе с тем другая. На улицах народа было больше. Часто проезжали грузовики – раньше я их как-то не замечала. Они были битком набиты стоящими людьми. Люди пели. Вместо важных городовых бегали студенты и курсистки. Девушки неумело держали в руках большие винтовки. В воздухе была разлита радость, а тут еще ранняя весна, звенит капель, по краям тротуаров бегут ручейки – те самые мутные ручейки, в которых черпают свое вдохновение московские поэты.

В такой обстановке шла я в Брюсовский переулок. В приемной народу было мало. Когда я вошла в кабинет, Морачевский протянул мне навстречу обе руки:

– Здравствуйте и поздравляю, хотя и совсем не знаю вас. Но уверен, что вы рады.

– Еще бы, – весело отвечала я.

Я сказала, что ничего не знаю, как все произошло. Потихоньку копаясь у меня во рту, он рассказывал, что революция прошла почти бескровно, постреливали только из-за угла городовые, питаемые обещаниями Протопопова, но они, конечно, были бессильны. Мне было очень интересно слушать Морачевского.

У Лодыженских тетя Соня встретила нас в передней, вид у нее был тоже растерянный.

– Очень прошу, не говорите при маме о политике. Я так боюсь, когда она начинает волноваться.

У бабушки была ее массажистка, и мы поехали с ней смотреть комнату для меня. Дом, в котором помещалась квартира Екатерины Николаевны – так звали массажистку, – стоял на углу Петровских ворот и Петровского бульвара. В нем помещалась фотография знаменитого в то время фотографа Павлова. Дом этот давно снесен и заменен зданием из стекла и бетона.

Екатерина Николаевна была из крестьян Владимирской губернии. Квартира у нее была большая, из пяти или шести комнат.

– Когда муж был жив, – сказала она, – мы одни занимали всю квартиру; муж был врач, принимал больных, а после его смерти я с двумя детьми живу в самой большой комнате, а остальные сдаю студентам. <…>

В понедельник мы поедем с мамой к папе на могилку, на Ваганьковское кладбище, – давно не были. А во вторник ей уже надо возвращаться в Отяково.

Я написала письмо Таше, в котором восторженно и авторитетно, со слов Морачевского, описала бескровную революцию, рисовала радужные перспективы дальнейшего равенства и братства и просила от нее рассказа о том, как реагировали на эти события в институте.

Мама вернулась от Таши с письмом для меня. Сестрица моя, как и я, хотела поделиться своими переживаниями и приготовила письмо заранее.

Оказывается, они узнали обо всем только тогда, когда Николай отрекся от престола. Слухи, конечно, просачивались и раньше. Приходили родители в прием. На груди у многих красовалась эмблема свободы – красные банты. И только 3-го всех собрали в зал. Гжа громко и четко прочитала отречение, напечатанное в газете. Дочла до точки и сказала: «Вы свободны». Она взяла стул, поставила его около огромного портрета царя, висящего у нас в зале, и самолично пыталась его снять. К ней кинулись на помощь классухи. И тут все девочки разделились на три части. Одни торжествовали и поздравляли друг друга. Некоторые девочки из нашей компании подбежали к Таше и говорили, что жаль, Лельки нет с нами, вот она, наверное, радуется. Вторая часть группировалась около снимавших портреты. Они стояли опустив головы. И третья часть, золотая середина, потопталась немного и разошлась по своим делам.

Снимание портретов вылилось в целую церемонию.

«Я видела, как они понесли по лестнице портреты на чердак, – писала Таша. – Впереди шла Гжа. Лицо ее было каменное. За ней классухи, а сзади небольшая кучка девочек. Среди них я заметила плачущую Марусю Наумову, дочь богатого симбирского помещика. Когда мы остались с ней вдвоем, я ей сказала:

– Удивляюсь, Маруся, твоим слезам. Ведь ты же религиозна, а Христос учил, что все равны. Почему же ты недовольна?

– Ах, не приплетай, пожалуйста, Христа! – резко ответила она. – Я чувствую, что это наша смерть!

Еще насмешила меня Тиночка Васьянова:

– Ты знаешь, Натка, я рада, что свобода, но мне жаль, что не будет дворянства. Ведь это самое лучшее сословие».

И вот мы едем с мамой на Ваганьковское кладбище на извозчике. Извозчик, как почти всегда, попался разговорчивый. На этот раз первая фраза была не как обычно, об овсе.

– Вот и дождались мы наконец слободы, барыня.

– Теперь барынь нет, – с улыбкой ответила мама.

– Ничего, от слова от тебя не убудет. А я вот о чем думаю, – продолжал он, причмокивая на лошадь и дергая вожжами. – Кто бы нас научил жить в любви и правде, чтобы не было больше этого зла, чтобы один другого за грудки не хватал и не душил?

– А это от нас самих зависит, – назидательно сказала я. – Мы сами должны следить за порядком и за справедливостью. Вот городовых нет, а на улице порядок. Видели, студенты и курсистки дежурят с винтовками?

– Это хорошо. Только, по-твоему, значит, честность и правильность легко наладить? Нет, барышня, ошибаешься! Скажу про себя. Я всю жизнь был честным, а со мной нечестно поступали. А про студентов верно. Только уж больно они молоды. Бегают, смеются, а надо бы посюрьезнее за все взяться, – закончил он со вздохом.

Перед отъездом мама дала мне три рубля и сказала:

– Я приеду через три недели, узнать, как твои дела. Морачевский сказал, что раньше приезжать нет смысла. Давай Екатерине Николаевне по утрам деньги на хлеб и масло. Чаю и сахара я тебе оставила. Расстояния тут небольшие и до Брюсовского, и до Патриарших, так что прогуляться тебе полезно. Но в дождь, конечно, бери извозчика.

И вот началась моя блаженная жизнь. У Лодыженских второй завтрак был в час, а обед в 6 часов. Так что до часа я была свободна. Мне очень нравилось ходить по улицам и приглядываться ко всему. Обычно я шла бульварами до Тверской, потом по Тверской к Триумфальной, переходила улицу и по Садовой поворачивала к Патриаршим прудам.

По пути попадались книжные магазины. Я заходила в них и с наслаждением рылась в книгах. В то время покупала книги только определенная прослойка населения, не так, как сейчас, когда покупают книги все, и, несмотря на большие тиражи, через несколько дней после выхода в свет какого-то издания его уже нигде не найдешь. Тогда же в витринах книжных магазинов можно было долго наблюдать какую-то выставленную книгу и копить деньги на ее приобретение. Так я и делала. Решила, что питаться два раза в день, да еще так, как кормят у бабушки, вполне достаточно. Но истратить все деньги сразу я боялась: вдруг мама неожиданно приедет раньше или появится какой-нибудь, тоже неожиданный, расход.

Первый раз, когда я вошла в книжный магазин, почувствовала себя очень неуверенно. Мне казалось, что выйти без покупки оттуда нельзя. В витрине я заметила тоненькую книжку стихов неизвестного мне поэта и решила купить ее. По крайней мере, посмотрю другие книги. Магазины были небольшие, и народу в них почти не было. Когда продавец подал мне книжку, он сказал:

– У нас еще есть интересные стихи, – и начал подкладывать на прилавок маленькие и большие книжки.

Из знакомых поэтов я увидела Бальмонта, Виктора Гофмана, Михаила Гальперина. Мне все они нравились, и я с удовольствием купила бы, но одни только «Мерцания» Гальперина стоили 1 рубль 50 копеек, и томик Гофмана – тоже. Я решительно взяла «Мерцания» Гальперина и вышла из магазина. Да, капиталов у меня осталось 1 рубль 50 копеек, даже на «Чтеца-декламатора» не хватит.

Но радовали и интересовали меня не только витрины с книгами. Я с удовольствием останавливалась около витрин галантерейных и ювелирных магазинов, но здесь я как-то примирялась с тем, что это не для меня. Хотя далеко не была аскеткой и синим чулком, как тогда называли девушек, интересующихся только наукой. А сама улица, веселая, шумная, разве не удовольствие идти по ней не торопясь?

Вот импровизированный патруль ведет арестованного человека. За ним народ. Это зрелище неприятное. Они идут по противоположной стороне и переходят улицу как раз против меня. Процессия приближается. Сразу за людьми с винтовками идет женщина. Она взволнованно размахивает руками и кричит:

– Я его хорошо знаю. Это городовой, не смотрите, что переодетый!

– Ишь ты, городовой! Вот бы его убить! – это говорит маленький мужичонка в армяке, весь какой-то жалкий, захудалый, а голос звучит весело. Сразу меркнет весеннее солнце и на душе становится жутко. Неужели ему правда хочется убить?

Но в 17 лет все быстро забывается, и к Лодыженским я прихожу в прежнем веселом настроении. Морачевский мне сегодня назначил в половине третьего. Вдруг бабушка говорит:

– Соня, дай, пожалуйста, Леле на извозчика. Она может опоздать к обеду: у дантиста ей приходится долго ждать в приемной.

Ура! Тетя Соня дает мне рубль.

– У меня нет мелочи, – как бы оправдываясь, говорит она.

– Только не покупай на улице сладостей. Они очень неопрятно продаются на лотках, почти на самой земле.

– Что вы, бабушка, мы никогда не едим на улице, мама не разрешает, – смиренно говорю я.

Я частично соврала. Мы иногда уговаривали маму купить засахаренные орехи, но пакетик брали с собой. Но сейчас мне, конечно, было жалко истратить 20 копеек на орехи. Ведь новая книга была для меня сюрпризом, хоть и не всегда приятным. Но даже из непонравившейся книги я тоже что-то для себя извлекала, хотя бы возражения, которые выливались потом в определенные понятия.

Морачевский каждый раз все дольше и откровеннее беседовал со мной. Уж он рассказывал мне, что состоит в обществе толстовцев-вегетарианцев, где председатель Чертков – тот самый В. Г. Чертков, друг Л. Н. Толстого.

– Несмотря на разницу лет, мы с ним друзья и даже на «ты».

Мне очень хочется задать вопрос о Черткове, но при раскрытом рте это исключено. Дальше он рассказывает, что после революции многие члены общества с ним во главе хотели расширить программу общества, но Чертков твердо придерживается устава и политикой заниматься не хочет. Пользуюсь минутным перерывом, и задаю вопрос:

– А какая партия вам ближе всех?

– Конечно, анархисты.

Он подносит к моему рту сверло бормашины, ставит ногу на педаль (тогда мотор заменяла нога) и начинает говорить о преимуществах партии анархистов. Я ненавижу бормашину и то чувство, которое она во мне возбуждает, когда сверлит зуб, и, конечно, мне не до анархистов. Наконец он снимает ногу с педали.

– Больше я сверлить не буду.

– А об анархистах придется повторить, – со вздохом говорю я.

Морачевский скрещивает руки на груди и увлеченно говорит, но все это мне кажется как-то абстрактно, то есть я не могу себе представить, чего же хотят анархисты. К тому же за дверью в приемной мне слышится какое-то движение. Я представляю себе нетерпение ожидающих, и у меня невольно вырывается:

– А вам не кажется, что ваши пациенты или разбегутся, или устроят вам скандал?

Но тут же мне становится стыдно за мою невежливость, и я тихо говорю:

– Простите, пожалуйста!

Лицо Морачевского вдруг расплывается в улыбке.

– Вы удивительно непосредственны. Ну хорошо, отложим наш разговор об анархистах до следующего раза.

Когда я вышла в приемную, на больших стенных часах было без четверти пять. «Успею купить «Чтеца-декламатора» и не опоздаю к обеду». Пожилая горничная пытается мне помочь одеться, но я со словами «спасибо, я сама» быстро накидываю свою черную плюшевую шубку, надеваю черную, под котик, шапочку и бегом по лестнице, бегом по Брюсовскому на Тверскую.

На другой день Морачевский назначил мне в 11, и я поднялась рано, чтобы полюбоваться утренней Москвой. <…>

Что меня удивляет, это то, что в своих хождениях по книжным магазинам не наткнулась я на Ахматову, Блока, Гумилева, Есенина. Очевидно, на них был большой спрос, а продавцы, видя мою необразованность, подсовывали мне залежалый товар, да и мои магазины были только на части Тверской и на Никитской, в другие я не ходила. Однако на томик Марины Цветаевой я наткнулась и была в восторге от ее стихов, но денег у меня не было, а продавец оказался придирчивый. Не дав мне прочесть и половины, он спросил:

– Вы, барышня, берете эту книгу?

Я, конечно, стушевалась, и пришлось уйти. Зато, идя по Тверской, вспоминала ее стихи про Тверскую и ее любовь к сестре Асе. «Кто для Аси нужнее Марины? Милой Асеньки кто мне милей?»

На другой день я шла к Морачевскому с каким-то беспокойным чувством. Мне стыдно было за мою резкость. Но Морачевский встретил меня как ни в чем не бывало и то шутил, то рассуждал по-прежнему. Обычно он назначал мне между двумя и шестью часами вечера или утром до 12 дня. Так просила мама – ей не хотелось, чтобы я ходила вечером по улицам.

Дело в том, что начиная с 9-10 часов вечера центральные улицы преображались. Появлялись богато одетые женщины, накрашенные. Краситься тогда считалось неприлично, и яркую косметику употребляли только женщины легкого поведения. Остальные же только слегка поправляли природу. А девушкам даже и это не разрешалось. Почему-то в то время среди многих мужчин было принято бегать по улицам за незнакомыми женщинами. Времени, что ли, у них свободного было много? Бежит такой тип за тобой, то обгонит и сделает стойку, пропустит вперед, и опять чувствуешь за собой неприятные тебе шаги. Зайдешь в магазин, думаешь избавиться. Нет! Ждет у дверей, как шпик. Я впервые столкнулась с этим именно тогда, во время моей почти самостоятельной жизни в Москве.

Как-то от бабушки вечером меня провожала Дуняша. Хотя была середина марта, но вечер казался весенним. Мы шли, мирно беседуя. Дуняша говорила, что не любит города.

– Лучше нашего Загоскина (так называлось имение бабушки) ничего нет. Сейчас снега сходят, половодье, ни пройти ни проехать.

– Что ж хорошего? – засмеялась я и вдруг заметила, что извозчик, который все время плелся за нами, обогнал нас и остановился.

Седок встал на ступеньку и вывернулся на нас. Неожиданно лошадь дернула, и он чуть было не шмякнулся носом об тумбу, но удержался. Вот тоже достопримечательность старой Москвы, эти тумбы. Они стояли на обычном тротуаре. Их назначение, очевидно, было предохранять тротуар от лошадей. Очень неуклюжее и громоздкое предохранение! Даже песенка такая была, которую пели подвыпившие студенты:

Через тумбу, тумбу раз,

Через тумбу, тумбу два,

Спотыкаемся.

Увидев, как седок клюкнул носом, я расхохоталась еще больше.

– Не шмейтесь, не шмейтесь, – заволновалась Дуняша. – Это он вас приметил.

И всю дорогу мы шли молчаливые и «достойные». А коляска ехала за нами следом и проводила нас до Петровских ворот.

Последний раз Морачевский назначил мне прийти к пол-восьмому вечера. Тема беседы на этот раз была вегетарианство и воздержание. Я не помню, как у меня лечились зубы, но тему беседы помню очень хорошо. Мне было очень интересно это слушать, как оратор он был силен: я говорю «как оратор», а не «как собеседник», беседы не получалось: говорило одно лицо, а у другого был, правда, раскрыт рот, но слова не произносились. И хотя я собиралась выйти пораньше, чтобы не нанимать извозчика, а на полученные опять от тети Сони деньги купить в «Мусагете» «Карма-йогу» (она стоила 60 копеек), все же вышла поздно. Пошла очень быстро, почти бегом, и у Никитских ворот, когда поворачивала на Тверской бульвар, почувствовала преследователя. Я еще ускорила шаг, он тоже почти бежал.

Я решила перейти улицу на Страстной площади, там всегда стоят патрули. Остановилась на углу и заметила, что извозчиков едет много, а вот надвигается автомобиль, непрерывно гудя. И вдруг кто-то взял меня под руку, я выдернула руку и посмотрела: офицер с довольно наглой физиономией.

– Разрешите хоть через улицу вас перевести: вы так бежите, что вас непременно раздавят.

Я шарахнулась от него и быстро пробежала два проезда. А патрулей нет. И вдруг, когда я дожидалась, чтобы перейти Тверскую, увидела напротив, у дома Страхового общества со статуей наверху, человека в студенческой куртке с винтовкой в руках и с красной повязкой на рукаве. На груди у него был прикреплен красный бант и даже на фуражке был красный лоскуток. Я так обрадовалась, что опрометью кинулась через Тверскую, и мне даже показалось, что я почувствовала дыхание лошади, мимо которой пробегала, – может, это от страху.

Человек стоял спокойно и поглядывал по сторонам. Я подходила к нему и не знала еще, что ему скажу.

– Простите, – робко начала я, – можно постоять рядом с вами, может, мой преследователь, увидев меня около вас, отстанет. Я от самых Никитских ворот бегу от него.

– А где он? – недоуменно спросил студент.

– А вон, видите, офицер в серой шинели переходит Тверскую, вот прошел мимо ломовика.

Студент направился навстречу офицеру. Я пошла рядом с ним. И вдруг офицер повернул обратно и стал опять переходить Тверскую, очевидно увидев меня рядом с новым стражем спокойствия.

– Спасибо большое, – сказала я, – теперь я спокойно дойду до дома, мне недалеко.

– Подождите меня здесь, я должен поговорить с ним.

– Зачем, вы его и не догоните, вон он поворачивает к Тверскому бульвару и скрылся из вида.

– Подождите минутку, товарищ, я провожу вас.

– Нет-нет, мне близко. – И я бегом побежала дальше. Бежала, а сердце наполнялось теплом: меня впервые назвали «товарищ».

И вот я в последний раз у Морачевского. Он, как всегда, приветствует меня, а у столика с инструментами я замечаю фигурку в белом халате и в белой косынке. Она поворачивается ко мне лицом, и я остолбенела. До чего же она красива! Тонкое библейское лицо, черные, с красивым разрезом глаза, длинные загнутые ресницы, а румяные щеки покрыты легким пушком. Ей не больше 17 лет.

– Это Иоха, сестра моей жены, – говорит Морачевский, пристраивая мне удобнее подставку для головы. – Мечтает стать зубным врачом. Я взял ее к себе, пусть приучается.

Мне ставятся последние пломбы. Морачевский шутит, что злой дух советует ему сделать плохие пломбы, чтобы скорей увидеть меня.

– Но я поборол его, и зубы у вас теперь никогда не заболят. <…>

В этот день к бабушке позвонила мама из Можайска и обещала приехать завтра. А после обеда тетя Натуля сказала, обращаясь ко мне:

– Сколько времени ты живешь в Москве и ни разу не была у меня в Шереметевском переулке, пойдем сейчас ко мне.

В настоящее время москвичи совершенно разучились ходить благодаря обилию транспорта. Они спускаются на эскалаторе в метро, через 10–15 минут вынырнут опять на эскалаторе в противоположном конце Москвы. Они пересаживаются с автобуса на троллейбус, с троллейбуса на трамвай. А тогда… один многострадальный трамвай. И если извозчики были недоступны большинству, то у очень многих не было и пятачка на трамвай, а пересесть на второй и истратить 10 копеек вообще считалось легкомыслием. Причем маршруты тогдашних трамваев были короткие. И самый популярный способ передвижения был «одиннадцатый номер» – две ноги. Уж не говоря о студентах-репетиторах, объявления которых пестрели во всех газетах: «Ищу уроки, расстоянием не стесняюсь» (а сейчас студенты, торопясь на лекцию, ловят такси). Но даже те люди, которые могли иногда позволить себе нанять извозчика и, безусловно, имели пятачки на трамвай, даже те люди привыкли ходить пешком. Сейчас, когда вы спросите встречного прохожего, как пройти к тому или иному месту, он, объяснив вам, добавит:

– Только это далеко, лучше поезжайте на таком-то номере, ведь это три остановки троллейбуса.

А тогда на вопрос «Как проехать?» отвечали:

– Да что тут ехать? Пройдете три улицы, они не очень длинные, и все.

Конечно, формы и темпы жизни сильно изменились, с тех пор как наш транспорт экономит много времени для более важных дел, чем ходьба. Но и ходьбой пренебрегать не надо.

– Может, хочешь поехать на извозчике? – предложила тетя Натуля. – У меня деньги есть.

– Что ты, я так люблю московские улицы, ходить по ним для меня большое удовольствие.

– Правда любишь? А я их обожаю и, когда лето провожу в Загоскине, очень скучаю без них. Это давнишний наш спор с Соней о «курице» и «улице». Она больше любит «курицу», а я «улицу».

– Если под «курицей» подразумевать деревню и вообще природу, то я с тобой не согласна. Без природы я жить тоже не могу.

Так мы шли с тетей Натулей, беседуя на разные темы. Говорить с ней было очень интересно, хотя во многом я с ней не соглашалась. Шереметевский переулок, теперешняя улица Грановского, выходит на Воздвиженку, ныне проспект Калинина. Квартира, в которой тетя Натуля снимает комнату, помещается в очень хорошем по тогдашним временам доме. Дом этот называется тоже Шереметевский. Правда, квартира в полуподвале, но со своими удобствами. Дверь нам открыл сам хозяин, артист Большого театра Илья Яковлевич Соколов. Это плотный, невысокого роста мужчина с седовласыми кудрями. Я слышала раньше о нем от тетки. Он баритон, когда-то пользовался большим успехом, гастролировал по Италии и после поездки взял себе псевдоним Фалькони. Не помню, пел ли он тогда на сцене, но знаю, что учеников у него было много, которые ходили к нему на дом. Тетка звала его «матрос» и «хозяин».

Он жил в самых больших двух комнатах, а остальные сдавал. Собственно, жильцами у него были только две одинокие женщины: Наталия Ивановна и фельдшерица Ольга Федоровна, фамилии не помню. Была, конечно, и прислуга, пожилая женщина, которая жила у них давно. Эти четыре одиноких человека были очень дружны. Каждый вечер обязательно собирались вместе, и почему-то в самой маленькой, теткиной комнатке. Она, правда, была очень уютна. Мягкая мебель. Ковер на стене, в тон мебели, тяжелые портьеры, за японской вышитой ширмой кровать.

Соколов стал звать всех пить чай к нему в комнаты.

– Нет, спасибо, хозяин, – сказала тетя Натуля, – я хочу, чтобы Леля побыла у меня. <…>

Я высказывала тете Натуле, как мне нравится ее обиталище.

– Правда, мне здесь очень хорошо, и от Румянцевской библиотеки близко, и от «Офицерского экономического общества». – Так назывался универсальный магазин на Воздвиженке, сейчас там Военторг. – Люблю этот магазин: в одном здании можно купить многое, не надо бегать по Москве; «Мюр и Мерилиз» тоже хороши, но там всегда много народу.

Тетя Натуля показала мне свои любимые книги: Толстой Алексей Константинович, Козьма Прутков, Ибсен. Только мы заговорили о «Пер Гюнте», как раздался звонок, и вскоре в комнату постучали. В дверь вошел молодой красивый офицер.

– Это Борис Макарович Ольховский, – сказала тетя Натуля, – он друг моего племянника Кости Барсова, сына моей сестры Екатерины Ивановны. Едва успел закончить университет, как забрали в армию. Надолго вас отпустили, Боря?

– На три дня. Я только засвидетельствовал свое почтение к родителям и помчался к вам.

По быстрым взглядам, взволнованному голосу я все поняла и почувствовала себя лишней.

– Ты знаешь, тетя Натуля, – заговорила я, – мне надо домой; завтра утром мама приедет, надо привести в порядок свое хозяйство.

– Уж какое там у тебя хозяйство, – пробовала протестовать тетка, а у меня вырвалось совершенно неожиданно:

– Ведь вы, наверно, давно не виделись, человек приехал с фронта.

– Очень давно, – с виноватой улыбкой сказал Ольховский.

– Тогда давайте проводим Лелю до дома.

И мы вышли втроем. Разговор завязался интересный. Ольховский спросил про Костю Барсова и его жену. Костя недавно женился на молодой артистке, которая поет у Балиева в «Летучей мыши».

– Голос у Вали замечательный, ее номер «Соловей» Алябьева пользуется большим успехом, – сказала тетя Натуля, и разговор перешел на «Летучую мышь».

Я ничего не знала об этом театре, который вел талантливый артист Н.Ф. Балиев. Балиев работал раньше в Художественном театре, и «Летучая мышь» родилась из капустников артистов этого театра. Они рассказали мне, как оригинально там начинался один из спектаклей-концертов. <…>

Я и не заметила, как мы дошли до моего дома, пройдя, в сущности, большое расстояние от Шереметевского переулка до Петровских ворот.

Наутро приехала мама, я была очень рада ее видеть, но в Отяково ехать не хотелось. Если бы там была Таша! Мама с утра пошла по своим делам, а я одна по памятной дороге направилась к бабушке. Завтра мы уезжаем. <…>

А на другой день мы были уже в Отякове. Что может быть лучше апреля в деревне?! Если в городе весна была недавно прибывшей гостьей, то здесь она вела себя полновластной хозяйкой, и вся природа с радостью подчинялась ей. Еще снег, вздыхая, уходит в землю, а на солнце уже жарко. Еще нет расцветок зелени, но белое, черное и голубое кажется яркой гаммой красок. Еще нет запахов, а вместе с тем пахнет все: и эта черная разверченная дорога, и проталинки с прошлогодней травой, и местами сбившийся снег, и эта масса голубого воздуха, спустившаяся с неба, изумительно пахнет весной. И мне уже не жаль Москвы, мне хорошо и радостно здесь. И я опять пишу стихи, но теперь они получаются с декадентским уклоном, как в «Чтеце-декламаторе». <…>

Через несколько дней мы получили письмо от Таши, очень тревожное. Настроение в институте сильно изменилось. Из разных губерний к девочкам стали приходить письма о погромах помещиков. У Тиночки Васьяновой дело кончилось трагически: убили мать, а отца, похороненного несколько месяцев тому назад, вырыли из могилы и возили на тачке по деревне. Я не знаю, конечно, каковы были отношения с крестьянами у родителей Тины, но все же такая расправа отдает средневековьем. Тину, в полуобморочном состоянии, взяли родственники. Все эти события наэлектризовали Ташу, и ей казалось, что в Отякове тоже творятся кошмары. Мы, конечно, тут же написали ей успокоительные письма.

А мама пообещала поехать вместе со мной на день Ташиного рождения, 21 апреля, в Москву, чтобы провести с ней у бабушки весь этот день.

Отзвуки революции в Отякове

В один из ярких весенних дней я занималась, как обычно последнее время, творчеством. Устроилась на крыльце с комфортом. У нас стояло там большое кресло дачного типа, снизу у него выдвигалось нечто вроде скамеечки, а спинку можно было опускать горизонтально. В общем, то, что теперь называется кресло-кровать, но сделано, конечно, более примитивно. Причем материал составляли белые прутики. Я постелила на него свою шубку и полулежа писала: «Тихий благовест звучно плывет над рекою…», и вдруг глаза мои остановились на дороге, спускающейся из Косьмова. Листьев еще не было, и она хорошо просвечивала сквозь ветки берез и кленов, растущих на канавке. По дороге шла, как мне показалось, толпа народа. Я привстала и стала следить за ними. Передний поворачивает на нашу усадьбу. Я вскочила, схватила шубку и лист бумаги, карандаш и бросилась в дом.

– Мама, мама, к нам полная делегация идет!

Мама вышла на крыльцо.

– Это косьмовские, – сказала мама, – вон, видишь, Архаров впереди идет.

Оказалось, вовсе не толпа, а всего человек двенадцать. Впереди важно шествовал высокий старик благообразного вида, с длинной седой бородой. Он чем-то напоминал нашего институтского швейцара Ивана. Все были пожилые, молодежи среди них не было, они нарядились, как на покос, в чистые ситцевые косоворотки навыпуск.

– Здравствуй, Наталья Сергеевна, а у нас к тебе разговор есть, – солидно сказал Архаров. – Подходи, мужики, поближе.

Мама велела мне принести стулья из столовой. Пока они рассаживались, я наблюдала за всеми. Лица у всех спокойные и добродушные. А мама стояла немного растерянная.

– Уж садись и ты, разговор длинный будет, – сказал Архаров.

Мама села на вертушку от рояля, как бы олицетворяя этим непрочность своего положения. На мое кресло сел маленький лысый и курносый мужичонка. Я вспомнила, это Иван, по прозвищу Царь. Это прозвище он заслужил в насмешку из-за своей бедности, да и лицом он немного походил на Николая Второго. Он жил с женой. Они ничего не сеяли и не сажали, скотины у них тоже не было. Большей частью они ходили по миру. «Цари работать не любят», – говорили о них в деревне.

Второпях, когда я убегала с крыльца, оставила полуоткрытой выдвигающуюся скамеечку у кресла, и Царя, видно, очень заинтересовало это сооружение. Он сел с краешку и во время всей беседы выдвигал и задвигал скамеечку. Участия в разговоре он не принимал.

Архаров повел речь обстоятельно: начал с «аграрного» вопроса и сказал, что крестьянам землю должны дать обязательно, и на этом основании они просят маму «отписать» им Икушкино, которое они всегда снимали под покос «миром». Они заранее подготовили гербовую бумагу с марками. Архаров бережно развернул сверток и показал его. Мама заволновалась и стала говорить о том, что, раз они так уверены, что землю дадут, почему они не хотят подождать, когда выйдет официальный закон. Ведь, возможно, государство что-нибудь и заплатит за землю.

Тут послышались смешки:

– Навряд ли, не жди, царь все, что можно, с мужика содрал, больше драть нечего.

Архаров опять заговорил:

– А почему мы не желаем ждать, когда выйдет закон, я поясню: ведь Икушкино-то ближе к Грачеву, а грачевские-то мужики нахрапистые, как закон выйдет, они эту землю не упустят, а ежели ты сама нам эту землю отпишешь, они у нас тогда эту землю не отымут. Вообще, Наталья Сергеевна, мы честью тебя просим, – закончил он.

Мне все было ясно, упрямство мамы меня удивляло – в печати вопрос о земле поднимался непрерывно. Даже мой любимый «Сатирикон» (после революции стал называться «Новый Сатирикон») поместил на обложке картинку, где был изображен громадный крестьянин, стоящий на одной ноге в маленьком квадратике земли. Вторую ногу ему негде было поставить, а рядом маленький помещик с плеткой в руках, у которого полные угодья. Ведь они по-хорошему пришли просить, а могли поступить по-другому. Неужели мама этого не понимает? Я смотрела на нее в упор. Наконец она взглянула на меня, и я одними губами прошептала: «Васьяновы». Мама, видно, поняла. Она сразу взяла себя в руки, ее растерянности как не бывало, и она даже весело сказала:

– Ну, раз просите, надо вашу просьбу уважить.

И началось писание на гербовой бумаге. Архаров озаглавил ее «Дарственная грамота». Писали долго, затем после маминой подписи стали расписываться все присутствующие. Расписывались тоже долго, а большинство, в том числе и Царь, ставили «хрестики». Прощаясь, все пожали нам с мамой руки.

– Ну вот, Икушкина у нас теперь больше нет, – вздохнула мама.

– А сколько раз ты была в этом Икушкине? – спросила я

– Мы с Ташей были один раз, когда ездили с Параней в Митенки.

Мама с увлечением начала считать, выходило не то три, не то четыре раза.

– А верхом-то я один раз туда ездила, – вспомнила мама.

– Так верхом ты с полдороги вернулась, тебе показалось трудно.

– Нет, это я вернулась, когда мы с Ташей ездили, помню, Ташенька очень расстроилась. А то мы еще ездили с Сергеем Федоровичем, когда вас не было, и я доехала хорошо туда и обратно.

В маминых словах вдруг прозвучала грусть, и мне стало ее очень жалко.

На другой день к нам вдруг пришла наниматься молодая, симпатичная женщина. Давно уже мама перестала искать прислугу, как-то обходились одним Яковом и изредка приходящей Натальей. Маню увезла мать еще в самом начале марта – «работник» понадобился дома. Девочка эта, чем могла, помогала и как-то скрашивала своей веселостью и непосредственностью трудное, как мне тогда казалось, и скучное земное существование. Две печки в комнатах, русская печь и плита в кухне – все это нужно протопить, сбивание масла, возня с творогом и сметаной. Корову доила и готовила обед мама.

– Мы полный день крутимся, а где результат нашего труда? – как-то заметила мама.

– Зато мы хорошо питаемся, а не все этим могут похвастаться.

– Мы живем для того, чтобы есть, и едим для того, чтобы жить. – Мама, шутя, перефразировала Мольера из «Мещанина во дворянстве».

Итак, женщину, пришедшую к нам, звали Марфуша. Мужа у нее забрали в армию, дочку она отвезла под Верею, к матери, а сама решила поступить в Можайск в прислуги. На базаре она встретила отяковскую крестьянку и случайно разговорилась с ней. Крестьянка оказалась Ульяной Ворониной, и она предложила Марфуше пойти к нам. Она довезла ее до Отякова, пожитки ее помещались в небольшом узелке, завязанные в серый клетчатый платок.

– Только к Наталье Сергеевне я с тобой не пойду, – сказала Ульяна. – Как я могу тебя к ней сватать, если я тебя не знаю, а вдруг ты их обворуешь. Уж иди сама.

Когда Марфуша рассказывала это, лицо ее вдруг вспыхнуло и приняло испуганное выражение. Она была небольшого роста, худенькая, с очень миловидным лицом: большие глаза, близко поставленные, и манера склонять набок голову делали ее похожей на робкую птичку. Она нам очень понравилась.

– Только я лето отживу, а на осень к матери поеду: я без дочки долго не вытерплю, – сказала Марфуша.

– Ну и ладно, кто там знает, что будет осенью, – закончила мама.

Готовить Марфуша совсем не умела, но она так трогательно говорила: «Научите, покажите», что и я, и мама с удовольствием делились с ней своим сомнительным опытом. Что она умела делать хорошо – это печь хлеб. «Хлебушки», как она называла душистые ржаные караваи. В можайских лавках хлеб стал продаваться редко, и там выстраивались длинные очереди. Купцам невыгодно было торговать хлебом. Продукты дорожали каждый день. Повышать соответственно цену на хлеб они боялись, а вдруг голодная толпа разгромит их лавки, и большею частью булочные были закрыты, а хозяева занимались оптовой торговлей мукой по спекулятивным ценам, тем более что спекуляция тогда не преследовалась, а считалась законным ремеслом. Маме удалось достать несколько пудов ржаной и белой муки, и она считала, что до осени нам этого должно хватить. Достала она тоже в виде товарообмена на сено и дрова.

Ташин день рождения

Когда пришло время нам уезжать в Москву на Ташино рождение, мама нерешительно сказала:

– А может, не надо мне ехать за «няней-старушкой»? Оставить Марфушу и Якова одних? Ведь мы уедем только на три дня!

И не успела я ответить, как она тут же заявила:

– Обжегшись на молоке, дуешь на воду. Два раза я обожглась и, хотя Марфуша явно честный человек, поеду за «няней-старушкой».

О том, как мама обожглась, когда наняла «сторожа», который обчистил большой дом, я писала. А вот о втором мамином ожоге надо рассказать. Это было уже во время войны, как-то летом Яков стал очень часто отлучаться, и однажды во время его отлучки к нам заявился здоровый детина и попросил взять его на место Якова. Он рассказал, что он из дальней деревни Можайского уезда, работал тоже у одного можайского помещика, хозяин уезжает, и он еще не рассчитался с ним и не брал еще паспорта. Он слышал, что кучер наш часто выпивает, и специально пришел.

– А пачпорт и записочку от хозяина, что я у него работал, я принесу.

И несмотря на то, что он не очень понравился маме, она, рассерженная на Якова, предложила ему остаться. За дело он взялся очень ретиво, а во время обеда и ужина все расспрашивал няню и Дашу про маму, богатая ли она.

– Уж какое богатство, – отвечала няня, – концы с концами сводит и ладно.

А дня через три он исчез, и вместе с ним исчезла наша парадная сбруя, отделанная серебром, и с нею вместе тоже серебренные валдайские колокольчики. Сбруя эта была фамильная реликвия Савеловых. Дедушка подарил ее маме еще при жизни. Конечно, потужили мы, но, когда мама побывала в полиции, заявляя о пропаже, она вернулась даже довольная, что все обошлось только сбруей. Новый кучер оказался бежавшим каторжником, который был осужден за кражу с убийством.

– Ну, Наталья Сергеевна, пожалел вас вор, – смеялся вернувшийся Яков. – И няня, и Даша рассказывали, что он хвалил вас, говорил: «Жалко хорошую барыню, без мужа детей растит». А ведь лошадей он свободно мог увести.

Полиция, как водится, ничего не нашла. И, помню, Таша сказала мне задумчиво:

– Конечно, сбрую жалко, она такая красивая была, но я рада, что его не нашли: ведь за то, что он убежал и опять украл, его, наверно, бы на всю жизнь посадили на каторгу.

Я с ней согласилась. Надо сказать, что сбруя наша хранилась довольно легкомысленно, в конюшне, в деревянном сундуке. И даже не знаю, был ли этот сундук заперт.

И вот наконец мы в Москве. Остановились в «Славянском базаре». Настал день Ташиного дня рождения. Она приехала, вытянувшаяся и немного похудевшая от институтского голода, но румяная и веселая по-прежнему.

Опять много литературных подарков. Бабушка подарила ей избранные стихи К. Р. – это псевдоним одного из великих князей, Константина Романова. Стихи его были поэтичны, а Рахманинов и некоторые другие композиторы сочиняли на них музыку. Я очень люблю романс:

Растворил я окно, стало душно невмочь,

Опустился пред ним на колени,

И в окно мне пахнула душистая ночь

Ароматным дыханьем сирени.

А вдали где-то чудно так пел соловей;

Я внимал ему с грустью глубокой

И с тоскою о родине вспомнил своей,

Об отчизне я вспомнил далекой.

Где родной соловей песнь родную поет

И, не зная земных огорчений,

Заливается целую ночь напролет

Над душистою веткой сирени.

Этот романс исполняется до сих пор, но автора никогда не объявляют, как будто стыдно и неприлично сознаться, что среди царской семьи вдруг оказался талантливый человек.

Еще среди Ташиных подарков были сочинения Фета и Фофанова. А я, за отсутствием денег, решила подарить ей собрание сочинений Гарина-Михайловского, которое еще раньше мне подарила мама. У нас это было принято: когда наступал день рождения, а денег не было, мы дарили друг другу подаренные нам ранее книги. Помню, самый первый раз Таша, когда ей было лет шесть, отдала мне на рождение переплетенный за год свой журнал «Светлячок», и я очень радовалась ему – два толстых тома.

Тетя Натуля прислала ей Голенищева-Кутузова, автора, которого теперь тоже никто не знает, но романсы его исполняются до сих пор. Сама тетя Натуля на рождении не была, она заболела инфлюэнцей, и в Ташин подарок была вложена записочка:

Пусть ты не знаешь в жизни тени мрачной,

Пусть будешь ты великой – коль не лень.

Недаром родилась ты так удачно,

С Екатериной в один день.

И была другая записка, для всех остальных:

Тетка Наталья вас всех поздравляет,

Нынче довольно противна она.

Немощь, увы, ей прийти к вам мешает.

Тетка отходит… в объятия сна.

Как всегда у Лодыженских, в этот день было очень весело и как-то по-родственному тепло. Но в секретер на этот раз не играли – не было главного организатора, тети Натули. Приходили и уходили, как всегда, разные люди. <…>

И вот уже вечер, мы прощаемся с Лодыженскими. Бабушка и тетя Соня скоро уедут к себе в Загоскино на лето, тетя Натуля тоже туда приедет, но позднее. Непостижимы пути человеческих судеб! Прощаешься легко и весело и не знаешь, что ждет впереди тебя и этих ставших тебе близкими людей. С кем тебе еще доведется встретиться и общаться, а кого уже не увидишь больше никогда.

Новые люди в Отякове

Вскоре Таша приехала домой на Пасху. Мама сказала, что после Пасхи ее в институт не повезет. Отметки у нее приличные, так что, если институт будет существовать на будущий учебный год, ее в третий класс переведут. Таша, конечно, счастлива, но говорит:

– Моя радость отравляется отсутствием няни. Дома ее отсутствие чувствуешь острее. В институте живешь сегодняшним днем и забываешься, а здесь сразу охватывает тоска.

Мне это все очень понятно. Первая Пасха без няни! Какой стол, бывало, она делала! Время, правда, подошло другое, ни ветчины, ни колбас у нас нет, все это стало баснословно дорого. Яйца красили, пасхи сделали даже две: одна заварная, по няниному рецепту, а другая сырная. Таша вычитала рецепт в кулинарной книге Молоховец. Эту книгу Таша очень пропагандировала, она нашла ее в шкафу, на полке с ненужными книгами.

– Вот вы жалуетесь с мамой, что трудно готовить, а здесь описано столько разнообразных кушаний. Смотрите, какая толстая книга.

Но при более внимательном изучении мы убедились, что следовать этим рецептам трудно. Чуть ли не в каждое блюдо рекомендовалось класть по фунту сливочного или русского масла. Также советовалось очень много всяких специй, особенно в тесто: кардамон, корица, тмин и т. п. Как будто у каждой хозяйки под рукой был бакалейный магазин. <…>

С наступлением тепла и с приездом Таши жизнь пошла веселее. Мы с ней, конечно, участвовали в хозяйстве, но оно все уменьшалось. Огород почему-то посадили наполовину меньше обычного, даже картошки совсем немного. Продали жеребенка Кудесника. Продали телку на мясо, правда, часть мяса взяли себе. Поубавилось кур. С цыплятами ходила только одна наседка. У мамы настроение сделалось, как теперь говорят, «чемоданное». Тогда так не говорили, чемоданы были редки – больше пользовались плетеными корзинами и деревянными сундуками. Еще было одно сооружение, которое теперь не встретишь совсем, – картонки. Они были сделаны из фанеры и покрашены в желтый цвет – очень неудобное и непрочное сооружение. Помню, у них быстро вываливалось дно. Так вот, мамой овладело картонно-коричневое настроение: она, конечно, чувствовала непрочность нашего положения. А мы, ленивые дурочки, и рады были: чем меньше хозяйство, тем меньше работы. Была бы няня, она сумела бы оценить окружающую обстановку.

Быстро разрушающееся государственное хозяйство, сказочный рост цен на продукты и на все товары вообще. Ведь даже наш любимый Аверченко написал недавно в «Новом Сатириконе» остроумный рассказ о соревновании двух купцов в повышении цен. «Ах, ты с меня за пару калош двадцать рублей берешь, а я с тебя за фунт масла двадцать пять возьму».

Няня даже в обычной обстановке не дала бы нам разрушить наше хозяйство, а тем более в такой сложной. Но няни не было. От Таши, с ее установившимися привычками, было, конечно, больше толку, чем от меня. Зато я тщательно убирала комнаты и возвела это в незыблемый ритуал. Трясла ежедневно все коврики и дорожки. Стирала пыль отовсюду и сухой, и влажной тряпкой. Еще у нас был небольшой веничек из зеленых перьев, тоже для смахивания пыли. Помню, Таша, когда первый раз приехала без няни, взялась помогать мне убирать комнаты. Она начала очень ретиво махать этим веничком по шкафам и буфету и даже по мраморному столику, на котором стоял самовар, и угодила им в полоскательницу с водой. Помню, этот эпизод нас почему-то очень рассмешил. Только что мы грустили о няне и вдруг обе расхохотались. А вообще, убирать комнаты Таша очень не любила. Ей нравилось дело более солидное, например полоть в огороде. <…>

К нам на дачу поставили трех офицеров.

– У них очень приятный и, кажется, культурный начальник Генрих Генрихович Штобэ. Не то немец, не то латыш, – сказала мама.

В этот же день все трое заявились к нам в гости. Когда они вошли, мы с Ташей играли в четыре руки. Вообще, я редко подходила к роялю, играть не умела, но мама последний раз привезла из Москвы очень занятную и легкую пьеску «Снежные колокольчики», автора не помню. Таше пьеска очень понравилась, и она уговорила меня и помогла мне разучить одну партию – там двумя руками нужно было играть одно и то же. Я разучила, и мы встретили наших гостей музыкой.

Штобэ заинтересовался этой вещичкой, он предложил Таше сыграть с ним вместе, и он очень хорошо исполнил мою партию. Потом так же хорошо исполнил Ташину партию, более трудную, играя со мной. В общем, он нам так понравился, что остальных двух мы как-то не заметили и мнение о них себе не составили. Он показался нам начитанным и образованным и держал себя очень просто и мило. Вечером, ложась спать, мы все говорили о нем, и вдруг Таша заявила:

– Ты знаешь, я завтра встану рано, хочу поискать шампиньонов: няня всегда их собирала весной, там, где раньше был у дедушки погреб, и еще одно место мне няня показывала, за еловой аллеей, в конце усадьбы, – там, видно, раньше какой-то сарай стоял. Шампиньоны любят расти там, где были старые строения. Днем все как-то некогда, – как бы оправдываясь, закончила она.

Рано утром я слышала, как Таша встала, мне вставать не хотелось, да она и не звала меня с собой. Я сквозь сощуренные ресницы следила за ней. Вот она заплела свои длинные косы. Когда она была уже совсем готова, она подумала немного и достала красочный сатиновый платочек. Мы купили его на ярмарке в Можайске, денег на два не хватило, и мы решили купить общий. Помню, он стоил пятьдесят копеек. Он был очень яркий, и сатин блестел, как шелк. Меня удивило, что она его надела, обычно мы с детства всегда ходили с раскрытой головой. Потом она посмотрела в зеркало и поправила выбившийся из-под платка завиток. И вдруг меня осенило. Ведь старый погреб был недалеко отдачи, ей хочется встретить Штобэ.

Таша вернулась без грибов и тут же весело сообщила мне, что встретила Штобэ и он помог ей искать шампиньоны, хотя и очень торопился на полевые занятия.

– Он вечером придет к нам.

И началось наше с ней влюбление в Штобэ. Он не пропускал ни одного дня, все свое свободное время он проводил у нас. Иногда он брал с собой двух товарищей, но большей частью приходил один. Время мы проводили очень интересно. И он, и Таша много музицировали. Я слушала их с удовольствием. Я поняла, что Таша ему очень нравится, он так ласково смотрел на нее, как бы любуясь ею. А она держала себя с ним как-то робко, большей частью опуская глаза, а когда поднимала их на него, то ее взгляд походил на взгляд Иохи на Морачевского, и я решила отойти в сторону и старалась не мешать им и как бы издали наблюдала за ними. <…> Об их отношениях очень хорошо сказано у Надсона в его стихотворении «Хорошо только утро любви»:

Перекрестных намеков и взглядов игра,

То надежда, то ревность слепая…

Ревность иногда проявлялась и у Таши. Как-то она сказала мне о Штобэ:

– Это человек, в которого можно влюбиться по-настоящему. Неужели он тебе не нравится?

И в ее взгляде я почувствовала что-то ревнивое.

– Конечно, нравится, но, как видишь, я не влюблена. Мне кажется, в нем что-то есть замкнутое и холодное. Эти его складки у рта, в них что-то жестокое.

– Именно эти складки мне очень нравятся, – горячо заговорила Таша, – в них чувствуется сила воли и выдержка.

Я промолчала, но в душе соглашалась с ней. Штобэ мне очень нравился, но мне не хотелось, чтобы она узнала об этом. А вся окружающая нас природа с каждым днем по-весеннему хорошела. Расцвела сначала черемуха, потом сирень и жасмин. Стали появляться ландыши. Мы много времени проводили втроем. Я пробовала иногда отказываться от прогулки, чтобы оставить их вместе, но видела, что маме этого не хотелось, да и Штобэ почему-то настойчиво всегда звал меня.

Прошло недели полторы, и вдруг часть переводят – это всегда неожиданно. Мы, конечно, помрачнели. Штобэ пришел тоже грустный, но сказал, что они еще пробудут здесь дня два. Когда он пришел, мы с Ташей возились с щенятами нашей дворовой собаки Ласки. Щенят было много, и они очень истощали мать, мы решили подкармливать их молоком. Они были очень малы и лакать еще не умели, мы опускали в молоко соску из марли, и они вместе с соской потешно ловили губами молоко. Штобэ принял в щенятах горячее участие. Передавая мне щенка, он незаметно пожал мне руку; меня это удивило, и я невольно вопросительно посмотрела на него. Он ответил мне ласковым взглядом. Меня это очень огорчило. Я считала, что он должен быть влюблен в Ташу и ни к чему вдруг проявлять какое-то внимание ко мне. Прощаясь, он обычно задерживал Ташину руку, на этот раз он задержал и мою, я быстро ее выдернула. Таша ничего не заметила. <…>

И вот Штобэ пришел к вечеру вместе с остальными двумя офицерами проститься. Завтра они уезжают. Таша молчала и не смотрела на него. Я пробовала все сгладить и держать себя весело, хотя на сердце скребло, но у меня получилось плохо.

– Наверно, и не вспомните обо мне, – сказал он напоследок. Таша опустила глаза и молча пожала плечами.

Итак, все кончилось.

Но Штобэ, конечно, оказался неправ. Вспоминали мы его очень часто. Разговоров было много, но так я никогда и не выдала себя Таше. <…>

Наступила пора земляники и сенокоса. Сколько, бывало, земляники мы ели в детстве! Ходили на подножный корм. Она росла по краям рва. Но это, конечно, немного, а главное, мама покупала целыми кувшинами. Дело в том, что в наших местах земляника росла главным образом на вырубках, в лесу. Вырубки эти у нас назывались «сечью». Такие «сечи» были за деревней Бугайлово и в стороне от деревни Косьмово. Так вот, бугайловские и косьмовские молоденькие девчонки носили мимо нас свой душистый товар на можайский рынок. Уставит такая девчонка в большую корзину домашнего плетения пять или шесть глиняных крынок и тащит за восемь-десять верст. Бидонов тогда в деревне не было, и молоко возили в крынках. Вообще, посуда была примитивна. Тяжелые черные чугуны для печки, глиняные горшки и крынки и еще деревянные миски – вот вся посуда тогдашней деревни. Многие из косьмовских и бугайловских девушек заходили к нам по пути. Соблазн был велик, и мама накупала земляники целые блюда. Если она очень ограничивала нас в сладостях, выдавала по конфетке к чаю, то здесь сама предлагала нам:

– Ешьте, ешьте, она полезная.

И мы наваливались. В такие дни во всем нашем домике пахло земляникой. Много варили варенья, и ничуть не меньше, чем есть землянику, я любила вдыхать в себя этот изумительный запах. А как приятно было пересыпать спелые ягоды из крынки на большое белое блюдо с цветочками. Перед тем как отдать крынку, я обязательно понюхаю ее. Мне и сейчас ясно представляются ее глиняные, измазанные в землянике стенки и прилипший зеленый листок на дне. Конечно, в это лето, в связи с повышением цен, и земляника подорожала, но все же мы ее поели. Ели мы с сахарным песком, и с молоком, и с черным хлебом, а больше всего любили сорвать в саду травинку, очистить ее столбик и брать каждую ягодку отдельно этим стебельком, она просто таяла во рту. «Ну и гурманы», – смеялась мама.

Покос обычно начинался ближе к Петрову дню. Луг перед усадьбой направо и налево от проездной дороги и всю землю под фруктовым садом мама сдавала отяковским крестьянам, как тогда называлось, «исполу». За работу отяковские брали половину сена себе, а наше сено убирали в сарай. Так было еще при дедушке. Когда сено было убрано, мама должна была «поставить» два ведра вина: ведро водки и ведро сладкого «для баб». К водке полагалась закуска: соленые огурцы и кислая капуста. Обычно с зимы откладывалось и то и другое в погреб «для покоса». К сладкому вину бабам полагались пряники и рожки.

Вот эти рожки, самое дешевое, вроде семечек, угощение, почему-то исчезли с лица земли вместе со старым режимом. Я не знаю, из какого растения они делались. Они были засушены до деревянности. И когда с трудом откусишь коричневый кусочек и пососешь его, во рту делалось очень сладко и попадались тоже коричневые семечки. Это было также народное средство от кашля. Помню, когда мы болели коклюшем, нам заваривали кипятком эти рожки в большом чайнике и мы пили настой, а потом с удовольствием поедали распаренную мякоть. Вспоминая о старых неприхотливых угощениях, не могу не помянуть добрым словом русские баранки. Не пышные бублики, не сушки десяти сортов, а простые баранки. Они делались сдобные и постные, они припахивали подсолнечным маслом, тесто было немного тягучее, и вкусно похрустывала корочка.

На покос приходили «миром», нарядные. Женщины в ярких платьях и пестрых платках, рубахи мужчин не уступали в яркости, а старики обязательно в белых. С детства мы любили вертеться на покосе, шевелили и гребли сено. Таша ездила на возах (я, конечно, боялась), и любили утаптывать подаваемые охапки на сеновале. В памяти остался душистый, просто пьянящий запах сена, ощущение иголочек во всем теле. Став уже взрослой, я стеснялась идти на покос, стеснялась своей неумелости – девушки моего возраста ловко навивали воз, даже умели подавать на вилах большие охапки. Таша же находилась там все время и, сидя на возу, правила лошадью.

Но больше всего мы любили слушать песни, а так как главным образом они исполнялись уже во время выпивки, мы прятались с Ташей в кустах около канавки и слушали. Запевалой была хрупкая, тоненькая девочка, ее все звали Хреська. Я как-то спросила: «Как твое настоящее имя?» «Христина», – гордо ответила она. Была она невысокого роста, с большими голубыми глазами и тоненькой льняной косичкой, очень живая и веселая. Она с таким чувством исполняла грустные песни, а ведь большинство старых песен грустные. Ее голос звенел, как колокольчик, и был в нем какой-то неуловимый оттенок; этот чисто русский народный оттенок звучал также в голосе моей любимой современной певицы, народной артистки СССР Людмилы Зыкиной.

Лето проходило, мы с Ташей, как обычно, получали много писем от подруг. Таше писали чуть ли не все девочки из ее класса. Были письма наивные и неинтересные. Например: «Как ты проводишь время? Я ничего себе. Начала ли делать задания на лето? Я еще нет…» и т. п. Но были и интересные. Некая Наташа Леонтева очень занимательно и подробно описывала, как она влюбилась в своего учителя, которого ей взяли для подготовки к экзаменам в гимназию. Увлечение оказалось взаимным. Но вот обо всем узнала мать, она рассчиталась с учителем и предложила ему уехать, а Наташа убежала из дома. До половины ночи бродила она по лесам и полям, была холодная, сырая погода, лил дождь. «Я хотела простудиться и заболеть в отместку маме, но даже не получила насморка!»

Многие девочки писали, что их возьмут из института. Мне писала Тамара Кичеева, вскоре после выпуска у нее умерла мама. Старшего брата взяли в армию, кроме него, есть еще сестра, которая на будущий год должна начинать гимназию, и братишка лет 12. В довершение всего их выселяют из квартиры, так как эта квартира принадлежит вдовьему дому. О вдовах они заботятся, а сирот знать не хотят. Оригинальная установка! Тамара думает уехать в Ефремов Тульской губернии, там у нее родная тетка. «Найду там себе какое-нибудь место», – заканчивает она свое грустное письмо.

Изредка писала няня, мы с Ташей посылали ей длинные письма. «Уж вы не сердитесь на меня, что я мало пишу, писатель из меня плохой, да и время как-то все нет, но в сердце моем вы живете». Няня тоже жила в наших сердцах. Регулярно мы переписывались с тетей Соней и с тетей Натулей. Тетя Соня писала, что у них все пока спокойно, об Илюше все время имеют сведения. Очень интересовались они с бабушкой нашей жизнью.

Итак, заканчивалось лето. Последнее лето в Отякове. Но мы еще не знали, что оно будет последним. А когда незаметно подкрался сентябрь с его желто-красным оперением, подули холодные ветры, заморосили дожди, я невольно с грустью стала спрашивать маму:

– Неужели нам опять предстоит тоскливая осень и холодная зима в Отякове?

Мама задумалась. Таша ничего не говорила, она наслаждалась свободой после института и с удивлением спрашивала меня:

– Неужели тебе здесь плохо?

Везти ее в институт мама решила повременить – жалко было ее обрекать на голодное существование, да и в газетах чувствовалось недовольство Временным правительством, народ ждал мира и земли. Этого ничего не предвиделось, и шла борьба. Газеты я читала, но, конечно, события они освещали односторонне, и понять, кто чего хочет, при моей политической безграмотности я не могла.

Наш друг Анна Христофоровна вышла замуж за прапорщика, которого она выхаживала после ранения. А сейчас, на зиму, госпиталь опять перевели в Можайск, в школе начались занятия, и, принимая во внимание еще личные счастливые переживания, Анне Христофоровне было не до нас.

Однажды выдался хороший, золотистый денек. Мы с Ташей сидели на балконе. Я только что вымыла посуду после обеда, убралась в кухне и блаженствовала в кресле. Таша сосредоточенно читала рецепты Молоховец, она решила к чаю испечь нам вафель. На ступеньках балкона играла с щенятами Груня. Открылась дверь, и из столовой вошла мама.

– Что же ты мыла посуду, убиралась, а цыплячий горшок так грязный и стоит под лавкой, – обратилась она ко мне, – пойди и вымой, в коробке вода еще не остыла.

– Ой, мамочка, дай посидеть с чистыми руками – я только что их вымыла!

Все расхохотались, особенно потешалась Груня:

– И скажет же Леля, «посидеть с чистыми руками», а я не знаю, чистые у меня руки или грязные.

– Да, фраза классическая, – сказала мама. И эта фраза вошла у нас в обиход. Таша тоже что-то съязвила насчет «чистых рук».

– Все меня дразнят, – с шутливой грустью сказала я. – Хоть бы Анна Христофоровна пришла – хочется поговорить с ней, душу отвести.

– Наша учительница за ахфицера замуж пошла, теперь она барыня, – важно изрекла Груня.

– Курица не птица, прапорщик не офицер, и жена его не барыня! – послышался веселый голос, и на ступеньках балкона появилась Анна Христофоровна.

– Вот это, действительно, легка на помине, – сказала мама.

Мы с Ташей очень обрадовались.

– Так это моя бывшая ученица Груня Киселева меня барыней считает! – поздоровавшись с нами, шутила Анна Христофоровна. – Нет, я барыней никогда не была и не буду, а какие у вас планы на зиму? – обратилась она к маме.

– По правде сказать, никаких, – вздохнув, отвечала мама. – Ждем, когда нас из Отякова выгонят, тогда и будем строить планы.

– А пока живем очень уныло, целый день возимся все трое, чтобы напихать собственные желудки, – дополнила я мамину фразу. – А осенью и зимой будет еще унылее. Я бы с удовольствием стала учиться или взяла бы какую-нибудь работу.

– Да, деятельному человеку такая жизнь скучна, – сочувственно сказала Анна Христофоровна.

– Это Леля деятельный человек? – засмеялась мама.

– Я большего лодыря не видала, она предпочитает лучше лечь голодной спать, чем пойти на огород и нарыть на ужин картошки. Любит все готовенькое.

Анна Христофоровна улыбнулась, но я чувствовала, что она на моей стороне: она почему-то идеализировала меня, как и мои институтские подруги. А на самом деле, говоря справедливо, я была, конечно, скучающим лодырем.

Часть 2

По бурному морю

Задымленные пожаром

По этим дорогам шли.

Н.С. Разумова

Глава I

Октябрьская революция

Прощай, Отяково

А время шло, и события разворачивались. После подавления в конце августа Корниловского мятежа в газетах стали печатать самые противоположные статьи на эту тему. Чувствовалось, что большевистская партия становится популярной в массах. На фронте шло братание немецких и русских солдат. А я, современница великих событий, жила тихонько в своем захолустье и по-прежнему увлекалась стихами. О Великой Октябрьской революции узнала от мамы. Она, вернувшись из города, протянула мне газету «Известия ЦИК и Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов» и сказала:

– У нас новая власть, большевики победили. Уж теперь обязательно придется уезжать из Отякова.

Я с интересом взяла газету, она как-то совсем не походила на привычное «Русское слово». И я спрятала этот номер в старую корзинку, которая стояла у меня под кроватью и где находились все мои реликвии. Эта газета сохранилась у меня до 1941 года, несмотря на все переезды и перемещения, и лишь накануне войны кто-то попросил у меня ее на несколько дней и так и не вернул.

Сначала все шло по-старому. Во флигель к нам поставили солдат. Они в наш дом не приходили, но когда видели, как Таша одна запрягала лошадь, охотно помогали ей. Яков стал опять часто отлучаться. На конюшне, во дворе и около колодца мы стали находить записки: «Бей буржуев», «Смерть кровопийцам».

С осени мама поселила на кухню дачи (кухня имела отдельный вход) одну одинокую женщину из Отякова, «бобылку», как говорили тогда. Мама сказала, что изба у нее разваливается, печь дымит, а чинить некому. Когда эта женщина вошла к нам на кухню, я спросила, как ее имя. «Туманиха», – ответила она. Она была высокая и худая и какая-то вся темная, одежки и платок черные, и лицо землистого цвета.

– Это ваша фамилия, – сказала я. – А как ваше имя?

– Фамилия нам Кузнецовы, на деревне прозвали Туманихой, а имя… – она задумалась, – я вроде забыла, почитай, сколько лет Туманихой кличут… Авдотьей меня звали!

Туманиха стала часто заходить к нам, то за солью, то за спичками, причем спички она называла «сернички». Мы как-то попросили ее совета в печении ржаного хлеба. Но советы ее были довольно расплывчаты. «Все одно», говорила она, и «как хошь». Мы вспоминали Марфушины румяные «хлебушки» и корили себя за то, что так и не научились ее искусству: казалось, лето велико, успеем научиться в следующий раз, а осень и отъезд Марфуши подошли неожиданно. Однажды Таша, не удовлетворившись уклончивыми ответами Туманихи, попросила:

– Вы нам скажите, как бы вы сделали, если бы для себя пекли? Как по-вашему?

– По-моему, – ответила Туманиха и задумалась, – по-моему… как хошь. – И вдруг рассердилась: – Да что вы меня спрашиваете, я ведь как бутылка темная, а теперь что и знала, позабыла.

Длинными осенними вечерами в Отякове было особенно тоскливо и даже жутко. Мама решила продать Милого. Яков понял, что мы свертываемся, и сказал, что он поступит на пожарку. Мы остались втроем, отделенные от деревни дремучим парком. Мама стала искать нам квартиру в Можайске, и теперь Таша уже не говорила: «Неужели тебе здесь плохо?» Она мечтала, как мы будем ходить в Можайске в кино, а я мечтала, что поступлю на работу, буду заниматься интересным и нужным делом, а по вечерам приходить домой с работы и делиться своими впечатлениями. И все наши мысли и мечты старались вырваться из Отякова, которое было так дорого раньше и в котором теперь мы чувствуем себя выкинутыми из жизни отщепенцами.

Вдруг у нас появилась Дуня. Уже несколько лет мы почти не встречались с ней. Она стала брать работу на дом с фабрики под Можайском, где делались соломенные колпачки для винных бутылок. Как-то, зайдя к ней, я посмотрела на ее производство. Деревянная бутылка, утыканная гвоздиками. Дуня должна была зацеплять соломинки за эти гвоздики, а потом осторожно снимать готовый чехол с бутылки. Работа кропотливая и очень плохо оплачиваемая. Теперь же, в связи с революцией, хозяева уехали, и фабрика закрылась. Дуне уже был двадцать один год. То же строгое иконописное лицо и задумчивые, в душу смотрящие глаза. С первых же слов мы почувствовали взаимную прежнюю близость, и нам все так же было интересно с ней. Она очень одобрила наш переезд в Можайск.

И вот квартира найдена, на Большой Афанасьевской улице, в доме Власовых, у которых мы много лет брали на книжку мясо. Милый продан, осталась Радость и корова Дуська, коза Джали тоже продана, к большому огорчению Таши. Денег на переезд нужно много. Да и продукты теперь достаются, как говорится, «из-под полы», но по очень дорогим ценам. Лавки в городе все закрыты. Власовы сдали нам помещение для лошади и для коровы, а также два сарайчика под дрова и сено. У них двор был большой и всяких служб много, торговля шла основательная, а сейчас постепенно свертывается. Мама часто ездит в город. Иногда ее сопровождает Таша, а я остаюсь дома. Уже установилась санная дорога, и началось белое безмолвие, и опять мне от него тоскливо.

Однажды я с нетерпением поджидала их из города. Наконец-то вот они, но в санках сидят трое. Я вышла на крыльцо. Мама с сумкой вылезла, а Таша весело сказала сидящей с ними румяной девушке в шинели:

– Зина, мы с вами проедем до конюшни, я распрягу лошадь, и вы мне поможете вкатить санки в сарай, – и они уехали.

– Что это за Зина? – спросила я маму.

– Ты понимаешь, она очень удачно подвернулась. Воевала на фронте в ударном женском батальоне, а сейчас его расформировали, и она оказалась без денег в Можайске. Я встретила около почты Грушецкую и рассказала ей, что мы переезжаем, как много хлопот и как трудно одним. А Зина стояла в отдалении. Когда Грушецкая ушла на почту, она подошла ко мне и предложила взять ее в прислуги на время переезда. Она нуждается в деньгах, у нее нет даже на дорогу к матери в Рязанскую губернию. «Месяц я бы пожила у вас», – сказала Зина и показала свои военные документы. Мы с Ташей решили взять ее.

Зина оказалась изумительным человеком. Ее помощь была так существенна, что мне кажется, не будь ее, мы никогда не сумели бы так быстро и хорошо уложиться. С первого же дня мы подружились с ней. Нас очень интересовала ее военная жизнь, она рассказывала нам правдиво и просто, но много заниматься разговорами не давала.

– Э, так мы за месяц не уложимся, а я еще хотела вам помочь при разборке. Я ведь матери еще в батальоне написала, что скоро приеду домой. – И она притаскивала из чулана очередную корзину. – А сюда что укладывать?

Нам казалось, что мы знаем Зину давно. Она была плотная, коренастая. Лет ей было двадцать – двадцать один, светлые волосы подстрижены под польку. Такая стрижка среди женщин тогда встречалась. Стричь волосы стало модно с самого начала войны. От Зины у меня остались впечатления как от хорошего, надежного друга, который сам попал в беду и горячо и существенно помог растерявшимся людям.

Наконец назначен день отъезда. Проводами ведает Ульяна Воронина, она взялась договориться с отяковскими и наняла тринадцать подвод, ведь кроме вещей нужно еще везти сено и дрова, а деревенские розвальни невелики. Суета последних дней не давала возможности разобраться в своих чувствах, связанных с отъездом. Но даже в самые последние моменты грусти я не ощущала, решила, что это, наверно, я такая деревянная, и, улучив минутку в самой суматохе, обратилась к Таше:

– Тебе жалко Отяково?

– Немножко грустно, но оставаться здесь я больше не хочу, – твердо сказала она.

– Ну, как будто все, – в изнеможении вздохнула мама.

– Надо всем присесть ненадолго, по старой примете, – предложила Ульяна.

– Это садятся для того, чтобы вернуться, а мы возвращаться не собираемся, – устало проговорила мама.

Я последний раз окинула взглядом почти пустые комнаты. В доме гулко раздавались голоса. Ободранные стены. Я заглянула в детскую. На минуточку сжалось сердце при виде лежанки со сводными картинками.

– Замок-то ты припасла, Наталья Сергеевна? – раздался неестественно громкий голос Алексея Крайнего.

– А на что он? – спросила мама.

– Нет-нет, для порядка надо, – проговорил Крайний и хлопотливо пошел снимать замок с конюшни.

Подводы тронулись. Впереди ехала мама с Ульяной, а на последней, запряженной Радостью в наши санки, прилепились Таша, Зина и я. Она была завалена остаточными, случайными вещами. Тринадцать подвод! Кажется, колоссальное количество вещей! А на самом деле не так уж и много. Двое розвальней пошло под сено, двое под дрова, одни под рояль, одни под буфет, он был громадный, одни под книжный шкаф, тоже широченный, русские книги мы взяли все, а французские так целиком в шкафу и оставили. Там были редчайшие издания – журнал Autour du Monde за несколько лет, прекрасно изданный фолиант о Японии и много других. Итак, я насчитала уже семь розвальней, остается шесть. Большой турецкий диван, обеденный стол, мамин шифоньер, комодик из детской, гардероб, стулья, кухонный стол, табуретки и очень много связок книг, конечно, посуда и все остальное. Большой гардероб и комод, стоящие в передней, остались на местах. Осталось также наше любимое зеленое кресло. Я настаивала взять, мама сердилась: «Ты что, на мостовой его собираешься расставлять, ведь там даже палисадника нет». Кроватей мы взяли только две – решили, что я буду спать на диване. Вот об этом впоследствии очень жалели! У приезжающих на можайский базар крестьян был большой спрос на железные кровати. За кровать давали полпуда ржаной муки. А у нас их имелось несколько штук, и в даче, и во флигеле. В общем, все вещи, кроме дров, сена и рояля, поместились бы на современном хорошем грузовике.

Дом оказался большой, у нас отдельный вход с улицы. Крошечное крылечко с тремя ступеньками, вместо перил две скамеечки. Больше трех человек на этом крыльце не уместятся. Небольшие сени, из них есть выход во двор. Налево от входа дверь в наше помещение: маленькая передняя, двери налево, направо и прямо. Налево маленькая комнатка с одним окном на улицу, метров восемь. Направо – темная комнатка еще меньше, метров шесть, и прямо – дверь в большую комнату, метров тридцать пять, окон в ней даже чересчур много. Хозяева называли ее «зало». Странно строили в старину – или клетушки, или «зало».

Вот все вещи втащены в помещение. Радость и Дуська водворены в стойла, сено и дрова уложены в сарай. Возчики пожимают нам руки и произносят добрые пожелания. Мы в изнеможении, а мама пытается шутить. Когда последние розвальни скрылись за поворотом дороги, она, садясь на скамеечку у крыльца, произносит: «Так расправились возмущенные крестьяне со своей тиранкой-помещицей!»

В Можайске

Мы расставлялись и разбирались долго и устроились очень уютно. В маленькой светлой комнате встали только две кровати, там спали мама и Таша. А большую комнату мы разгородили шкафами на три комнатки: столовую, гостиную и кабинет, получилось все микроскопическое, но нам очень нравилось. В гостиной, на диване, спала я. Тот уголок, который мы называли кабинетом, очень украшал мамин старинный письменный столик красного дерева, с бронзовыми небольшими колоннами, двухъярусный. На втором помещалось несколько небольших ящичков, тоже украшенных бронзой. Обратную сторону буфета, отделяющего этот уголок, мы завесили цветным ковром.

Зина опять очень много помогала нам, но она торопилась домой, ей хотелось к матери. Мама испекла ей на дорогу калабашку серого хлеба и дала кусок свиного сала. Никогда раньше мы в рот не брали свиное сало, а теперь это было самым замечательным лакомством. Зина сказала нам, что уезжает от нас как от родных. Мы тоже чувствовали в ней близкого друга. Можно годами жить бок о бок с каким-нибудь человеком, в конце концов привыкнуть к нему, но дружбы и близости не испытывать, а иногда за какой-нибудь месяц прямо припаяешься сердцем.

– Ну, все убрано, расставлено, сегодня пойду в исполком просить себе работу, – однажды утром сказала мама. Заявление было написано дома. Мама упомянула, что она закончила институт и знает два языка.

Мы с нетерпением ждали ее возвращения. Она вернулась довольно скоро.

– Сказали за ответом прийти завтра. Все спрашивали, сколько десятин земли у меня было, сколько рабочих я держала и куда поставляла продукцию из имения. И когда я рассказала, как мы жили, по-моему, мне не поверили.

На другой день мама вернулась еще быстрее. Она принесла обратно свое заявление. На нем крупными буквами красным карандашом была сделана резолюция: «Предоставить место прачки в богадельне».

– Что же делать? Неужели и меня не возьмут на работу? Я же не помещица, – возмущалась я.

– Именно мы с тобой и помещицы, а мама только наша опекунша, – с грустью сказала Таша.

Вскоре вдруг блеснула какая-то надежда. Бывший можайский судья, пожилой и одинокий мужчина, живший недалеко от нас в собственном доме, рассказал маме, что у него есть квартира в Москве, он сдавал комнаты жильцам. А недавно, съездив в Москву, обнаружил, что из двух комнат жильцы куда-то уехали, и он предлагает сдать нам эти комнаты. Узнав от мамы о ее неудаче с работой, он советует уехать в Москву, там открылось много разных учреждений, и желающих работать берут без отказа.

– Там вы и преподавать языки сможете, – закончил он.

Возможность попасть в Москву нас с Ташей очень прельстила, а мама отнеслась к этому предложению очень неуверенно.

– Да как мы поедем? Сесть в поезд сейчас очень трудно, а что будет с вещами? – В общем, решения мама никакого не принимала.

С переездом в Можайск образ жизни нашей мало изменился. Так же ухаживали за лошадью и коровой, топили печки, их было две, обед готовили на общей кухне, в подвале, мы туда попадали из сеней. Я так же старательно убирала комнаты и трясла коврики. Но, конечно, стало веселее, не было так жутко и тоскливо длинными, темными вечерами. Раз в неделю ходили в кино, записались в библиотеку.

Семья наших хозяев Власовых была большая. Две пожилые вдовы, их умершие мужья были братья. У старшей – два взрослых сына и две тоже взрослые дочери. У младшей – старшая дочь, мне ровесница, и еще девочка лет двенадцати. В лавке орудовали два здоровенных парня, мясом они не торговали, а варили колбасу. Продавали ее по семи рублей за фунт, это с самого начала как мы приехали, потом, конечно, дорого, а после торговля была ликвидирована. Мы только один раз попробовали эту колбасу, и у меня до сих пор осталось впечатление необыкновенной вкусности.

Вскоре после нашего приезда в семье Власовых состоялась свадьба. Выдавали замуж одну из дочерей старшей вдовы. Ей было лет двадцать восемь. Моя однолетка Надя, дочь младшей вдовы, успела мне рассказать, что ее двоюродная сестра «женихалась» шесть лет из-за того, что родители сначала никак не могли договориться, где жить молодым, а потом решили построить им сообща отдельный дом и ждали конца войны. Шесть лет бедная пара встречалась только на улице, зимой и осенью шествовали под ручку по Большой Афанасьевской, а весной и летом в городском саду, и только когда новая власть стала реквизировать у купцов дома, решили срочно их поженить.

Нас пригласили на свадьбу. За восемнадцать лет моей жизни мне ни разу не пришлось быть на свадьбе. Помню, как-то еще в раннем детстве Дуня затащила нас на деревенскую свадьбу, я плохо ее помню, да и смотрели мы недолго, но у меня осталось впечатление очень яркое и веселое. Помню, как жених выкупал невесту у подруг, и мне очень понравилось, что взрослые люди так интересно играют. Эта же свадьба произвела на нас всех очень нудное впечатление. Не было ни музыки, ни танцев, ни песен. Стояли длинные столы в больших двух залах. Расположены гости по возрасту, мужчины и женщины отдельно. За столом у мужчин было свое, особое веселье – они с удовольствием пили самогон и кричали «горько». Жених и невеста вставали и покорно целовались. За женским столом царила тишина и скука. Молча разглядывали туалеты соседок и потягивали из больших фужеров лимонад. Напротив меня сидела моя сверстница, хохотушка Надя. Она совершенно преобразилась. Высокий ворот подпирал ее шею. Светлые кудряшки были подобраны в пучок, платье на ней было какое-то старинное, с множеством пуговок и мелких складочек. Ее смешливая мордочка принимала важный и торжественный вид. Когда я пробовала заговорить с ней, она отвечала односложно и изумленно смотрела на меня. По ее поведению, а также и других девушек, я поняла, что женщины этого круга на больших сборищах должны молчать. Говорить имеют право только мужчины. Мне казалось, что сидение за столом никогда не кончится. Когда наконец нам удалось уйти к себе, я заметила, что Таша разглаживает пальцами щеки и углы рта. «Ты что это?» – удивилась я. «Я снимаю с лица глупую улыбку, от которой заболели мускулы».

Ближе всех мы познакомились с младшими членами семьи Власовых, с Надей и ее сестрой Валей. Надя в этом году должна была закончить епархиальное училище, находящееся где-то под Москвой, но его закрыли, и она приехала домой. Епархиальное училище давало право работать сельской учительницей. Надя попросила назначение в деревню и теперь ждала ответа как у моря погоды, подобно нам. Младшей, Вале, очень нравилось слушать Ташину игру на рояле. Таша с первого же дня не изменила своей привычке ежедневно упражняться. Валя забиралась в уголок дивана и внимательно слушала даже гаммы и Ганон. А Надя приходила к нам после обеда, часа в три, когда начиналось гуляние по Большой Афанасьевской. Только окна нашей «залы» и одно маленькой комнаты выходили на улицу, из остальных помещений все окна выходили во двор. «Можно посмотреть у вас в окошко на гуляние?» – спрашивала Надя, и мы присаживались к окну. Надя рассказывала о гуляющих:

– А вот это польки-беженцы, Зося и Янина. Они у Симы Лашиной живут. Домик у Симы завалюшка, крошечный, где они там все помещаются? – Мы давно заметили этих двух девушек, они резко отличались от можайских барышень. Обе тоненькие, стройные, одеты одинаково: в синие костюмы, на головах темно-красные платки с синими цветами.

– Нам с Ташей они очень нравятся, – сказала я, – они как-то выделяются.

– Своей худобой, – презрительно ответила Надя.

– И одеты они со вкусом, – продолжала я.

– А у них, кроме этих костюмов, больше ничего нет. Они только в них ходят. А вот, смотрите, миллионерши Стеклянни-ковой сынок со своей женой пошел, вон как она разодета. А это моя старшая двоюродная сестричка со своим любезным, спасибо хоть, что он трезвый.

– Так ведь это брат наших портних Зининых. Он пьяница? – удивилась Таша.

– Он самый и есть, – говорит Надя, провожая его взглядом. – Влюбилась моя сестричка в него уж несколько лет тому назад, а тетя Маша, ее мать, говорит: «Пока я жива, за пьяницу тебя не отдам». Вот и встречаются только на людях, а к Шуре хорошие женихи сватались, всем отказала. А ведь он красивый, этот Зинин, из себя видный, и в руках у него ремесло есть, что хочешь может починить – и машинки швейные, и керосинки. Но вот беда, зашибает! – солидно проговорила Надя, явно подражая кому-то. И вдруг весело вскрикнула: – Ой, смотрите, моя симпатия идет, только он на меня внимания не обращает! – Обгоняя гуляющих, вперед пробирался бывший офицер. – Это Герман Николай Иванович, он остался на том же военном складе и при большевиках служить, а много офицеров разбежались.

Этого человека мы с Ташей тоже заметили. Встречаясь с нами, он всегда очень пристально смотрел на Ташу. А раз я не утерпела и оглянулась и увидела, что он стоит на дороге, глядя Таше вслед.

– Ну, я пойду тоже гулять, вон моя подружка идет за мной. – И Надя, напевая, убежала.

Заходили к нам приезжающие в Можайск отяковские: Ульяна Воронина, Дуня Танетова, Алексей Крайний. Рассказывали, что из нашего бывшего дома постепенно все вытащили, даже дверные ручки и вьюшки, закрывающие трубу. А французские книги ребятишки тащили пачками, и даже вырванные листы оставались на дорожке в парке, ведущей в деревню. К этому мы были готовы. Поэтому и замок мама не собиралась вешать, а если о чем жалели, то только о железных кроватях, которые мы по легкомыслию не взяли, а теперь были бы обеспечены ржаной мукой – самым существенным продуктом.

Город жил странной жизнью. С одной стороны, можайское купечество, переехавшие из своих небольших имений помещики (было еще несколько таких семей), духовенство, вообще – «буржуи», а с другой – большевики, творящие новую жизнь, озабоченные и занятые. Свет от керосиновых коптилок горел всю ночь в исполкоме и других вновь открытых советских учреждениях. «Буржуи» жили настороженно, все лавки давно закрылись, привычной работы не осталось, главная цель и забота – доставать пропитание, а это было сложно. Ездили куда-то за хлебом, перепродавали друг другу добытые неведомыми путями продукты. Мы хотя и примыкали к «буржуям», но наше дело было простое: с утра мама шла на базар и предлагала намеченную к продаже вещь, а чаще приводила покупателя на дом. В настоящий момент намеченная вещь – это Радость. Любимым нашим занятием с Ташей было кататься на Радости. Мама относилась к этому неодобрительно. Вообще, после предоставления ей места в богадельне она очень помрачнела и удивлялась нашей жизнерадостности, которая с переездом в Можайск вновь окрепла.

– Мамочка, – говорили мы, – вдруг завтра тебе подвернется покупатель, так неужели в последний раз не дашь нам покататься? – Покупатель не подворачивался, и таких последних раз было много. По городу мы не катались, а всегда выезжали из-под железнодорожного моста направо. Налево, мимо станции, шел путь в Отяково, и мы знали, что дорога там хуже. Вот тут Таша пускала Радость рысью. Кругом бело, комья снега летят прямо в лицо, и от быстрой езды захватывает дух. Встречных лошадей почти не попадалось, а такой роскоши, как автомобили, в Можайске и в помине не было.

Встречались нам иногда еще одни любители катания. Они часто проносились мимо наших окон по Большой Афанасьевской на породистом рысаке, запряженном в изящные саночки с меховой полостью. Все от той же Нади мы узнали, что два молодых человека, сидящие в санках, – бывшие владельцы фабрики под Можайском. А третья неизменно сидящая с ними девушка – Лиля Покровская, дочь начальника тюрьмы. Ее отец так и остался при советской власти на той должности, которую он занимал много лет при царе.

– Умеют люди устраиваться, – сетовала Надя. – Начальник тюрьмы! А мне из-за купеческого происхождения место сельской учительницы не дают.

С этими любителями катания Таша иногда устраивала гонки. Победа была переменной. Радость не любила, чтобы ее обгоняли. Иногда мы брали с собой нашего случайного знакомого, пятилетнего мальчишку Кольку. Колька был очень хорош. Голубоглазый, румяный крепыш с золотистыми волосенками. Он жил неподалеку, в маленьком домике, и неизменно появлялся, когда открывались ворота двора и выезжала запряженная лошадь. Иногда он проникал во двор раньше, пока Таша еще запрягала. Он приходил в такой восторг от Радости и задавал такие смешные вопросы, что сразу завоевал наше расположение. Мать его была миловидная, но изнуренная нуждой женщина. Муж ее погиб на войне, она ходила поденщицей по стиркам, и с каждым месяцем желающих предложить ей работу находилось все меньше и меньше. В общем, Колька был всегда голодный. Вскоре он стал появляться у нас в доме и, что бы ему ни давали, съедал все без остатка. Во время катания он приходил в экстаз, издавал дикие возгласы, а чаще всего выкрикивал: «Пошла писать губерния!», причем говорил он немного в нос.

Наше возвращение становилось буквально падением с неба на землю. Мама ворчала:

– Раскатываются, а дела стоят: у Таши стойла плохо вычищены, смотри, у хозяев какая чистота, а у Ольги на кухне гора посуды.

– Мамочка, – возмущалась Таша, – я сегодня чистила, а за двумя мужиками мне не угнаться.

Ольге возразить было нечего, и я молча шла в подвал мыть посуду. Когда наступал вожделенный час обеда, Колька обязательно появлялся у нас.

– У матери замок на двери висит, – важно заявлял он. При виде очень незатейливой еды его глаза загорались, так же как и во время катания. Не посадить Кольку за стол было бы варварством.

– Я удивляюсь, – сказала мама, – почему Настя (Колькина мать) так плохо живет и ребенок всегда голодный. Ведь она не буржуйка презренная, как мы, а настоящая пролетарка. Почему она не обратится в исполком и не получит там место?

– А вы знаете, что в исполкоме второй месяц никому жалованья не платят? – возразила Таша. – Мне Настя говорила, а от стирок она хоть что-нибудь принесет.

– И люди работают и сидят ночи напролет без жалованья! – задумчиво проговорила я.

– Спаси Бог, – солидно произнес Колька, вставая из-за стола и отдуваясь. <…>

Зима в Можайске

Начались сильные морозы. С Зиниными мама все время поддерживала связь. Сестры очень бедствовали, девочек они давно распустили по домам, заказов почти не было. Я и Таша временами носили им то творогу, то кринку молока. Корова наша в этом году телиться не будет, она оказалась яловая и молока стала давать намного меньше. Продукты все дорожали. Иногда вдруг на базарной площади, в бывших торговых рядах, начиналась бесплатная выдача каких-либо продуктов. Главным образом это была мороженая картошка или кислая капуста. Никакой системы в этих выдачах не было. Давали всем подряд, по определенному количеству в одни руки. Раз пошел слух, что сегодня будут давать кислую капусту. Очередь становилась заранее. Было холодно. И вдруг маленькая фигурка Юлии Николаевны Зининой стала постепенно оседать и упала. Она потеряла сознание. Когда ее принесли домой, она была уже мертвая. Врач констатировал разрыв сердца. Невыносимо жалко было совершенно растерявшуюся от горя Александру Николаевну.

Жители Можайска проявили большое внимание к сестрам-труженицам. Хоронил ее почти весь город. Брат Зининых протрезвел от потрясения и стал брать заказы на починку разных вещей. Мама навещала Александру Николаевну. Еще бывала она у Разумовских, а вообще мы вели уединенный образ жизни. Очень скрашивал наше существование Петр Иванович. Это был человек всесторонне образованный, о чем бы он ни заговорил, его было очень интересно слушать, была ли это история или литература. Особый знаток он был в живописи. Он оказался нашим первым и главным просветителем в области, о которой мы знали очень мало. Он приносил ценные альбомы, хранящиеся в библиотеке отца, и мы ждали его посещений, как, бывало, в детстве ждали прихода Дуни. Увлекая нас, он увлекался и сам, и постепенно его здоровье стало лучше, перестала дергаться бровь, он снова шутил и смеялся, а когда стал получать письма от друзей из Москвы, звавших его на работу, стал прежним и вскоре уехал в столицу.

Наконец нашлась покупательница на Радость. Ею оказалась пожилая, очень дородная крестьянка из дальней деревни. Она рекомендовала себя староверкой. В обращении была очень мягка и как-то льстиво-угодлива. Когда узнала мамино имя, стала ее называть «милая Нота» (очевидно, уменьшительное от Наталии). Нас с Ташей это смешило, и мы так прозвали ее. Выяснилось, что в один день побывать на можайском базаре и вернуться домой она не успевает. В город она приезжает редко и ночует у «свояков», но там очень «долготно».

– А у вас так обрядно и благолепно, разрешите у вас переночевать? – закончила она.

Мы разрешили. Вытащили из темной комнаты не поместившееся нигде кресло и устроили нашей гостье пышную кровать.

– По-царски, – заметила она.

– Вот видишь, пригодилось, – сказала я маме.

Но мама на мои слова не обратила внимания, она суетилась около принесенного ею из кухни самовара. Гостья достала из узелка совершенно сказочные ржаные лепешки на сметане, и началось чаепитие. Ржаной муки у нас уже месяц, наверно, не было. На базаре продавался только овес. Овсяная мука – очень питательный продукт. Современное поколение с удовольствием кушает ее в виде овсяного печенья и миндального пирожного, а тогда, умудренные тяжелым опытом, хозяйки сознательно плохо просеивали муку, экономя каждую пылинку, и из пресных лепешек, заменяющих хлеб, торчали золотистые усики. Итак, мы пили чай и торговались. То есть торговалась главным образом покупательница, маме, вкушавшей ее лепешки, торговаться было неудобно.

Уже давно мы решили, что за Радость денег брать не будем, деньги совершенно потеряли свое значение, а возьмем продуктами. Самый существенный продукт, как я уже писала, была ржаная мука, но «милая Нота» муки давать не хотела: «А то самим до нова не хватит». Она предлагала пшена и чечевицы, кроме того, хотела частично заплатить деньгами. Как она умела торговаться! Как закатывала глаза и прижимала руки к сердцу! А в перерывах склоняла голову набок и просила: «Нацеди мне еще чашечку». Пила она много, причем один кипяток с топленым молоком.

Чай пить, оказывается, грех, сахару у нас давно уж не было, а сахарин тогда не вошел в моду. Она заявила нам, что есть картошку тоже грех, это чертово яблоко. Она уверяла, что ржаной муки в Москве, на Смоленском рынке и на Сухаревке, полным-полно. Но, видя нашу неприспособленность к этим аферам, советовала обратиться к спекулянтам. Она знала двух или трех женщин в Можайске, которые потихоньку занимаются этим делом, и обещала с ними познакомить.

– Так, абы кому, они не продадут, а если я им вас посватаю, они привезут.

Но в первое чаепитие, несмотря на льстивые уговоры и вкусные лепешки, мама оказалась тверда и не уступила. Наутро «милая Нота» уехала ни с чем, предложив нам подумать и пообещав вскоре вернуться. Приездов и чаепитий было несколько, и в конце концов мама согласилась при нашем одобрении. До полного расчета «милая Нота» повела маму на базар, знакомить со спекулянтами. Но спекулянты за привоз муки заломили такую цену, что даже «милая Нота» испугалась: не в ее интересах было прибавлять нам денег. Потом она отыскала скромную на вид женщину и стала с ней сговариваться, сколько она возьмет за привоз муки. Как-то договорились, и Радость была продана. Мы получили сколько-то пшена и чечевицы, а остальное она все-таки всунула деньгами. Я не помню, в какой сумме это выражалось, но получилось так, что пуд муки мы могли купить с доплатой женщине за привоз. И уже после отъезда нашей покупательницы с Радостью выяснилось, что у этой женщины, ее звали Феня, своих денег нет и мы должны дать ей на покупку. Мама, конечно, заволновалась, Феня сказала, что она знакома с маминой Наташей, которая когда-то, еще при папе, жила у них в горничных, и предложила получить деньги под расписку при свидетельнице.

Наташа давно уехала из Москвы и жила уже несколько лет в Можайске, она опять вернулась к Вознесенскому священнику. Положение у него изменилось, умерла долго болевшая жена, дети выросли, уехали и забросили отца. Старик был дряхл и беспомощен, но служить в церкви продолжал. Наташа, вернувшись к нему, стала полной хозяйкой в его домике, и он подписал дом и все свое имущество на ее имя. Наташа была очень хорошим и порядочным человеком, я сужу по ее заботливому отношению к старику и по той помощи, которую она всегда оказывала нам. Она жила с дочкой Нюшей. Мама, конечно, обратилась насчет Фени к Наташе. Оказалось, что последняя Феню почти не знала, так, понаслышке, по «мучным делам». Но после долгих обсуждений решили, что, если мама даст ей деньги под расписку и при свидетельнице, гарантия получается, а главное, деньги все время падают, и через недели две мы уже пуда муки на них не купим. А «пуд муки» – это звучало очень сильно и казалось панацеей от всех бед.

Итак, Феня уехала. Мы ждали ее с нетерпением. Уж как будто все сроки прошли, а она не появляется. И вдруг приходит к нам взволнованная Наташа и сообщает, что Феня вернулась, говорит, что у нее муку отобрали в дороге (уже началась борьба со спекуляцией). Но соседи ее видели, что она муку привезла. С помощью Наташи мама отыскала ее. Она отрицала привоз муки. Решили подавать на нее в суд. Я сразу была против этой затеи: раз государство отымает у граждан муку, то обращаться по этому поводу в суд нелепо.

– А мы вовсе не по этому поводу обращаемся, мы будем доказывать, что она муку привезла и присвоила, – убежденно сказала мама.

Наташа поговорила с соседями Фени, и они обещали выступить на суде свидетелями. Какая-то надежда появилась. Велико же было наше изумление и огорчение, когда резолюция вскоре состоявшегося судебного заседания была такая: «Воробьева Федосья является пролетаркой и женой рабочего, а Лодыженская Наталия – помещицей и нетрудовым элементом, поэтому иск прекратить».

Однажды за обедом Таша грустно сказала:

– Продали мы Радость, как Иаков первородство, за чечевичную похлебку.

Так оно и было.

А зима шла к концу. Уже снег на мостовых свалялся, стал собираться в кучи и принял коричневый оттенок.

– Правда, он похож на халву? Помнишь, какая вкусная халва была! – вспомнила Таша. Мы шли с ней по Сенной площади, и вдруг обе остановились у небольшого двухэтажного домика.

– Ты помнишь, здесь Булановы жили, когда мы с ними познакомились? – спросила я.

– Конечно, помню, – отвечала Таша, – они жили на втором этаже, а на первом дедушка.

– До чего же у тебя память хорошая, ведь тебе тогда только четыре года было, а я четырех лет себя плохо помню.

– Нет, я помню все хорошо, ведь в этот год мамочка болела.

– Давай пройдем к дому Тютина, – предложила я. – Взглянем на домик, такой ли он голубенький! – Дом оказался хоть и выцветший, но еще голубой. Зато сад, который в детстве нам представлялся таким громадным, был вовсе не большой. Почти сразу за домом начиналось поле.

– Ты чувствуешь, уже весной пахнет? – сказала Таша. Запах весны, который обычно начинаешь ощущать в конце февраля, всегда действует ободряюще. Особенно в молодости. И нам, голодным, неприкаянным, не нашедшим своего места в жизни, вдруг опять все кругом стало казаться заманчивым и волшебным, как в детстве.

Трудности с Дуськой и жильем

Вскоре нам пришлось лишиться нашего основного удовольствия – кино. Оно закрылось. Кинотеатр в Можайске был довольно примитивный: большой сарай с поднимающимся кверху полом и простыми скамейками. Внизу, у первых рядов, стоял рояль. Содержал кинотеатр высокий предприимчивый человек, даже фамилию его запомнила – Евстигнеев. Они вдвоем с его тоже высокой женой, собственно, были всем обслуживающим персоналом. Тут и администратор, и киномеханик, и кассир, и контролер. Последние должности выполняла жена. Было еще, правда, у них одно наемное лицо – слепой аккомпаниатор, который во время сеансов играл на рояле. Пока Евстигнеев крутил ленты, жена его успевала продавать билеты, проводить посетителей в зрительный зал и рассказывать слепому аккомпаниатору содержание картины.

– Сейчас видовая идет, море показывают, волны, – обращалась она к слепому, – ты играй, а я пойду посмотрю, нет ли народу у кассы. – И лились плавные звуки вальса.

– Ну вот, – говорила она, возвращаясь, – а сейчас комедия пойдет, с Глупышкиным, все бегать будут. – И звучала веселая полечка. Во время драмы она сидела рядом с ним и шепотом передавала сюжет, импровизация варьировалась: то бурные аккорды, то нежная мелодия. Нам было очень жалко, что кинотеатр закрыли, а слепой музыкант около почты просил милостыню.

Ранней весной, как только стаял снег и на полях еще желтела прошлогодняя трава, мама пристроила нашу корову Дуську в стадо. В Можайске, как в деревне, по вечерам пригоняли коров и овец и слышалось мычание и зовы: кыть, кыть, кыть. А по утрам пастух играл на рожке. В первый день мы торжественно, всей семьей, вышли ее встречать. Вот она важно шествует, но, увидя открытые ворота, вдруг круто повернула назад, подняла хвост трубой и понеслась по шоссе к железнодорожному мосту. Мы с Ташей за ней. Где-то около станции я остановилась в изнеможении и стала поджидать Ташу. Вскоре она вернулась.

– Я видела, как Дуська повернула к Отякову, а дорога сразу от шоссе развезенная, воображаю, каково у Шишкинского леса! – задыхаясь, говорила она. – Что делать, не знаю.

Мы молча побрели домой. Мама встретила нас в начале Афанасьевской.

– Ну, идемте, не расстраивайтесь: свет не без добрых людей, авось кто-нибудь из отяковских приведет ее.

И мама оказалась права. К вечеру ее привел на веревке Алексей Крайний.

– А мне ребята сказали, что ваша корова по деревне промчалась, прямо к усадьбе. Я скорее туда. И что же вы думаете? Стоит как миленькая в сарае, благо он раскрытый!

До чего же мы радовались. Радовались и поражались. Ведь почти пять месяцев простояла корова в Можайске, в стойле, и в первый же день, как ее выпустили в стадо, нашла дорогу в Отяково. В следующий день мы встречали уже с предосторожностями. Но бегство ее несколько раз повторялось. Тяжелая это обязанность получалась, встречать корову, и почему-то она падала целиком на Ташу. Однажды она мне рассказала:

– Бегу я за Дуськой с хворостинкой, высунув язык, хочу дорогу перебежать, и никак не получается, а навстречу Меркуловы прогуливаются. «Здравствуйте, – говорят, – Ташенька, коровку загоняете?» «Да, – вежливо отвечаю я, не прекращая бега, – коровку».

Меркуловы – бывшие можайские помещики, их сын тоже пытался устроиться на работу в Можайске, и по тем же причинам, что и нам, ему не удалось. Тогда он поступил на работу в Москве, на воскресенье приезжал в Можайск и неизменно появлялся у нас. Он молчаливо симпатизировал Таше.

В начале лета мы решили продать Дуську. Достать сена на зиму мы не надеялись. Коровы к осени должны подешеветь. Самое время продавать сейчас. Не успели мы продать Дуську, как вдруг опять неприятная новость. Дом Власовых реквизируют и всех выселяют. Конечно, эту новость мы перенесли легче, чем хозяева: мы уже не чувствовали почвы под ногами, а они были потрясены, лишаясь насиженного гнезда. Началось мамино хождение в жилищный отдел. Там орудовал бывший купеческий сын Александр Орлов, вдруг ставший большевиком. Этого молодого, красивого парня почему-то все можайцы звали Сашкой. Раньше он слыл беззаботным гулякой. Маме пришлось сталкиваться с ним еще во время войны. Они устраивали любительские спектакли в пользу раненых. Даже приходилось играть с ним на сцене. Тенденция в жилищном отделе была такова: «буржуям» надо давать квартиры не в городе, а в близлежащих деревнях, например в Карповке, в Чертанове. Орлов сказал маме, что в настоящее время уплотняют все купеческие дома и если мы сами найдем себе квартиру, с согласия хозяев, то они могут нам ее предоставить. Это было уже что-то, и мама энергично стала искать такую квартиру.

В жару, летом, окна в наших комнатах были раскрыты настежь. Таша каждый день продолжала упражняться. Она уже разучила Лунную сонату Бетховена, «Рыбачку» Майерберга и хорошо исполняла блестящий вальс Дюрана. Радио в то время еще и в помине не было, и звуки музыки привлекали проходящих. Некоторые останавливались под окнами, некоторые бросали одобрительные замечания. Напротив нас жила в своем домике большая семья Ролле. Их дом стоял как-то в глубине. У них был порядочный участок. Там помещался большой огород, а главное, что нас привлекало с самого начала, это кролики. Мы часто наблюдали с Ташей, как в огороженном пространстве бегали пушистые зверьки. Обратили внимание и на детей, их было человек восемь, самого разного возраста, все рыженькие и кудрявые.

– Какая трудолюбивая семья, – говорила мама, тоже изредка останавливаясь у окна. – Вот у кого вам учиться надо, – все непрерывно работали, а вечером усаживались отдыхать на крыльцо.

Однажды вечером мама после долгого перерыва вдруг подошла к роялю и спела модную в то время русскую песню «Уморилась». Только кончила, как послышались аплодисменты со стороны дома Ролле и крики: «Еще, пожалуйста, еще!» После этого у мамы и Таши стало традицией по вечерам музицировать для соседей. Если маме петь не хотелось, то играла что-нибудь Таша. Наши хозяева Власовы смотрели на это очень неодобрительно. Даже Надя сказала мне:

– Тетя Маша говорит: нашли время песни распевать, тут плакать надо, ну ладно, девчонки молодые, а сама-то женщина в годах. – Маме в то время было тридцать восемь лет, но от невзгод она сильно похудела и выглядела молодо. Сама Надя тоже не разделяла мнение старших своей семьи и не унывала. В настоящий момент она увлекалась гулянием в городском саду и очень удивлялась, что мы с Ташей туда не ходим. А нас как-то и не тянуло. Да, по правде сказать, мне лично казалось, что это неловко: скажут, не работает, а гулять ходит.

Квартиру мама нашла, шли заминки с оформлением. А пока мы занялись ликвидированием лишней мебели. Еще зимой «съели» буфет и обеденный стол. Вместо него пользовались овальным гостиным столиком и уверяли себя, что стало удобней, по крайней мере, не ударяешься об углы громоздкого обеденного стола. Будущая квартира приблизительно двадцать пять метров. Наконец ордер получен, и мы переезжаем. Наши новые хозяева – тоже бывшие купцы, Цвелевы. У них была лавка, как называли тогда, с «красным товаром», то есть с мануфактурой. Домик стоял в одном из переулков, а так как городишко небольшой, то через два дома от нас начинался овраг, по дну бежала маленькая речушка, и дальше начиналось поле. У хозяев большой тенистый сад. Это все нам с Ташей очень нравилось. А помещение другое, совсем не изолированное.

Общий вход с такого же крылечка, как у Власовых, в сени, из сеней дверь в небольшую переднюю. Из передней три двери: прямо, направо и налево. Налево к нам. Две комнаты, первая проходная, она чуть побольше. Из передней прямо маленькая спальня хозяйки. Дверь у нее всегда открыта. Стены увешаны киотами, горит большая лампада, на столе раскрыта толстая Библия, и хозяйка, вооружившись очками и почему-то подбоченившись, важно читает ее. Направо спальня дочерей, там тоже иконы и тоже горит лампада, но она необходима как освещение, так как в комнате нет окон, по той же причине дверь туда тоже всегда открыта. Эта комната служит проходной в кухню. Чтобы попасть в нее, нужно пройти еще и через столовую. Повторяю, странно строили в старину, ведь почти все комнаты проходные, если и предполагалось для одной семьи, все равно жить неудобно. И к чему обязательно темная комната? От хозяев в старой квартире мы были изолированы, и за семь месяцев нашей жизни там с некоторыми членами семьи даже не приходилось встречаться. Здесь мы оказались в самом центре семьи. Хозяйка, Мария Михайловна Цвелева, была тоже вдова, и она сама вела раньше свою лавку. Чувствовалось, что она привыкла властвовать и вся семья ей подчинялась.

– Правда, она похожа на Кабаниху лицом и фигурой? – как-то заметила мама.

Мария Михайловна была пожилая женщина, со следами былой красоты, но при ее величественности я никогда не слышала, чтобы она на кого-нибудь повышала голос, и к нам относилась хотя и холодно, но всегда тактично. А вот дочери ее нам очень понравились. Старшей, Мане, лет двадцать пять. Она уже была замужем и уехала от мужа.

– Сбежала, – как говорила Мария Михайловна маме. – В монахини себя готовит, говорит, что с мужем жить грех.

Я заметила, что скромная и хлопотливая Маня очень заботится обо всех и все время что-то шьет и чинит, и даже мне с первых же дней нашего приезда сказала:

– Я так рада, что я дома, со своими.

Вторая дочка, Варя, считалась в семье неполноценной. Она сильно картавила. Букв шесть из алфавита не выговаривала.

В первый же день, как мы приехали, она вдруг закрыла дверь из их комнаты в столовую и сказала нам:

– Не ходите туда, там тын.

Так как дым уже шел в наши комнаты, я эту фразу поняла. Но когда, спустя некоторое время, вдруг послышался с улицы дикий крик и мы испуганно спрашивали:

– Что это такое? – Варя спокойно сказала:

– Это марсики.

– Таш, что значит «марсики»? – недоуменно обратилась я, как всегда, к Таше.

– Нетрудно догадаться, что это означает «мальчики», неужели ты думаешь, что жители Марса бегают около дома Цвелевых? – улыбнулась она.

В своей семье Варя исполняла роль рабочей лошадки. Самую трудную и грязную работу поручали ей, и она считала, что так и должно быть. Вид у нее был, правда, очень здоровый и крепкий, не в пример субтильной Мане. Лицо у нее румяное и приятное, добрые карие глаза, и никаких отклонений от нормы мы не замечали, а из-за картавости ее считали за дурочку. Третьей дочке было двадцать лет, но все к ней относились как к маленькой, и даже строгая мать звала ее Зиночкой. Она тоже симпатичная и добродушная.

У Марии Михайловны еще было два сына: старший, Коля, служил в армии, а младший, Алеша, учился в Москве и приезжал на воскресенье. В первый же его приезд он, привлеченный Ташиной музыкой, пришел знакомиться, его привела Зина. Алеша, оказывается, любил музыку и сам играл и на мандолине, и на гитаре. Когда к нам вошел высокий, кудрявый мальчик, его лицо мне показалось детским. Ему, как и мне, исполнилось девятнадцать лет, но выглядел он моложе. По воскресеньям у нас появлялся Володя Меркулов. Очень длинный Володя признался нам, что он стесняется своих рук и ног и в маленьких комнатках, вроде наших, всегда боится что-нибудь разбить или сломать. Мы с Ташей пробовали их привлечь к какой-нибудь литературной игре, но это не получалось, все трое во главе с Зиночкой очень смущались. Зато музыки было много. Алеша и Таша поочередно услаждали наш слух.

Конец лета и начало осени мы с Ташей много читали и проводили время или в хозяйском саду, или ходили за овраг в поле. Однажды решили пойти в Отяково. Очень хотелось зайти к Дуне, но нам казалось это неловким. Скажут, бродят бывшие помещики, как тени, около своих гнезд. В усадьбу мы вошли со стороны парка. Там все было по-прежнему. Только невольно нам бросилось в глаза, что огород, который стоял на прежнем месте, оказался огорожен более тщательно, чем у нас. Мы охранялись главным образом от кур, и забор был невысок, а теперь оградой служили высокие доски, и забор выглядел солидно.

– Кто-то, значит, здесь живет, – решили мы.

Но на дом посмотрели издали.

Читая эти строки, каждый, наверно, подумает, что, глядя на свою бывшую усадьбу, мы сравниваем свою прежнюю жизнь с настоящей, что мной овладела тоска об утраченном и боль и, может быть, даже злость на тех, кто лишил нас всех благ. И пусть некоторым это покажется абсурдом, но таких чувств во мне не было. Я задалась целью писать эти воспоминания правдиво и искренно, мне хочется вскрыть все свои чувства, как светлые, так и темные их стороны. И врать и утаивать мне просто противно. Я ненавижу всякую фальшь и ложь. И пусть в жизни была и фальшь, и ложь, но здесь я хочу только правды. Да иначе неинтересно и самой будет писать. Ведь когда я погружаюсь в свои воспоминания, я живу ими. Как будто волшебная палочка переносит меня в мир детства и юности. Я вхожу в этот мир и становлюсь такой, какой я была много лет тому назад. Я хорошо помню те настроения, которые владели нами, когда мы сидели на сломанной скамеечке в глубине парка. Я пишу «нами», потому что мы всегда делились своими переживаниями, и если возникали разногласия, я их обязательно отмечаю. Нам было грустно и жалко Отяково, связанное с няней и с беззаботным детством. Но вернуться сюда и вести тот образ жизни отверженцев, который мы вели последнее время, – нет, этого нам не хотелось. А что тяжело и голодно, так это переживает вся страна. Здесь мы были совсем одни, а теперь мы окружены благожелательно настроенными людьми. И то, что мы живем, можно сказать, в центре чужой семьи, как это ни смешно, мне даже нравилось.

– А есть хочется, – сказала Таша. – Пойдем в орешник, может, найдем орехов.

– Нет, слишком близко от дома, не хочу, – возразила я, – да там и нет, наверно, ничего. А вот пойдем лучше к канавке, может, рябины нарвем.

Рябины мы нарвали, а когда перескочили через канавку и вышли из усадьбы на дорожку к пруду, вдруг увидели Дуню. Она стояла на берегу, наклонившись, и старательно махала палкой в ведре. Таким способом у нас всегда мыли молодую картошку. Все трое мы очень обрадовались встрече. Дуня звала нас к себе, но мы отказались.

– Тогда обождите, – сказала она. – Я только картошку отнесу домой и пойду вас проводить. – Дуня быстро вернулась и сунула нам по морковке, а главное – большую, видно во всю сковороду, испеченную лепешку. Мы даже опешили.

– Зачем, ты сама съешь.

– Ладно, ладно, – говорила Дуня, – а помните, как вы мне всегда припрятывали самые лучшие конфеты и пирожные? А я ведь никогда сладкого не любила, мне больше хотелось котлеток, которые ваша няня делала.

– Неужели правда? – воскликнула Таша и даже остановилась, как будто хотела вернуться назад, домой, и накормить Дуню котлетами. – Почему же ты не говорила?

Когда ахи кончились, я спросила Дуню, кто живет в нашем доме.

– Сторожа поставили, помещик новый объявился, – сердито ответила Дуня. – Деревья в парке срубить никому не разрешает, а сам пользуется, чем хочет, видали, каким забором огородился? – Дуня проводила нас до околицы.

– По моркови съедим, – Таша обтирала свою морковку об рукав, – а лепешку и пробовать не будем, дома разделим на три части и чаю напьемся.

Есть, конечно, хотелось всегда, но благодаря хорошему урожаю яблок нам было чем наполнить вечно пустой желудок.

Почти у всех коренных можайцев были фруктовые сады, и на базаре яблоки стали продавать задаром, а кроме того, нас все время кто-нибудь угощал ими. В сад к хозяевам, как только стали созревать фрукты, мы ходить перестали. Даже Мария Михайловна пожурила нас за это, а сестры потихоньку, то одна, то другая, притаскивали нам в фартуках яблоки. Наконец Мария Михайловна отдавала величественное распоряжение: – Ну-ка, кто-нибудь в сад и принесите девочкам яблок. Приносила яблок из своего сада и Наташа. Даже Володя Меркулов как-то явился к нам с яблоками.

– Вы что, их в Москве собираете? – спросила Таша.

– Собираю там, где не положено, – загадочно ответил Володя.

Первая работа

Вдруг, в один прохладный день ранней осени, по городу расклеили объявления о мобилизации нетрудовых элементов с 18 лет. В нашем доме под мобилизацию подходили все, кроме Таши и Марии Михайловны. До какого возраста брали, я не помню. Это был трудовой фронт. Прилагался адрес медкомиссии для желающих. Мама решила со мной туда пойти. Около большого дома на окраине города толпился народ. Дом был бывший купеческий, реквизированный. Из разговоров со встретившимися знакомыми мама узнала, что принимают несколько врачей и что хорошо бы попасть к кому-нибудь из прежних, а то есть новые, например большевик Фридман – говорят, злой. И несмотря на мамины ухищрения и перемещения в очереди, мы попали именно к Фридману. Усатый и бородатый врач меня внимательно выстукивал и выслушивал.

– У вас были легочные заболевания? – спросил он.

Стоявшая рядом мама всполошилась:

– А что, вы находите у нее обострение?

– Это ваша сестра? – обратился он к маме.

– Нет, дочь. Она болела год тому назад, но последнее время, несмотря ни на что, ей вроде лучше стало. – Мама явно забыла, куда и зачем она пришла, и волновалась о моем здоровье.

– Нет, обострения я не нахожу, – ответил Фридман. – У вас одна дочь?

– Нет, есть еще одна, но она не подлежит.

Фридман взглянул на маму и стал сосредоточенно писать, потом подал маме две бумажки, и чья-то толстая фигура загородила его от нас. Только когда мы вышли из двери, мама пришла в себя и остановилась.

– Постой, он мне дал два листочка, вот первый: Лодыженская Ольга Сергеевна, на легкую работу, а второй: Лодыженская Наталия Сергеевна, на легкую работу. – Мама остановилась на самом ходу. – Ведь он меня даже не осматривал!

Я слегка подтолкнула ее локтем и отвела немного в сторону.

– Да-да, – сообразила она и тихо добавила: – Какой хороший человек!

– Злой большевик, – улыбнулась я.

Через несколько дней начались работы. Это была главным образом уборка и очистка улиц и подготовка города к приближающейся первой годовщиной Октябрьской революции. Нашлась легкая работа. Нас созвали в бывший дом купца Шишкина, что вскоре за площадью, рядом с тюрьмой, и предложили нам шить лозунги. Было много материи, белой и красной. Из белой мы должны были вырезать буквы и нашивать их на красную. Вот когда я вспомнила уроки рукоделия в институте.

Об этих уроках у меня осталось весьма смутное впечатление. Учительница, пожилая и низенькая Варвара Михайловна, была очень добрая, лентяек, вроде меня, не неволила, а занималась с теми, кому нравилось шить. Мне запомнилось ее спокойное, слегка рябоватое лицо, гладкая прическа и маленькая шишечка вместо пучка на макушке. Очки ее все время были в движении, то поднимались на лоб, то съезжали на кончик носа. Вместо ожерелья висел сантиметр. Слово «шестнадцать» она произносила «шашнадцать». Так ее и прозвали. Бывало, клянчишь у кого-нибудь интересную книгу, а тебе и говорят:

– Ты не успеешь прочесть, могу дать только на два дня.

– Успею, – отвечаешь, – сегодня Шашнадцать придет, целый час читать буду.

И читали книги во время ее уроков, а классухи на уроках рукоделия, танцев и пения отсутствовали. Старательные девочки получали от уроков Варвары Михайловны очень много. Каждый год воспитанники должны были сдавать весной какую-нибудь принадлежность туалета, сшитую собственными руками, начиная с рубашки в младшем классе и кончая платьем в старшем. Некоторые ухитрялись сами сшить себе к выпуску белое, нарядное платье. Устраивались выставки работ, занимались и вязанием, и вышиванием. Вообще рукоделие в нашем институте, так же как и языки, было поставлено отлично. А у меня получалось, как говорится, «не в коня корм». Вещь, которую я должна была сдать в конце года, всегда кто-то шил за меня, я расплачивалась за это писанием сочинений и изложений, а иногда это делалось просто из добрых чувств ко мне. Так много давалось нам в институте, и так мало лично я сумела там взять. Частично я оправдываю это полным отсутствием настоящей воспитательной работы. Но, конечно, главным образом виню себя. Эта безалаберность, разбросанность, лень, надменное критиканство и нежелание понять сущность вопроса были очень противны. Но, с другой стороны, нас тянуло к идеалу настоящего человека, мы мечтали в будущем отдавать себя целиком нужной и полезной работе. Но это в будущем, а сейчас можно полодырничать и подурачиться.

Так вот, когда я очутилась перед кипой материи, с ножницами и иголкой в руках, и должна была создать лозунг: «Мир хижинам, война дворцам» (лозунг, который мне всегда нравился), я чувствовала себя совершенно беспомощной. И вдруг сидящие рядом две женщины, как потом я узнала, сестры, ласково обратились ко мне:

– У вас такой испуганный вид, как будто с вас требуют что-то очень трудное, а ведь это просто. Сейчас принесут трафарет, вырезанные буквы, и мы по ним будем вырезать материю.

– Ой, я это не сумею, – пролепетала я.

Женщина, которая нас рассаживала, внесла ящик с вырезанными буквами.

– Давай, Танечка, возьмем эту девочку к себе в компанию и будем делать все наши лозунги вместе, – сказала одна из сестер.

Конечно, ими руководила только доброта и жалость ко мне. Должна сказать, что в течение всей моей жизни в затруднительные моменты всегда вдруг появлялись люди, ободряющие меня и оказывающие мне помощь. Сначала, как всякое новое дело, работа не ладилась, мешали друг другу, спорили, но женщина, которая руководила нами, постепенно все наладила. Мама примкнула к какой-то своей знакомой, и они тоже работали сообща. С помощью моих новых друзей я вдруг стала шить и даже сама на себя удивлялась.

Вечером, когда мы пришли домой, мы узнали, что Зиночку послали убирать почту, а Варю мыть полы в трактире, который теперь назывался чайной. Маня трудовых работ избежала, она была прописана у мужа на какой-то станции между Можайском и Москвой и на регистрацию не пошла.

– Ох и грязи же на почте, наверно, в трактире меньше, – говорила Зиночка, а Варя не жаловалась, она с интересом рассказывала, как их руководитель «товоись Пайсин» – его фамилия была Паршин, это член Можайского исполкома – объяснил им, какая чайная должна быть вместо этого захудалого трактира.

– Товарищ, товарищ, – сердито говорила Мария Михайловна, – он-то тебя, небось, товарищем не считает!

Скоро подошла суббота, и появился, как всегда, Алеша. Обычно он приезжал очень веселый. Из передней доносился его голос:

– Здравствуйте, мамаша, я приехал.

Потом он здоровался с сестрами и стучался к нам:

– Здравствуйте, я приехал!

А тут Алеша прибыл совсем неслышно и только через некоторое время постучался к нам. Мамы не было дома. Таша читала в качалке, я сидела на диване, тоже с книгой, но сосредоточиться не могла. Алеша вошел какой-то встревоженный и сел рядом со мной на диване.

– Вот какие у вас тут дела творятся, – начал он. – Что же вас делать заставляли?

– Меня-то что, чистая работа, шью, а вот Варя и Зиночка в грязи возятся.

– А я еще в поезде узнал от наших ребят, что всех буржуев на работы гонят, и у меня о вас сразу сердце заболело, – тихо сказал Алеша.

– Почему же за меня? Что, я разве какая особенная? – недоумевала я.

– Конечно, особенная, – еще тише ответил он, покраснел и замолчал.

Я внимательно посмотрела на Алешу. До чего же у него смущенная, детская мордочка, вот как мы, бывало, в институте признавались друг другу в своих сердечных тайнах. Но странное дело, мне почему-то стало радостно: последнее время я чувствовала, что нравлюсь ему, и мне это было приятно. Таша потихоньку перешла в спальню.

– Вы знаете, – опять заговорил Алеша, – вот уже скоро год я живу какой-то двойной жизнью. В Москве все понятно и хорошо, несмотря на холод и голод, а приезжаешь сюда, и тебя почти всегда ждут какие-то неприятности. И вдруг здесь, дома, у меня появилась радость. Как я стремился домой, часы считал, а сегодня опять боль за вас.

– За меня беспокоиться не надо, – ответила я. И вдруг раздался голос Марии Михайловны:

– Алеша, пошел бы ты ко всенощной, сестры давно ушли, может, и девочки пойдут…

– Пойдемте, – стал звать меня Алеша.

– Таша, пойдешь? – спросила я.

– Нет, у меня книга интересная: Локк, «Случайность».

Когда мы вышли, Алеша сразу предложил идти в собор. Эта церковь историческая, она стояла еще в 1812 году. Расположена живописно, на горе, обсажена деревьями, а вниз спускается дорога на Бородино, по этой дороге в те времена шли войска. В соборе народу оказалось полно, в церковь мы войти не смогли. Постояли на паперти.

– Пойдемте погуляем немного, – сказал Алеша.

И мы бродили по улицам. Стояла сырая погода, дул холодный ветер, а на сердце было тепло. Мне нравилось, что Алеша и не пытался взять меня под руку. Это казалось мне тогда излишней интимностью. Нравилось, что он не выпытывал у меня, как я к нему отношусь, а мы просто разговаривали он рассказывал мне про свои курсы электриков, на которых он учится, про ребят в общежитии. Вернулись мы вместе с народом из церкви. Помогая мне снять пальто, он шепнул:

– Такого вечера еще никогда не было.

Испанка

С холодами в городе начался тиф, и вдруг вспыхнула испанка. Наверно, эта тяжелая форма гриппа пришла из Испании, потому ее так и назвали. Болели ею повально все, температура держалась долго и доходила до 40°. Первыми в нашем доме заболели Зиночка и Маня, потом Варя и Мария Михайловна, а потом и мы с Ташей. Дольше всех держалась мама. Бесплатное медобслуживание у нас еще не было налажено. Больница была одна на весь город и окрестные деревни, причем забита тифозными, и мы пользовались за плату услугами старого фельдшера, рекомендованного Марией Михайловной. Из всех лекарств он признавал только хину и касторку. И мама, поскольку одна была на ногах во всем доме, решила этой самой хиной перебить начинающуюся у нее испанку. Фельдшер относился к этому скептически.

– Все равно заболеете, – говорил он.

Но мама перебила и не лежала ни одного дня, зато стала плохо слышать на правое ухо. А мы с Ташей болели очень тяжело, температура и сильные головные боли держались долго. У Таши часто шла кровь носом. Когда спала температура, появился полный упадок сил и апатия. Такого состояния я никогда не испытывала. А тут еще форменный голод и холод: дрова экономили, зима еще вся впереди. Во время болезни прошел праздник, после него на легкие работы не сзывали, а Варя и Зиночка ходили временами в трактир и на почту. Болел также испанкой и Алеша, он заболел в Москве, и еще не поправившаяся Маня ездила к нему, возила «харчи и бельишко».

– Он все про вас, девочки, спрашивал, – сказала она нам. – Я говорю, поправляются.

А поправлялись мы очень плохо, ходили как сонные мухи и все норовили присесть где-нибудь в уголок и поклевать тихонько носом.

Однажды поздно вечером мы заснули с Ташей одетые, сидя по углам дивана, вдруг раздался звонок и стук в парадную дверь. Мама пошла открывать, вернулась она с человеком в штатском, его сопровождали два красноармейца.

– Я член Можайского исполкома Зарубин, – сказал вошедший, – вот мой мандат, я должен сделать у вас обыск. Мы собираем теплые вещи для Красной армии и излишки реквизируем.

Все стояли молча.

– Здесь живут две семьи. Начнем с хозяев. Ты пройди пока к жильцам, – обратился он к одному из красноармейцев, а сам вместе с другим прошел в комнату Марии Михайловны.

Мы вернулись в свое помещение. Дверь осталась полуоткрытой, и видно было, как Мария Михайловна, звякая ключами, пошла в комнату сестер.

– Готовь и ты ключи, хозяйка, чтобы после не искать, – сказал, садясь на диван, красноармеец.

– А у нас не заперто, – ответила мама.

– Ну да! – недоверчиво произнес красноармеец.

– Это вас послали сюда, чтобы вы следили за нами, а вдруг мы понесем куда-нибудь прятать вещи? – насмешливо спросила его Таша. Мы с ней опять заняли свои позиции в углах дивана.

– Раз послали, значит, надо, – пробурчал красноармеец, а потом внимательно посмотрел на меня, на Ташу и спросил: – Что вы какие-то худые и белые, болели, что ли?

– Испанкой, – ответила за нас мама.

– Проклятая болезнь, – заговорил он, – у меня вся семья болела, и сестренка пятилетняя померла.

Все замолчали.

– Может, вам курить хочется? – ласково обратилась к нему Таша. Он свернул цигарку, и разговор перешел на болезни.

Когда Зарубин вошел к нам, я видела, как в парадное прошел красноармеец с узлом. Мама стала открывать гардероб, комод, небольшой горбатый сундук, стоявший в меньшей комнате.

– А еще у нас есть по корзинке у девочек и у меня чемодан, это все стоит под кроватями, – закончила мама.

– Меня интересуют теплые вещи, – строго сказал Зарубин, – шарфы, рукавицы, варежки, шерстяные чулки и носки, свитера, теплые шапки, валенки, а вы мне все какие-то тряпки показываете.

– Так у нас мужчин нет, – обидчиво возразила мама, – откуда же быть свитерам и шапкам?

– Да я вообще теплых вещей не вижу, ну, платки, что ли, шали? Где они лежат?

Мама вдруг заговорила ледяным тоном:

– Теплые вещи у нас лежат летом вот в этом сундуке, слышите, оттуда нафталином пахнет? А когда 10 градусов мороза, шубы висят в передней, валенки у нас на ногах, на младшей дочери платок (Таша куталась в нашу любимую шотландскую шаль), а плед у меня на кровати. Но я вижу, вы нам не верите, вы думаете, что какие-то сундуки мы прячем в другом месте, так пожалуйста, спросите хозяев. – Мама быстро прошла по комнате, открыла дверь в переднюю и обратилась к Марии Михайловне, стоявшей у своего стола, спиной к нам: – Скажите, пожалуйста, товарищу Зарубину, в ваших комнатах есть вещи, принадлежащие нам?

Мария Михайловна даже головы не повернула, а так, стоя спиной, и ответила громко и раздельно:

– Их вещи при них.

Зарубин закрыл дверь и вдруг свистнул. Потом он приподнял шапку и почесал под ней затылок (он так и не раздевался). Потом сел на стул, широко расставив ноги, и сказал:

– Вот так штука, так какие же вы буржуи? У вас нет ничего!

Таша вдруг осмелела:

– А я, между прочим, видела, как ваш помощник от Цвелевых узел понес, а ведь у них сын в Красной армии.

– Я знаю, – спокойно ответил Зарубин. – А ты, дочка, не волнуйся о том, в чем плохо разбираешься. Мы реквизируем излишки. Излишки! – Он поднял вверх палец. – А там этого добра хватит. Там у каждой сестры по сундуку приданого. А где твое приданое?

– Вот еще, приданое, – обиделась Таша.

Уходя, Зарубин вдруг остановился в дверях и сказал:

– Даю вам совет от души: уезжайте вы отсюда куда-нибудь в другое место, здесь вас все считают буржуями и на работу не берут. Атам вы будете жить как все люди. – Он помолчал, потом задумчиво добавил: – Да и фамилия у вас такая, Лодыженские!

После этого явления нам стало еще грустнее. Раз член Можайского исполкома рекомендует уехать, значит, наше положение безнадежно и на работу нас не возьмут. А тут еще, видно, как последствие тяжелого заболевания, навалилась какая-то невероятная тоска. Причем проявлялась она у меня и у Таши одинаково: почти физическая боль в груди, апатия и слабость. Мы называли это ощущение «испанской тоской». И это выражение осталось в памяти на всю жизнь, спустя много лет иногда кто-нибудь из нас говорил: «А меня сегодня „испанская тоска“ мучила!» Прошло два дня, мама стала беспокоиться о нашем здоровье, она решила, что нас надо хоть немного поддержать питанием. Решили променять наши платья на муку. Мое розовое шелковое и Ташино белое шерстяное. С утра мама пошла на базар. Этот холодный, совсем зимний ноябрьский день хорошо остался у меня в памяти. За окнами бело, выпал снег и не таял. Мы сидели с Ташей за столом, накрытым белой, вышитой красными крестиками скатертью. Хорошие скатерти мы давно уже проели, а эту мама очень любила: она была еще папина, ее вышила ему тетя Натуля незадолго до маминого замужества. А так как подарок от нашей тетки без стихов не мыслится, стихи были вышиты и здесь. Три небольших куплета, обращенных к папе:

Проходят дни, редеет волос,

А сердце бьется все ровней,

И чаще шепчет тайный голос:

– Женись скорей,

Женись скорей, не то придется

Надеть парик,

Тогда невеста отвернется —

Уж вы старик.

Пройдут года, и одиноко

В унылой комнате своей

О прошлом ты вздохнешь глубоко…

Женись скорей!

Я сидела, опершись головой на руку, и тупо читала эти с детства знакомые стихи. И вдруг беспредельная тоска так сдавила сердце, что стало трудно дышать.

– Нет, – громко и резко произнесла я, – если эта проклятая «испанская тоска» не пройдет, то просто дальше жить невозможно!

– Не кричи! – поморщилась Таша. По ее лицу я поняла, что ей не слаще моего.

И так мы просидели, не двигаясь и не произнося ни слова, часа четыре. Временами мы дремали, а когда дремота проходила, становилось еще тоскливее.

– Как долго мамочки нет, – сказала Таша. И даже эта фраза прозвучала апатично, в ней не было обычного, свойственного Таше волнения.

Под окном заскрипели полозья санок, но никто из нас не шевельнулся. Санки остановились, и вдруг послышался из сеней мамин веселый голос:

– Проходите сюда. – Мама открыла дверь и остановилась как вкопанная. – Боже мой, неужели вы так и сидите с утра, не двигаясь? – Потом она, видно, взяла себя в руки и провела вошедшую с ней женщину во вторую комнату.

Женщину интересовал гардероб, но он ей не понравился, и она тут же ушла.

– Ну, поднимите ваши носы вверх, посмотрите, что я принесла. У нас есть мука! Удалось поменять Ташино белое платье на полпуда белой муки. Кажется, плита в кухне топится, сейчас подкину дровишек и напеку лепешек на соде и самовар горячими угольками поставлю. Сахарину мне тоже удалось достать, а сухая морковка на заварку есть. Но это еще не все, самая главная новость будет впереди, когда мы сядем все за стол, а то вы начнете задавать вопросы, а мне сейчас некогда. Леля, иди вытряси и налей самовар, пока я замешу лепешки.

Я лениво поплелась на кухню, предварительно взглянув на Ташу. Ее глаза были какие-то грустные, но они так ласково следили за мамой, и на лице блуждало подобие улыбки.

Когда мы сидели за столом и аппетитно хрустели поджаренными, вернее, подсушенными без масла лепешками и запивали их горячим темно-красным морковным чаем, я заметила Таше:

– Ты чувствуешь, как тепло разливается по всему телу и даже в сердце немного проходит?

– По телу да, – ответила Таша, – пальцы на руках и на ногах ожили, а то были как мертвые. А в сердце я пока ничего не чувствую.

– Сейчас почувствуешь, – весело сказала мама. – Я нашла Леле место! Вот моя главная новость.

Должна пояснить: раньше не говорили «я ищу работу», а говорили «я ищу место», под словом «работа» подразумевалось что-то временное, а место искали и прислуги, и чиновники, и рабочие, и служащие. Так вот, мама нашла мне место, я как-то сразу боялась даже верить, думала, опять очередной мыльный пузырь. Мама рассказывала, что, когда она ходила по базару с платьем, она встретила Ваню Танетова. Это сын маминой приятельницы, отяковской крестьянки Лизаветы Танетовой. Танетовых в Отякове было много. С Лизаветой мама дружила, она была старше мамы, и им пришлось проводить вместе время в девушках. Но мама познакомилась с ней еще раз, когда мы переехали в Отяково. Маме понравилась эта спокойная, серьезная женщина. Она тоже рано овдовела и растила одна двух мальчишек. Мальчишки были очень способные и лицом симпатичные, голубоглазые, белокурые, они хорошо закончили школу, помогали матери в хозяйстве, а когда попали на военную службу, старший, Яша, вышел в каптенармусы, а младший, Ваня, окончил фельдшерскую школу. Так вот, Ивана Васильевича Танетова, лекпома, то есть фельдшера Можайского гарнизонного околотка, и встретила мама на базаре.

Он отнесся к ней очень приветливо, посочувствовал, что торгует барахлишком, и, узнав, что я тоже не работаю, сразу предложил место в канцелярии околотка.

– А он начальник околотка? – спросила я.

– Нет, начальник врач Ч. Ваня о нем очень хорошо отзывается. Сказал приходить завтра, к 10 часам, а то какая-то девушка просилась, но она латыни не знает, а я сказала, что ты знаешь.

Я вдруг заволновалась, и это волнение было хоть и болезненно, но очень приятно. Приятно, потому что оно выводило из нудной апатии, а болезненно, потому что мысли, вдруг быстро зашевелившиеся в моей голове, были невеселые. Я думала, что у меня некрасивый почерк, о том, что я даже не представляю, какая бывает работа в канцелярии, и, наверно, покажусь бестолковой. Когда мама сказала, что идти надо завтра, волнение еще возросло. Я стала думать, что надену на себя.

– Мама, а что я на ноги надену?

– Действительно, важный вопрос, конечно, валенки, а что же еще?

– А не наслежу там, в канцелярии? – Слово «канцелярия» я произнесла богобоязненно.

– В Москве в Большой театр сейчас ходят в валенках, а ты толкуешь про околоточную канцелярию.

Сотрудница приемного покоя

Наутро я встала раньше всех. И хоть я двигалась тихо, маме и Таше тоже не спалось. Мама встала разжигать самовар, а Таша попросила меня сказать ей, когда я буду совсем готова. Я так волновалась, что не могла допить чашку чаю и доесть лепешку.

– Мамочка, дай мне надеть твой белый шерстяной платок, мне что-то не хочется свою шапочку надевать.

– Возьми, я сегодня никуда не пойду. – Таша посмотрела на меня одобрительно и заметила: – Ишь ты, и кудряшки завить не забыла.

– Ну, уж скоро девять часов, иди, иди: дом Нарбута – это далеко, – заторопила меня мама.

В конце города находился дом художника Нарбута. Он стоял обособленно ото всех домов, за ним сразу начиналось поле с темневшей вдали полоской леса. Позднее художника, видно, признали, а в те времена, о которых я пишу, его дом был так же реквизирован, как и дома прочих буржуев. Я шла тихими переулками, шла по проезжей части, около домов лежали сугробы снега, белые и пушистые, они привлекали мое внимание. И я невольно вспомнила о тех сугробах, которые виднелись из окна дома Цвелевых: почему-то еще вчера их вид возбуждал во мне тоску, а сегодня я смотрю на такие же точно с удовольствием, как будто они обещают что-то хорошее. Дом был огорожен большим дощатым забором, сейчас половина растащена. В саду много елей. Дом не похож на обычные можайские дома, ему скорее подошло бы слово «терем». Вхожу на затейливое, высокое крыльцо и, задерживая дыхание, открываю двери, пахнуло теплом и запахом лекарств. Просторная прихожая, лестница ведет на второй этаж. Останавливаюсь в нерешительности. На шум открывшейся двери вышел человек в белом халате.

– Можно видеть Ивана Васильевича? – робко говорю я, забыв поздороваться.

Человек в белом халате очень любезен, он объявляет, что Иван Васильевич скоро придет, и предлагает присесть и подождать. В передней стоят скамейки. Когда я прихожу куда-нибудь в первый раз, да еще сильно волнуюсь, я плохо замечаю окружающее, и впечатления о людях у меня обычно складываются со второго или третьего раза. Но этот человек запомнился тут же. Прежде всего, он мне показался очень ярким: румяное лицо, синие глаза и рыжие усы, большие, как у кайзера Вильгельма. Даже сапоги у него были ярко начищены. Роста он среднего, еще молодой, не больше тридцати лет, в лице его было что-то очень доброжелательное. Вскоре дверь раскрылась, и в ней показался высокий, закутанный человек. Я сразу догадалась, что это Танетов.

– Здравствуйте, ну и мороз, – говорил он, топая заснеженными валенками. Стал разматывать шарф, который был надет сверху, как у ребят, и закрывал часть лица. Потом он взглянул на меня и сказал: – Вы Ольга Сергеевна, пойдемте в канцелярию, она у нас наверху.

Я последовала за ним. Высокая светлая комната. «Какие красивые виды из окон», – невольно подумала я. Большой стол стоит посреди комнаты, по стенам застекленные аптечные шкафы.

– Раздевайтесь, в углу у нас вешалка, вот здесь будет ваше место, – указал он мне на стул возле стола. – Прежде всего вы должны написать заявление. – Я заметила, что Танетов делает все очень быстро: только что он тщательно развешивал свои одежки и вот уже оторвал небольшой квадратик бумаги и положил его передо мной. – Пишите: «Можайскому уездному военному комиссару». Посередине, отступя: «Заявление». – Он медленно ходил по комнате, причесывая волосы, и раздельно и внятно диктовал мне.

Заявление написано. Танетов долго и тщательно его разглядывал, потом сказал мне:

– Отнесу доктору Владимиру Григорьевичу, его комната рядом с нами. – И он скрылся.

Слова «доктору Владимиру Григорьевичу» прозвучали для меня знакомо, так звали нашего институтского доктора Покровского.

– Я так и думал, что Владимир Григорьевич про почерк скажет, действительно, почерк неважный.

«Вот оно, начинается, – подумала я, – и почерк плохой, и помещица».

Но Иван Васильевич все же стал посвящать меня в тайны канцелярской науки. Они оказались весьма несложными, и, хотя он старательно внушал мне, что мы работаем в военном учреждении и для каждого отношения (новое для меня слово) нужна своя форма, я поняла, что форм этих немного и запомнить их нетрудно. Удивило меня, что он долго объяснял разницу между входящим и исходящим журналом, и вообще он иногда останавливался на том, что понятно само собой. Но тут же я подумала: «Он, наверное, решил, что мозги мои под стать почерку». Так или иначе, а хорошо, что он так дотошно все объясняет, по крайней мере, все усвою и буду хорошо исполнять.

Иван Васильевич сказал мне, что мы больше не называемся «гарнизонный околоток», а «приемный покой при Можайском увоенкомате» и уже заказаны новые штамп и печать. Знакомясь с папками дел, я невольно подумала, почему у такого маленького учреждения такая большая переписка, и, полистав эти папки, поняла, что 90 % всей переписки составляют всякие ведомости и отчеты по движению больных и медикаментов. Причем каждая должна была составляться не меньше чем в двух экземплярах. В папке «текущие дела» я увидела большую ведомость по движению медикаментов. Ее надо было продублировать. Я робко обратилась к Ивану Васильевичу:

– Можно переписать эту ведомость? Или есть что-нибудь более нужное? – Он снисходительно ответил:

– Попробуйте, если сумеете.

И я с большим рвением стала «пробовать». Сначала старательно разграфила листы и начала писать. Мне очень хотелось, чтобы мой дурацкий почерк выглядел как можно лучше. Я выводила латинские буквы и закругляла их. Ну вот, теперь почерк стал каким-то детским! Иван Васильевич заглянул через мое плечо:

– Что ж, это лучше, чем было написано заявление, пишите так.

Похвала взбодрила меня. И через некоторое время ведомость с мелкими графами и цифрами была готова. Иван Васильевич стал внимательно изучать ее, а я разглядывала его лицо: как оно, не хмурится ли. И вдруг дверь тихонько отворилась, и бархатный баритон произнес:

– Здравствуйте.

Я оторвалась от созерцания Ивана Васильевича, подняла голову и обомлела. Передо мной стоял очень высокий и очень красивый человек в меховой куртке и такой же шапке. Он остановился около окна и на фоне северных пейзажей казался героем романа Джека Лондона. Гармоничная красота с детства действовала на меня ошеломляюще, в раннем возрасте я просто раскрывала рот и таращила глаза. Позднее я долго любовалась понравившимся мне человеком, например нашим лесником Алексеем Крайним. Уже будучи взрослой, я не могла отвести глаз от библейской Иохи у зубного врача Морачевского. Но тут я сразу поняла, где я, и с трудом пересилила себя, покраснела и ответила на приветствие. Иван Васильевич кончил изучать ведомость.

– Вот, первая работа хорошая. Сняла копию с отчета о медикаментах, на трех страничках ни одной ошибки, – сказал он, протягивая доктору ведомость.

– А зачем же делать ошибки, да еще при списывании? – шутливо сказал доктор, взяв листы. – Нужно подписать?

– Нет, я еще сопроводиловку составлю.

– Тогда я пошел в военкомат, отнесу Барсукову заявление.

Я писала отношения, чертила отчеты, а Иван Васильевич освободил половину большого стола, поставил аптечные весы, достал разные банки и стал делать порошки. Он сыпал из банок, взвешивал на весах, растирал смесь в ступочке, а потом быстро нарезал маленькие квадратики бумаги, разложив их на столе, и на глазок стал рассыпать порошки по бумажкам. Помимо быстроты, в его движениях была четкость и ловкость. Только я подумала – кончу сейчас писать и предложу ему вертеть порошки, – но он предупредил меня:

– Ваша обязанность будет не только вести канцелярию, но и помогать мне в аптеке. А когда вы все освоите, ну, так через месяц, через два, передам вам и хозяйство: белье, халаты.

Я хотела сказать, что с удовольствием буду делать все, что скажут, что вынужденное бездействие, длившееся целый год, осточертело мне, а накануне был еще год болезни, но его суховатая деловитость к разговорчивости не располагала.

Доктор пришел поздно, к концу рабочего дня, когда все порошки были завернуты, все прибрано и Иван Васильевич взялся за свои одежки.

– Барсукова я не застал, придется завтра опять его искать, – проговорил он.

– Можете идти домой, – обратился ко мне Иван Васильевич, обматываясь шарфом.

Я летела домой как на крыльях.

«Как мне хочется здесь работать, – думала я, – все так понятно и просто. Нет, наверное, не получится: когда очень сильно чего-нибудь хочешь, никогда не получается, конечно, если это от тебя не зависит».

Домой пришла сияющая.

– Ну что, взяли? – спросила мама в дверях, а Мария Михайловна повернулась от стола, сняла очки и тоже внимательно смотрела на меня.

– Ничего еще не известно, доктор комиссара не застал, завтра все выяснится, – быстро говорила я, раздеваясь.

– А чего ж ты такая веселая? – спросила Таша.

– Завтра, – протянула мама, – а мы тебя все ждали и решили: раз не возвращаешься, значит, оставили.

Я вошла в комнату, там было тепло и так вкусно пахло кислыми щами. И только сейчас я поняла, что есть хочу ужасно и что на улице было очень холодно.

– А у нас сегодня царский обед, – уже другим голосом говорила мама. – Наташа принесла нам целую крынку кислой капусты, а у меня было припрятано немного вашего любимого конопляного масла, и я сварила щи, и лепешек, конечно, испекла. Мы с Ташей уже по тарелочке съели, так что тебе сейчас четыре половника нальем. – С самого начала года мы делили все на три части.

Я ела и говорила, мне не хотелось упустить ни одной подробности.

– Неужели не могла как следует заявление написать, твой почерк зависит только от тебя, – прервала Таша мой рассказ.

У нее самой был очень хороший почерк, и она не хотела мне поверить, что я не могу исправить свои каракули. Рассказывать про доктора Ч. при маме мне не хотелось, будет еще потом дразниться, и я дождалась, когда она ушла в кухню, и передала Таше его эффектное появление на фоне северных пейзажей.

– Ты знаешь, он гораздо интересней Штобэ и, по-моему, лучше Гаррисона!

– Лучше Гаррисона никого не может быть. Значит, влюбишься обязательно, и увлечение Алешей пройдет бесследно.

Как ни странно, мы с Ташей, при всей нашей духовной близости, никогда не говорили о своих самых тайных переживаниях. Разве спустя много времени, и упоминание об Алеше прозвучало впервые.

– Во-первых, Алешей я никогда не была увлечена, а что касается доктора, то он на меня ни капельки внимания не обращает и никогда не обратит, ему под стать какая-нибудь златовласая Сольвейг или красотка Кармен.

– «Сердцу не прикажешь» – между прочим, чья это пьеса? У меня сейчас перед глазами встала афишная тумба, и крупными буквами напечатаны эти слова. Я не говорю, что ты неравнодушна к Алеше, но я вижу, что тебе приятно, что он смотрит на тебя такими преданными глазами. Так же было и у меня с Шурой Орловым, – задумчиво закончила Таша.

Утром я опять с волнением бежала мимо больших сугробов к видневшимся вдали высоким елкам. Именно не шла, а бежала. Я писала, что долго не могла себя отучить от детской привычки не ходить, а бегать. Опять внизу меня приветствовал рыжеусый фельдшер. Иван Васильевич быстро инструктировал, что делать, и сказал:

– Сегодня много больных поступило с пересыльного пункта, пойду помогу, а вы справитесь и без меня.

«Значит, доктор тоже занят, – подумала я, – и в военкомат не пойдет».

Доктор пошел только часа в два. Его не было долго. Наконец-то я услышала его голос внизу и шаги по лестнице. Когда с опаской взглянула на его лицо, ничего в нем не прочла. Должна сказать, что лицо его обладало удивительным свойством не выражать чувств. Не то чтобы на нем была как бы надета надменная маска. Нет, у него всегда было спокойное и доброжелательное выражение лица. В нем ощущалась сила воли, и было ясно, что он не хочет, чтобы люди читали как по книге все его настроения. Это была полная противоположность мне. У меня все чувства сразу отражались на лице. Доктор сел в кресло, стоящее напротив моего стула, расстегнул крючки куртки, достал из бокового кармана бумажку и положил ее передо мной. Это было мое несчастное заявление.

– Я считаю, что вам надо пойти самой к Барсукову, мне он отказал из-за вашего происхождения.

У меня возникло такое ощущение, как будто кто-то взял меня за шиворот и опустил в ледяную воду.

– Стоит ли? – пролепетала я.

– По-моему, стоит, пусть он своими глазами увидит, что вы не похожи на эксплуататора. Только именно сейчас идите: он был у себя в кабинете, а вообще застать его трудно, он очень занят.

Я машинально оделась, машинально простилась и ушла. С каким настроением я шла в военкомат, наверное, понятно каждому. Надежды у меня не было никакой, а только одно желание, чтобы дом Хлебникова на Большой Афанасьевской улице, в котором помещался военный комиссариат, отдалялся по мере моего приближения. Вот он, красивый белый дом с чугунной оградой. Один из самых богатых и нарядных домов Можайска. Высокие просторные комнаты. В них много народу, и своего, и пришлого. Первого же встречного я спросила, как пройти к военкому Барсукову. Не глядя, он буркнул:

– Прямо и направо.

Блаженное время, когда не было никаких секретарш, никто не докладывал, не задерживал. В указанной небольшой комнате дверь была раскрыта настежь. За столом сидел военный и сосредоточенно писал.

«А если это не Барсуков, – подумала я, – зря оторву занятого человека». И мне пришла в голову мысль посмотреть, что написано на двери. Я тихо прошла к двери, немного прикрыла ее и прочла наклеенную бумажку: «Военком товарищ Барсуков».

Мои манипуляции с дверью военный не заметил. Я вошла. Он продолжал писать.

– Вы товарищ Барсуков? – спросила я.

– Я Барсуков, – сказал он, не поднимая головы.

Я подала ему заявление. Он поднял голову, взглянул на бумажку, потом на меня и протянул:

– А-а-а.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Мне хотелось сказать очень много, сказать, что это несправедливо – ставить классовое клеймо на человека, который только начинает жить, сказать, что я хочу работать, но почему-то у меня вырвалось:

– Я никогда никого не эксплуатировала! – Я произнесла эти слова каким-то дрогнувшим голосом, а в голове пронеслась мысль: «Только бы не зареветь!»

Барсуков вдруг улыбнулся, и тут я заметила, что у него очень добрые и усталые глаза, даже немного красноватые. Он написал сбоку на моем заявлении: «В приказ».

– Ладно, – сказал он, – идите, работайте.

– А бумажка? – растерянно спросила я.

– Она пойдет в приказ, вас оформят.

И только тут я поняла, что меня приняли на работу. Захлебнувшись от радости, я вскрикнула:

– Ой, спасибо! – Но Барсуков уже опять сосредоточенно писал.

И я бежала назад, в околоток, по знакомой дороге. Намело снега, я иногда проваливалась, но темпа бега не сбавляла. Когда я подошла к крылечку, которое, как сказочное, обрисовывалось в сумерках, я остановилась и подумала: «Неприлично влетать, запыхавшись, как опоенная лошадь, хоть отдышусь немного». Потом заметила, что из окон на снег падают блики света от зажженных ламп. «Уж поздно, – подумала я, – Танетов, наверное, давно ушел в Отяково. Может, и доктор ушел, нет, он живет при околотке, его комната рядом с канцелярией».

Я вошла тихо в дверь и прикрыла неслышно, поднялась вверх по лестнице. В комнате на столе горит небольшая лампа, доктор сидит в своем кресле и читает.

– Ну как? – спросил он, как только я вошла.

– Барсуков сказал, что заявление пойдет в приказ.

– Вот и великолепно, а зачем вы прибежали, ведь рабочий день уже кончился?

– Ну, как же, сказать…

– Сказать и завтра утром могли, впрочем, я знал, что вы прибежите. Сейчас-то хоть сядьте, отдохните, устали, наверно? – Доктор говорил ласково и заботливо. Мне даже стало неловко, он разговаривал со мной как с ребенком.

– Нет-нет, я пойду, а то мама будет волноваться, до свидания.

«Это уж совсем по-детски у меня получилось», – думала я, спускаясь с крылечка.

Когда я пишу эти строчки, я так ясно представляю себе всю ту жизнь, о которой я рассказываю. Я вижу лица людей, с малейшими оттенками их мимики, я слышу их голоса, скрип двери, вздохи ступенек лестницы, я чувствую запахи. Наша память – это чудо, которое мы еще очень мало изучили и не умеем им пользоваться в полной мере. Так вот, вспоминая себя, какой я была в девятнадцать лет, я просто поражаюсь своей несхожестью с современной молодежью. В девятнадцать лет это уже законченный, оформившийся человек, он умеет себя держать в коллективе, непринужденно общается с людьми, не смущается, не краснеет, никого не боится. Я же вела себя так, как простительно, но и то не всегда, вести себя в 16 лет. Между мной и Ташей была разница в три года, и я их никогда не чувствовала. Конечно, Таша была развита не по годам, но, откровенно говоря, и я отсталой в развитии не была. Много читала, имела определенные взгляды и умела их отстоять, но в вопросах житейской мудрости оказывалась не только отсталой и ребячливой, но порой и бестолковой.

По дороге домой я уже бежать не могла, устала. На улице было замечательно. Мороз ослабел. Падал небольшой снежок. Мне вдруг даже стало жарко. Я сняла варежки и подставила ладонь под падающие крошечными кристалликами снежинки. Вспомнились стихи Бальмонта:

Светло-пушистая

Снежинка белая,

Какая чистая.

Какая смелая!

Дорогой бурною

Легко проносится,

Не в высь лазурную,

На землю просится!

– Взяли, взяли, теперь я работаю в приемном покое при Можайском военкомате, – выпалила я, входя домой.

За столом я все подробно рассказывала.

– Ты расскажи про разговор с Барсуковым, – просила мама, и тут только я вспомнила, что, собственно, разговора не было, я находилась у него в кабинете буквально три минуты. «Как интересно получилось!» – подумала я.

Таша слушала внимательно, но сидела какая-то притихшая. Когда я наконец замолкла, мама тихо сказала:

– А мы с Ташенькой решили, что ей надо остричься.

Таша давно уже жаловалась, что у нее после испанки сильно лезли волосы, но остричь эту красоту мне казалось невозможным. А мама продолжала:

– Сегодня наш фельдшер приходил к Марии Михайловне, и я с ним посоветовалась, он говорит, что обязательно надо остричься. Он рекомендует очень хорошее средство, от которого волосы окрепнут и будут быстро расти.

Представить себе Ташу без ее чудесных кос я не могла, но сообразила, что, если я буду показывать свое сожаление, ей станет еще грустнее.

– Что же это за средство? – машинально спросила я.

– А средство очень простое, – оживилась мама, – это корни обыкновенного репейника, ты знаешь, что в аптеке продается репейное масло, но Максим Демьянович пользуется им по-своему. Ранней весной, когда только сошел снег и начинает зеленеть трава, он собирает корешки репейника, вымывает, высушивает, потом заваривает как чай и этот раствор втирает в корни волос после мытья головы. Он рассказывал, что несколько лет тому назад он начал лысеть, попробовал это средство, и ты, наверное, обратила внимание на его шевелюру. Он завтра обещал принести корешков. А весной наберем сами.

Вечером, ложась спать, я невольно суммировала впечатления сегодняшнего дня. Была большая радость, и была грусть за Ташу, причем я чувствовала, что грусть не из-за волос, это пустяки, а то, что я внезапно выскочила из «испанской тоски», а Таша еще находится в ее власти.

На другой день, когда я пришла с работы, Таша была уже острижена, и хотя у меня сердце сжалось, но в новом виде она мне очень понравилась. Это был красивый большеглазый мальчик.

– Нестеровский отрок, – сказала мама. Но оставаться с голой головой Таше не хотелось, да и прохладно, топили с оглядкой, и она ходила в комнатах в платочке, как Дуня, но повязывала его, конечно, не под подбородок.

Еще до того как была сдана Варшава, Сергей Федорович привез маме оттуда шесть ярких атласных головных платков. В Варшаве была мода на темную мягкую мебель вешать такие платки. Мама по одному подарила нам, а остальные четыре убрала. В настоящее время иногда она таскала их на рынок, но давали за них столь мало, а были они такие красивые, что мама так и не продала их. Один был белый, второй желтый, два розовых, и все вышиты пестрыми цветами. И вот в своем тоже розовом платочке ходила Таша около месяца.

Новые люди, работа

Жизнь моя изменилась, как по мановению волшебной палочки. Я просыпалась и засыпала с радостью. Несмотря на суровое голодное и холодное время, конец 1918 года и почти весь 1919 год остались у меня в памяти как лучшее время моей юности. Все нравилось мне в моей работе – и моя деятельность, и люди, окружающие меня, и нарбутовский терем. В приемном покое работало всего семь человек, я восьмая. Начальник – врач Владимир Григорьевич Ч., его помощник лекпом (как тогда называли фельдшеров) Танетов, еще два лекпома: Игнатий Корнеевич Скороходин, тот самый рыжеусый, причем при более внимательном рассмотрении он оказался не рыжим, а золотистым, и Антон Михайлович Власов. Было еще три санитара: Шаров, Серебряков и шестнадцатилетний Иосиф Масюк. Иосифа доктор подобрал, еще будучи на фронте. На дорогах войны попался ему мальчишка-сирота, беженец, и он оформил его при своей части, а когда получил назначение в Можайск, то привез его тоже сюда. Он звал его ласково Иозек. Видно было, что Иосиф очень привязан к доктору. Вообще чувствовалось, что весь маленький коллектив с большим уважением относится к Владимиру Григорьевичу.

Я освоила канцелярскую премудрость, помогала в аптеке, завертывала порошки, крутила бинты (бинты стирали по несколько раз), учитывала расход и приход лекарств. Но так как я была загружена очень мало по сравнению со всеми остальными, то очень хотела помогать на приемах и сказала об этом Ивану Васильевичу. Приемы устраивались в военной амбулатории на станции и у нас. Доктор однажды, придя подписывать бумаги, спросил меня:

– Почему это вы хотите во время приема сидеть не в канцелярии, а внизу?

– Простите, я думала больше помочь, ведь всегда бывает такая спешка.

– А разве кто-нибудь за вас пишет направления, сопроводиловки, наконец, литеры заполняете вы и никто другой (литерой назывался официальный военный документ, дающий право на бесплатный проезд по железной дороге). Не все ли равно, где вы будете это делать, внизу или наверху? – продолжал доктор. – А из соображений гигиены я считаю, что канцелярия должна быть изолирована от больных, тем более что в городе много инфекционных болезней. Да и чем вы можете помочь на приеме?

Последняя фраза мне показалась даже обидной, я по своей дурацкой привычке покраснела и замолчала, углубившись в работу.

Но это распоряжение, сделанное очень мягким, хотя и авторитетным тоном, на меня здорово подействовало. И за три месяца, что мы прожили в доме Нарбута, я так прилепилась к своей канцелярии, что абсолютно не запомнила даже расположение комнат первого этажа. А там были основные помещения: приемная, палата, комната фельдшеров и санитаров. Один только Иван Васильевич жил у себя дома в Отякове. Наш приемный покой хоть и был стационаром, но исполнял роль маленького эвакогоспиталя. Больные у нас не задерживались, а направлялись главным образом в военные госпитали Москвы.

В тот день, когда произошел этот разговор, разыгралась на дворе сильная метель. С утра было тихо, а днем поднялся ветер, пошел снег и началась пурга. Иван Васильевич ушел днем, за ним заехал на лошади отяковский знакомый, возвращавшийся с базара. Я осталась одна. Уже стемнело. Мысль, как я буду возвращаться, немного беспокоила, особенно трудно будет пройти кусок поля до первого переулка. Там и в хорошую погоду еле найдешь тропку, а сейчас, небось, и переулка не видно, метель. Вдруг вошел Владимир Григорьевич:

– Ольга Сергеевна, вам нельзя в такую погоду идти домой. Можете переночевать в моей комнате, а я помещусь в фельдшерской, там стоит кровать для Ивана Васильевича.

– Спасибо, не надо обо мне беспокоиться, кончится метель, и я пойду домой.

– Что-то она не собирается кончаться, – сказал доктор. Он сел около белых изразцов печки, выходящей к нам с площадки лестницы. – Печь теплая, люблю вечерком посидеть, погреться.

Мне вспомнилось нянино «сумерничание», и на этот раз почему-то воспоминание о няне не кольнуло, как обычно. Сердце наполнилось настоящим, и его уже не тянуло к прошлому.

– Вам, кажется, неприятно было мое распоряжение насчет приема, – опять заговорил доктор.

– Нет, вы правы, – ответила я, собирая свои бумаги в стол. – Смешно было с моей стороны предлагать помощь, не имея к тому данных.

– Это совсем не смешно, а очень даже похвально, что вы хотите помочь, но я должен рассуждать как врач. Ну, идите, садитесь к печке, – произнес он примиряюще.

Я обошла стол, взяла стул, стоящий с другой стороны печки, на нем лежала книжка. «Джек Лондон, „Мартин Иден“, – прочла я и подумала: – Ого, не в бровь, а прямо в глаз!»

– Я очень люблю эту книгу, – просто сказал доктор.

Недавно, до болезни «испанской», мы с Ташей много говорили про «Мартина Идена». Ей очень нравилось это произведение, а также Уэллс «Человек-невидимка». И хотя я чувствовала силу в этих книгах и они мне тоже нравились, я доказывала ей, что все это слишком пессимистично, что жизнь надо воспринимать по-другому. И я в краткой форме изложила доктору свои соображения. Он стал возражать, загорелся спор, и вдруг с улицы послышались ямщицкие колокольчики.

– Это к нам, – сказал доктор.

Сани остановились, и вскоре снизу я услышала мамин голос. Она вошла, закутанная шалью, вся в снегу. Снег был на бровях и ресницах. Румяная и довольная, что нашла меня.

– А я всю дорогу смотрела, не встретится ли мне твоя замерзающая фигура.

– Дорого вам обойдется работа дочери, если будете ездить за ней на извозчике, – шутил Владимир Григорьевич.

Я ехала с мамой в больших санях. Звенели колокольчики, и мне было очень хорошо.

– Как же ты нашла извозчика? Неужели ходила на Ямскую слободу? – спрашивала я маму.

– Нет, я пошла к почте и там ждала, мне повезло, стоять пришлось недолго.

И я чувствовала теплоту от маминой заботливости, хотя немного было и стыдно перед доктором.

Вскоре приехал из Москвы Алеша, впервые после болезни. Похудел, побледнел, кудри подстрижены. В первый же вечер они пришли с Зиночкой к нам.

– Полиняли вы все после испанки, – заметила мама.

– Это только мы с Наточкой, – возразил Алеша, – а Леля все такая же веселая и румяная.

– А Зина разве не такая же? – спросила я.

У Зины была большая радость: ей предложили на почте штатное место почтальона.

– Я теперь жалованье буду получать, – говорила она, довольно улыбаясь. – И мне очень нравится по городу с письмами бегать.

Оказывается, уже недели две ей стали поручать разборку писем и штемпелевку. Мы с Ташей радовались за Зину, главное, было приятно, что люди поняли, какая она старательная и славная. Мама наша тоже на трудовые работы больше не привлекалась. Теперь она мать советской служащей, домашняя хозяйка. Одна Варя неуклонно ходила в свой трактир и, возвращаясь домой, тут же бралась за дрова и ведра, всегда улыбающаяся и приветливая. Я слышала, как Мария Михайловна однажды сердито сказала ей: «На работу надо устраиваться и за свой труд деньги получать». Маня горестно вздохнула, а Варя виновато понурилась, хотя виноватой ни в чем не была. Как могла она сама устроиться на работу, когда боялась разговаривать с чужими людьми, стесняясь своей картавой речи? А Мария Михайловна, у которой была болезнь сердца и после испанки приступы участились, почти не выходила из дома.

Алеша очень хорошо понял нашу «испанскую тоску». Она у него тоже была, но недолго, а при высокой температуре ему мерещились разные кошмары. Он опять притащил гитару и мандолину, но Таша села играть нехотя. Все же потом немного разыгралась. И тут только я подумала, что она во время болезни к роялю не подходила ни разу. Как бурно заполняют все существо эгоизмом пусть даже радостные переживания! Совсем слепнешь и не видишь, что делается с самым дорогим тебе человеком. Я пробовала успокоить себя тем, что мои волнения и радости, связанные с работой, касаются не только меня, а всей семьи, но это не утешало. А то, что я стала мало внимания уделять Таше, было явно. Но и она последнее время удалялась от меня, как улитка уходила в свою раковину.

Я чувствовала, что Алеше хотелось побыть со мной наедине, но не получалось. Зато душещипательные романсы «Пожалей же меня, дорогая» и «Очи черные, очи страстные» он играл на мандолине с большой выразительностью и бросал на меня взгляды из-под своих по-детски пушистых ресниц.

Я старалась по вечерам развлечь Ташу, но это не всегда удавалось. Я заметила, что ее глаза, которые раньше были такими лучистыми, потускнели и помрачнели. Она стала раздражительна и обидчива. Раньше она всегда была очень деликатна.

В Отякове ее день был загружен возней с животными – и большими, и маленькими. В доме Власовых она выполняла у нас самую трудную работу по уходу за лошадью и коровой. Когда их продали, она вдруг взялась за шитье. Нашла у мамы в мешке ворох всяких отрезков и стала мастерить из них комбинированные блузки и какие-то шапочки с бантами, похожие на бонбоньерки. И несмотря на то что она в институте, так же как и я, манкировала уроками рукоделия, у нее получалось изящно. А сейчас ее ничто не интересовало.

Однажды вечером, придя с работы, я заметила, что у нас в комнате темно. Открыла дверь и увидела Ташу, прижавшуюся к углу дивана.

– А где мама? – спросила я.

– Ушла к Разумовским, твоя еда увернута на диване.

– А почему ты лампу не зажжешь?

– Что-то не хочется.

Я быстро взялась зажигать лампу, торопясь, сделала какое-то неловкое движение, и стекло рассыпалось мелкими кусочками на полу.

– Это ты нарочно! – вдруг закричала Таша. – Ты знаешь, что у меня единственная радость – читать вечером, при лампе, ты хочешь и этого меня лишить.

Я и так расстроилась, а тут совсем опешила, машинально собрала осколки, подсвечивая себе спичками и еле сдерживая слезы, понесла мусор на кухню. Мне попалась Маня. Видя мое отчаяние, она посоветовала мне пойти на дом к одному купцу, который раньше торговал хозяйственными товарами.

– Наверно, у него стекла есть, скажи, от Цвелевых, еще наш отец с ним дружил.

Я поблагодарила Маню и пошла. Я шла по улице и плакала и от обиды, и от боли за Ташу. Стекло я достала. Таша ни слова не сказала, но чувствовалось, что ей стыдно за свое поведение.

Незадолго до Рождества (в те годы праздновали праздники и советские, и религиозные, а время мы всегда невольно определяем по праздникам) Танетов сказал мне:

– Завтра паек будут давать на складе, сразу и за прошлый, и за будущий месяц, предупредите своих, пусть пораньше идут очередь занимать, а для масла пусть четверть берут, одно растительное дадут, животного нет.

Осведомленность Ивана Васильевича объяснялась просто: его брат Яков Васильевич Танетов был заведующим продовольственным складом военкомата. Я, конечно, предупредила маму. Таша сказала, что они пойдут вдвоем и салазки у Цвелевых попросят.

Таша-машинистка

Первый раз на работе я ждала, когда пойду домой: мне было очень интересно, что дадут и как мама и Таша будут реагировать. Когда я вошла в комнату, на столе пыхтел самовар, и первое, на что я обратила внимание, – это Ташино веселое лицо. Ее глаза по-прежнему сияли и лучились. «Неужели это из-за пайка», – подумала я. А впрочем, неважно из-за чего, только бы не «испанская тоска». Обе наперерыв рассказывали мне, какой богатый паек.

– Всего, всего дали, – приговаривала мама. – Сейчас тебе погрею перловый суп, он заправлен хлопковым маслом. Дали за два месяца, почти целую четверть.

Я первый раз вижу хлопковое масло, оно очищенное, светло-желтое, и мы с Ташей нашли, что очень вкусное. А потом будем чай пить с настоящим сахаром, немного, но дали, а главное, с хлебом, мы так давно пресного, черного хлеба не ели. Дали и хлебом, и мукой. Таша вдруг встала, прикрыла дверь в переднюю и начала тихо рассказывать, что Мария Михайловна, когда увидела, сколько мы привезли на салазках продуктов, даже заплакала.

– Она как раз сидела на крылечке, дышала воздухом, – говорила Таша, – и с причитанием начала укорять своих детей: вот, вас трое, Алеша четвертый, и никто из вас ничего домой не принес, а Леля одна столько получила. А тут как раз Алеша приехал, их распустили на каникулы, так она на него накинулась: «Иди запишись в большевики, и тебе такой же паек дадут». А сама плачет. Уж Алеша ее уговаривал и объяснял, что это за два месяца и что учреждение военное. «Да и в большевики ни меня, ни Лелю не возьмут из-за нашего происхождения, и паек им дают такой же, как всем». Она ничего понимать не хотела, а потом разволновалась и опять начала задыхаться. Мне сначала смешно и противно было, а потом жалко ее стало.

– А Ташенька сегодня доброе дело сделала и за это получила награду, – сказала мама.

– Причем награда превышает в сто раз доброе дело, – весело подхватила Таша. – А награда – это самая приятная для меня новость, о которой я хочу тебе рассказать. Когда мы ждали в очереди за пайком, за нами стоял закутанный старичок, то есть он мне сначала показался старичком, а потом я увидела, что он не старый, а просто, видно, после болезни. Когда подошла наша очередь, Яков Васильевич приветливо поздоровался с мамой и сам достал ведомость приемного покоя, а все остальные называли отдел и фамилию, за кого они получают. Танетов отпускал продукты быстро, и все с шуточками и прибаутками. Когда мы все получили и стали укладывать в салазки, я слышала, как человек, стоящий за нами, сказал: «Общий отдел, Лашина Серафима», и я сразу догадалась, что это, наверно, отец Симы Лашиной; помнишь, когда мы на Афанасьевской жили, мимо нас гуляла она с польками-беженками, да и домик ты ее знаешь, недалеко от нас, такой завалюшка. Я заметила, что этот человек очень нерасторопно двигается, даже Танетов ему сказал: «Давайте, товарищ, поскорее, народу много ждет».

И я решила ему помочь. А у Танетова руки так и летают, только крупу вешал, а уж говорит: «Соль куда сыпать?» – а я вижу, у Симиного отца из кармана мешочек торчит, я его быстро достала, даже все засмеялись. Помогла ему все на салазки уложить и думаю, как он один повезет, скользко, все у него рассыплется. А мама, еще когда мы стояли, увидела в очереди Грушецкую, ее Володя, оказывается, в музыкальной команде служит, она тоже за пайком стояла, и они, конечно, разговорились, и я попросила маму подождать меня, пока я помогу этому человеку салазки до дома довезти. От склада до их дома переулочками недалеко. Мама позволила. Симин отец очень меня благодарил, а я ему велела сзади идти и смотреть, чтобы ничего не упало, а сама салазки повезла. Выезжая около военкомата на Афанасьевскую, смотрю, Сима в накинутой на плечи шубке навстречу нам идет. Ну, она, конечно, тоже давай меня благодарить, как будто я невесть что сделала, и говорит: «Я так волновалась. Папа еще не совсем после испанки поправился, а работы у нас много, отпрашиваться неловко, некоторые смогли, а у меня и язык не поворачивается».

Она салазки берет, хочет везти, а сама без платка. Я ее за платком послала. «А мы, – отвечаю, – потихоньку пойдем».

Она сбегала, нагоняет нас и говорит: «А я вас знаю, вы Лодыженская Наташа, и сестру вашу знаю, она в приемном покое работает, а вы нигде не работаете? Сколько вам лет?» Я сказала, что шестнадцать и как мне хочется работать. И вдруг она рассказывает: «В наш общий отдел очень нужны машинистки, а никто не умеет, и у нас организовался кружок, в котором учат печатать на машинке. Занятия по вечерам с нами проводит машинистка из исполкома, Кобозева. Некоторые сотрудники приходят, и можно подружек приводить. Сегодня занятий не будет, а завтра к пяти часам приходите. У нас только одно занятие было, я вам все расскажу».

Я так обрадовалась, а когда уходила, она мне вслед крикнула: «Обязательно приходите завтра, Наташа!» Ты знаешь, она такая милая, эта Сима, она мне немного Ляльку Скрябину напоминает.

Между прочим, Ляля Скрябина на всю жизнь у нас осталась в памяти как яркий пример обаяния.

– Думаю, – продолжала Таша, – что быстро научусь, пальцы у меня развитые от музыки, теперь еще буду играть упражнения. – И глаза ее лучились и сияли.

Вскоре пришел Алеша, заговорили о наступающем Рождестве, и мама выразила желание украсить елочку, украшения есть.

– Где вот только елку взять?

– Да у нас целые заросли елок в саду, – сказала я. – Надо спросить Владимира Григорьевича, он, наверное, разрешит.

– А я срублю елку и дотащу вам до дома, – весело ответил Алеша.

Решили, что завтра я спрошу разрешения доктора, а послезавтра, в воскресенье, мы с Алешей сходим и принесем елку.

Наутро, еще по дороге на работу, я думала о том, как обращусь к доктору, мне казалось это очень неловко, и я ругала себя за то, что сама вызвалась на это дело. Только села на свое уже привычное место, как вдруг услышала за стеной из докторовой комнаты женский голос и смех. Меня почему-то неприятно кольнул этот смех, и тут же я невольно сказала себе: «Какое мне дело?» Подготовила сведения о больных, кого зачислить на довольствие, кого исключить, и когда Иосиф пришел, чтобы отнести эти сведения в военкомат, я не удержалась и спросила:

– К доктору жена приехала?

– Какая жена? – скривил губы Иосиф. – Доктор холостой. Так, знакомая.

Владимир Григорьевич приходил и уходил как обычно, лицо его показалось мне веселым. «Наверно, любит ее», – с какой-то неосознанной горечью подумала я. Набралась храбрости и выложила ему свою просьбу.

– Пожалуйста, пожалуйста, – весело отозвался он, – я скажу Иосифу, чтобы он вам помог.

– Спасибо, – ответила я. – Я приду завтра утром с хозяйским сыном, он мне поможет.

– Ну, что ж, – улыбнулся доктор, – приходите с хозяйским сыном.

Утром в воскресенье мы шли с Алешей за елкой. Алеша нес топор. Шли с шутками и смехом, смеялись иногда даже без всякого к тому повода. Радость жизни переполняла все мое существование. Главная причина радости то, что Таша выскочила из «испанской тоски» и преодолела последствия болезни. Она сделала это, как и я, внезапно. Радовало, что у нее тоже будет дело, которое она полюбила заочно. Вчера, поздно вечером, она пришла такая счастливая и веселая. Все, оказывается, в военкомате замечательно.

– Девчонки все молодые, и все такие приятные, и так просто и хорошо относятся друг к другу, как в моем классе, – говорила она, – а руководительница наша была большевичкой еще до революции. Это мне Сима сказала. Она еще молодая и, знаешь, такая красавица!

Таша, так же как и я, увлекалась красивыми лицами. Мы с ней могли подолгу говорить на эту тему, обсуждать известных нам людей, сравнивать внешне с литературными героями. Мама очень не любила такие разговоры, она считала их глупыми. Помню, однажды в Отякове, уже в трудное время, мы с Ташей увлекались обсуждением чьих-то «волевых губ и прямого носа», так мама даже рассердилась:

– Все дела стоят, а вы разболтались, и хоть говорили бы о чем-нибудь стоящем, а то «глаза, нос, губы» – мне даже страшно делается, какие вы дуры!

Итак, причин к радости было много. Радовали сугробы пушистого белого снега, небо, которое синело совсем не по-зимнему, а вдали темнели елки – я очень любила эти елки, ведь за ними мой приемный покой. Когда мы к нему приблизились, из ворот вышел доктор под ручку с высокой женщиной. Они смеялись, и она нежно прижималась к нему. На узкой снеговой тропке мы, уступая друг другу дорогу, поздоровались, и взгляды на мгновение скрестились: я, конечно, смотрела на нее, а Алеша и доктор друг на друга. «Ну, совсем она не Сольвейг и не Кармен, и не очень молодая, и очень обыкновенная, к тому же подкрашенная», – мелькнуло у меня в голове. Мы разошлись, и день как-то сразу померк.

– Какой ваш доктор красивый, – как-то растерянно произнес Алеша.

– А она вам нравится?

– А я ее не успел разглядеть… Ну, куда теперь идти?

Тут только я заметила, что стояла в раздумье. Я быстро подавила в себе какое-то странное, неприятное чувство и, стараясь вернуть прежнюю радость, повела Алешу в сад. Мы проваливались в снег и долго искали подходящую елку. Когда нам попадалась маленькая и кудрявенькая, было жалко ее рубить. Наконец нашли несколько одинаковых. Алеша срубил одну, потом сказал, что хочет матери тоже срубить совсем маленькую, на стол в ее комнате поставить, пусть у нее хвоей пахнет. Нашли и такую. Я взяла у него топор.

– А завязывать не будем? – спросила я, вынимая из кармана шубы сунутые мне мамой в последний момент веревки.

– Нет, я и так донесу.

Но, когда вышли в поле, Алеша вдруг сказал:

– А я мечтал идти с вами под руку.

– А куда денем топор и елки? Это во-первых, а во-вторых, я не люблю под руку ходить. – Сказала и подумала: «Ведь вру, что не люблю, просто я ни с кем никогда так не ходила».

Алеша вдруг поставил елки в снег, взял у меня веревки, и мы вместе стали их распутывать. Потом мы вместе оглянулись на елки и в один голос воскликнули:

– Смотрите! – Елки стояли так, как будто они здесь росли, а снег вокруг искрился на солнце.

– Прямо хочется танцевать и петь. «В лесу родилась елочка…» – сказал Алеша.

И вдруг мы схватились за руки и стали изображать какой-то танец диких под собственное пение. Хорошо, что никого кругом не было, воображаю, как выглядели эти танцы в шубах и валенках. Первая опомнилась я.

– А вдруг из окон приемного покоя нас видно?

– Нет, – стал приглядываться Алеша, – с нашей стороны как раз забор недоломанный стоит, удивительно, как он только уцелел.

– Наши санитары всех гоняют, берегут его, для себя, конечно.

Елки увязаны, Алеша приспособил их под одну руку, а другой взял меня под руку, и мы пошли. По дороге Алеша слегка пожимал мне руку и слегка прижимался к моему плечу.

– Ну уж это лишнее. – Я сердито отодвинулась.

– Не буду, не буду больше, я просто хотел показать, как шли доктор со своей симпатией, – смущенно отозвался Алеша.

И опять что-то неприятно кольнуло меня. Алеша говорил о том, что мы так редко бываем с ним наедине, за все время это только второй раз. Я слушала молча и думала: «Ну какое мне дело до доктора, у него своя жизнь, у меня своя. Алеша такой милый и простой, в нем столько хорошего, он все понимает, мне с ним легко, и никого мне больше не надо».

Вечером мы наряжали елку, и вдруг с улицы послышались колокольчики, и у крыльца под самым окном остановилась лошадь. Все кинулись к окну. Из саней вышел высокий мужчина в шинели.

– Коля приехал! – закричали Зина и Алеша и раздетые бросились на крыльцо, за ними Маня и Варя, после всех вышла в большой шали и Мария Михайловна.

– Здравствуй, Коленька, кто это тебя привез? Темно, не видать.

– Это я, Митрофан, – послышался бас, и с козел слезла закутанная фигура.

– Митрофанушка, – заговорила Мария Михайловна, – Христом Богом молю, привези нам дровец, что-то на базар не вывозят, а я, коль хочешь, товаром заплачу.

Эту сцену я наблюдала в открытую форточку окна, находящегося рядом с крыльцом.

– Удивительно, – сказала Таша, – сын из армии приехал, а она, едва с ним поздоровавшись, к ямщику, насчет дров!

– Ты слишком строга к ней, – возразила я, – ведь она не о себе заботится, а о своей семье, а они у нее все, вроде нас с тобой, в купле-продаже ничего не смыслят.

– Все равно, я бы так не могла, я бы от радости про все на свете забыла! Еще целых два с половиной дня ждать, когда буду опять печатать! – закончила Таша.

Но мы провели и это время очень хорошо. Коля оказался веселым, простым, быстро сдружился с нами, и эти два дня мы много времени проводили вместе. Он был высокий, немного сутулый, без Алешиной миловидности, но чувствовалось расположение к людям и общительность. Он еще лучше Алеши играл и на гитаре, и на мандолине и стал организовывать у нас хоровое пение, но, на беду, все мы, кроме него и Таши, были безголосые и все-таки пели. Даже Маня пришла нас послушать, а Варю мы с Ташей прямо за руки втащили. Коля посадил ее рядом с собой и обнял за плечи.

– Это его любимица, – сказала Зина.

Нас с Ташей всегда возмущало отношение всей семьи к Варе. Конечно, инициатором этого отношения была Мария Михайловна. Маня, вздыхая, выполняла родительскую волю, а Зина и Алеша смотрели на это равнодушно. Мне было приятно, что Коля этому не сочувствовал. Таша иногда говорила мне: – Ведь такая хорошая и дружная семья, как они могут терпеть несправедливое отношение матери к их сестре. Она для них какое-то неполноценное существо. Когда я бываю в кухне, а они все сидят в столовой за столом, я слышу, как Маня спрашивает: «Мамаша, а Варе молочка дать?» И мамаша иногда милостиво ответит: «Ну дай!» А иногда скажет: «Не надо кринку начинать, пусть на сметану стоит». И самое возмутительное, что Варя считает их отношение справедливым, а себя неполноценной. Она рассуждает как крепостной в старое время: «Я же не человек, я холоп».

Коля пробыл еще несколько дней после праздников, а Алеша уехал. Таша уходила учиться на машинке, и мы с Колей и его сестрами вечерами проводили все время вместе. Я чувствовала, что Коля очень расположен ко мне, и мне это нравилось. Даже мама как-то заметила:

– Леля у нас оказалась во вкусе братьев Цвелевых.

Таша улыбнулась и сказала:

– Да, но это ее мало интересует.

Мама на эту фразу не обратила внимания, а мне стало неприятно. «Неужели Таша замечает то, чего я стараюсь не видеть?»

Накануне отъезда Коля вечером тепло простился с нами, он уезжал с ранним поездом. А когда я утром уходила на работу, Маня меня нагнала в сенях и сунула мне в руки записочку. – Вот, брат просил передать вам, – шепнула она.

Я по дороге прочла записку. В ней был адрес его части, просьба написать и обещание писать мне. Заканчивалась записка фразой: «Теперь в родном Можайске вся моя жизнь».

Вечером я что-то делала в кухне и заметила, что Варя все поглядывает на меня; она выбрала момент, когда никого не было, подошла ко мне и, смущаясь и картавя, сказала:

– Коля очень хороший человек, а вы, наверное, побоитесь нашей мамаши; она только кажется строгой, но она очень добрая и будет вас любить.

Я так опешила от ее слов, что даже ничего не ответила. Тут появились ее сестры, и я так и ушла из кухни озадаченная.

На работе все было по-прежнему. В первый же день после праздников женского голоса из комнаты доктора не было слышно. «Наверно, уехала, – подумала я и тут же возмущенно сказала себе: – Какое мне дело!» А доктор спросил меня, хороша ли была елка и весело ли провела я праздники. Я ответила утвердительно.

– А ваш сын хозяйки симпатичный, такой кудрявый, чем он занимается?

– Он учится на курсах электриков в Москве.

– А-а-а, – насмешливо протянул доктор, – блестящая будущность.

Я ничего не ответила. Но как-то невольно подумала, что мой интерес к Алеше пропал. Да и он стал дуться на меня после явного расположения Коли, как будто я была в этом виновата. Первое время после Рождества он приходил к нам по вечерам во время своих приездов, но был мрачен и на мандолине упорно исполнял только один романс: «Отойди, не гляди, скройся с глаз ты моих, сердце ноет в груди, нету сил никаких!» А потом перестал приходить, да и приезжать в Можайск стал реже. Очевидно, утешился.

Время шло. Однажды Иван Васильевич сказал мне:

– Наконец дело разрешилось, нам дают дом Шишкина рядом с тюрьмой, второй дом от базарной площади. Он намного больше этого, там мы разместимся хорошо, на днях переезжаем. Там и хозяйство вам все передам.

От его слов мне стало грустно: было очень жалко покидать этот красивый терем, да и перспектива ведать всем хозяйством пугала. На самом же деле я много выиграла после переезда. Работа стала гораздо живее и интереснее, я чувствовала, что я всем нужна, да и с людьми сошлась ближе. Там я имела дело только с Иваном Васильевичем и доктором, а здесь была связана со всеми. Дом Шишкина как раз тот, в который мы с мамой ходили шить плакаты, так что я сначала подходила к нему с опаской. Но потом полюбила его даже больше дома Нарбута. Помещение доктора находилось на втором этаже, там у него была одна маленькая комнатка и одна большая. Собственно, это даже не этаж, а просто мезонин. А внизу располагалось много комнат: приемная, две палаты, небольшая изолированная комната санитаров и большая, но не изолированная комната лекпомов, через нее, правда краем, нужно было проходить в канцелярию, она же аптека, светлая, угловая комната. В комнате лекпомов стояло пианино под красное дерево. Из двора ход в большой фруктовый сад, там много яблонь, беседка, кусты роз. Иосиф радовался, потирая руки: «Яблоки будем есть без всяких препятствий», – он, оказывается, познакомился с ними еще прошлым летом, но, очевидно, с препятствиями.

Вскоре после того, как мы расставились и устроились, Иван Васильевич стал передавать нам хозяйство. Это была целая процедура. Составлялся акт. Танетов требовал, чтобы я проверяла каждую рубашку. А я вела себя как дура, мне стыдно было санитаров, подумают, что я считаю их за жуликов, и я верила всем на слово. Танетов ввел расписки санитаров за белье, получаемое за больных, а я брала их только при выдаче комплектов, а когда Шаров или Серебряков просили срочно переменить рубашку больному или дать лишний халат, я у себя, конечно, помечала, а с них расписок не брала, и получались разногласия. Короче говоря, не прошло и месяца, как Иван Васильевич, придя из военкомата, объявил:

– Скоро из губвоенкомата прибудет комиссия по проверке материальной части, наверное, и к нам придут.

– В общем, к нам едет ревизор, – пошутил доктор.

Я тут же стала проверять имущество, числящееся у меня по инвентарной книге, и… пришла в ужас: у меня не хватало несколько пар белья, а главное, двух халатов. Халаты у нас были замечательные, совсем не похожи на больничные. Они были сшиты из плотного материала, похожего на драп, очевидно реквизированного. И я хорошо помню, что, когда я принимала хозяйство, все были налицо, их всего-то было штук пятнадцать. Вот когда меня взял ужас, и я поняла, как страшно головотяпство, хотя тогда еще это словечко не было широко известно, оно пришло позднее. Какое идиотство – бояться обидеть санитаров, ведь я же на работе, так же как и они, ведь все, что поручают мне, я стараюсь сделать хорошо и четко, а здесь допустила распущенность. Иван Васильевич уже ушел домой, а я не могла сдвинуться с места. Серебряков, придя ко мне по какому-то делу, вдруг сказал:

– Да что с тобой, Сергеевна, на тебе лица нет?

Между прочим, это он первый стал так называть меня, а за ним и все остальные. Доктор сначала смеялся:

– Что это вы нашего молодого завхоза как старую ключницу, ей, наверно, обидно!

Я отвечала тоже шуткой:

– От этого я не стану старой ключницей, а остаюсь, к сожалению, неопытным завхозом.

Но вскоре и сам доктор стал меня так звать. Санитары отнеслись ко мне очень дружелюбно и по простоте души говорили мне «ты», но у меня тыкать им язык не поворачивался. Они оба были солидные и усатые. Я как-то хотела узнать их отчество.

– Еще чего придумала, – ухмыльнулся Шаров, – зови меня Лександром, а его Миколаем.

Но это, конечно, тоже было неловко, и я звала их «товарищ Шаров» и «товарищ Серебряков». Так вот, я рассказала Серебрякову про свое несчастье.

– Ведь за это военный трибунал, – закончила я.

Он отнесся к моим словам с большим сочувствием и пообещал как следует поискать. Вошел доктор, что ж скрывать, я рассказала и ему. Он внимательно посмотрел инвентарную книгу, почитал всунутые туда мои записки, в которых значились одни и те же цифры, и спокойно сказал:

– Вы напрасно так волнуетесь, отвечать за все буду я, и расстрел грозит не вам, а мне.

– Грозит вам? – пролепетала я и почувствовала, что или я сейчас разревусь, или выкину что-нибудь еще хуже. Я стала быстро одеваться.

На мое счастье, в канцелярию вошел Серебряков. Он стал просить доктора отпустить его на ночь домой. Оба санитара были жители близлежащих от Можайска деревень. Доктор отпустил.

Как я дошла домой, не помню. Помню только, что я одетая вошла в комнату и сказала маме и Таше:

– Сейчас я вам сообщу ужасную вещь, – и рассказала все.

Когда я закончила, мама даже засмеялась:

– У тебя был такой вид, как будто ты сообщишь, что на нас надвигается планета, которая все сотрет, – и добавила, что она даст денег. – Надо попросить санитаров купить на базаре старых кальсон и рубашек, там есть такой уголок, называется «барахолкой».

– А что делать с халатами? – угрюмо спросила я. – На один я, правда, могу отдать свое осеннее пальто, а на второй?

– А на второй «подрясник», – сказала Таша.

Несколько лет тому назад ей сшили лиловую шубку, она вышла, правда, неудачная, какая-то унылая и длинная. Таша невзлюбила ее и назвала «подрясником», но носить все-таки носила. Сейчас от него остался один опорок, мех употребили куда-то, теплую подкладку тоже сняли.

– Уж очень цвет для халата неподходящий, – пробормотала я.

– Глупости не говорите, – рассердилась мама, – последнее теперь будешь из дома тащить, кто же виноват, что ты такая растяпа. Но доктор твой тоже ядовитый. Неужели ему не жалко тебя было так пугать, – закончила мама, но денег мне все же наскребла.

Ночь я, конечно, не спала, ненадолго забывалась и вскакивала как сумасшедшая, считая действительность страшнее всяких кошмарных снов.

Первого, кого я встретила рано утром в приемном покое, это улыбающегося Серебрякова.

– Сергеевна, потеря нашлась! – Он схватил меня за руку и потащил в пустую палату, прямо в шубе. Там, за шкафом, стоящим в углу, были засунуты два халата.

Я так обрадовалась, что мне хотелось прижать их к сердцу.

– Это, наверно, какой-нибудь больной приготовил утащить, да не удалось, – сказал Серебряков.

Хорошо помню, что перед окончательным подсчетом осмотрела в палатах все и под кроватями, и под шкафами. Поблагодарила его и ничего не сказала. Всю жизнь я бурно переживала и отчаяние, и радость, а в молодости особенно, и мир опять улыбался мне.

– Да, Сергеевна, а насчет белья мы с Шаровым сходим на барахолку и купим, вот с деньжатами надо собраться.

– Ничего не надо собираться, – сказала я, доставая деньги и передавая их Серебрякову, – платить должен тот, кто во всем виноват.

Вскоре мне принесли несколько пар белья. Я отдала их в стирку (прачка брала наше белье стирать на дом), собственноручно перечинила, и инцидент был исчерпан. Но он научил меня очень многому, я поняла, как надо относиться к порученному имуществу, и это не только вопрос чести, а и вопрос твоего самолюбия: если считают, что тебя можно обвести, значит, признают тебя за недалекого человека. Не знаю, какие разговоры велись без меня, но при мне больше об этом ничего не говорили. А отношение ко мне стало еще теплее.

Мне нравились у нас все, но больше всех Игнатий Корнеевич Скороходин. Другое расположение комнат в новом доме и мои хозяйственные обязанности, как я уже писала, приблизили меня к коллективу, и я увидела, что его подлинной душой является Скороходин. Веселый, добродушный, с яркой внешностью, он ни минуты не был один, его руки все время искали дела, а сердце – кому бы помочь. Он чаще других бывал в палатах больных. Ухитрялся даже помогать мне – мне, которая была загружена меньше всех, ведь у лекпомов было очень много работы на пересыльном пункте. И все же Игнатий Корнеевич улучал полчасика и присаживался ко мне за стол, помогая катать бинты. Мы мирно беседовали. Он рассказывал о себе. До того как его призвали на войну, еще при царе, он был садовником, выхаживал цветы в мирное время, а в военное научился выхаживать людей. У него была жена и двое ребят, кажется в Рязанской губернии. Он часто писал домой и получал письма. Бывало, Иосиф, показывая ему конверт, скажет:

– Ну, Игнатий Корнеевич, выдавайте чечетку!

И он выдавал, не стесняясь, да так лихо! У него был хороший высокий голос. В отсутствие доктора и Танетова вдруг звонко разносилось:

В маленькой светелке

Огонек горит,

Молодая пряха

Под окном сидит.

Это Игнатий Корнеевич занимается починкой своего белья. Но больше он любил революционные песни:

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнув в борьбе,

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе.

Порой в дверь просовывалось его румяное, усатое лицо, и он говорил:

– Может, я мешаю вам?

– Что вы, что вы, – отвечала я, – мне очень приятно слушать.

Иногда Игнатий Корнеевич спрашивал о моей жизни в Отякове.

– Танетов говорил, что у вас там никакого хозяйства не велось. Все сдавали крестьянам?

– Да, – отвечала я и рассказала ему, как однажды, году в 1916-м, к нам приезжал новый молодой агроном, Паберс Эдуард Эдуардович, осмотрев наши угодья, он был поражен, что мама не заводит никакого дела. Паберс был латыш, плохо говорил по-русски, и я изобразила его заключительную фразу: «Золото, золото мешками отсюда носить можно!»

Скороходин вдруг расхохотался:

– А вы его очень похоже изобразили, ведь я его хорошо знаю, он приятель нашего доктора и бывает у нас. Конечно, вашу маму винить нельзя, она ведь совсем девочкой с вами осталась.

– А главное, на всякое дело деньги нужны, а у нас их никогда не было, – заключила я.

Одно маленькое обстоятельство немного тревожило меня. Обед и ужин обычно приносили санитары для всех, кроме получающих паек на дом. Приносились два больших котла с дужками, как у ведер. В комнате лекпомов стоял большой стол. Котлы водружались на стол, пять человек садились вокруг и деревянными ложками хлебали щи, а потом ели перловку или ячневую кашу. С первых же дней переезда они стали звать меня обедать.

– Что вы, что вы, – категорически отказывалась я, – я же паек получаю, разве вы не знаете, какое сейчас время? Даже в гости ходят со своим кусочком хлеба и со своим сахарином.

Первый день мне удалось отговориться, а на другой день Иосиф сказал:

– Наш кашевар сегодня на Сергеевну долю щей налил и всегда будет наливать, у него их хватает, так что сегодня не откажетесь.

Я, конечно, отказывалась, и вдруг Шаров положил ложку на стол и заявил:

– Объявляем голодовку!

Остальные тоже с грохотом положили свои ложки. Что было делать? Конечно, очень приятно похлебать горячих щей, так вкусно пахнущих постным маслом, но я же хорошо понимала, что эти здоровые люди голодные, что им самим не хватает такого обеда, а я еще буду объедать их. И так каждый раз я чувствовала неловкость, хотя и радовала их доброта и заботливость.

Иногда я придумывала себе какое-нибудь дело в военкомате, и удавалось уйти во время обеда. Но большей частью садилась, мысленно ругая себя за отсутствие твердости. Правда, старалась помедленнее цедить с ложки, все остальные ели очень быстро, и содержимое котла испарялось мгновенно. Иосиф всегда смеялся надо мной и считал мои ложки.

Тем временем у Таши дела с печатанием шли очень хорошо. Ее признали лучшей и иногда оставляли ей специально работу. Но сам кружок постепенно развалился: некоторым мешали домашние дела, некоторым свидания с мальчишками, и только Таша с Симой самоотверженно занимались, причем у Таши это было основное, а Сима оставалась после уплотненных рабочих часов. Дружба у них очень окрепла. Днем Таша много играла на рояле. Однажды Маня сказала мне:

– Вы знаете, я сегодня почти час стояла у вашей двери и слушала, как Наточка пела. Голосок у нее такой тонкий и нежный, мамаша на крылечке сидела, а я все дела бросила и заслушалась.

В семье Цвелевых было волнение, уже месяц прошел, как уехал Коля, а письма все не приходило, хоть и сваливали отсутствие писем на разруху на транспорте, но все же волновались.

С Ташей мне приходилось видеться очень мало, теперь она ходила в военкомат каждый вечер, занятия проводились только раз в неделю, а практиковаться можно было, как только освободятся машинки. Теперь ей регулярно оставляли печатать приказы по военкомату.

Однажды она пришла расстроенная:

– Ты знаешь, Кобозеву посылают в командировку, и она больше к нам не придет. Когда она это нам сообщила, я так расстроилась, думаю: «Ну, вот и кончилось мое дело». А она говорит: «Уж тебе-то, Наташа, нечего расстраиваться, ты такие большие успехи сделала, тебя наверняка на работу в военкомат возьмут». Но я как-то этому не верю. Ты знаешь, я поняла, кого мне Кобозева напоминает. Помнишь, году в 1916-м или в 1915-м мы ходили в Большой театр, и еще пела совсем молодая артистка Николаева, «восходящая звезда» про нее тогда говорили. Помнишь, как она была хороша, мы с тобой бегали к рампе в антрактах, когда она выходила на вызовы, и разглядывали ее. Так вот, Кобозева очень похожа на Николаеву. Чем больше я к ней приглядываюсь, тем больше она мне нравится.

Я вспомнила, какое большое впечатление произвела на нас тогда «Кармен». В то время в опере мало кого можно было назвать настоящими артистами, они были знаменитыми певцами, и публика ходила на знаменитости. Некоторые приходили на определенную арию. Поклонники Собинова уходили после того, как Ленский убит. А настоящая, драматическая игра, даже в те годы, о которых я упоминаю, не была принята. Я, конечно, не говорю о таких великих исключениях, как Шаляпин, Собинов, Нежданова и некоторые другие, но многие певцы считали тогда, что играть не обязательно, и отделывались чисто условными жестами. Я хорошо помню, что, будучи еще девчонками, мы с Ташей изображали, как в опере объясняются в любви. Герой сначала обнимает героиню, а потом, перед тем как взять самую ответственную ноту, вдруг отскакивает от нее, подбегает к рампе и торжественно, подняв вверх руку, бросает в публику конец фразы. А хор вел себя совсем примитивно, вся «игра» заключалась в том, что хористы разводили руками и пожимали плечами. И вполне понятно, что художественное изображение Кармен произвело на нас неизгладимое впечатление. Чувствовалось, что каждый нерв ее легкого и изящного тела отзывался в такт музыке, страстная удаль сквозила в ее плясках, а голос свободно разливался, заполняя собой весь громадный зал. В сцене убийства она трепетала, как птичка, в руках Хозе. Мне даже сделалось страшно: а вдруг Хозе правда убьет ее. Конечно, разговоров о Кармен у нас с Ташей было много, но после революции мы имя Николаевой больше не слышали.

Через несколько дней после нашего разговора с Ташей она вдруг заявила:

– Ну, завтра я иду в общий отдел военкомата на работу, приказ о моем зачислении я сегодня сама перепечатывала.

Мама удивлялась и изъявляла свои восторги. А я как-то в ней была заранее уверена, я знала: за что бы она ни взялась, у нее все получится.

– Нет, ты подумай, – обращалась ко мне мама, – ведь она же двух месяцев не ходила учиться и поступила на работу шестнадцати лет.

– Ну и что же, – возражала Таша, – у нас есть один мальчишка тоже шестнадцати лет, а Нюре Сизовой и вовсе пятнадцать. Взяли же меня, потому что в военкомат нужны машинистки.

Вскоре после Ташиного поступления на работу сияющая Варя сообщила нам, что она теперь штатный работник своей чайной, причем не уборщица, а подавальщица.

– Хоть и самой последней, а все же устроилась, – сказала Мария Михайловна.

Итак, нетрудовых элементов больше в нашем доме не осталось.

А от Коли писем по-прежнему не получали. Давно написали в его часть, пришел ответ, что Николай Цвелев из отпуска не возвращался, но что было получено письмо из госпиталя (прилагался адрес), в котором сообщалось, что он поступил туда с диагнозом «сыпной тиф», в тяжелом состоянии, и находится там на излечении. Конечно, тут же написали в госпиталь, но ответа не было.

Волосы у Таши уже подросли, на голове образовалась плотная, темная шапочка. Темная, как это странно, а ведь последнее время ее косы на концах золотились. С детства, вообще, они потемнели. Но цвет лица оставался как у блондинки, нежно-розовый, с голубыми жилками на висках. Эта темная шапочка из волос очень ей шла, и ее лицо по-прежнему было красиво. <…>

Доктор Чижиков

В приемном покое работы медперсоналу прибавилось. В городе свирепствовал тиф. Заболел доктор Фридман. Узнав о его болезни, Владимир Григорьевич навестил его и, вернувшись, сказал:

– Надо пойти помочь, там врачи с ног сбились.

И с тех пор он стал пропадать в больнице целые дни. В комнате лекпомов поставили телефон, чтобы вызывать его в случае необходимости. Иван Васильевич Танетов стал замещать доктора. Делал он это очень солидно и официально. Последнее время он почти не касался канцелярии, а тут вдруг стал проглядывать почту, приходящую из военкомата, и если вдруг попадалась бумажка, не относящаяся к нам, а попавшая случайно, по рассеянности дежурного, долго изучал ее, причем у него была манера в раздумье быстро моргать глазами, а потом с облегчением произносил:

– Это до нас не касается.

Он проверил все мои дела и похвалил. Сначала он мне казался немного бюрократом, а потом я поняла, что он старался аккуратно и тщательно выполнять все канцелярские формальности. Однажды я высказала ему свое мнение о сведениях, которые мы подавали в разные инстанции. Сведений было очень много, причем мы их подавали не только в вышестоящие военные организации, но и в Наркомздрав и в гражданские санитарные учреждения. Если у нас в приемном покое проходило ежемесячно сто человек стационарно и пятьсот амбулаторно, то эти люди бесконечно повторялись в отчетах в самых разнообразных графах и вариантах.

– Кому это нужно? – спросила я.

– Ясно кому, – ответил Иван Васильевич, – присосавшимся. Ведь сейчас в Москве в наркоматах штаты сильно раздуты, вот бюрократы и выискивают себе работенку канцелярскую и придумывают разные сведения.

Слова Ивана Васильевича, с одной стороны, мне понравились, он разделял мое мнение о ненужности лишних отчетов, а вот кто такие «присосавшиеся», может, и я в их числе? Я тоже все время выискиваю себе работу. Игнатий Корнеевич с возмущением развеял мои сомнения.

– Сравнили! Те, кто отлынивают от настоящего дела и отписываются бумажками, не маленькие сошки, вроде нас с вами, от них многое зависит. Сейчас всюду разруха, голод, холод, нужно помогать восстанавливать хозяйство, а не писанину разводить.

– А чем мы помогаем? – спросила я.

– Как чем? Лечим, боремся с заразой. Вот наш Владимир Григорьевич правильный, хороший человек, работает без передыха, вчера в два ночи пришел. Иосиф ему обед в больницу таскал! – (Иосиф сам готовил доктору.) – Он-то работает в больнице, – продолжал Игнатий Корнеевич, – а когда я просился, не разрешил: нельзя, говорит, приемный покой разваливать, у вас и так без меня нагрузка большая. Замечательный он человек, – закончил Игнатий Корнеевич.

Да, что доктор замечательный и совершенно особенный человек, я знала слишком хорошо. И никакие уговоры и самоубеждения уже не могли заставить меня не думать о нем ежеминутно. Впервые такое необыкновенное чувство охватило меня целиком, и впервые вся моя жизнь была подчинена ему.

Моя работа, наш коллектив и даже сам дом Шишкина возбуждали во мне нежность, такую же, как в детстве возбуждал наш отяковский домик после отлучек. Здесь царствовал он. После его ухода в больницу он поднялся еще выше в моих глазах. Я прекрасно понимала, что чувство мое останется безответным, и тем не менее радость переполняла все мое существо – радость, что он существует и что я люблю его.

Однажды вечером я собиралась уходить домой. Доктор уже звонил из больницы, я рассказала ему все события дня, он отдал надлежащие распоряжения. Иван Васильевич уже давно ушел. Вдруг я заметила, что стекла окон покрылись морозными узорами. Полюбовавшись ими, я вспомнила отрывок, кажется, гальпериновского стихотворения: «Почему, скажи, мороз жестокий, словно в грезах о весне далекой, листья пальм выводит на стекле?» Но я решила стереть эти пальмовые листья, а то завтра утром, когда затопят печку, на подоконнике будет лужа. Стала пальцами и перочинным ножичком сковыривать лед. Узоры получались новые. Вот вырисовалась большая буква «В», я приставила к ней «Ч». Получился красивый вензель. Тогда я специально еще нарисовала вензель В и Ч. И вдруг почувствовала, что в комнате кто-то есть. Я быстро повернулась – посреди комнаты стояла женщина, гостившая ранее у доктора; она, видно, только что приехала, в руках небольшой чемоданчик, на голове пушистый платок, повязанный на шапочку, меховая шубка. Я опешила: было непонятно, как она вошла, дверь, правда, в соседнюю пустую комнату была открыта. Лекпомы на пересыльном пункте, а Шаров и Серебряков развозили больных по госпиталям. Минуту длилось молчание. Она смотрела на мои вензеля, потом перевела взгляд на меня. Я растерянно глядела на нее. Наконец она заговорила:

– У доктора на двери висит замок. Вы не скажете, где он?

– Он работает в больнице, – отвечала я. – Сейчас вызову его по телефону.

Аппарат у нас был старинный, сначала надо было крутить ручку, потом громко кричать, наконец я дозвонилась. Доктор долго не подходил.

– Что случилось? – спросил он, как мне показалось, недовольным тоном.

– К вам приехали, – сообщила я, – передаю трубку.

И тут же вышла из комнаты, но слышала, как она сначала очень весело произнесла: «Это я, Володя». Затем наступило молчание, и потом до меня донеслась фраза:

– Как это понять? – И вскоре звякнула положенная трубка.

Я стерла со стекла вензеля, быстро оделась, погасила лампу в канцелярии, и, когда вышла, ни в комнате, ни в коридоре никого не было. На пороге санитарской я увидела Иосифа. Он, очевидно, только что проснулся и, потирая рукой отлежанную щеку, спросил:

– Кто это приходил по телефону звонить?

Я рассказала.

– Только не пойму, куда она так быстро скрылась? – добавила я.

Иосиф зевнул.

– Ничего, сами разберутся.

Я отправилась домой в какой-то растерянности. Что они поссорились с доктором, ясно, но она так внимательно смотрела на мои вензеля на стекле и на меня, наверно, подумает, что причина его охлаждения я. Ну и что? Это ничего не меняет. А все-таки он жестоко с ней поступил! Специально приехала из Москвы. Дорога такая трудная.

Таша оказалась дома. Последние дни она приходила поздно. Мы с ней засиделись за вечерним чаем. Мама пошла спать.

– Ты знаешь, – говорила Таша, – у нас с тобой работы совершенно разные. У тебя как-то совсем по-домашнему, ты там чувствуешь себя как дома, а у нас настоящее учреждение, спешка, шум, передают и принимают телефонограммы из Москвы, и в этой суматохе ты делаешь свое определенное дело, стараешься и тоже торопишься. Нет, мне у нас больше нравится.

– Да, в приемном покое по-домашнему, – ответила я и вдруг рассказала Таше о сегодняшнем визите.

Неожиданно она рассмеялась, но, увидя мое недоумение, прочла из «Евгения Онегина»:

Татьяна пред окном стояла,

На стекла хладные дыша,

Задумавшись, моя душа,

Прелестным пальчиком писала

На отуманенном стекле

Заветный вензель О да Е.

– У тебя получилось совсем по-татьянински.

– Да, глупо вышло, – вздохнула я.

Зима кончалась. В больницу прислали из Москвы двух врачей, и Владимир Григорьевич был дома. Однажды Игнатий Корнеевич, оставшись со мной наедине, сказал:

– А к доктору новая гостья приехала, из Рославля, он сам оттуда (Рославль – уездный город Смоленской губернии). Вроде невеста.

И мне показалось, что Скороходин внимательно посмотрел на меня. Я часто задумывалась, догадываются ли сотрудники о моих чувствах. Как будто я держала себя всегда очень ровно и сдержанно. На слова Игнатия Корнеевича я ничего не ответила, а постаралась перевести разговор на другую тему. В этот же день я случайно встретилась в коридоре у лестницы с новой гостьей. Она на меня произвела простое и приятное впечатление. Видимо, она сумела и на Иосифа произвести такое же, потому что он вдруг заявил мне:

– А докторова барышня как здорово на пианино играет, она вчера вечером играла.

Вскоре гостья уехала, а пианино с ее легкой руки вдруг опять зазвучало у нас.

– Теперь я буду готовить на двоих, – как-то рассказал мне Иосиф, – приятель доктора, тоже одинокий, Герман Николай Иванович, нам свой паек отдал и будет приходить к нам обедать.

Герман был тот самый бывший офицер из склада ТАОНа (тяжелой артиллерии особого назначения), который еще в прошлом году, когда мы жили у Власовых, при встрече с Ташей всегда так пристально смотрел на нее. В первый же день он пришел в обеденный перерыв в канцелярию и попросил разрешения поиграть на пианино. Я, конечно, слушала с удовольствием. Потом он подошел ко мне и очень просто сказал:

– Я уже полтора года вас знаю и наблюдаю за вами, а мы были незнакомы. Неужели ваша сестра, такая молоденькая, уже поступила на работу в военкомат?

Я поняла, что ему хочется больше узнать про Ташу, и я в этот раз и в последующие дни всегда сводила разговор на нее.

Герман стал появляться у нас не только в обеденный перерыв, к концу занятий он приходил тоже. Играл он на пианино очень хорошо, техника у него была намного выше, чем у мамы и Таши. Много вещей он помнил наизусть и вскоре принес пачку нот.

Однажды, придя с работы домой, я застала маму в слезах.

– Александра Николаевна Зинина умерла, – сообщила мама.

О том, что она упала, поскользнувшись, и сломала ногу, я знала, знала также, что она, наверно, уже месяц лежала в больнице, мама навещала ее.

– Но от чего же умерла? От ноги? – удивлялась я.

– От истощения, – ответила мама. – Последний раз, когда я ее навещала, она прямо прозрачная лежала. Я принесла ей лепешку и сахарина немного. Она так ласково посмотрела на меня и говорит: «Спасибо вам, Наталья Сергеевна, вы одна меня не забываете, а вот есть мне что-то не хочется».

Это было несколько дней тому назад. А сегодня днем слышу, кто-то так нетерпеливо дергает звонок. (Таких звонков, как были у нас в то время, теперь нигде не встретишь. В передней на стене висел обыкновенный колокольчик, от него шла проволока через сени к входной двери на крыльце. Заканчивалась эта проволока снаружи петлей. Так вот, за эту петлю и нужно было дергать, и тогда колокольчик звенел в передней.) Открываю и вижу Дмитрия Николаевича Зинина, в руках у него красная подушка. «Саша умерла», – говорит он, а сам плачет. Это в больнице ему домашнюю подушку отдали. Такой беспомощный он, я взялась ему помогать. Гроб с трудом заказали. Нашла старушек-богаделок вымыть покойницу. Пошла с ним в их дом, достать белье и платье, во что одеть ее. Дмитрий Николаевич открывает ящик комода, а там узелок в белой марлевой тряпочке, все приготовлено. Заранее позаботилась. Я послала его отнести узелок в морг, а сама пошла к Вознесенскому священнику, договариваться о похоронах. Хороший старичок, бесплатно согласился, а вот хористам заплатить надо, но брат ее обещал достать денег. А сейчас надо сходить в морг посмотреть, как там все сделали.

– Пойду с тобой, – сказала я.

В те простые времена морг не был недоступен, как сейчас. Александра Николаевна лежала уже прибранная, и на ее лице, изможденном и бледном, было выражение какой-то умиротворенности. Похороны назначили через два дня, и Таша и я отпросились с работы. Народу провожало ее много, то ли пожалели можайцы бедную труженицу, то ли отсутствие развлечений собрало их, не знаю. Вскоре на кладбище вырос маленький холмик с простеньким деревянным крестиком, украшенным бумажными цветами и неприхотливыми веночками из еловых веток. Я смотрела на этот холмик и думала: как прожила жизнь эта несчастная женщина? Что видела она? Какие радости открывались ей? Ничего, кроме изнурительного труда, вечной спешки и боязни не угодить капризным заказчикам. Наверняка не слышала она никогда хорошей музыки, не было времени прочесть интересную книгу, и только серые будни были ее вечными спутниками. Какая страшная жизнь! А ведь таких жизней очень много.

В первый же день после похорон Игнатий Корнеевич спросил меня:

– А что, умершая вам родственница?

– Нет, мама просто шила у нее несколько лет.

– Какая же ваша мама отзывчивая, говорят, она все организовала.

Владимир Григорьевич стал популярен среди населения Можайска, его приглашали на дом. Но он на частные вызовы шел неохотно. Однажды пришли звать в соседский дом, в квартиру начальника тюрьмы Покровского. Заболела его дочь Лиля. Та самая Лиля Покровская, которая каталась мимо нас в прошлом году с двумя бывшими фабрикантами. Это было как раз после обеда, доктор и Герман собирались выходить на улицу.

– Иди, иди, знакомство полезное, – шутил Герман, – угодишь в тюрьму, все легче, когда начальник знакомый.

Они оба вышли. После рабочего дня Герман опять зашел и сел сразу за пианино. Вошел доктор.

– Ну, как тюрьма? – не отрываясь от клавиш, спросил Герман.

– Девочка славная, – ответил доктор. – Худенькая, стриженая, как мальчонка, и смотрит исподлобья.

– А что у вас?

– Отравление.

– Случайное или специальное? Там, говорят, несчастная любовь была. – Голоса их звучали тише, и дальше я не слышала.

Не проходило дня, чтобы Герман не появлялся у нас. В обеденный перерыв он успевал и поиграть, и посидеть за моим столом, а к вечеру приходил вторично. Тема бесед у нас бывала разная, он много читал, и говорить с ним было интересно, но большей частью я сворачивала на тему о моей сестре и что-нибудь ему рассказывала про нее. Дома делилась с Ташей своими впечатлениями о Германе, но он, видимо, ее уже совершенно не интересовал. Я все чаще слышала от нее имя их начальника отдела Михаила Ивановича Морозова. Он считал Ташу очень хорошим работником и выделял ее среди всех. Ей поручали печатать самые ответственные бумаги, а иногда и проверять работу других. Правда, Таша отличалась грамотностью. Морозов, по ее словам, был женат, у него была дочь лет одиннадцати. Влюбилась ли Таша в него или просто ей льстило особое отношение к ней, не знаю. Повторяю, по этим вопросам мы не откровенничали. Да и я старалась как можно меньше говорить о докторе Ч. Хотя, конечно, Таша все знала. Доктор теперь стал часто бывать в соседнем доме. Даже Иосиф, когда искали Владимира Григорьевича, предлагал: «Сейчас сбегаю к Покровским».

Как-то Герман во время моего очередного рассказа про Ташу спросил меня:

– Почему вы мне все про сестру рассказываете? А может, мне про вас интереснее?

Я промолчала. Мне это показалось странным.

Начиналась весна. Много, очень много весен встречала я в своей жизни. Много читала описаний весны у хороших писателей, и все же такой весны, как весна 1919 года, никогда не было. Ручьи на площади пели, как хорошо сработавшийся оркестр. Небо было такое синее, а воздух такой свежий, что я видела эту синеву не только глазами и вдыхала свежесть легкими, а осязала, обоняла и слышала эту весеннюю свежесть. Путь от дома до приемного покоя и обратно был очень приятен, несмотря на непроходимые лужи и рваные калоши. Я только жалела, что с переездом в дом Шишкина он вдвое сократился. <…>

Обратный путь из приемного покоя до дома вскоре я стала делать не одна. Когда Герман приходил после работы, он всегда заставал меня. Он сразу садился за пианино, играл и пел мои любимые вещи: «Разбитая ваза» – романс на стихи Апухтина, «Просто признание», «Буря на Волге». Я, конечно, уйти не могла и с большим удовольствием слушала. Когда я собиралась уходить, он спрашивал:

– Я немного вас провожу?

– Не обижайтесь, Николай Иванович, но я очень люблю ходить одна.

– Только до начала площади, – настаивал он, и так получалось, что каждый день он провожал меня все дальше и дальше. Как относилась я к нему? Совершенно равнодушно. И если расположение Алеши и Коли Цвелевых мне было приятно, то тут даже легкой радости победы я не чувствовала. Да и вполне понятно. Всем моим существом владел доктор, а остальное только отблески, в какой-то мере связанные со светилом. Герман был с ним связан больше других. Знал ли Герман о моих чувствах? По-видимому, догадывался, а после одного случая его догадки подтвердились. Но он держал себя деликатно, и никогда никакого намека я от него не слышала. Так же как и ото всех остальных. Но и лекпомы, и санитары, от которых я никогда не видела даже косого взгляда, Германа постоянно поддразнивали мной. Он относился спокойно, а меня почему-то это задевало.

Я начала сочинять стихотворение, а сочиняла я его дома рано утром и по пути на работу и только в обеденный перерыв выбрала время записать сложившиеся строки. Николай Иванович прошел не наверх к доктору, а прямо в канцелярию. Увидя, что он направляется ко мне, я смутилась, как будто меня застали за преступлением, хотела спрятать бумажку и уронила ее на пол. Герман был очень галантный, он подскочил, поднял листочек, но, увидав мое смущение, вдруг опустил протянутую ко мне руку и сказал:

– А может, разрешите мне прочесть?

Меня взорвало.

– Так честные люди не поступают!

– Пусть буду подлецом, но прочту, – дразнил меня Герман.

Я схватила его за руку, он свободной рукой взял меня за кисть, и вдруг послышался голос доктора:

– Что же ты не идешь обедать, Николай? – И на пороге выросла высокая фигура. На лице его появилось недоумение. Действительно, картина, наверно, была странная. Я красная и злая, Герман с усмешечкой, и держим друг друга за руки. Я невольно опустила руки. Герман воспользовался этим и быстро пробежал глазами листок. Во мне все кипело, но устраивать скандал перед доктором было неловко. Герман положил передо мной листок и сказал:

– Простите меня, Ольга Сергеевна, я очень виноват перед вами, но я иначе поступить не мог.

Я быстро спрятала бумажку и молча занялась своими папками. Герман вышел, понурившись, доктор недоуменно последовал за ним.

«Сейчас все расскажет ему», – мелькнула мысль в моей голове, и эта мысль меня очень тяготила, кроме того, росло возмущение поступком Германа. С детства я была убеждена, что читать без спросу чужие письма, дневники – подлость. <…> Я чувствовала, что Германа мне будет просто неприятно видеть. Уйду сегодня ровно в пять часов, я всегда задерживаюсь, как-то к вечеру обычно набегают дела. Хорошо бы уйти до его прихода. Что же касается доктора, то надо еще больше следить за собой, не размякать, держать все время себя в руках.

Он так просто и хорошо, как-то по-отечески относится ко мне, и отвечать холодом на тепло я просто не смогу, ведь он же не виноват, что не любит меня. Нет, надо суметь быть ровной и спокойной. Мне даже стало интересно, как я буду бороться со своими чувствами и развивать в себе волю. Постепенно привычные дела и знакомая рабочая обстановка охладили мой пыл. Когда пришла наша прачка, Антонина, и я, выписав ей счет, должна была отнести его доктору на подпись, я была даже весела. Доктора я нашла в палате.

– Сейчас я приду к вам, Сергеевна, – сказал он. – Надо оформить двух больных в госпиталь.

Вскоре он пришел и сел в свое кресло, стоящее напротив меня. Это мягкое, темно-зеленое кресло я очень любила. Обычно он отдыхал в нем после напряженной работы на пересыльном пункте и в мобилизационной комиссии. Говорил, кого куда надо отправить, подписывал литеры, направления и отчеты. Антонина ждала его на диванчике у двери.

– Ого, – проговорил доктор, подписывая счет, – наша Антонина богачкой стала, сотни шутя зарабатывает.

– Только купить на них ничего нельзя! – вздохнула «богачка».

Веселая и смешливая Антонина очень любила пошутить и посмеяться, когда приходила к нам. На этот раз она вдруг хитро взглянула на меня и начала:

– А что я вам хотела рассказать, Владимир Григорьевич. Вчера к вечеру иду по площади, и вдруг мне навстречу молодая пара. Оба такие красивые да статные, прямо так подходят друг к другу. Как вы думаете, кто такие? Наша Сергеевна и ваш приятель, который сюда ходит часто.

Доктор посмотрел на меня с улыбкой и продолжал шутить с Антониной:

– Ну! А я и не знал, что они вместе ходят! Вот какие приятели бывают, из-под носа завхоза уведут.

Антонина весело смеялась, а мне оставалось только глупо улыбаться. Уйти мне удалось до прихода Германа. На другой день он, как всегда, быстро пообедал и сел за пианино, предварительно раскланявшись со мной. На приветствие я вежливо ответила. «А разговаривать я с ним не обязана», – подумала я.

Дел у меня было много, и я не заметила, как кончилась музыка и Герман вышел. Вечером уйти до его прихода не удалось. Он сразу сел за пианино. Я постаралась быстрее закончить свои дела и вышла во двор. Когда я открывала калитку на улицу, я невольно оглянулась: в конце двора стоял Герман и смотрел мне вслед. «Ну и стой, – подумала я, – а пойти за мной не посмеешь».

Так несколько дней я не замечала Германа. Однажды доктор, сидя, как обычно, в кресле, что-то задержался, как будто все дела были закончены, а он не уходил.

– Ольга Сергеевна, – медленно начал он, – вам, может, покажется, что я вмешиваюсь не в свои дела, но Николай мой большой друг. Да перестаньте вы на него сердиться, ведь вы замучили человека. Он так радовался вашей дружбе, хотя бы дружбе, раз другого нет. Ну, прочел он там что-то, что ему не полагалось. Сделал он это только из особого отношения к вам. Ведь я знаю, какая у вас тонкая и впечатлительная душа. Я наблюдал, как вы слушаете музыку и в ваших глазах отражались все ее настроения. Неужели вы не понимаете, как Николай к вам относится?

Я пропустила мимо ушей все, что касалось отношения ко мне Германа, и стала возражать против его поступка. Я говорила, что моральный облик человека для меня очень важен. Только, Боже сохрани, я не произнесла этого выражения. Тогда таких умных слов не употребляли вообще, а тем более я. Ведь сейчас существует столько готовых «крылатых» определений, которые так и носятся в воздухе и проскальзывают всюду, а тогда люди выражались просто, как думали. Так вот, я сказала, что поступки характеризуют человека и я Германа считала более порядочным.

– Бросьте, Сергеевна, он очень порядочный человек, а вы должны сделать скидку.

Этот разговор произвел на меня сильное впечатление, и, конечно, больше всего характеристика «моей души». Мне хотелось остаться одной и еще раз пережить и передумать все, что он сказал. Шел уже шестой час.

«Не хватало еще, чтобы сам Герман пришел», – подумала я и стала собираться домой. Побрела в противоположную сторону от дома, прошла мимо собора, спустилась с горки и долго ходила по окраине Можайска. «У вас такая тонкая, впечатлительная душа. Я наблюдал, как вы слушаете музыку», – звучали во мне его слова. Еще он сказал о Германе: «Он так радовался вашей дружбе, хотя бы дружбе, раз другого нет». А интересно, заметил он, как я радуюсь его дружбе и хорошо понимаю, что другого нет? Как он относится ко мне? И зачем он взял на себя эту миссию? Сотни вопросов толпились в моей голове. И все же надо взять себя в руки и не размякать. А с Германом буду держать себя как будто ничего не случилось.

К нам зачастила молодая Стеклянникова, жена сына бывшей миллионерши. То звала доктора к свекрови, то к заболевшему ребенку. К свекрови доктор ходил, а посетить ребенка отказался.

– В Можайске есть хороший специалист по детским болезням, – сказал он, – врач Ольга Орестовна, советую обратиться к ней.

Стеклянникова так смотрела на доктора, как не может смотреть мать, у которой болен ребенок. Все это происходило в канцелярии, на моих глазах. А через несколько дней я случайно стала свидетельницей неприятного зрелища. Пробегая по коридору мимо лестницы, ведущей к доктору, я увидела на площадке Стеклянникову, в эту же минуту открылась дверь и появился Владимир Григорьевич, и вдруг Стеклянникова, очевидно не видя меня, бросилась к нему на шею. Я так поразилась, что на мгновение окаменела, но видела, как доктор отвел ее руки и сказал спокойным голосом:

– Что вам от меня надо?

Я пришла в себя и убежала. Мне было стыдно за нее. Как можно так унизить себя? Весь день эта картина стояла перед моими глазами. А через несколько часов Скороходин, сев со мной рядом завертывать порошки, проговорил:

– Всем бы наш доктор был хорош, если бы не был таким бабником: только полгода он у нас работает, и Покровская уже третья. Да еще из больницы ему какая-то врачиха банку варенья прислала, он нас всех угощал.

На этот раз я не могла смолчать:

– А что же ему делать, если на него прямо вешаются?

Скороходин вдруг расхохотался. И я очень пожалела, что углубила эту тему.

– Вот как заговорила наша Сергеевна! Нет, он человек умный и должен так себя поставить, чтобы не вешались.

Однажды, возвращаясь домой с работы, я на площади вдруг встретила Ташу с Симой, они стояли и, смеясь, разговаривали.

– Вот, все провожаем друг друга, никак не проводим, – сказала Таша.

Сима вскоре простилась с нами, и мы пошли с Ташей домой.

– Смотри, какие почки большие на деревьях, – сказала она, показывая на еще голые ветки за старым серым забором. – Правда, в этом году весна какая-то особенная?

– Правда, – ответила я, радуясь, что Таша это чувствует.

Мы весело болтали дорогой. Привычно зазвенел колокольчик, и мама открыла нам дверь. Она показалась нам грустной.

– Ты что, мамочка? – ласково спросила Таша.

– Пройдите в большую комнату, – велела мама и пошла вперед, мы за ней. В комнате нам сразу показалось пусто, а потом заметили, что нет рояля.

– Продала? – хором спросили мы.

– Реквизировали, – ответила мама, садясь на диван.

– До каких же пор будет эта несправедливость? – воскликнула я. Таша молчала, ей было намного больнее, чем мне.

На другое утро в военкомате к Таше отнеслись очень сочувственно. Михаил Иванович Морозов составил отношение в Можайский исполком, Барсуков подписал, и сам Морозов пошел в исполком. Но результата никакого не было.

– Рояль реквизирован не у сотрудниц военкомата, а у их матери, бывшей помещицы, – был ответ.

Я ничего не сказала у себя на работе. На другой день стало известно и у нас. Доктор предложил мне написать бумажку, я рассказала ему об ответе исполкома военкомату. Что было делать? Очень болела душой за Ташу, и я боялась, как бы этот факт опять не ввел ее в апатию. Но она перенесла это бодро. Когда мы выставляли в окнах рамы, я декламировала:

Весна! выставляется первая рама —

И в комнату шум ворвался,

И благовест ближнего храма,

И говор народа, и стук колеса.

Мне в душу повеяло жизнью и волей:

Вон – даль голубая видна…

И хочется в поле, широкое поле,

Где, шествуя, сыплет цветами весна.

– И все-таки эта весна особенная! – услышала я голос Таши.

А листья на деревьях распустились, зазеленела травка за наполовину сломанными заборами. Меня вдруг потянуло к природе. В прошлом году весной я только изредка вспоминала, что есть лес, поле и даже живописная Москва-река проходит за окраиной Можайска. Река для нас была чем-то непривычным, ведь наше детство в Отякове проходило без воды, если не считать старые-старые пруды, заросшие осокой и затянутые ряской. Но мы от этого не страдали. Конечно, с рекой лучше, но так много чудес и без нее. Я вспомнила, как в 1916 году, летом, у нас недолгое время на кухне дачи жили беженцы, очень молодые муж и жена, эстонцы. Помню, как-то, разговорившись с ними, я с удивлением поняла, что им наша природа не нравилась. И когда я стала отстаивать красоту русской природы, они ответили мне:

– Да какая же это жизнь без моря, без дюн! А сколько рыбы мы ели дома, а здесь же ее и не видно.

Каждому дорого свое родное, близкое.

Итак, я стала совершать одинокие прогулки. Я не буду писать о том, какую радость доставляет общение с природой, об этом так хорошо писали большие художники. Но особенно благодарно ее влияние, когда твоя душа охвачена сильным чувством. Кажется, что все кругом отзывается тебе каждым листиком, каждой травкой. И ручеек, лепечущий на дне оврага, и множество вдруг появившихся на склонах желтых цветочков (вчера их еще не было). Они, как маленькие солнышки, улыбаются тебе.

Я каждый раз брала с собой книгу, но она оставалась нераскрытой. В этот период моей жизни я читала очень мало, а в Можайске была неплохая библиотека, да и из Отякова русские книги мы вывезли почти все. Что мы не взяли и о чем я очень жалела, это журнал «Неделя» за несколько лет. Его выписывал еще папа. Томики были очень потрепаны. Там печатался роман Щепкиной-Куперник «Счастье». Последний год жизни в Отякове мы с Ташей зачитывались им. Эту писательницу, поэтессу и переводчицу мы очень любили. Считаю, что при советской власти она как-то затерялась среди других, менее талантливых, и у нас ее недостаточно оценили, несмотря на то что ее переводы Шекспира до сих пор живут на сцене. Книга оставалась нераскрытой, я читала жизнь внутри и вокруг себя. Но одиночество мое часто нарушалось. Вон прошла группа комиссариатской молодежи. Они такие веселые, Таша и Сима тоже там. Взбудораженной стайкой пробежали мальчишки. Я сижу на дне оврага. Мимо меня идет тропка через ручей, но по ней ходят мало. А наверху дорога, обсаженная деревьями, там движения больше. Там, наверху, открывается красивый вид, и некоторые задерживаются и любуются окрестностями Можайска. Вдруг я заметила знакомую фигуру: Владимир Григорьевич, рядом Лиля Покровская в светлом платье. Она тоже останавливается, поднимает руки и разводит их, как бы обнимая все кругом, – или декламирует, или восхищается природой. В общем, ей радостно. Радость обоснованная, а мне становится грустно. Это далеко, лиц почти не видно, но я же их узнала, могут и они узнать меня. Вон сзади них уныло плетется Герман. Я быстро иду вниз по оврагу, в противоположную сторону.

А в городе на стенах домов появились объявления: «Женщины и девушки, помогайте фронту. Записывайтесь на курсы красных сестер. Запись происходит в исполкоме, комната 4. На время учебы в Москве обеспечивается общежитие и паек». И вдруг меня осенило: ведь я всю жизнь мечтала помогать людям, облегчать их страдания. Лучшей возможности быть не может. Даже не надо заботиться о мелочных, житейских делах. Меня выучат и дадут назначение на работу. И я буду нужна, необходима людям. Нет, это просто счастье. Сама судьба идет мне навстречу. Мне хотелось сейчас же бежать в исполком, в комнату 4, но сегодня воскресенье. Завтра, как только сделаю необходимые утренние дела, пойду. Кстати, мне нужно в военкомат, там следовало бы навести одну справку. Весь вечер и утро я думала о перевороте своей жизни, на который решилась. Конечно, жалко маму и Ташу, без них будет очень трудно, но не навек расстанемся. Да и к сотрудникам приемного покоя я очень привыкла. Они все так дружески ко мне относятся. С ними-то уж, наверно, расстанусь навек. Зато буду сестрой, буду помогать людям. А что сейчас? «Ни Богу свеча, ни черту кочерга», как любит говорить мама.

Я пришла на работу взбудораженная. Решила, что расскажу обо всем и дома, и здесь только тогда, когда получу направление на курсы. И вот я уже шагаю по залитой солнцем площади. Сначала пойду в исполком. На здании исполкома знакомый яркий плакат. Рабочий в буденовке поднял руку, показывает прямо на тебя пальцем. И крупная подпись: «Ты записался добровольцем?» Рабочий стоит на фоне дымящихся черным дымом заводских труб. На нем красная косоворотка. Вот она, комната 4. Открываю дверь, и… знакомое лицо: за столом сидит Зарубин – тот самый Зарубин, который приходил к нам осенью с красноармейцами за теплыми вещами. Он еще сказал: «Какие же вы буржуи, у вас ничего нет».

– Можно записаться на курсы красных сестер? – робко спрашиваю я.

– Можно, можно, – приветливо говорит он и достает список. – Фамилия, имя, отчество? Где работаете? Где проживаете?

Я отвечаю.

– Постой, постой, Лодыженская, так это я к вам за теплыми вещами приходил? – вспомнил Зарубин. – Вон оно что! И это у вас инструмент недавно отобрали?

– Да, – растерянно произношу я, не понимая, к чему он клонит.

– Так вот, имей в виду, – горячо заговорил Зарубин, – я был против, я объяснял, что нет у вас ничего, а заведующему клубом загорелось инструмент в клуб. Да говорит: «Только у Лодыженских такой есть». Ну, и не послушали меня остальные. А ты молодчина, девушка, что такая сознательная.

– Так когда же мне теперь за ответом прийти?

– Ответ готов, всех желающих отправим, а вот когда отправлять будем, раньше среды я не узнаю. В среду нам губздрав телефонограмму даст, куда отправлять. Так что ты в среду к вечеру приходи и все узнаешь, а я с учреждениями свяжусь, чтобы отпустили девчат, не задерживали.

Я вышла из исполкома окрыленная. Как здорово получается, даже с начальством Зарубин сам будет договариваться, значит, Владимиру Григорьевичу мне ничего говорить не надо. А маме и Таше скажу завтра вечером. Я пошла в военкомат.

В субботу в приемный покой пришла бумажка из Главсанупра, требовали сведения, которые я послала еще неделю тому назад. Всю переписку с Москвой мы посылали с нарочным из военкомата. Почта действовала очень плохо, и на нее не рассчитывали. Нарочным называется дежурный сотрудник военкомата, который на сутки освободился от своих прямых обязанностей и исполнял обязанности курьера, то есть ехал с почтой в Москву и привозил оттуда всякие инструкции и распоряжения. Поезда из Можайска в Москву ходили только два раза в сутки и плелись часов шесть. Составы были товарные, «теплушки», как ласково называли их тогда, хотя теплыми они вовсе не были. Так вот, мне нужно было посмотреть в военкомате разносную книгу нарочного, чтобы узнать, кто принял мои злополучные сведения. Дежурный мне ответил, что московская разносная книга у товарища Морозова. Я отправилась в большой зал общего отдела посмотреть на Ташиного героя. Герой оказался очень приятным: среднего роста, худощавый брюнет, с умным спокойным лицом и красивыми глазами. Он выслушал меня и стал помогать мне искать в разносной книге нужную расписку.

– Вот, – нашел он, – Главсанупр, сведения приемного покоя, подпись очень разборчива: «В. Симаков».

– Большое спасибо, – сказала я и записала дату и фамилию. – А где же тут Таша? – И я окинула взглядом большой зал.

Но она, видно, уже заметила меня раньше и на мой взгляд ответила улыбкой, она сидела около окна за машинкой и быстро-быстро печатала. Так приятно было увидеть ее хорошенькое личико. На ней была красная кофточка в тоненькую белую полоску. Материя была шелковистой и называлась «китайская сарпинка». Сейчас я такой не вижу. Наши туалеты довольно обветшали, и то, что нам сшили года три тому назад, мы считали новым. Эти кофточки (у меня была такая же) шли за новые. В молодости все к лицу, а цвет «фрез-экразэ» (раздавленная земляника) очень гармонировал с темными глазами и тоже темной, пышной шапочкой из волос. Около выхода Таша нагнала меня.

– Ты знаешь, я сегодня вечером еду нарочным в Москву, пришла моя очередь.

– А когда вернешься?

– Завтра вечером, а что это ты вдруг забеспокоилась обо мне? – засмеялась Таша. – А в среду буду свободна. Ну ладно, я пошла.

День прошел спокойно. Я усиленно рылась в своих папках, все пересмотрела, чтобы не оставить после себя какого-нибудь недоразумения. Выбрала время и проверила свое имущество: белье, халаты. Все в порядке. Теперь у меня дело было поставлено хорошо. Я учла, что при желании могут заменить хорошую пару белья рваной, и следила за каждой дырочкой. Уйти домой успела в свое время, хотелось увидеться с Ташей до ее отъезда в Москву. Ведь теперь нам с ней остались считаные часы побыть вместе. Таша тоже пришла рано. Сели обедать. Мы уже так привыкли, что на обед один суп. Мама старалась его делать погуще. А потом чай с сахарином и с сэкономленными кусочками хлеба или лепешки. И подумать только, куда девались все мои болезни! Про вечерний озноб я совершенно забыла, ни разу не кашлянула. Таша тоже чувствовала себя хорошо. Вот насчет питания взгляды у нас были разные. Мы с мамой, выходя из-за стола, вздыхали и утверждали, что могли бы съесть еще столько же и, пожалуй, не были бы сыты.

Таша возмущалась и доказывала, что две тарелки густого супа с куском хлеба на обед достаточно и ни к чему растягивать свои кишки.

– В общем, – заключала она, – я вполне сыта.

Это меня злило. И в день перед получением пайка, когда суп делался очень жидким, я ехидно спрашивала:

– Что ж, и теперь вполне сыта?

– Нет, – спокойно отвечала Таша, – теперь не сыта. Вот завтра, может, дадут паек, говорят, уже привезли, и тогда насытимся.

Человек она была легкий и ныть не любила.

– В семь часов у нас свидание, в садике перед военкоматом, – сказала Таша.

– С кем?

– Со всей нашей компанией.

– Разве ты едешь не одна?

– Конечно, одна, но у нас такое правило, что когда едет кто-нибудь из нас, мы все его провожаем на станцию. Это очень весело.

– Ну а я провожу тебя до военкомата.

– Идем, – согласилась Таша, – что это ты вдруг стала проявлять ко мне внимание? Последнее время ты думала только о своем приемном покое.

Голоса «нашей компании» я услышала, как только мы повернули за почту по Большой Афанасьевской. Я вернулась домой и решила заняться своим бельем. Кое-что нужно было починить.

– Вот умница, – сказала мама, – за дело взялась, а я пойду схожу к Разумовским. У них так приятно бывать. Они всегда такие подтянутые, глядя на них, забываешь, в какое тяжелое время мы живем. На Варваре Дмитриевне всегда белый крахмальный воротничок. На столе белоснежная, тоже накрахмаленная скатерть. Что бы они ни ели, такую же болтушку, как мы, всегда все великолепно сервировано. У каждого прибора три тарелки, на десертную кладутся микроскопические кусочки хлеба. Хрустальные подставочки для ножа и вилки, хотя они совсем не нужны. Нужна только ложка. Салфетки в серебряных кольцах с инициалами. Красивые стаканы для кипяченой воды.

– И ты садишься с ними за стол? – спросила я.

– Что ты? – испугалась мама. – Разве это можно? Я всегда говорю, что я только что пообедала.

«А вот я иногда садилась со своими сотрудниками», – подумала я.

Но последнее время это стало случаться реже, удобнее стало увиливать благодаря постоянному присутствию Германа в обеденный перерыв.

– Ты знаешь, – продолжала мама, – Разумовские до сих пор вспоминают, как однажды они пришли к нам во время нашего обеда, это было еще в доме Власовых. Мы ели селедку с картошкой. Блаженное время, тогда селедка была доступна на рынке, а картошку мы еще привезли из Отякова. Так они пришли в ужас, что мы втроем съели две селедки и чугун картошки. Причем я, конечно, ее так и принесла в чугуне. Они считают, что у нас «грандиозные аппетиты».

– Да, аппетиты слава Богу! А они на что живут?

– Ведь они обе рукодельницы. Все время что-то мастерят. Недавно сшили подвенечное платье, как ты думаешь из чего? Из хорошей столовой скатерти, да так его отделали и вышивками и цветами под флердоранж, что получилось просто замечательно. Они за него хорошо получили, подгадали к Красной горке, в это время свадьбы бывают. Торговлей главным образом занимается Мария Дмитриевна. Я как-то встретила ее на базаре, она носила какой-то коврик. Так на лице такое выражение, как будто кто-то ее смертельно обидел. Высокий воротничок подпирает шею и, правда, черная, но замысловатая шляпка. Так она и не продала свой коврик: эти вещи сейчас никому не нужны.

На другой день я шла по знакомой дороге на работу и думала: «Еще раз или два мне придется пройти по этим улицам». Странное чувство овладело мной: с одной стороны, мне очень хотелось ехать, исполнялась моя давнишняя мечта, манило, как всегда, новое и неизвестное. Но одновременно возникала грусть. Все будет не так, как сейчас, по-другому, и люди будут не те. Люди… среди них главное место занимал доктор, и что я разрубаю своим отъездом этот мучающий меня узел, хорошо. Но ведь «любить так сладко в первый раз», и порой даже мучения кажутся радостью.

Утро прошло суетно, как обычно. Доктор ходил в военкомат и незадолго до обеда вернулся. Он сел в свое кресло, лицо у него было строгое.

– Почему, Ольга Сергеевна, вы не предупредили меня, а этот сюрприз я узнал в военкомате? Или думали, что так будет вернее?

Я молчала.

– Но ваше дело все равно не выгорело, – продолжал он. – Барсуков, как военный комиссар, имеет право задержать нужного ему работника. И военкомат не подчиняется гражданским учреждениям.

Я опять молчала. У меня скопилось несколько бумажек, требующих его подписи. Я подала их ему, он подписал и, не глядя на меня, вышел из канцелярии. Вот этого я никак не ожидала. Я уверена была, что организация, которая помогает фронту, всесильна. Подумаешь, нужный работник! Это он, что ли, так охарактеризовал меня Барсукову? Нет, все-таки я пойду сегодня же к Зарубину, наверное, даже он задерживается на работе. А как доктора обидело, что я не сказала ему ничего! Может, правда, я нетактично поступила? Борясь с волнующими меня вопросами, я старалась спокойно работать. Вошел Герман, он встал к окну, спиной ко мне и молчал. И вдруг произнес, ни к кому не обращаясь, а как бы в пространство:

– А Елизавета Михайловна Покровская тоже куда-то хочет уезжать. Что-то все бегут из Можайска.

Я сделала вид, что ничего не слышу.

В пять часов я направилась быстрым шагом к исполкому. Ну, конечно, Зарубин на месте. Увидев меня, он развел руками:

– Ничего не получается. Барсуков ни в какую отпускать тебя не хочет. Учреждение военное.

– Так неужели это окончательно?

– Что значит «окончательно»? Я, милая моя, скоро год на фронт прошусь, сколько этих заявлений в губисполком отнес, и не отпускают.

– Да разве можно сравнивать! Вы же какую работу проводите, вы представитель власти, а я что? – уныло произнесла я.

– Вот тебе и представитель! Даже тут ничего не могу сделать, сказано: учреждение военное. Но ты не унывай, девушка. Это еще только первый набор, у нас еще будет. Следи за объявлениями. А что за тебя держатся и не хотят отпускать, это хорошо, значит, ты работник нужный.

Я шла домой расстроенная. Но о Зарубине у меня осталось очень теплое воспоминание. В нем чувствовалась справедливость и большая преданность своему делу. Много позднее, в начале тридцатых годов, мне попалась книжка о становлении советской власти в Московской области. Я не помню названия и автора, но книга меня очень заинтересовала. Я, конечно, нашла свой родной Можайск, и там среди других имен первых организаторов советской власти мне повстречались и Барсуков, и Зарубин.

В приемном покое на мое несбывшееся желание поступить на курсы красных сестер реагировали по-разному. Одобрил мой поступок, как я и думала, Игнатий Корнеевич. Его поддержал Иосиф.

– Молодец, Сергеевна, – сказал он, весело глядя на меня своими еще мальчишескими зелеными глазами.

Ужаснулся Серебряков:

– Да ты соображаешь, что тебя выучат и на фронт пошлют, а на фронте я три года был, знаю, почем фунт лиха.

Добродушный Шаров обратился ко мне с упреком:

– Эх ты, пташка неверная: мы к ней всей душой, а она упорхнуть от нас хотела.

Иван Васильевич, как и доктор, реагировал с обидой, он объяснил мне, что через голову начальника действовать не следует, тем более в военном учреждении. Но кто меня поразил, так это лекпом Антон Михайлович Власов. Он сказал с улыбкой:

– Ольга Сергеевна увлеклась костюмчиком сестры, и ей захотелось пощеголять в нем.

А надо сказать, что до революции сестры носили определенную форму. Серое из простой бумажной ткани платье, белый фартук с красным крестом на груди и очень большая белая косынка, которая спускалась до плеч. После революции этот костюм встречался редко, а советские, или, как их тогда называли, красные, сестры его не носили. <…>

А весна, как всегда, незаметно перешла в жаркое лето. По воскресеньям Сима стала заходить за Ташей, и они с утра уходили гулять. Когда они шли одни, я примыкала к ним. Компания их меня отпугивала. Должна сказать, что это единственный период моей жизни, что я вдруг стала чуждаться малознакомых людей. Всю жизнь я любила находиться в самой гуще людей и любила именно шумные компании. Сима мне очень нравилась. Розовая, среднего роста, блондинка, ее глаза излучали какое-то особое голубое обаяние, а улыбка была приветлива и ласкова. Маршруты для прогулок выбирали разные. Однажды решили пойти за деревню Чертаново. Проходя мимо нашего продовольственного склада, мы увидели, что дверь открыта и Яков Васильевич сидит за прилавком и считает на счетах.

– Почему не отдыхаете, не гуляете? – заглянули мы в открытую дверь.

– Заходите, заходите, барышни, – приветливо сказал Яков Васильевич. – На улице жарко, а у меня в сарае прохладно. Посидите на лавочке, угостить вас, что ли, раз пришли? – Мы с недоумением ждали, чем это он нас угостит.

И вдруг он отрезал от буханки три больших куска хлеба, немножко полил на каждый постного масла, посыпал сахарным песком и подал нам.

– Ой, спасибо, – лепетали мы в смущении и, счастливые, выскочили из склада. Мы пошли медленно и наслаждались едой.

– А чей это он нам паек отдал? – спросила я с набитым ртом.

– Им что-то полагается на утруску и усушку, – уверенно сказала Сима.

– Так что не волнуйся, ты ешь его утруску и усушку, – добавила Таша.

Но прогулка за Чертаново оказалась неинтересной. Дойдя до половины унылой стоящей на шоссе деревни, мы увидели, что лес далеко, и решили вернуться.

– Пойдемте на Москву-реку, – предложила Сима, и мы, ободренные неожиданно свалившейся на нас едой, пересекли весь город и вышли на другую его окраину.

Здесь было по-другому, березки, кусты, высокая трава, а близость пусть даже неширокой реки освежала воздух. И вдруг из-за поворота дороги, осененной деревьями, навстречу вышла такая знакомая фигура – доктор и с ним, конечно, Герман, а Покровской нет. Неожиданно мы очутились рядом, на узкой дорожке.

– Вот она где попалась нам, Сергеевна, – весело сказал Герман. Доктор тоже улыбался.

Мы поздоровались, и все, кроме меня, хотели было остановиться. Но я потянула Ташу и Симу вперед и предложила:

– Давайте, кто скорее с горки сбежит.

Начали поспевать яблоки, но в нашем саду они оказались очень кислые, и, хотя Иосиф поедал их великое множество и всегда приносил в канцелярию, остальные, несмотря на пустые желудки, их не ели.

Ташина компания стала совершать набеги на фруктовые сады можайцев. И раза два Таша и Сима тоже приняли в этом участие. Маме, конечно, ничего не говорилось, но мне Таша поведала и на мой протест: «Ведь это же воровство!» – ответила:

– Вообще-то да, и я решила больше не ходить, но ты знаешь, как было интересно, собственно, меня влекли не столько яблоки, как таинственность и риск нашего ночного похода.

– Но как Сима, такая скромная и тихая, могла согласиться? – удивлялась я.

– А я за Наткой в огонь и в воду, – засмеялась Сима, – мне с ней ничего не страшно.

Почти все свободное время я проводила среди природы и с девочками, но больше одна. Я чувствовала глубокое умиротворение, когда шла по узкой тропинке, среди березок и кустиков, или когда сидела в своем любимом овраге. Иногда я видела проходящих поверху Владимира Григорьевича с неизменным Германом. С Покровской я их больше не встречала. Очевидно, ее звезда тоже закатилась.

После работы, когда Герман появлялся и садился за пианино, стал также приходить и доктор. Он садился в свое кресло.

Первый раз, когда он вошел после пяти часов, я решила, что он, как всегда, пришел по делу, и спросила:

– Кого-нибудь надо отправить?

– Почему отправить? – с усмешкой произнес он. – Разве мне нельзя послушать музыку?

Я ничего не ответила, но почувствовала, что теперь уйти не смогу. Я вспомнила, какие дела у меня намечены на завтра, и стала графить подробную ведомость.

– Бросьте, Сергеевна, завтра сделаете, посидите отдохните, – сказал Владимир Григорьевич, следя за мной глазами.

– От моей работы не устанешь, а я соединяю приятное с полезным.

Эти часы стали повторяться все чаще. Они остались в моей памяти в числе самых светлых воспоминаний. Лето, открытые окна, мелодичная музыка (Герман играл очень выразительно) и напротив меня Владимир Григорьевич, он сидит задумавшись и слушает музыку, иногда я чувствую на себе его взгляд. Взгляд почему-то грустный, но сама смотреть на него избегаю. Музыка, и радость, и грусть переполняют мою душу. Как хорошо, что я могу занять свои глаза и руки и немного мысли этой почти механической работой. Сидеть просто я бы не смогла. Иногда мне хотелось вскочить и закружиться от радости по комнате, иногда заплакать. А я сижу спокойно, графлю или заполняю цифрами мелкие клеточки.

На другое утро, на свежую голову и в рабочей обстановке, я тщательно проверяла сделанную мной накануне работу. Нет, ошибок не было. Правда, работа двигалась медленнее, чем обычно. Все-таки тренировка великое дело! Но Николай Иванович, который раньше мог играть два часа не прекращая, вскоре стал бросать игру и присаживаться к нам для разговоров. Это было уже не то, я собиралась домой, и, конечно, Герман шел провожать «только до площади».

Однажды Сима пришла к нам утром в воскресенье в мордовском костюме. Костюм этот был замечательный. Темнокрасный, он весь состоял из прошивок. Маленький кружевной фартучек, причем и кружева, и прошивки тоже красные.

– Какая прелесть! – восторгались мы.

– А он мне не идет, – возразила Сима, – мне надо голубое или розовое. Хочешь, Натка, надень, тебе пойдет.

– Нет, он будет мал.

– Примерь ты, Леля, тебе он тоже пойдет, а росту мы почти одинакового, – продолжала Сима.

Я с удовольствием переоделась. Обе стали нахваливать:

– И идет, и сидит хорошо.

– Раздели мы бедную Симочку, – обняла Таша подружку.

– А ты знаешь, что ей подойдет? – вдруг пришла мне идея в голову. – Моя голубая с золотом кофточка.

Была у меня такая очень яркая кофточка, я считала ее лучшим своим нарядом и берегла. <…> Юбку для Симы я тоже нашла, белую, в крупную темную полоску, она была сшита из плотной ткани и называлась у нас «серой».

– А что я, хуже вас, – заявила Таша, – надену тоже свое любимое. – Она нарядилась в лиловое, из китайской сарпинки, платьице.

Мы выстроились у зеркала. Открылась дверь, и вошла мама.

– Лиловая и красная, – сказала она, разглядывая нас.

Через некоторое время мы шли, обнявшись, по площади, на нас оборачивались. А нестарая еще торговка, сидящая на земле рядом с ведрами овса и с маленьким стаканчиком, сказала:

– Вот как девушки стали легко одеваться, а мы-то, бывало, платье до полу, рукава до пальцев, голова платком обвязана, с козырьком, аж лица не видать.

Платья уже носили короткие, но коленки прикрывались.

– Три грации, – пустил нам вслед какой-то гражданин полупочтенного вида. И вдруг мне страшно захотелось, чтобы Владимир Григорьевич увидел меня в этом костюме.

– Знаете что, пойдемте к нам в приемный покой, – предложила я. – Сейчас там, наверное, никого, кроме дежурного санитара, нет, наберем яблок, а если встретим кого-нибудь, то спросим разрешения.

– Так ведь ваши яблоки кислятина вырви глаз, – возразила Таша.

– А может, вам понравится, посмотрите, какой у нас сад красивый, – настаивала я.

– Пойдем, Натка, – согласилась Сима, и мы отправились.

Прошли мощенный крупным булыжником двор. Девочки пробежали прямо к калитке в сад, а я задержалась, огибая дом и заглядывая в окна. Окно мезонина открыто настежь.

– Ты не прав, Николай, и нечего предаваться отчаянию.

Ответ Германа прозвучал из глубины комнаты, и слов я не разобрала.

– Ну и что же, а ты знаешь, что меня скоро отправят на фронт, сейчас всех военных врачей в Сибирь отправляют. – Слова доктора звучат четко, он, видно, недалеко от окна. А ответы Германа я не слышу. – Ну, поплачет и утешится, я далеко, а ты рядом.

Меня точно обожгло. Я забыла обо всем на свете, о Таше с Симой, куда и зачем я пришла, и рванулась к выходу. Я бежала домой в каком-то тумане. Недалеко от нашего переулка я остановилась. Так вот как он мной распоряжается. В последних словах я чувствовала цинизм, совершенно ему не свойственный. И вдруг вспомнила о Таше с Симой, как некрасиво я поступила по отношению к ним, и невольно повернула обратно. Я шла тихо и думала, что им скажу, чем объясню, что так предательски бросила их в чужом саду. Сказать правду? Нет, говорить об этом я ни с кем не могу, а повторять слова доктора мне просто стыдно. Соврать что-нибудь? В институте мы здорово научились врать и фальшивить, но я вроде отучилась, и мне стало это противно. А все-таки придется. Я остановилась на площади ближе к тюрьме и стала ждать. Вот они идут и оглядываются по сторонам. Я пошла им навстречу, хромая. Решила, что у меня подвернулась нога, мне стало больно и я не пошла в сад. Лицо у Таши сердитое, у Симы озадаченное.

– Как же тебе не стыдно, что там с тобой приключилось? – издали крикнула Таша. Я поведала выдуманную историю, Таша сначала слушала недоверчиво, но, увидя, что я какая-то растерянная, сказала: – Ты же мнительная ужасно, от того, что ты говоришь, нужно 50 процентов убавить. Уж раз пошла и идешь дальше, значит, ничего особенного не произошло, ну, там растянула какую-нибудь жилку, иди домой и полежи, а мы с Симочкой пойдем к нашему военкомату.

Дома очень тихо, хозяева находились у себя в садике. Мама ушла к Разумовским. К сестрам по-прежнему по воскресеньям собирались знакомые, правда, не в таком количестве, как раньше, и, конечно, без всякого угощения, зато Мария Дмитриевна, как встарь, любила угощать всех граммофоном, и хотя мама, так же как и мы с Ташей, не любила это сооружение, но за компанию терпела. А тут еще у мамы объявился поклонник. Начальник склада ТАОНа, пожилой бывший офицер Соколов, который тоже бывал у Разумовских. Герман о нем отзывался снисходительно и посмеивался, что он «на старости лет влюбился в вашу матушку». Итак, мне никто не мешал спокойно подумать и привести в порядок свои чувства. Слова «поплачет и утешится» не выходили из моей головы, тут и самоуверенность, и пренебрежение. Нет, как бы он ни был мне дорог, но унизить самое святое, что есть во мне, я не позволю. Значит, плохо скрываю свои чувства, если он так уверен в них. Хотя тут большую роль сыграло прочитанное Германом мое стихотворение. Конечно, он все рассказал доктору. Занимаясь самоанализом, я подумала о своих отношениях с Германом. Едва ли у него какое-то особенное ко мне чувство. Я слышала раньше, еще от Нади Власовой, о его приключениях. Он интересный и довольно избалован женщинами. Просто случайный каприз. Может, быть к нему немного повнимательнее, чтобы сбить неприятную самоуверенность доктора. В общем, мне было больно и я решила еще крепче держать себя в руках.

На другой день, в обеденный перерыв, когда пришел Герман, доктор тоже находился в канцелярии. Герман ненадолго сел за пианино и очень выразительно сыграл «Грустную песенку» Калинникова. Когда он встал и подошел к нашему столу, у меня невольно вырвалось:

– У вас прямо дар к музыке, Николай Иванович, почему вы не посвятили ей свою жизнь?

Герман грустно вздохнул:

– Это была моя мечта, но судьба не дала ей исполниться: уже пять лет, с 1914 года, я в армии.

– А когда кончится война и наладится жизнь, поступайте в консерваторию, – продолжала я.

– Мне уже двадцать шесть лет, а настоящие пианисты должны играть не менее четырех часов в день. Так что все это так и останется мечтой.

Я задумалась над словами Германа. Мне почему-то стало жалко его. Он показался каким-то бесприютным. Родных, говорит, у него нет, живет несколько лет один, в небольшой комнатке. И мое неоправданное желание быть к Герману внимательнее вдруг стало оправдываться возрастающей к нему жалостью и благодарностью за его музыку.

Прошло несколько дней. Собираясь после работы домой, я невольно обратилась к дожидавшемуся меня Герману: «Пошли!» – и взглянула на Владимира Григорьевича, чтобы сказать ему «до свидания», как вдруг заметила на его лице недобрую усмешку.

– Времена меняются, – сказал он, – еще недавно Сергеевна торговалась с тобой, Николай, до каких пор ты будешь ее провожать, а теперь сама зовет.

– А почему сие важно в-пятых? – спросила я цитатой из известного анекдота.

– Сие важно во-первых, – ответил доктор.

Когда мы вышли из калитки, Герман вдруг начал говорить очень серьезно:

– То, о чем я скажу вам, я упоминаю впервые, и только потому, что хочу задать вам один вопрос.

Я молча слушала.

– У меня на душе есть тяжесть, я уже сжился с ней и даже привык и вижу, что причин к тому, чтобы она стала легче, нет. Но почему, скажите, неожиданно вдруг появляется какая-то надежда, что эта тяжесть может исчезнуть? Как относиться к этой надежде?

Я поняла его, и честно нужно было ответить по-другому. Но я сказала то, что вообще думала по этому поводу:

– Неожиданность я считаю одним из ярких проявлений жизни, правда, она иногда может повернуться к нам своей жестокой и даже страшной стороной. По большей части она помогает людям. А надежда юношей питает, отраду старым подает.

Дверь мне открыла Таша. Она взглянула на дорогу, по которой я шла, и, увидев Германа, проговорила:

– Уж теперь до дома стал провожать.

Когда мы сели за стол, Таша объявила:

– А у меня новость! Ждала, когда ты придешь, чтобы сообщить вам обеим сразу. Теперь я буду работать при пересыльном пункте, на станции.

– Это две версты туда и две обратно, – вздохнула мама.

– Это новая должность, – продолжала Таша, не обращая внимания на мамины вздохи, – ее специально придумали для пользы дела. До сих пор приезжающие красноармейцы должны были идти в военкомат, чтобы зарегистрироваться или продлить литеры. А теперь это будет сделать легче, прямо на станции. Дело это новое, мне интересно его организовывать, и я очень рада, что меня назначили на эту работу.

Я тоже радовалась за Ташу, видно, в военкомате оценили ее способности и ее горячее желание все делать как можно лучше. Но Таша рассказывала, что ей также поручено проверять продовольственные аттестаты красноармейцев и зачислять временно на довольствие. Ей выдали старинную книжку чеков, и она должна была за своей подписью выдавать эти чеки. Это меня уже тревожило: дело ответственное, сумеет ли она с ним справиться? Но именно это ей и нравилось, ответственность не пугала ее, а только радовала.

Прошло несколько дней. Однажды наши лекпомы, вернувшись, как обычно, с пересыльного пункта домой к обеду, все трое ввалились ко мне в канцелярию и шумно стали рассказывать про Ташу:

– Нет, вам до вашей сестрички далеко, вы бы так не сумели, – говорил Иван Васильевич, – хотя вы тоже энергичны.

Я сначала не поняла, в чем дело. Игнатий Корнеевич обстоятельно рассказывал, что они, увидев недалеко от их приемного пункта проделанное в стене окошечко и толпящихся около него красноармейцев, заинтересовались, что там такое, и увидели мою сестричку, энергично орудовавшую среди шумных красноармейцев.

– Главное, она подход к ним имеет, – говорил Игнатий Корнеевич, – сама еще девчонка, а так спокойно и умно с ними разговаривает, а люди разные бывают, некоторые любят требовать, что им не положено, да еще с нахальством. Один кричит: «Я кровь проливал, а мне фунта хлеба жалеют!» А она ему объясняет: «Вы на сегодня уже получили, а среди вас есть такие, которые еще не получали, что ж, отнять у них и отдать вам?» А он знай матерком кроет: «Ты што тут, одна, што ли, зелена еще больно, с кем бы поговорить, кто потолковее?» «А толковые и смелые на фронт ушли, кровь проливать», – отвечает она. Недавно из военкомата действительно уехала большая группа сотрудников на фронт. Так остальные ребята на него накинулись и усмирили.

– Она со всей платформы лавочки собрала и около своего окошка поставила, – смеясь, сказал Власов. – Как ей только сторож разрешил, он такой ехидный.

– Старик-то здоровенный? Это наш, отяковский, – подхватил Танетов, – он, бывало, при старом режиме выходил на вокзал, на платформу, ливрея до полу, в руках колокольчик, и так зычно гаркнет: «Поезд отправляется через пять минут», а то: «Курьерский отправляется» – и зазвонит в свой колокольчик. Мы, бывало, ребятишки, прибегали к курьерскому ягоды продавать, так на дядю Никифора прямо заглядишься, больше всего нам его медные пуговицы нравились.

Дома я все рассказала Таше, без мамы, конечно, что ее расстраивать! Таша смеялась и говорила, что иногда сложно приходится. А про дядю Никифора сказала, что он замечательный человек и что они очень дружны.

– Он сначала напустился на меня, когда я первую лавочку тащила, она тяжеленная, я ее волоком, – рассказывала она. – «Ты кто такая? Ты что здесь командуешь?» – закричал он на меня, а когда я ему все рассказала, все понял. Да я, на беду, неладно ему сказала: «Если бы ваш сын с фронта больной и голодный ехал, неужели вам не захотелось бы получше его встретить?» У него вдруг лицо затуманилось, и он говорит: «Сына моего младшего недавно убили». Так мне неприятно стало за свои слова.

– А что же, ему извещение прислали? – спросила я, вспомнив, что Цвелевы до сих пор никаких вестей о Коле не имеют.

– Нет, приехал отяковский демобилизованный и все ему рассказал, они в одной части служили. А вчера он вдруг спрашивает меня: «Что это мне твоя личность, Наташа, вроде знакома, где это я тебя раньше видел?» А я говорю: «Может, и видели, я Натальи Сергеевны Лодыженской дочка». А он так ласково говорит: «Так ты, значит, Таша, помню тебя, как ты верхом скакала, как тройкой в пролетке правила. Вот какая ты выросла, а зачем же косы отстригла?» Рассказала я ему и про испанку, и он теперь меня Ташей зовет, мне это очень приятно.

На другой день я пришла поздно, сначала отправляла тифозных с Шаровым и Серебряковым в госпиталь, а потом заслушалась германовской музыки и даже про еду забыла. Тем более Владимир Григорьевич сидел напротив и временами взглядывал на меня как-то грустно. Последнее время он не пропускал ни одного вечера и обязательно присутствовал при игре Николая Ивановича. Придя домой, я увидела на столе букет хризантем.

– Это один из моих красноармейцев, – сказала Таша. – И ругают, и цветы подносят. Причем эти явно сорваны в Андреевском саду.

Между городом и станцией стояла так называемая «дача Андреева». Это известный можайский садовод и фруктовод, до революции он разводил также птиц и продавал их. Иногда мама покупала у него перед Благовещением птичку, чтобы выпустить ее в парке. А Таша продолжала:

– Я этому парню точно определила, где он хризантемы реквизировал, но обратно их не отнесешь, и я взяла, завернула в газетку, чтобы не видно было, а когда несла мимо «дачи Андреева», чувствовала себя перед владельцами дачи вдвойне виноватой. За яблоками-то я к нему не один раз лазила. Только смотри маме не говори.

А я вспомнила, как мама раз купила у Андреева для Таши скворца и он почти всю зиму прожил у нас. Таша тогда еще в институте не училась. Пасха в тот год была ранняя, и Благовещение пришлось на Страстную неделю, так что при выпуске птицы присутствовала и я. Скворец быстро вспорхнул и исчез, но через час опять прилетел и стал кружиться около балкона. Помню, мы даже дверь с балкона в столовую открыли, хотя было прохладно, думали, может, он захочет влететь. Но он не влетел. Зато Таша говорила, что весной, когда я уже уехала, он прилетал несколько раз и садился на куст сирени перед балконом. Почему-то я сейчас вспомнила всю эту историю со скворцом и спросила Ташу, не фантазировала ли она, правда ли, что прилетал еще.

– Правда, – ответила Таша и добавила задумчиво: – Помню, как я радовалась каждому его прилету. Мне тогда казалось, что скворец хочет что-то сказать мне.

Таша посоветовала маме передать Марии Дмитриевне Разумовской, что в общий отдел военкомата нужны работники. Ведь целая группа молодежи ушла на фронт.

– Она еще не старая, – говорила Таша, – ей лет пятьдесят, не больше, она образованная и аккуратная, а главное, нет в ней этой враждебности к советской власти, как у многих бывших, да, в сущности, она и не буржуйка.

Мама в тот же день пошла к Разумовским и дня через два с радостью сообщила нам:

– Приняли Марию Дмитриевну, в тот отдел, где Ташенька работала. Ее посадили на входящий и исходящий журнал, она мне все подробно рассказала, как она бумажки регистрирует, а потом их подшивает по разным папкам, она говорит, что работает с удовольствием: «Точно пасьянс раскладываю». Я так рада за них обеих. Просили тебя поблагодарить, Таша.

Мама задумалась и с грустью проговорила:

– Ведь я бы тоже могла это делать. Мария Дмитриевна старше меня на десять лет. Ее взяли на работу, а меня не берут.

А моя жизнь становилась радостнее, все чаще и чаще мне казалось, что отношение Владимира Григорьевича ко мне меняется. Из отечески-дружеского и немного покровительственного оно переходит в какое-то другое, порой мне даже непонятное.

Когда он входил в комнату, где было несколько человек, я замечала, что он искал меня глазами, и когда находил, его взгляд становился добрым и он только тогда начинал говорить. Когда первое время после подслушанного мною разговора я пыталась отдалиться от него и больше заговаривала с Германом, его взгляд останавливался на мне с недоумением, как бы спрашивая: что случилось? Я старалась делать вид, что ничего не понимаю, хотя, честно, не знаю, удавалось ли мне это.

А в нашем саду при приемном покое расцвели розы. За ними никто не ухаживал, и они постепенно выродились – то ли розы, то ли крупные цветы шиповника. И цвести стали позднее. Была в глубине сада небольшая беседка, она вся заросла плющом. В общем, в саду было очень хорошо, но никто туда не ходил: днем некогда, а к вечеру, когда начиналась музыка Германа, уходить от нее не хотелось.

Однажды Николай Иванович что-то долго не шел, это случалось с ним редко, и я слышала, что Владимир Григорьевич спросил кого-то в соседней комнате: «А что, Николай не приходил?» И мне захотелось пойти посидеть в нашем саду одной. Я быстро пришла в сад. В то время на работу я всегда ходила с пустыми руками. Сумочки я не имела, да и она ни к чему была. Помню, самая первая сумочка у меня завелась в 1923 году. Всю мою дальнейшую жизнь я ходила на работу, как и большинство, неся что-то в руках: портфель, сумочку, позже продуктовую сумку, так как с работы заходила в магазин. А в то время в руках ничего не было, и от этого было легко. В саду тишина. Пахнет розою и травой, которая густо разрослась по всем куртинам. Я прошла прямо к беседке, и когда входила в нее, мне послышался скрип калитки, я оглянулась. Там стоял Владимир Григорьевич, увидев меня, он направился к беседке. Я невольно остановилась и ждала его.

– Как хорошо у нас в саду, а мы никогда не бываем здесь, – вздохнул он.

– Я только что об этом думала, все как-то некогда.

– Заворожил нас Николай своей музыкой. – Опять заскрипела калитка. – А вот и он сам, – с усмешкой произнес доктор.

Я стала прощаться с ними. Оба уговаривали меня посидеть в саду. Но мной владело какое-то странное чувство, я не могла находиться перед Владимиром Григорьевичем без дела, мне казалось, что он читает у меня на лице все мои чувства, а когда глаза, и руки, и немного голова чем-то заняты, я как бы прикрыта от него. И с болью в сердце, не разрешив Герману даже проводить меня, я ушла.

Доктор Чижиков уезжает в Сибирь

Стояла замечательная погода, был конец августа. Это по старому стилю, а по новому уже начался сентябрь, и лето старалось удержать и продлить как можно ярче свои последние деньки. Я просыпалась по утрам с радостью в сердце, незаметно возрастающей с каждым днем. Однажды я шла на работу в чудесном настроении, ничего не предчувствуя. Почему-то все сотрудники оказались в канцелярии. Директора среди них не было.

– А у нас новость грустная, – сказал Игнатий Корнеевич. – Владимира Григорьевича вчера вечером телефонограммой вызвали в Москву, в губвоенкомат, в связи с его отправкой на фронт, в Сибирь. Сдается мне, что он сам схлопотал себе эту отправку. Помните, неделю тому назад он в Москву ездил.

– А где он? – невольно вырвалось у меня.

– Рано утром в Москву уехал.

– Совсем? – опять не удержалась я.

– Нет, – улыбнулся Игнатий Корнеевич, – получит назначение, оформит документы, небось, завтра приедет, денька два-то ему дадут, дела сдать и собраться.

Что я почувствовала – понятно, но огненная мысль вертелась в моей голове: «Держи себя в руках, принимайся за работу». Я вспомнила, что сегодня нужно отправить двух больных в госпиталь. Прежде всего, ежедневная записка о довольствующих лицах. Как сквозь сон я слышала, что Танетов подтверждал догадку Скороходина о заявлении доктора в губвоенкомат. «И Иосифа с собой не хочет брать ни за что». Иосифа в комнате не было. Я работала как автомат, голова горела, к горлу что-то подступало, и проглотить это я не могла. В канцелярии уже никого не осталось, все разошлись по своим делам. Мне хотелось плакать, и я знала, что, если я пореву хоть немного, мне станет чуть-чуть легче. Но здесь нельзя, дверь каждую минуту может открыться. «Выйду на несколько минут в сад», – решила я. В саду так же, как в те дни, когда все было хорошо. Я направилась к беседке. И вдруг издали я услышала какие-то звуки, вроде всхлипывания, вздохи, сморкания.

Я на цыпочках подкралась к беседке, тихо взглянула, разведя цепкие листья плюща. Никого нет, а звуки идут откуда-то из-под пола. Значит, кто-то забрался под беседку, вот он и лаз, я крадучись обошла его и заглянула в щелку с противоположной стороны. Там сидел Иосиф, прижавшись к углу, он плакал, плакал как-то яростно, а в руках у него был кусок марли, он то тер ею глаза, то рвал марлю на кусочки и сморкался на землю. Его вид так взбудоражил меня, что я еле удержалась, чтобы не разреветься вслух. Я быстро и тихо удалилась. «Бедный мальчик, ведь у него никого нет, кроме доктора. Если я пойду к нему, ему будет неприятно и стыдно. Он прячет свое горе, так же как и я», – и, найдя укромный уголок в другом месте сада, я дала волю слезам.

Этот день, пятница, 24 августа 1919 года, тянулся невероятно долго. Герман не пришел ни в обед, ни после работы. Я ушла вовремя. Иосифа тоже я не видела целый день. А тактичность Германа я очень оценила. Мне было не до разговоров и даже не хотелось слушать музыку. Дома я тоже пока ничего не сказала.

Наутро я пришла, наверное, за час до начала: как ни удерживала себя, ничего не получалось. Только я вошла в пустую канцелярию, как открылась дверь и вошел доктор. Он был, как всегда, спокоен и приветлив.

– Ольга Сергеевна, – начал он, – в понедельник, в четыре часа утра, я уезжаю. Мне хотелось эти два последние дня провести с вами и Николаем вместе. Сегодня в клубе какой-то концерт, я просил Николая достать билеты. А в воскресенье я прошу вас прийти не позднее десяти часов утра, и мы целый день проведем вместе. Будем слушать последний раз вместе музыку, посидим в нашем саду. Иосиф нам приготовит прощальный обед. А вечером меня придут проводить мои друзья: Эдик Паберс, Турусов (помощник военкома) и некоторые другие комиссариатские. Так что очень прошу вас прийти в воскресенье пораньше. Вы согласны?

– Хорошо, – тихо ответила я.

Этот день прошел быстро. Владимир Григорьевич никуда не уходил. Я писала акт сдачи дел Танетову, составляла опись имущества. За делами, за проверкой хозяйства все забыли о том, что случилось, шутили, смеялись, но я забыть не могла, хотя очень старалась делать вид, будто все в порядке. В пять часов доктор вошел с двумя свертками. Они были завернуты в газету, а большой и, по-видимому, тяжелый перевязан веревкой.

– Вот, – сказал он, складывая все это ко мне на стол, – сегодня придется Николаю проводить вас до самого крыльца.

Я удивленно смотрела на него, и он рассказал мне, что у него осталось фунтов десять белой муки и он просит меня взять ее себе.

– Хоть вспомните меня, пока будете ее кушать! – пошутил он.

Я начала отказываться, но почувствовала, что, если я не возьму, он очень обидится, и хоть его фраза мне показалась лицемерной, взяла.

– А это, – и он развернул небольшую черную деревянную шкатулку с ключиком (на крышке были вырезаны лобзиком тонкие узоры), – это я прошу вас принять от меня с условием: вы прочтете письма, хранящиеся в этой шкатулке, после моего отъезда.

Я обещала его желание выполнить. Вскоре пришел Герман и проводил меня до моего крыльца.

Концерт начался в семь часов тридцать минут. Когда я вернулась домой с таким тяжелым пакетом, и мама, и Таша были поражены.

– Твой доктор просто не от мира сего, – удивлялась мама, – такую ценность, десять фунтов самой белой муки (по-нашему это будет четыре килограмма), и отдать тебе ни за что ни про что. По городу ходят сплетни, что у него здесь были возлюбленные, да, наконец, матери мог послать, в свой Рославль, это не так далеко, попросил бы Иосифа съездить, уж не говоря о том, что мог продать. Деньги ему, что ли, не нужны? – Мама то хлопотала около нашего неприхотливого обеда, то опять возвращалась к муке. – Мне просто не верится, что у нас такое богатство есть.

Таша ничего не говорила, но смотрела на меня с улыбкой. Я рассказала им, что сегодня мы втроем идем в клуб, на концерт, а завтра доктор просил меня прийти с утра и мы, тоже втроем, проведем этот последний день, а вечером у него будут холостяцкие проводы.

– Завтра наши с Ташенькой именины, удачно совпали с воскресеньем. Разумовские хотели прийти. Но ты, конечно, иди, раз доктор просит, может, никогда больше не увидитесь.

– Что ты наденешь в клуб? – спросила Таша. – Надень свой греческий костюм.

«Греческий костюм» – звучит слишком гордо для этого скромного балахончика. Осенью 1916 года, вскоре после отъезда няни, я вела большую переписку со своими одноклассницами. Помню, я написала Тамаре Кичеевой, как мне тяжело без няни. Отзывчивая Тамара решила развлечь меня. Она прислала мне в письме модель древнегреческого костюма. Была вырезана из бумаги куколка, и на нее надето платье, и подробно описывалось, как его сшить. Тамара сама сшила такой костюм и писала, что он всем очень нравился. Я, как уже упоминала, была бездарна к шитью, но тут подвернулась Анна Христофоровна, и она загорелась желанием сшить мне такой костюм, а если получится, то потом сшить и себе. Материал еще тогда можно было достать. Помню, купили в лавке Цвелевых белого, очень тонкого батиста, простого мадаполама и красного блестящего сатина. Две трети длинной юбки были из белого мадаполама, а одна треть, нижняя часть, из красного сатина. Туника кроилась из белого батиста, сразу с короткими рукавчиками и квадратным вырезом у ворота. Так в старину кроились женские нижние рубашки, только без рукавчиков конечно. Туника была длинная, она доходила до той части юбки, с которой начинался красный сатин. Концы рукавов и квадрат выреза обшивались узкой красной лентой в цвет сатина. На талии туника изнутри прихватывалась узенькой резиночкой, так что она спадала прямыми складками. К этому костюму полагалась гладкая прическа, с греческим узлом на затылке. Конечно, почти всю работу сделала Анна Христофоровна, я так, что-то покулемала. Получилось очень хорошо. Надевать мне было его некуда, и я щеголяла в нем при поездках из Отякова в Можайск. Однажды Анна Христофоровна, смеясь, рассказала мне, что ее приятельница, можайская учительница, с восторгом описала ей этот самый костюм, увидев меня в нем как-то на почте. Причем материал ей показался в десять раз лучше, чем на самом деле. Так вот, этот самый так называемый греческий костюм я решила надеть на концерт. Когда мы встретились втроем у клуба, доктор одобрительно оглядел меня и произнес:

– Этот костюм вам очень идет.

Начался концерт. Я обладаю хорошей памятью, и тот период моей жизни, который я описываю, ярко, со всеми подробностями встает перед моими глазами. Но из каких номеров состоял концерт, я при всем моем желании не могу вспомнить. Может, оттого, что я в то время думала только о Владимире Григорьевиче. Я сидела между ним и Германом и невольно старалась оказаться ближе к Герману. Иногда я украдкой взглядывала на доктора. Иногда ловила на себе его взгляд. В антракты мы в фойе не выходили. Помещение клуба было небольшое, старое, и в узких дверях образовывалась пробка. Но один раз антракт затянулся, стало душно, и кто-то предложил выйти на улицу. Мы с трудом продвигались по фойе. Вдруг ко мне подошла Валя Преображенская, хорошенькая девушка, пользующаяся в Можайске успехом. Я знакома с ней не была.

– Можно вас на минуточку, – сказала она и отвела меня в сторону. – Ради Бога, простите меня, но я не могла не подойти к вам, мне так понравился ваш костюм, как он сделан?

Она затащила меня в уборную. И я продемонстрировала секрет своего наряда. Когда я вернулась к своим спутникам, лица их были удивленные.

– Что ей от вас нужно? – спросил Владимир Григорьевич.

– Наверно, насчет платья, – почему-то догадался Герман. И когда я рассказала, доктор добавил:

– Девочка нагловатая.

Я и раньше в нем заметила какое-то пренебрежительное отношение к женщинам. Стеклянникову он называл кокетливой, о ком-то еще сказал: «она напыщенная и неестественная», и я невольно заступилась за Преображенскую. Но он распространяться на эту тему не захотел и довольно твердо сказал:

– Поверьте, у меня были случаи убедиться в ее наглости.

«Неужели она вешалась ему на шею?» – подумала я.

С концерта мы медленно шли по тихим улицам под звездным августовским небом. Звезды часто падали.

– Скорее загадывайте желание, Сергеевна, – сказал Герман, – я уже загадал.

– Бесцельно, – грустно ответила я.

– А хотите, я буду провидцем и предскажу вам с математической точностью, – вдруг заговорил Владимир Григорьевич. – Желание Сергеевны уже исполнилось, желание Николая со временем тоже исполнится, а мое – никогда.

Я даже на мгновение остановилась от неожиданных для меня его слов, но он быстро перешел на тему о предсказаниях вообще и рассказал, что у него в Рославле была гадалка.

– Очень неглупая баба, она имела клиенток среди разных кумушек и здорово вплетала полученные сведения в свои предсказания.

Я чувствовала, как во мне разгорается радость. Слова «желание Сергеевны уже исполнилось» звучали волшебной музыкой и стирали мысли об отъезде. Представлялось, как завтра я проведу с ним целый день, и я наивно чувствовала себя счастливой. Мы подошли к нашему переулку. Я простилась и быстро пошла к знакомому крылечку. Мама открыла мне дверь и, зевая, спросила:

– Хороший был концерт?

– Очень.

– Я постелила тебе постель.

– Спасибо.

Радужные сны снились мне в ту ночь. Наутро я еле удержала себя, чтобы не прийти раньше десяти часов. Когда я пришла, оба встретили меня у калитки, и мы сразу направились в сад. Я как-то быстро почувствовала, что это последний день, и счастливые ночные настроения рассеялись как дым. Лицо Владимира Григорьевича было очень грустным, и эта грусть захватывала сердце не радостью, а ответной болью. Его часто вызывали к телефону. Один раз во время его отлучки я заметила у Германа на мизинце левой руки колечко с небольшим рубином.

– Ay меня есть брошка, тоже с рубинчиком, – заметила я.

– Это память о матери, – сказал Герман и вдруг снял кольцо и стал примерять мне его на пальцы. Оно было велико. – На указательный как раз, – сказал он.

В этот момент я посмотрела на калитку, она открылась, появился доктор. Он внимательно глядел на нас и медленно подходил к нам. Я сняла кольцо и отдала его Герману.

– А принять его от меня вы не хотите? – тихо спросил он.

– Что вы, Николай Иванович, вы же сами сказали, что это память о матери. Разве можно так раскидываться близкими сердцу вещами?

Вскоре доктор позвал нас обедать. Есть мне, конечно, не хотелось, несмотря на то что обед по тем временам был удивительный: мясной суп и на второе мясо с картошкой. Такого обеда я не ела по крайней мере год. Если бы не было рядом со мной Владимира Григорьевича, я, несмотря на все свои переживания, наверняка бы не отказалась от еды. Но его присутствие действовало на меня ошеломляюще, и я хорошо помню, как с трудом запихивала куски в рот, чтобы он не обиделся. Они оба ели с большим аппетитом. И так, втроем, проходил целый день. Мы говорили обо всем и ни о чем. Когда доктор попросил Германа помузицировать, выяснилось, что в комнате лекпомов, где стояло пианино, играли в карты, и нам идти в канцелярию не хотелось. Тогда доктор предложил открыть все двери, нам остаться в маленькой комнате, которая выходила на лестницу, а Герману сыграть нам. Герман ушел вниз, и мы остались вдвоем. Я сидела на диване, очевидно служившем доктору постелью. Он взял стул, поставил его напротив меня, сел и, опершись рукой на письменный стол, стал смотреть на меня. Я не могла смотреть на него, опустила глаза и кусала руки. Но музыка, доносившаяся снизу, была совсем не похожа на привычную и знакомую. Герман играл очень быстро и весело. Не успела я опомниться, как он уже поднимался по лестнице.

– Ты какую-то плясовую играл, – сказал доктор, встал и прошелся по комнате. – Я прошу тебя, сыграй как следует, как всегда, ведь это в последний раз.

Герман опять спустился вниз. На этот раз звуки полились грустные и тревожные.

– Ольга Сергеевна, – вдруг заговорил доктор, – вы видите эту комнату, если я вернусь сюда через несколько месяцев, она будет иметь совсем другой облик и я не узнаю ее. Вы согласны со мной?

– Возможно, – ответила я.

– А люди? – тихо спросил он.

– Люди мало меняются, а иногда при всем желании не могут измениться. – При последних моих словах Герман уже входил.

Вскоре я стала прощаться, боялась, что могут прийти его друзья. Они оба не пускали меня, уверяли, что раньше восьми часов никто не появится. Время и летело, и вместе с тем каждая минута чувствовалась напряженнее и тревожнее. Наконец я решительно собралась уходить. Вдруг в руках доктора появился большой букет белых астр. Я даже не видела, откуда он его достал. Он протянул его мне со словами:

– Они такие же, как вы.

Я взяла букет, поблагодарила и почувствовала, что сейчас заплачу. Чуть не выронила букет, Герман подхватил его, я закрыла лицо руками.

Владимир Григорьевич взял меня за руки около кистей, сжимал их и тихо говорил:

– Ольга Сергеевна, Ольга Сергеевна!

Но я овладела собой, освободила руки, достала платок, вытерла лицо, сказала:

– Прощайте, – и стала быстро спускаться по лестнице.

Вот я уже во дворе. Герман с букетом оказался рядом. Когда мы вышли из калитки, я пошла медленнее. Подходя к площади, Герман сказал мне: «Оглянитесь». Я оглянулась, у нашей калитки стоял доктор и смотрел нам вслед. На улице стали попадаться встречные прохожие, начинался воскресный вечер. Я взяла у Германа букет и спрятала свое заплаканное лицо в цветы. Недалеко от нашего переулка, около длинного серого забора, Герман вдруг остановился и сказал: «Давайте подержу цветы». Я поняла, что он хочет дать мне возможность привести себя в порядок, и последовала его немому совету. Такт Германа на меня действовал всегда умиротворяюще. Наши окна светились, гости еще, очевидно, не уходили. Я простилась с Германом и пошла домой через черный ход. В кухне была Зиночка. «Какие замечательные цветы именинницам», – сказала она. Я попросила вызвать ко мне Ташу. Таша тоже восхитилась цветами.

– Мне не хочется туда идти, – проговорила я, – возьми, пожалуйста, цветы, я пойду немножко погуляю.

Таша взглянула на меня сочувственно.

– Только ты долго не задерживайся, они уже уходить собираются.

Я пошла в свой овражек. Села на знакомый пенек и невольно взглянула наверх, на дорогу. По ней проходили чужие люди. Становилось темно, и они обрисовывались вдали. Вспомнила, как увидела здесь Владимира Григорьевича с Покровской, и подумала: «Что было лучше, тогда или сейчас?» И твердо решила: конечно, тогда, пусть Покровская, пусть еще кто-то, но только бы он не уезжал!

Я вернулась домой и быстро легла. Удалось достать потихоньку докторскую шкатулку. Я ее убрала в свою корзину, которая стояла под маминой кроватью. Шкатулку спрятала под подушку и решила: как рассветет, прочту письма. Лампу зажигать нельзя, керосин – это ценность, да и будут лишние мамины вопросы. Заснуть не могла. Перед глазами проплывали картины сегодняшнего дня, в ушах звучал его грустный голос. Особенно отдавалось в сердце воспоминание, как он сжимал мои руки, когда я плакала. С какой особой интонацией произносил он мое имя. У него даже голос как-то дрогнул. И вдруг мне захотелось увидеть его еще один раз, хоть издали. Пойду на станцию. Как жаль, я не спросила, во сколько отходит поезд. Запомнилось четыре часа, но что? Выезжать в четыре часа или поезд отходит в четыре? Я слышала, как Герман сказал, что договорился с извозчиком. Выйду из дома в полчетвертого и так или иначе, а увижу его. На память пришла такая же ночь три года тому назад, в 1916 году: отъезд няни. Как я тогда плакала, наверно, недели две, не переставая, особенно в день ее отъезда, так наплакалась, что даже неожиданно заснула и не смогла ее проводить. Теперь я стала гораздо крепче и выносливее.

Ночь проходила, вот пробило три часа, тихонько встану. А как закрою за собой дверь? Из передней в сени дверь закрывалась на крючок, а так называемая парадная, выходящая из сеней на крыльцо, всегда стояла на засове. Посередке по краям двери прибивались две скобы, и гладко отструганное, увесистое бревно укладывалось в эти скобы. Довольно прочное средство защиты. Кроме того, дверь запиралась на ключ, возьму его с собой в карман. Авось вернусь до того, как все встанут! Прохладно, надену пальто. И вот я уже быстро шагаю полем по направлению к станции. Сердце сжимается и тревожно, и радостно. Увижу его еще раз! И я, как маленькая, загадываю: если увижу его, значит, он любит меня, а если нет, то, значит, это пустяк, наваждение.

Еще совсем темно. Но звезды дружно высыпали на небо, а дорога знакомая. На станции тишина и темнота. Выхожу на платформу. На первом пути никакого состава нет. Недалеко маневрирует паровоз и изредка гудит озабоченно и хлопотливо. На платформе никого, в зале ожидания жмутся на скамейках унылые фигуры. Быстро прохожу зал, а вдруг там кто-нибудь узнает меня, а может, комиссариатский нарочный из Ташиной компании едет в Москву. В общем, никого похожего на знакомых доктора я не встретила. А спрашивать неудобно. И я направилась обратно, решив, что поезд, наверно, давно ушел. На станционных часах было ровно четыре, когда я уходила. А когда на наших часах пробило половина пятого, я уже разделась и легла в постель. Весь поход занял час. Не судьба мне его увидеть! Конечно, он не любит меня, если бы любил, все было бы по-другому.

Стало рассветать. Я достала шкатулку и начала читать письма. Письма, как я потом увидела, лежали в хронологическом порядке. В первом я узнала почерк Владимира Григорьевича. Неотосланное письмо к какой-то Марусе. Очень холодно и коротко ей объясняется, что «твои упреки просто странны, со времени нашей последней встречи прошел год, а за год не только человек меняется, но и камень стирается». Затем привет и подпись. «Здорово», – подумала я. Второе письмо было от той женщины, которая приезжала к нему, когда я только поступила в приемный покой. Письмо начиналось с фразы: «Я не знала, что Ваши охлаждения приходят так внезапно, и не успела даже выяснить наши „муко-денежные отношения“. А сейчас мне это необходимо сделать, так как я уезжаю в командировку и оставляю маму одну». Дальше шли расчеты, из которых выходило, что он должен ей деньги и муку. Письмо было датировано февралем этого года. Как раз вскоре после того, когда она приезжала и говорила с ним по телефону. Третье письмо, очевидно, было от второй женщины, которая приезжала к доктору из Рославля. Про которую Скороходин сказал «вроде невеста». «Дорогой Вовочка, – писала она, – посылаю Вам это письмо и муку с оказией». (Опять мука.) «Наш знакомый едет в Москву и обещал заехать к Вам в Можайск и передать мой гостинец. Кушайте белую булочку и вспоминайте меня». Дальше передавались приветы от родных и была такая фраза: «Вася с Катюшей живут очень хорошо и дружно, правильно они сделали, что поженились, не дожидаясь конца войны. Когда-то она еще кончится и наладится жизнь. Целую Вас. Ваша Аня». И последнее, четвертое письмо было от Покровской. «Всю силу моей любви, – писала она, – я собрала, чтобы поверить Вам, и верить Вам не могу. Факты говорят против». Она упрекала его за то, что он перестал приходить к ним, что они очень редко встречаются и он с этим мирится легко, а она страдает. Заканчивалось письмо фразой: «Случайно, от Иосифа, я узнала, что Вы никуда не ходите, нигде не бываете и проводите время дома с Николаем Ивановичем и, очевидно, с другим центром». Даты не было. Ничего нового эти письма мне не дали. Все это я знала. Не порадовало меня то, что и Аня, и Покровская писали ему на «вы». Значит, настоящего романа у них не было, значит, он отнесся бережно к их чувству. Это, конечно, говорит в его пользу. Но зачем он дал мне эту шкатулку «на сохранение»? Так дороги ему эти письма, что он хочет, чтобы я сберегла их? Но ведь там и его неотосланное письмо, и едва ли нужное ему сердитое письмо о «муко-денежных отношениях». Нет, очевидно, он хотел, чтобы эти письма отвратили меня от него, чтобы я увидела его легкомыслие и прониклась уважением к верности Германа. Возможно. Но ведь я видела и чувствовала, что расстаться со мной ему было трудно. А интонации его голоса, когда я плакала, они до сих пор звучат в моих ушах. Нарочно так не скажешь. Нет, не буду больше копаться в каждом слове и мучить себя анализом. В настоящий момент ему тяжело и он любит меня. И какая-то непонятная радость вдруг возникла в моем сердце. Несмотря на то что всю ночь я не сомкнула глаз, во мне закипала энергия. Я быстро вскочила. Институт на всю жизнь привил мне хорошую привычку: если утром не вымоюсь до пояса, то весь день чувствую себя неудобно. Сейчас этот вопрос решается просто, всюду ванны, горячая вода, а тогда это было сложнее, и тем не менее сложности нас с Ташей не отпугивали. Бралась широкая клеенка от большого обеденного, давно проданного стола и расстилалась на полу, затем приносили из кухни таз, табуретку и ведро с холодной водой, с плавающим в нем стареньким ковшиком. И начиналось размывание. Мама обычно предупреждала, чтобы не заливали пол, а то хозяева обмирают о нем. Пол у нас был действительно хороший, белый, но мыть его трудновато.

Я надела свой каждодневный синий сарафанчик из плотной бумажной ткани, беленькую блузку. Таша сказала, что поднялся ветер и она решила надеть платок, чтобы не быть растрепанной, я тоже надела розовый атласный платок и пошла на работу. Сердце, конечно, щемило. Но мне хотелось взять пример с Владимира Григорьевича. Его лицо всегда спокойно и не выражает никаких настроений. Что у меня в сердце, пусть будет только моим достоянием, а не предметом обсуждения пусть даже близких, симпатичных мне людей.

День начался, как обычно, суматошно. Когда все разошлись по своим делам, Иосиф сказал мне:

– А я тоже, наверно, скоро уеду. Доктор обещал, что меня выпишет к себе, – и вдруг добавил: – Поедем вместе, Сергеевна.

– А он меня не собирался выписывать.

– Неверное вы говорите. Доктор, когда прощался с нами, сказал, что он с удовольствием перевез бы с собой всех сотрудников. Что он ко всем нам очень привык.

– Там видно будет, – ответила я с улыбкой.

Я думала, что Герман в обед не придет, и я не прекращала работу, так как хотела уйти вовремя, отдохнуть, побыть одной. Но он явился. Вид ужасающий, не то что бледный, а какой-то зелено-желтый, под глазами коричневые круги.

– Пили много, – сказал он, видя мой удивленный взгляд, – а ни я, ни доктор к этому не привычны. Но вы выглядите замечательно. Вы просто птица феникс, вновь возрождающаяся. Вот не ожидал вас сегодня увидеть такой.

«Он думал увидеть меня заплаканную в трауре», – мелькнуло у меня в голове. Но я ничего не сказала и постаралась повеселее улыбнуться ему.

Мне нравилось в наших отношениях с Германом то, что мы никогда не говорили на самые близкие, волнующие нас темы. Я очень ценила это. Узнала у него, во сколько отходил поезд. Оказывается, он должен был уйти в четыре часа, но еще вечером Турусов узнал по телефону, что поезд пойдет в шесть утра. Я сказала Герману:

– Не заходите к нам после работы, а идите домой, отдохните и выспитесь.

– Не лишайте меня этого удовольствия, – отвечал он, – вы знаете, как повысилось мое настроение после того, как я увидел вас такой веселой и розовой.

– Сергеевна, тебя Иван Васильевич кличет наверх, – сказал вошедший Шаров.

– Пройду и я с вами, – проговорил Герман. – Носовой платок вчера потерял, может, он наверху.

Как тяжело входить в развороченное помещение. Вчера еще здесь было так хорошо и уютно, а сейчас все перевернуто. Иван Васильевич вытаскивал сложенную железную кровать из-за гардероба.

– По-моему, эта кровать у вас не заприходована.

Я быстро нашла маленькую деревянную дощечку с инвентарным номером.

– Все в порядке. Я знала, что одна кровать наверху.

Я прошла в маленькую комнату. Вот диванчик, на котором я вчера сидела. В уголку, под диваном, что-то белеется. «Это, наверно, германовский платок», – подумала я, наклонившись. Нет, вчетверо сложена записка. Развернула ее, почему-то мой почерк. Я пробежала глазами и даже села на диван от удивления. Интересно, почему она здесь? Это была служебная записка доктору, приблизительно в конце февраля или в начале марта, в тот период, когда он пропадал в больнице. Я писала: «Владимир Григорьевич, не дозвонилась Вам и поэтому сообщаю письменно. Троих больных: Щенкова, Павлова и Абросимова Шаров и Серебряков увезли в госпиталь, как Вы сказали… и т. д. Как будто все. О. Лодыженская».

Я перечитала записку и недоумевала. Вошел Герман.

– Что это вы читаете?

– Да вот, никак не могу понять, почему моя давнишняя записка валяется здесь, под диваном?

Он посмотрел через мое плечо.

– А-а-а, так он потерял ее, видно, когда переодевался перед отъездом. Он был в большом градусе.

– Как потерял? Я ничего не понимаю…

Герман подошел к столу, встал ко мне спиной и сказал:

– Он носил всегда эту записку во внутреннем кармане френча.

Как сложилась судьба института после Октябрьской революции

Когда я открыла дверь в нашу комнату, Таши не было, но кто-то сидел рядом с мамой на диване. Боже мой! Это Наташа Велихова, та самая Белка, неизменная спутница всех институтских шалостей и приключений. Мы бросились друг к другу. Она одета скромно, все такая же некрасивая, но в лице появилось что-то милое и доброе.

– А я сижу и жду тебя, как на иголках, давно бы надо идти домой, ведь наше Ваулино в двенадцати верстах от Можайска.

А мама твоя все удерживала меня: вот-вот Леля придет. Уж очень хотелось тебя увидеть.

– Я встретила Наташу на базаре, – сказала мама, – она первая узнала меня.

– Леля, – заговорила Наташа, – больше ни минутки я не могу задерживаться, если хочешь, пойдем со мной до станции, поговорим по дороге.

– Как до станции? Твое же Ваулино направо от Можайска?

– Но я газетку хочу на станции купить, на почте два раза была, сегодня еще не поступали, сказали, что на станции скорее достанете. А зять у нас такой любитель газет, очень просил меня купить.

– Это значит, что вам придется не двенадцать верст пройти, а все шестнадцать? – сказала мама.

– Что же делать? – улыбнулась Наташа.

Когда мы вышли из дома, то одновременно обратились друг к другу с просьбой рассказать о себе.

– Нет, сначала ты, Наташа, рассказывай, ведь ты видела, как мы живем, обе работаем, а о тебе я ничего не знаю, – просила я.

– Я не работаю, то есть работаю как вол, но дома, – начала Наташа.

Она рассказала, что их в семье шесть человек, старшая сестра с мужем и двумя маленькими детьми и еще одна сестра, старше Наташи года на два, ей удалось закончить институт. Родители их умерли, когда Наташа была в младших классах. Я об этом писала. Имение у них было еще меньше нашего, когда началась революция, они переехали в небольшой флигелек около огорода, а большой дом забрали под сельсовет. Им оставили огород и еще несколько десятин земли. И вот скоро два года они живут как настоящие крестьяне. У них есть две коровы, лошадь, несколько штук овец. Они не только засаживают полностью свой огород, но сажают хлеб и овес. Я подумала: «А мы даже картошкой не сумели себя обеспечить».

– Крестьяне относятся к нам хорошо. Ведь моя мама была простая, малограмотная крестьянка из нашей деревни, – сказала Наташа, – а папа генерал. Я никогда никому не говорила об этом. Но ты знаешь, как мне больно было слушать некоторые фразы. Особенно, помнишь, у нас часто повторялось выражение: «глупа, как деревенская баба». Я всегда думала: моя мама была деревенская баба, но она вовсе не была глупой.

– Может, и я сдуру раньше так говорила, – задумчиво произнесла я.

– Нет-нет, – поспешно возразила Наташа, – тебя, Тамару Кичееву и Веру Куртенэр я любила больше всех за то, что вы были всегда справедливы. Леля, – прервала она себя, – а как ты относишься к советской власти?

– Считаю ее самой справедливой. Ты знаешь, я с таким восторгом встретила Февральскую революцию, я думала: «Вот, вот то, что нужно народу», но прошло почти восемь месяцев, и ни одного декрета для народа не было издано, а Ленин в первый же день издал декрет о земле и о мире.

– Как я рада, что ты рассуждаешь так же, как и я, – опять заговорила Наташа. – А многие наши знакомые, такие же липовые помещики, как и мы, смотрят по-другому и слово «большевики» произносят с ужасом. А мама твоя согласна с вами?

– Как тебе сказать? Она гордится нами, особенно Ташей, нет-нет да поспорит, не все ей кажется справедливым. Потом, она уверена, что в голоде виноваты большевики, тем, что закрыли свободную торговлю, а я-то хорошо помню, как голодали многие в Можайске еще в 1917 году, при Временном правительстве и свободной торговле. Она не хочет понять, что если мы тогда были сыты, то только потому, что жили в Отякове натуральным хозяйством.

– Вот-вот, и мы сейчас живем натуральным хозяйством. Мама твоя говорила, что вы часто бывали голодные. Мы сыты, картошки вдоволь, хлеб, правда, надо беречь на семена, едим с опаской, молоко есть, сахару давно не видели, даже дети. Вот я ходила на базар за сахаром. Работы, конечно, очень много, есть двое детей, за ними уход нужен. Так и крутимся целые дни. В ноябре два года будет, как я из института сюда приехала.

– Ты что же, была до последнего момента, когда закрыли институт? Расскажи, как это происходило, ведь я ничего не знаю, – заинтересовалась я.

И Наташа стала рассказывать, что вскоре после Октябрьской революции все нянечки и рабочие института объявили забастовку. Ольга Анатольевна с оставшимися классными дамами принимала все меры, чтобы родители как можно скорей забирали своих детей. А пока обед готовили педагогички, их ведь учили кулинарии. Старшеклассницы, в том числе Наташа, помогали на кухне. Некоторые преподаватели добровольно принимали участие в помощи институткам. Например, Александр Иванович и Алексей Иванович Некрасовы кололи дрова для плиты на кухню, работали в котельной. Так протянулось несколько дней.

– Самое интересное, – говорила Наташа, – что предводительница забастовки нянечек была старшая горничная Варя, ты помнишь эту доносчицу и подлизу, как она обхаживала на приеме богатых родителей, чтобы получить на чай, как она лебезила перед классухами и презирала воспитанниц. Причем она даже внешне отличалась от простых нянечек. Девочки, жившие в Москве, рассказывали, что встречали ее на улице с рыжей лисой на плечах и с офицером под ручку. Так вот, эта Варя сразу пронюхала, куда выгоднее повернуться, и встала во главе бастующих.

Мы подошли к станции. В большом зале около полуразрушенного буфета стоял стол, и на нем полный мужчина раскладывал газеты. Довольная Наташа купила и «Правду», и «Известия». Она бережно сложила их и спрятала во внутренний карман своего жакетика. Потом сказала с улыбкой:

– Это из пиджака зятя мне сестричка жакет смастерила. Он у нас такой добрый, ничего своего не пожалеет.

Когда Наташа произносила слово «зять», она неизменно улыбалась. «Неужели она влюблена в него?» – подумала я.

– Ну, рассказывай дальше, мне очень интересно, – просила я.

– А дальше было плохо, – продолжала она. – Воспитанниц быстро разбирали. Некоторые упрашивали дальних родных и даже знакомых взять их. Я знала, что наши все в Ваулино, и сразу написала туда письмо. Ольга Анатольевна тоже послала извещение, и никакого ответа. Ведь почта в Ваулино доставляется с оказией. А родных у меня в Москве нет. Вскоре большой зал наш заняли матросы. Они ходили вооруженные. Нас загнали наверх, в дортуар. Некоторые девочки, в особенности малыши, беспечно подбегали к окнам коридора, выходящим в зал, и смотрели вниз. Вдруг у нас наверху появилась Варя. «Эй, вы, мелюзга, – обратилась она к девочкам, стоящим около окон, – закройте окна и не подходите к ним, матросы возбужденные после боев с юнкерами, они против буржуев и могут пульнуть в вас». Девочки быстро отскочили. Мы собрались в углу дортуара, сдвинули кровати и сидели на них, прижавшись друг к другу. Было нас человек двадцать. Из нашего первого класса была только Вера Куртенэр. Ее мать переехала на жительство в Новороссийск, наверно, в 1916 году, еще при Викторе, он тогда болел туберкулезом, в Новороссийске он быстро поправился, ушел на фронт, и вскоре его убили. Вера осталась с Манюшей вдвоем в институте. Она рвалась ехать в Новороссийск без провожатого. Ольга Анатольевна делилась с нами, как со старшими, что все время поддерживалась связь с одним из опекунов института, Базилевским. Он предлагал свой дом, если выгонят из института, но все думали, что какое-то помещение нам оставят. Ведь классные дамы имели комнаты при институте, и другой площади у них не было. Вдруг появляется Ольга Анатольевна, взволнованная, но очень сдержанная, и даже, как всегда, приветливая улыбка на лице. Она объясняет нам, что срочно надо покинуть институт. Мы все идем к Базилевскому. «Тройка», выделенная от матросов, с которой имела дело наша начальница, сказала ей, что казенное имущество института принадлежит государству и воспитанницы не имеют права выносить это имущество, оно передается в приюты для бедных детей. Поэтому девочки должны выходить с пустыми руками. Но она схитрила, она велела нам надеть на себя как можно больше белья, чулок, кофточек. Из классных дам молодых около нас не было ни одной, были сестры Гаусман, толстуха Терих и твоя любимая Юлия Адольфовна Габеркант. Они относились к нам очень заботливо и хорошо. Но больше всех я оценила Ольгу Анатольевну. Ты знаешь, я никогда не любила ее за ее пристрастие к богатым, но тут она проявила большую преданность нам. Терих и Габеркант притащили наверх шубы, башлыки, ботинки, и мы одевались. Я слышала, как Аленка сказала: «Ольга Анатольевна, надо поговорить с ними, чтобы вашу квартиру сохранили до завтра, пока вы не приедете за своими вещами». «Ах, та cherie, – ответила она своей обычной фразой, – вы всегда думаете о второстепенном, старший уже обещал нам это, а вот вам всем надо отнести свои вещи в мою квартиру, не потащитесь же вы с узелками и картонками. Идти придется пешком».

Когда Наташа произнесла эту фразу, я так ясно представила себе г-жу.

Мы прошли железнодорожный мост, под который надо было повернуть, чтобы войти в город.

– Я еще немного пройдусь с тобой, Наташа, мне так интересно, что было дальше.

И мы пошли по шоссе. Наташа рассказала, как они вышли из института. Ольга Анатольевна и тут позаботилась, чтобы приходящие родители могли узнать, куда им ехать за дочерьми, и оставила адрес швейцару Ивану. Он сказал, что пока побудет здесь, ему предлагают остаться сторожем здания.

– Как мы передвигались по темным и неубранным улицам, я, наверно, буду помнить всю жизнь! Навстречу нам никто не попадался, хотя было часов шесть вечера. Ветер ужасающий. Дождь, смешанный со снегом, колол лицо. Шли мы по четыре человека, рядом с большими малыши. Между мной и Верой Куртенэр шла Манюша, бесстрашная и веселая, и приговаривала: «Как интересно!» – а с другого моего бока жалась ко мне Катя Келлинг из Натиного класса. Девочке было лет четырнадцать, но, помню, она вся дрожала… Леля, – вдруг прервала себя Наташа, – мы идем медленно, мне так дотемна до дому не добраться, а еще лесом идти три версты.

– Пожалуйста, я могу быстро. – И я пошла почти бегом.

Наташа засмеялась.

– Нет, не надо так, давай нормально. Ну, я уж все вроде рассказала. Встретили нас замечательно, накормили, напоили, уложили спать. Дом – целый особняк. Нас ввалилось всего человек двадцать пять. Поместили нас в большом зале вместе с классными дамами. А Ольге Анатольевне предоставили отдельные покои, но она все время была около нас. А на другой день, утром, за мной приехала старшая сестра Катя, и Вера упросила ее помочь ей отправиться с Манюшей в Новороссийск. Мы целый день провели вчетвером на Курском вокзале. Что там творилось! Толпа кидается от одного состава к другому. Вдруг настойчиво начинают лезть в определенные вагоны, а через некоторое время этот состав расформировывается и вагоны развозят по путям. Все-таки нам удалось их всунуть в какой-то состав, который, уверяли, пойдет в Новороссийск. Так и не знаю, доехали ли они и где они сейчас! Вот все, что я знаю про институт, – закончила Наташа.

– А дальше я знаю, – сказала я. – В прошлом году летом, это значит, в 1918 году, я получила письмо от Оли Хрипуновой, она писала, что весной закончила частную гимназию общества преподавателей, которая была организована при помощи Базилевского нашими бывшими институтскими преподавателями.

Теперь Наташа заинтересовалась, она даже остановилась.

– А кто из нашего класса там учился?

– Ничего не знаю, письмо было очень короткое, она писала, что сестра Вера, Ташина одноклассница, заболела туберкулезом, они хотят перебраться на юг.

Но прощаться с Наташей все же пришлось.

– Я приду к тебе обязательно, только надо убраться с огородом, с картошкой, – позднее, осенью приду. – И мы простились.

По дороге обратно я только поняла, как устала за прошедшие сутки. Бессонная ночь, с утра ничего не ела, а весь день держалась на радости, возникшей во мне в связи с запиской. А сейчас почувствовала, как хотелось есть и спать, и тем не менее я не могла не рассказать маме и Таше то, что узнала от Велиховой про институт. Когда я легла спать, записка перекочевала ко мне под подушку. «Пусть это сентиментальность, – думала я, – но так приятно ощущать ее рядом».

Ташины трудности

Однажды Таша пришла поздно и разволнованная:

– Мою подпись о зачислении на довольствие стали подделывать. Дело в том, что документ этот, конечно, липовый, я давно говорю. Старая чековая книжка кончилась, и мне нарезают квадратики, ведь бумаги-то нет, экономят. Сегодня приходит ко мне Яков Васильевич и говорит: «Что-то у меня сомнение, твоя это подпись или нет?» Я смотрю: конечно, не моя. Проверила по книге записей, номер не совпадает с фамилией. Оказывается, он несколько таких записок пропустил, а эту задержал. Сейчас было в военкомате совещание, приняли решение расширить мой отдел, ведь литеры я только частично подписываю. У нас будет четыре человека в отделе: заведующий – я, помощница и еще дадут двух парней из мобилизованого отдела.

Таша была очень возбуждена событиями, но невольно я почувствовала в ней какую-то чисто ребяческую радость оттого, что ее подпись подделывают и что там, где была она одна, будет четыре человека. Через несколько дней она рассказала, что новый отдел военкомата на станции организовался, отвоевали еще помещение.

– А начальником назначили Кобозева, это муж Маруси, которая учила нас на машинке, помнишь? Она такая изящная: черненькая, маленькая. А он полная противоположность ей: высокий плотный блондин, грубоват, правда, немного, но очень энергичный, работать с ним хорошо. Мы с ним все организовываем как лучше.

А в приемном покое дела шли как обычно. Скороходин и Власов переехали в большую комнату доктора. Работы им прибавилось. Иосиф стал часто заходить ко мне в канцелярию. Он на пальцах считал, сколько дней прошло с отъезда доктора. И вычислял, когда можно ждать от него письма. Грусть о Владимире Григорьевиче невольно связывала нас. Но своими переживаниями мы, конечно, не делились. <…>

Таша все была увлечена своей работой, но вскоре я стала замечать за ней то ли тревогу, то ли недовольство. В общем, что-то было не так. Я ждала, что она сама расскажет, но она молчала. Я не вытерпела и спросила, когда мы остались наедине.

– Кобозев ко мне все время пристает. Мне это очень противно. Главное, такая у него чудесная жена. Если бы даже он мне нравился, я бы никогда к нему никаких чувств не проявила из-за Маруси, а он мне просто отвратителен.

Прошло несколько дней. Однажды Иосиф, придя из военкомата, передал мне сложенную бумажку, на ней Ташиной рукой было написано: «Ольге Сергеевне». Вот что я прочла: «Лелька, меня арестовали, домашним арестом, при комиссариате, по фантазии полоумного Кобозева. Чем кончится, не знаю, во всяком случае, зайди в четыре часа в комиссариат. Может быть, меня отпустят. Ната».

Конечно, я взволновалась. А тут еще, как всегда, к концу дня дел куча. Часы занятий в военкомате были с десяти до четырех. В то время рабочий день служащих продолжался шесть часов. Обеденного перерыва у них не было. А у нас, в приемном покое, был обеденный перерыв, и мы работали с десяти до пяти часов. Но недавно Иван Васильевич получил разрешение начинать нам работу с девяти часов, чтобы заканчивать вместе с комиссариатскими. Как я ни торопилась, я все же задержалась и пришла в военкомат, когда все уже разошлись. За столом дежурного сидел Ваня Турусов, из Ташиной компании, брат помвоенкома Турусова.

– А где моя сестра? – спросила я.

– Натка пошла спокойно домой. Вы зря волнуетесь, сядьте, переведите дух, – сказал он, подставляя мне стул.

Я села, все еще плохо соображая, и проговорила:

– А что случилось?

– Кобозев – сволочь: он припрятал несколько аттестатов красноармейцев и сказал Барсукову, что Натка их потеряла. А ребята, которые у них работают, Петька Герасимов и Васька Кулешов, нашли их у него, пока его не было, принесли сюда и рассказали правду, почему он это сделал. Хорошо, они такие молодцы оказались, а то бы за такое дело здорово Натке отвечать пришлось. Ну, Кобозеву и влетело, и Барсуков, и брат, и Морозов мозги ему вправили! – От слов Вани у меня отлегло от сердца, и я быстро пошла домой.

Когда я открыла дверь в нашу комнату, Таша, стоя, взволнованно рассказывала, а мама, сидя в удрученной позе, слушала.

– Ну вот, теперь все сначала повторять, – проговорила Таша.

– Нет, я больше половины знаю от Вани Турусова.

– Хороша, – накинулась на меня мама. – С сестрой несчастье случилось, а ты не побежала к ней тут же и меня не предупредила.

– Мамочка, все выяснилось еще до четырех часов, ведь ты же видела, я пришла раньше времени. Михаил Иванович мне сказал: «Идите домой и успокойтесь».

– Неужели ты будешь дальше с ним работать? – спросила я.

– Боже упаси! – воскликнула мама.

– Нет, я теперь буду помощником Михаила Ивановича, он говорит, что у них в отделе новая работа начинается и надо ее организовывать. Да если бы не Петя Герасимов и не Вася Кулешов, не знаю, чем бы все это кончилось.

– Герасимов и Кулешов, – повторила мама, – а они не рыльковские?

– Кажется, да.

– Кулешовых я плохо знаю, – опять заговорила мама. – А Петя Герасимов – это ведь внук Арины Коновны. Помнишь, у Александры Егоровны была такая приятельница. Петя на год или на два старше Лели. Когда Арина Коновна с ним в Отяково в гости приходила, они с Лелей играли вместе. Ну, какой все-таки этот Кобозев негодяй. Женатый человек!

Интересно, что маму больше всего возмущало не то, что Кобозев совершил подлость и мог подвести Ташу под судебное дело, а то, что он, будучи женатым, приставал к ней. Когда первые волнения у мамы прошли, она сказала:

– Хорошо, хоть не будешь больше отмахивать по четыре версты в день. – Таков уж у нее был характер: каждом, в даже отрицательном, явлении она старалась найти что-то хорошее.

– А мне пересыльный пункт очень жалко, – вздохнула Таша.

Письма Чижикова

Время шло, а писем от доктора не было. Наконец в конце сентября я получила короткое письмо на приемный покой, а потом еще два. Доктор описывал, как с трудом добрался к месту назначения. По дороге сильно заболел. В последнем письме предлагал своим сотрудникам присоединиться к нему.

Конечно, я десять раз перечитывала эти письма, особенно то, которое было адресовано мне. В конце его были тщательно зачеркнуты какие-то четыре слова. И опять какая-то надежда, тоненькая, как соломинка, зашевелилась в сердце. Что значат эти зачеркнутые слова? Написал письмо, еще не совсем поправившись. Слава Богу, выздоровел. И почему-то казалось, что, когда он приглашал сотрудников приехать, он подразумевал и меня. Конечно, глупости!

Иосиф, конечно, загорелся ехать к доктору. Но все усиленно отговаривали его от этого. Обмундирование его – одна старая изношенная шинель. Ватников, или, как их называют в армии, телогреек, вообще не было. Очевидно, они появились позднее, в то время я их ни на ком не видела.

– Если бы ты ехал с партией, то еще доехал бы, а один замерзнешь и пропадешь! – говорил Игнатий Корнеевич. И Иосиф с грустью отказался от своей мечты.

Ответ Владимиру Григорьевичу я, конечно, написала тут же. Письмо писалось и переписывалось. Я не хотела, чтобы в нем проскальзывали мои чувства. Писала о новостях, о его знакомых. И только одну фразу разрешила себе: «На кресло, о котором вы пишете, смотреть очень грустно».

Дала свой домашний адрес и стала опять ждать ответа.

Первый раз на сцене

Однажды Таша сказала мне:

– Ты знаешь, при комиссариате образовался драматический кружок. Организатор его – невысокий энергичный человек, Карев. Он приходил сегодня к нам в общий отдел узнавать о сотрудниках военкомата. Им, оказывается, нужны женщины, мужчины у них есть. Он спросил меня: «Много женщин в приемном покое?» Я ответила: «Одна моя сестра». И он просил передать тебе приглашение прийти сегодня на репетицию, в шесть часов.

– Пойдем вместе, – предложила я.

– Мне некогда, работы очень много, а сегодня в семь у нас совещание. Морозов просил меня прийти обязательно.

Из двери, на которой было написано «Культпросвет», разносились громкие голоса. Репетиция была в разгаре. Готовили пьесу «На пороге к делу». Героиня – молодая сельская учительница – терпит всякие козни от царских бюрократов и упорно борется за свои права, за возможность просвещать темные массы, ей помогает молодой помещик, положительный герой. Конечно, оба они возбуждают ненависть соседей-помещиков. Карев мне предложил свободную роль отрицательной женщины. Молодая богатая вдова, имеет виды на героя и потерпела фиаско, ядовито поносит и героя, и героиню. Роль небольшая, но очень эффектная. Мне она понравилась. В моих репликах были французские фразы, которые отпугивали участниц. Когда дошла моя очередь репетировать, я, видно, сразу взяла нужный тон, потому что Карев был в восторге. По роли я должна смеяться, смех у меня тоже получился. Кто-то из участников громко сказал про меня: «Она наверняка училась в какой-то студии, иначе бы не отличалась так резко от всех».

– Вы учились, наверно, где-то? – спросил Карев.

Мне стало как-то неловко, отличаться от всех не хотелось, и я смущенно соврала:

– Очень немного.

Я стала приглядываться к участникам, все незнакомые. Я знаю одну Нюру Сизову из Ташиной компании. <…> Обратила внимание на парня, фамилия его была Лебедев. Он исполнял очень хорошо свою небольшую роль, а главное, прямо с энтузиазмом относился к репетиции, не пропускал ни одной реплики, я даже заметила, как он шевелил губами и делал легкие движения руками. Карев заметно выделял его и советовался с ним. Хорошее отношение Карева я почувствовала и к себе. Вообще, атмосфера кружка мне очень понравилась: на редкость доброжелательная, все радовались каждой удачной фразе и поддерживали стесняющихся. Я сразу почувствовала себя как дома. Репетировали долго и самозабвенно. Наконец Карев сказал, что уже двенадцатый час. Лебедев схватился за свою кудрявую голову:

– А мне шагать еще три версты по грязи. – Он жил в деревне, а работал в военкомате.

Таша не спала и быстро открыла мне. Я, конечно, сразу стала делиться своими впечатлениями:

– Так интересно, так хорошо!

Она слушала с удовольствием, расспрашивала меня об участницах, но на мои просьбы записаться в кружок категорически отказывалась:

– Некогда, понимаешь, некогда. Уж Нюра меня давно тянет, все уши прожужжала.

Герман отнесся к моему увлечению немного критически, поворчал, что я одна буду поздно возвращаться домой, и попросил разрешения заходить за мной на репетиции. На это я, конечно, не согласилась. Договорились, что после спектакля он проводит меня. Он продолжал приходить в приемный покой каждый день к концу занятий, а иногда ухитрялся забегать ненадолго в обеденный перерыв.

В новое увлечение я окунулась с головой. Мы с Лебедевым помогали Кареву в организационных делах, доставали реквизит, договаривались с начальством по разным вопросам. Барсукова перевели в Москву, и временно был нанят военкомом Турусов. Он очень благосклонно относился к нашему кружку и во всем шел навстречу. Иногда он со мной разговаривал о своем друге, Владимире Григорьевиче. Если в кружке возникал какой-нибудь сложный вопрос, Карев и Лебедев посылали меня к Турусову. На репетиции мы ходили почти каждый день. Однажды Карев устроил общее собрание членов кружка, чтобы выбрать правление. Председателем выбрали Турусова, его помощником и заместителем Космачева, а секретарем меня. Лебедева – помощником режиссера.

Наконец подошел день спектакля, я с волнением готовилась к нему. Взяла у мамы черное шелковое платье и лорнетку.

Накрутила на бигуди волосы и даже на работу ходила в платке. А вечером сделала пышную и высокую прическу. Я первый раз в жизни была за кулисами, и мне эта зажигательная атмосфера очень понравилась. Все суетятся, волнуются, пахнет пудрой, кремами и пылью от переносных декораций. В старом занавесе проделаны маленькие дырочки, и мы подбегаем к ним и смотрим в зал. Зал полон. Таша будет. Сотрудники приемного покоя тоже все захотели прийти. А мама сказала, что не придет.

– Пока не поступлю на работу, ни на какие зрелища ходить не буду, не хочу вызывать к себе ни любопытства, ни жалости, – говорила она.

Лебедев проявлял самые разнообразные таланты, кроме того, что он был артистом и реквизитором, помогал Кареву всех гримировать. Взвился занавес. В зале все еще усаживались, покашливали, шуршали, а наши неопытные артисты, не вытянув паузы и не дождавшись сигнала Карева, начали свои реплики. Пошло как-то вяло, шумок в зале, видно, действовал на них подавляюще. Карев стоял недалеко от меня за правой кулисой, я видела его отчаянное лицо, он прижал сжатые кулаки к щекам и шептал: «Громче, бодрее». Но вот вышел Космачев, играющий героя. Он обличал закостенелых земцев, и сразу почувствовалось, что дух участников спектакля поднялся. Они заговорили громче и выразительнее, стали отклеиваться от кресел и энергично двигаться. Вдруг появившийся рядом со мной Лебедев подтолкнул меня и шепнул: «Пошло, пошло», и мы втроем, как заговоренные, следили за знакомой развертывающейся картиной действия – следили по-новому, с точки зрения зрительного зала, и чувствовали каждую его реакцию. То слышался смех, то наступала тишина.

Первое действие закончилось хорошо, хлопали, конечно, в зале было много сотрудников военкомата и родственников артистов. Почти все второе действие я должна провести на сцене. «Уверенность и спокойствие», – твердила я себе. И когда я вышла на сцену, несмотря на то что это было первый раз в жизни, почувствовала себя гораздо лучше и свободнее, чем на репетиции. В конце я обливаю злыми словами героиню и, ядовито смеясь, ухожу со сцены. Я смеялась еще за кулисами и вдруг остановилась как вкопанная: что это, аплодисменты? Засунула в рот согнутый указательный палец и застыла. Увесистый хлопок Лебедева по моему плечу вывел меня из прострации.

– Молодчина!

Восторг Карева выразился более деликатно, он тряс мои руки. К этим обоим людям я чувствовала какую-то необычайную теплоту. Все наши мысли и желания в данный момент были направлены в одну сторону. Мы жили как бы одной жизнью, и эта связь оставалась прочной все время моей работы с ними. Второе действие кончилось, хлопали больше, чем после первого.

В антракте ко мне пришла Грушецкая, поздравила и сказала:

– Ты по стопам мамы пошла, из мамы твоей, если бы она занялась сценой, хорошая бы артистка вышла.

Грушецкая много лет, еще до революции, состояла в любительском кружке при можайском клубе – так тогда называлась самодеятельность. После революции из бывших любителей организовался Театр наробраза.

Спектакль закончился хорошо. Мы разгримировались, оживленно беседуя.

– Как жаль, что все кончилось, – вздохнул кто-то из участников.

– Ничего не кончилось, – быстро ответил Карев. – У меня много планов, только бы у вас было желание работать. А если вы жалеете именно об этом спектакле, то на днях мы его повторим в селе Глазове, за десять верст от Можайска. Там открылся клуб, и Турусов поедет с нами, он будет делать доклад.

Вскоре появился Герман. Он улыбнулся.

– Молодец, Сергеевна, – поздравил он меня, – не ожидал такого блеска.

Мы вышли из опустевшего театра. В общем, Герман больше критиковал, чем хвалил спектакль.

– И держали себя почти все скованно, и костюмы гостей были ужасны, кроме вашего, конечно! (Еще бы, мама всегда умела одеться.) – Похвалил Космачева и Лебедева.

Таша вернулась домой раньше меня и рассказала все маме. Мама была довольна. Когда она ушла спать, мы с Ташей долго еще не ложились. Последнее время мы с ней виделись очень мало, я приходила поздно, и хотелось поговорить. Таша подробно рассказала о своих впечатлениях о спектакле, мне было это очень интересно, ведь она смотрела его первый раз и из зрительного зала. Кое в чем она согласна с Германом, но останавливалась на отдельных моментах и не критиковала огульно, как Герман. Вообще, я замечала, что Герман не любил углублять разные темы, как мы с Ташей, а очень быстро исчерпывал их. И поэтому мне иногда разговор с ним казался скучным. Таша очень интересно изображала, как Нюра Сизова вела диалог с героиней, ставшей уже невестой ее брата по роли. Она весело подпрыгивала на диване, говоря:

– А мне «роковой сороковой», значит, – старая дева… Ведь завтра Нюра будет обязательно спрашивать мое мнение о ее игре. Скажу, что нельзя для первого раза брать такую длинную и скучную роль, да и Карев, наверно, уделил ей мало внимания, а играть ей очень хочется.

– Карева не вини, конечно, он больше работал с героями, и все-таки он создал спектакль, пусть не полноценный, но главное, зажег людей желанием работать дальше и внес в их жизнь много интересного.

В приемном покое все меня хвалили, а Шаров стал звать «наша артистка».

Через несколько дней была организована поездка в Глазово. К военкомату подъехало трое широких розвальней, и мы с шумом и смехом повалились в них – именно повалились, так как сидеть там было неудобно, а нужно было находиться в полулежащем положении. К дугам лошадей были подвешены колокольчики. Мы пели песни и дурачились. Еще на репетициях я заметила, что нравлюсь Мите Космачеву, и мне это было приятно. Среднего роста, немного курносый, с большими веселыми глазами, он был очень подвижный и остроумный. «Какая я все-таки легкомысленная и глупая, – думала я. – Почему настоящее чувство Германа меня не трогает, а пустые ухаживания Космачева доставляют удовольствие?»

– Смотри, Митька, – вдруг сказал Лебедев, – как бы тебе ноги не переломали, есть кому.

– Представь себе, с той стороны, на которую ты намекаешь, я не вижу опасности, – ответил Космачев. – Кажется, есть что-то более серьезное.

Эти слова сразу огорошили меня. Неужели до него дошло про доктора? Не может быть, просто сболтнул. <…>

Мы начали репетировать две небольшие пьесы. Чеховского «Медведя» и смешную пьесу Крылова – не помню названия, весь сюжет был построен на диалогах дядюшки и племянника, который легко обманывает скуповатого старичка. Роль племянника поручили Космачеву, а дядюшку исполнял паренек из моботдела, который в предыдущей пьесе довольно прилично изобразил старого бюрократа. Звали паренька Миша, фамилии не помню. В чеховской пьесе роль медведя – помещика поручили Лебедеву, молодой вдовы – мне, а старого слугу взялся сыграть сам Карев. Новая роль мне очень понравилась, и я готовилась с удовольствием.

Как-то на репетиции появилась Мария Дмитриевна Разумовская. Она обратилась к Кареву:

– Мне говорила наша сотрудница Нюра Сизова, что вам нужен суфлер, если хотите, я могу предложить свои услуги: мне приходилось суфлировать в любительских спектаклях.

Карев очень обрадовался, это было наше больное место. А меня просто растрогал поступок Марии Дмитриевны, ведь работа суфлера никакого морального удовлетворения лично ей дать не могла, ею руководило желание лишь помочь молодежи. Надо еще и принять во внимание ее пожилой возраст и что приходила она к нам после рабочего дня.

И вдруг сногсшибательная новость: мама устраивается на работу. На станции стоит батальон ВОХР. Там требовалась сотрудница на ночные дежурства у телефона. Узнав про это, мама немедленно отправилась на станцию. В этот день репетиций у нас не было, и я пришла домой раньше обычного. Мама чувствовала себя именинницей.

– Рассказывай подробно, – попросили мы с Ташей.

– Я решила сразу заявить, что я бывшая помещица, – начала она свой рассказ. – Человек, к которому я обратилась, принял меня очень приветливо и почему-то не поморщился, когда я сообщила о своем происхождении. Но сказал, что он должен доложить своему начальнику. Вскоре меня вызвали к нему. Начальник мне показался очень строгий, вооруженный. Он спросил меня, глядя прямо в глаза: «Где ваш муж и кто в вашей семье есть?» Когда я ответила, что дочери работают в военкомате, он спросил мою фамилию и стал накручивать телефон, стоящий у него на столе. Очевидно, позвонил в военкомат. Я слышала, как он сказал: «Кем у вас работают Лодыженские?» Потом лицо его стало подобрее. Он быстро проговорил: «Мы вас возьмем, пишите заявление». Получилось все очень быстро, вроде как у Лели с Барсуковым. Помощник его объяснил мне мои обязанности. Я должна дежурить через ночь, не отходя от телефона. В канцелярии есть список организаций, в которые нужно звонить в разных случаях. Вот и все. Эту ночь я свободна, а следующую дежурить.

Теперь мы с Ташей ахали, что ей придется делать четыре версты каждый день.

– В том-то и дело, что не каждый день. А потом, я очень довольна, что могу вас обеспечить обедом, что днем я свободна.

Чем больше я репетировала «Медведя», тем больше я влюблялась в эту пьесу и в свою роль. Лебедев был очень хорош, и играть с ним было легко. Не нравилось мне только то, что Карев поторопился назначить день спектакля, репетиций мы провели совсем мало. Он объяснял это тем, что ему вскоре нужно будет уехать на недели две. А приехав, он хочет приняться за «Грозу» Островского, и просил меня готовиться к роли Катерины. По правде сказать, меня больше привлекала роль Варвары, но я ему не призналась.

Мама продолжала поддерживать дружбу с Разумовскими. Как-то я, придя от них, сказала:

– Молодчина Мария Дмитриевна, ходит в наш кружок и говорит, что ей это интересно. А Варвара Дмитриевна возмущена до глубины души, но высказываться не решается, только пожимает плечами и закатывает глаза.

– Мария Дмитриевна говорит, что Леля там большим успехом пользуется, что у нее три поклонника. – Мама выражалась по-старинному.

– Откуда три? Один-единственный Космачев.

– Она называла еще молодого человека, который играет с тобой в «Медведе», и еще какого-то Мишу.

– Она все спутала, Миша влюблен в Веру и ревнует ее к Турусову. А с Лебедевым я, правда, очень дружу, но как с Тамарой Кичеевой: ты понимаешь, в настоящий моменту нас много общего, мы живем одними интересами и он очень хороший друг, как Тамарка. Ко мне относится просто, иногда может хлопнуть по плечу, зовет меня Лелька, как в институте, говорит «ты». Если у него в кармане морковка или яблоко, он обязательно разделит со мной пополам. Он вовсе не поклонник.

И опять подошел день спектакля. Первой шла пьеса Крылова, а во втором отделении «Медведь». Опять мы втроем стояли за кулисами и переживали за Мишу. Космачев чувствовал себя уверенно на сцене, а Миша вдруг неожиданно робел. Мы, без его ведома, подговорили его товарища, который должен сидеть недалеко от сцены, чтобы он время от времени погромче смеялся во время его реплики. Смех товарища подхватывался залом, и Миша менялся на глазах, он расцветал, и у него даже появились новые движения и манеры. Началась вторая сцена. Мы с Лебедевым сначала искренно ненавидели друг друга и ругались, а потом влюбились. Когда спустя несколько лет я вспомнила нашу постановку, я видела ее несовершенство. В этой выигрышной пьесе было очень много ярких мест. Мы их, конечно, не сумели использовать, но горячая искренность была, и, главное, чувствовался контакт между исполнителями. Пьеса имела успех. Нас вызывали несколько раз. Когда мы разыгрывались, Лебедев сказал мне:

– Как плохо, что тебя после спектакля всегда ждет твой провожатый, так хочется поговорить о многом, а ты торопишься.

Я промолчала, но в душе согласилась с ним.

– Теперь когда мы еще соберемся, – продолжал Лебедев, – только после возращения Карева.

– Я очень рад, дорогие товарищи, что вам не хочется прерывать наши занятия даже на короткое время, – быстро заговорил Карев, – я постараюсь вернуться как можно скорее.

Мы простились с грустью.

Герман на этот раз хвалил не только меня, но и всю пьесу. Когда мы дошли с ним до площади, я увидела Ташу с ее компанией. Они стояли на углу и громко беседовали. Увидев меня еще издали, Сима Лашина крикнула:

– Леля, иди к нам.

– Идите сюда, – подхватывали другие.

Я стала прощаться с Германом.

– Становитесь популярной, – съехидничал он.

Все хвалили спектакль. А мамы опять не было. На этот раз ей очень хотелось прийти, но она была дежурной.

Через несколько дней ко мне на работу вдруг пришел Космачев, в руках держал какую-то тетрадочку.

– Я к вам по делу. Драматический кружок нашей части решил поставить совместно с актерами наробраза «Лес» Островского, и я предложил вашу кандидатуру на роль Аксюши. Меня поддержали Грушецкая и Павлов, который видел вас в «Медведе». И вот я принес вам роль. Надеюсь, вы не откажетесь? – И он протянул мне тетрадочку.

Я вспыхнула от радости.

– Нет, конечно, спасибо, Митя, даже роль переписана! – В нашем кружке мы переписывали роли сами.

– Завтра в шесть часов приходите на репетицию в Театр наробраза (бывший клуб), – закончил Космачев.

– Митя, мне очень хочется перечесть «Лес», я читала лет двенадцати. Хочется получше познакомиться с образом Аксюши, у вас нет лишнего экземпляра?

– Что вы, один-единственный у режиссера, из библиотеки.

– Схожу в обеденный перерыв к Марии Дмитриевне.

– Вот и хорошо, и мне тогда дадите на один день, ведь я Петра играю. Ну, до завтра.

У Марии Дмитриевны дома Островского не было, но она пообещала достать у знакомых, и в этот же вечер я с удовольствием перечитывала «Лес». Роль Аксюши мне очень понравилась, я чувствовала в ней протест против мрачной окружающей ее среды.

Обстановка репетиции была совсем не похожа на нашу кружковскую. Главные роли в основном играли можайские любители, ставшие теперь профессионалами. Они держали себя очень важно. Говорили вполголоса, как бы приберегая весь пыл для спектакля. С первых же моих реплик режиссер сделал мне замечание:

– У вас слишком бойкий тон для Аксюши: это же скромная, забитая девушка, ее нужно играть с опущенными глазами.

Вот эту фразу – «ее нужно играть» – мне приходилось в дальнейшем часто слышать при столкновении с актерами-любителями. Их представления об образах ограничивались штампами, правда классическими. В дальнейшем я к этому привыкла, и привыкла вести борьбу, но тогда, первый раз, меня это сломило и как бы выбило почву из-под ног. Я внимательно прислушивалась к режиссеру, тщательно выполняя его указания, несмотря на внутренний протест.

Глава II

На Украину

Ташина командировка

И вдруг новое событие, сулившее полный переворот нашей жизни. В военкомат пришло распоряжение от Московского губвоенкомата: в связи с освобождением Красной армией Донбасса и большей части Украины в Москве, в губвоенкомате, в настоящий момент формируются военкоматы для посылки на Украину, в уездные города, в те места, где власть менялась много раз. Военкоматы будут формироваться из сотрудников уездных военкоматов Московской губернии. На Можайск пришла разверстка прислать семь человек, в числе разных должностей значилась и машинистка. Каждый сотрудник имел право привезти с собой двух членов семьи.

Таша загорелась ехать. Она среди дня прибежала домой, посоветовалась с мамой и поторопилась подать заявление. Когда я пришла домой, Таши еще не было. Мама взволнованно все мне рассказала. Она и хотела ехать, и сомневалась. Таша пришла, еще не имея ответа на свое заявление.

– Вопрос будет решен сегодня вечером, состоится собрание всех начальников отделов, – сказала она и обратилась ко мне: – А ты не против поездки?

– Конечно, нет.

– А что же будет с нашими вещами? – спросила мама.

– Насчет этого тоже есть особый пункт. Если сотрудник уезжает со всей семьей, то военкомат должен обеспечить ему или сохранность его помещения, или предоставить сарай для вещей. Видишь, как здорово!

На другой день я не захотела дожидаться вечера, чтобы узнать ответ на Ташино заявление, и в обеденный перерыв пошла к ней. Она встретила меня возмущенная:

– Меня не отпускают, говорят, что я нужна здесь, но они поступают неправильно. Я сама читала в приказе: «желающих ехать – не задерживать». Завтра, в шесть утра, я еду нарочным в Москву. Я переменилась с одним сотрудником и еду специально подать заявление губвоенкому.

Ташина энергия мне понравилась, но я уже привыкла к ней. Следующий день прошел в томлении неизвестности. Ходила на репетицию, но она проходила как-то тускло. В кружке обстановка была совсем другая, и того подъема, который неизменно присутствовал у нас, я здесь не чувствовала. Главное, я не понимала свою роль. Режиссер подчеркивал скромность и тихость, а слова, по-моему, бойкие, да чего же больше, под конец она уходит с дядюшкой Несчастливцевым в актрисы.

Вечером приехала Таша. Очень усталая и голодная, но счастливая. Вот что она рассказывала:

– Туда я ехала хорошо, сидела, даже подремала в уголке. Так что с Белорусского вокзала в губвоенкомат, Дегтярный, дом 10 – пошла бодро и с удовольствием. Сдала почту, получила что полагается, уложила в папку и спрашиваю, где губернский военный комиссар находится. Мне показали. Не думала я, что к нему так просто пройти. Вхожу, в комнате много народу, больше все военные. Комиссар стоит за столом и по телефону разговаривает. Кончил говорить, его прямо осаждают люди, я уж не знаю, как мне к нему подступиться. Стою около стола и молчу, а заявление в руке держу. Вдруг он взглянул на меня, увидел в моих руках папку и говорит: «Почту нужно дежурному сдавать». «Я сдала, – отвечаю я, – мне к вам лично нужно» – и заявление ему протянула. Он заявление взял, а я ему быстро свое дело протрещала. Он взглянул на меня, улыбнулся и спрашивает: «А сколько тебе лет?» «Семнадцать», – отвечаю. «А кем работаешь?» Я уж тут не сказала, что помощница завотделом, а говорю: «Машинисткой». – «Ты одна хочешь ехать?» – «Нет, со мной мама и сестра». «Ну что ж, хорошее дело», – сказал он и подписал мое заявление крупными буквами поперек: «Тов. Лодыженскую не задерживать». И подписал свою фамилию. «Печать у дежурного поставишь», – и он протянул мне заявление. Я поблагодарила его, поставила печать и бегом по Тверской к вокзалу, и только когда полпути пробежала, вспомнила, что торопиться-то некуда, поезда еще долго ждать придется. А на улице холодно, и есть захотелось, но приятное чувство победы меня согревало. Поискала я на вокзале, в зале ожидания, какое-нибудь удобное местечко, где съесть мне свой кусочек хлеба с комфортом. Но в зале ожидания показалось мне холоднее, чем на улице. Там хоть солнышко иногда вылезает, а здесь мрачно, сыро, грязно и все время гулко хлопают двери. Я вышла опять на подъезд, смотрю, около ступенек толпится народ, лезут прямо друг на друга. Оказывается, появился мальчик с ирисками, мне как-то в одну поездку в Москву удалось их попробовать, и я убедилась, что гоняться за ними не стоит, они совсем не сладкие, черные и клейкие. Непонятно, из чего их делают. Вскоре распродажа закончилась, и мальчик оставил большой ящик, на котором был расположен его товар. Я подобрала этот ящик, села на солнышко и стала есть свой хлеб, аккуратно, как кусочек торта, подбирая все крошки. Но удовольствия это мне не доставило: во-первых, мало, так что вполне сыта я не была, а во-вторых, все проходящие мимо меня люди смотрели на меня с завистью. Когда пришел момент посадки в вагоны, на платформе творилось что-то невообразимое. Посадка из Москвы в Можайск всегда трудная, но на этот раз народу было особенно много. Перед вагоном меня относило то в одну, то в другую сторону, так что уцепиться за ручку и поставить ногу на ступеньку было очень трудно. Наконец мне удалось пролезть, я попала в тамбур и была уверена, что в нем придется ехать, но вдруг сзади поджали, и меня внесло в вагон. Когда я очутилась внутри, мне стало тепло.

– Неужели топили? – спросила мама.

– Нет, конечно, просто надышали разогретые движением люди. И я начала согреваться. Тьма-тьмущая. Курили, пахло махоркой. Стоящий рядом со мной человек щелкнул зажигалкой, очевидно, тоже хотел закурить, и огонек осветил мое лицо, так что я невольно поморщилась, и вдруг тонкий голосок громко вскрикнул: «Натка, Натка Лодыженская, это ты?» Зажигалка погасла. «Кто это зовет меня?» – бросила я в темноту. «Это я, Катя Коллинг», – отвечал тот же голос (моя бывшая одноклассница). «Кошка, милая, как ты сюда попала?» – «Я еду в Тучково, а ты куда?» – «А я в Можайск». «Ты где живешь?» – одновременно спросили мы. И вдруг мужской голос громко произнес: «Товарищи, давайте пропустим эту девушку к ее подружке». Толпа зашевелилась, и я с трудом пробралась в темный угол, откуда слышался Катин голос. «Вот она я», – сказала Катя, схватив меня за свободную руку – под другой была папка. Так мы всю дорогу за руки и держались. Сначала Катя все выпытывала у меня, я все рассказывала, вплоть до губвоенкомата и отъезда на Украину. Она только ахала и приговаривала: «Вот молодчина, вот счастливая!» А потом Катя рассказала о себе. Она работает в одном из главков и работой довольна, но ей негде жить в Москве. Родители живут в Тучкове, и мать устроила ее временно к Ольге Анатольевне, нашей бывшей начальнице института. У нее квартира в Настасьинском переулке, с ней несколько старых классух. Катя в ужасе от обстановки, в которую она попала. Дело в том, что Ольга Анатольевна после революции помешалась на религии и прямо в монастырском духе содержит своих воспитанниц – их у нее несколько человек. Никуда их не пускает, даже книг, кроме жития святых и прочей церковной литературы, не разрешает читать. Мало того, она заставляет девочек в свободное время стирать на своих знакомых священников. «Мы живем как в тюрьме, – закончила Катя. – Я чувствую себя человеком, только когда вырываюсь домой». Я была поражена ее рассказом. Посоветовала повлиять ей на своих родителей и вырваться наконец из такой обстановки. В Тучкове Катя сошла, я запомнила ее адрес и обещала написать ей с Украины.

– Ложись ты, Ташенька, спать, утро вечера мудренее. С завтрашнего дня начнется великое переселение народов, – вздохнула мама.

Началось, прежде всего, с того, что мы не могли решить, ехать всем или меня оставить в Можайске. Все наши знакомые, начиная с хозяев Цвелевых, советовали мне остаться, конечно, главный козырь была сохранность вещей, но приводились и другие доводы. В приемном покое о моем отъезде и слышать не хотели, мне предложили переехать в маленькую комнату доктора. При этом Игнатий Корнеевич добавил:

– Вы же говорили, что чувствуете себя у нас как дома, вот и будете здесь по-настоящему дома.

Доброта и внимание Скороходина были его неотъемлемым качеством, но кто меня поразил, так это Иван Васильевич и Власов. Танетов просто возмущался:

– Сорваться всем и ехать куда-то на неизвестное, бросить все вещи – это какое-то безумство. Вы здесь хорошо устроены, вас даже в настоящий театр играть пригласили! Никуда не уезжали, когда сидели голодные и на работу не брали, а теперь, когда устроились, все бросить!

Власов пугал меня тем, что Украина кишит бандами. Герман это поддерживал и говорил о возможных неожиданностях разрушенного транспорта. Чем больше Герман и Власов пугали меня, тем больше зрело мое желание ехать, не потому что меня, «заморскую трусиху», по няниному выражению, пленили опасности, а просто чтобы быть вместе во время всех этих опасностей. Шаров и Серебряков тоже присоединили свои голоса к общему хору возражений.

«Сиди, Дема, дома», – цитировал Шаров строчку из первого письма доктора. Только Иосиф молчал. Но один рациональный довод Танетова запал мне в душу. «Вот вы сейчас, втроем, имеете три пайка, – говорил он, – и не сказать чтоб сыты, а каково вам будет жить втроем на один паек? А если дорога продлится долго, вполне возможно…» «И мне будет казаться, что Таша и мама голодают из-за меня», – мелькнуло у меня в голове.

Когда я пришла домой, узнала, что список командировочных уже составлен и Таша занимала в нем первое место, наверное из-за уважения к губвоенкому, но отправка будет не раньше чем через неделю. У нас была Наташа. Они с мамой увязывали в узел какие-то занавески и сохраненное мамой приданое для грудного ребенка, память нашего маленького умершего брата Мишеньки. Мама просила этот узел спрятать у себя дома. Для всех вещей военкомат предоставляет нам сарай, и, к счастью, он оказался недалеко от дома Наташи.

– Опять мой добрый гений появился, – сказала мама.

Наташа поняла эту фразу по-своему.

– Уж какой я ангел, сегодня только свою Нюшку избила.

– Я не говорю, что ты ангел, я говорю, что помогаешь нам много, – пояснила мама.

Они с Наташей были на «ты» и очень привязаны друг к другу, но по старой иерархальной привычке мама звала ее Наташей, а последняя величала маму Натальей Сергеевной.

– А ты разве мало для меня сделала? – сказала Наташа и в раздумье села на диван. – Хоть неохота вспоминать, я вспомню, как ты приехала после похорон Сергея Михайловича, худющая, каждую минуту плакать принималась, а я тебе прямо и выложила: так и так, Юша скрылся, а я от него в положении осталась и теперь мне только утопиться. Схватила ты меня за плечи: «Да ты с ума сошла, из-за подлеца топиться!» – «Не из-за подлеца, а из-за позора, куда я с ребенком денусь?» «Никакого позора не будет, – опять ты мне говоришь. – Я тебя не оставлю, Сережа хотел вас поженить, мечтал вам домик купить. Я тебя не оставлю». И ведь действительно помогла: и деньгами, и к отцу Семену устроила. Тоже Бог послал хорошего человека, как к родной ко мне отнесся, ведь грех старик на душу брал, говорил людям, что я венчанная. А на какое место ты меня потом устроила! Ведь я два или три года зарабатывала как образованная, с жильцов за каждую пустяковину получала. А теперь Бог дал, живу в дому как хозяйка, и дом на меня подписан.

– Вот ты, Наташа, помнишь хорошее и стараешься мне отплатить, а ведь я много людям добра делала, взять хоть Параню, дочку Крайнего. Ведь я ей и на свадьбу денег давала, и приданым помогала, и когда ребенок родился, ему приданое купила. А когда мы в прошлом году, осенью, после испанки, голодали, никто мне, кроме тебя, не помог.

– Погоди, погоди, ведь Параня-то твоя где? В Митенках, это верст 20 от Можайска, ты у нее не на глазах, она тебя не видала, и там у нее своя, чай, орава ребят. А ты у меня на глазах здесь была. Это тоже понимать надо.

Я слушала Наташу и думала: «Она не только хорошая, но и умная. „Не на глазах“ – это очень много значит. Вот мы о бабушке и тете Соне ничего не знаем, и как будто так и надо. Углубились в свои дела». Мое размышление прервала мама.

– Ну, что ж, Леля, решила ты окончательно, останешься или едешь, ты хотела посоветоваться на работе? – спросила она меня.

– Я решила остаться, – сказала я и внимательно поглядела на одну и другую. Сначала мне показалось, что мама довольна, но тут же ее лицо стало грустным.

Каким-то внутренним чутьем я поняла, что Таше мое решение не понравилось. Она сказала:

– Мы с мамой тебе ничего советовать не будем. Кто знает, что нас там ждет. Если плохо, ты не сможешь сказать, что мы тебя сорвали с хорошего места. Думай сама.

– Я остаюсь, – повторила я.

– Мария Михайловна хочет предложить тебе перейти в маленькую комнатку, а в большую она поставит свои вещи, но спать там никто не будет, таким образом, к ним никого больше не поселят.

Я рассказала, что мне предложили комнату доктора. Мама обрадовалась, ее лицо повеселело.

– Вот хорошо, и о дровах тебе не заботиться, и о керосине.

– Правда, – согласилась я, – я об этом и не подумала.

И началась сутолока в наших тихих комнатах. Мама приводила покупателей, продала гардероб, несколько стульев. Потом ей вдруг пришла идея: «Вот мы все вещи оставляем в сарае, в одном месте, вдруг сарай сгорит, или еще что случится, давай кое-что поставим по другим знакомым», – и она предложила уложить самую лучшую фарфоровую посуду и блюда в корзинку и поставить ее к Коржаневским. Затем два ковра, которые висели на холодной стене для утепления, уложить в горбатый сундук, положить туда также несколько любимых книг и отправить этот сундук в Рыльково, к одной хорошо знакомой женщине, которая купила у нас стулья. Мы не возражали. Но когда она привела сильно накрашенную молодую женщину и сказала: «Это Олечка Пронина, мы с ней участвовали в любительских спектаклях, ей всегда нравился мой письменный стол, он будет у нее в сохранности», нам с Ташей показалось это легкомысленным, но отговаривать было уже поздно. Олечка как коршун схватила второй этаж стола, отделанный бронзой, и потащила его собственноручно. Пообещала прийти с братом за другой половиной.

Уложились мы довольно быстро, отвезли на салазках все остающиеся вещи в сарай, заперли его, ключ и «грамоту» передали Наташе. «Грамотой» называла мама документ от военкомата, в котором говорилось, что этот сарай с вещами принадлежит командированной на Украину сотруднице Н. Лодыженской.

С собой у них было четыре места. Большой мамин чемодан, небольшая корзинка, громадный неуклюжий узел. Из цветастого розового ситца сшили большой наматрасник и туда напихали все, что не вошло в остальную тару: подушки, одеяла, осеннее пальто и даже кухонную посуду. Четвертое место – кошелка. Вместо хозяйственных сумок в то время пользовались громоздкими и непрочными кошелками. Сделаны они были из тонких прутиков, некоторые с дырочками, некоторые сплошные. Из них торчали наружу «сучки и задоринки». В настоящий момент ни в один трамвай с такой тарой не пустят. Но тогда все было проще. Да, еще пятый был мамин ручной саквояжик, очень небольшой, длинненький, кожаный, желтый. Там хранилось все самое ценное: документы, несколько золотых вещей и деньги. Документами Ташу снабдили основательно. Аттестат для зачисления на довольствие, командировочное удостоверение, и еще была бумажка, в которой говорилось, что командированная на Украину сотрудница имеет право провезти в собой двух членов семьи.

Для моих вещей нашлась большая высокая корзина. Туда поместилось все: и подушка с одеялом, и осеннее пальто, белье и платье, и даже неприхотливая посуда. Когда дело дошло до атласных платьев, мама тоже разделила их, причем мне отобрала два самых новых, ни разу не надеваемых, желтое и розовое, а остальные четыре взяли с собой. «Леля одна остается, вдруг ей понадобится продать, новые всегда продать легче».

И вот отъезд назначен на пятницу. Они едут в Москву, в военкомат, а оттуда их отправляют по назначению. А в воскресенье объявлен спектакль «Лес». С тяжелым чувством провожала я маму и Ташу на станцию. За все девятнадцать лет моей жизни я не расставалась с ними так бессрочно и при полной потере связи. «А если мы тебя выпишем, ты приедешь?» – прощаясь, спросила Таша. «Господи, конечно!»

Одна в Можайске

Я вернулась в пустые комнаты – проститься с хозяевами и взять свою корзинку. Цвелевы очень тепло простились со мной. Мария Михайловна жалела, что я не остаюсь у них, конечно, тут была личная заинтересованность.

– А может, все-таки останешься у нас? – спросила она под конец.

– Что вы, мамаша, Леле там лучше будет, – вдруг возразила матери тихая Маня.

Я погрузила корзину на салазки и поехала на свою новую квартиру, но не успела проехать и половину нашего переулочка, как увидела Иосифа.

– Здорово Игнатий Корнеевич вас знает, – сказал он, – посылает навстречу, ведь Сергеевна сама свои вещи потащит. Так и есть.

В комнатке пол был вымыт, постелена чистая бумага на стол, и мое сердце наполнилось теплом. Волновал меня вопрос о питании. Я, конечно, решила питаться вместе со всеми и отдать свой паек в котел, но дело в том, что продукты у нас были забраны на несколько дней вперед. Правда, мама разделила наши скудные запасы, и я заметила, что с лежащими на подоконнике в пустой комнате мешочками с продовольствием происходит метаморфоза. Мои, лежащие слева, – полнеют, а лежащие направо, предназначенные к отъезду, – упорно худеют. Со спорами, но мешочки были уложены по назначению.

Когда пришло время обеда и меня усадили за стол, я положила свои запасы перед нашим главным поваром, Иосифом, и предложила ему варить добавки к ужину и завтраку. Все стали протестовать. Тут уж возмутилась я.

– Игнатий Корнеевич, – сказала я, – объясните нашим сотрудникам, что значит слово «коммуна», – они его не понимают.

Крыть было нечем, и конфликт уладился.

Подходил день спектакля. Только на генеральной репетиции, в субботу, «профессионалы» говорили полным голосом и репетировали по-настоящему, я почувствовала себя намного лучше. А то все время картина была такая: мы с Космачевым играли в полную силу своих возможностей, а остальные цедили сквозь зубы и главным образом запоминали мизансцены. Причем могли перебить тебя в самый напряженный момент:

– Погодите минуточку, встаньте, пожалуйста, справа, мне удобнее, когда вы справа стоите.

О костюме мне заботиться не пришлось, у них оказалась своя небольшая база и полудеревенский костюм для Аксюши мне дали. В субботу я шла с Космачевым. Я заговорила с ним об образе Аксюши, он ответил мне ничего не значащими фразами и быстро перевел разговор на то, как ему приятно играть Петра. Наши с ним любовные сцены доставляют ему большую радость. Мне было совершенно не до этого. В настоящий момент две вещи трогали меня: отъезд мамы и Таши и завтрашний спектакль. Но он упорно продолжал эту тему, увидев, что я замолчала и помрачнела, сказал:

– Ведь я от вас ничего не прошу и как будто не докучаю своими признаниями. Я знаю, что у вас есть что-то большее и серьезное, должен признаться, что у меня дома остался близкий человек, но мне с вами очень хорошо и весело, и я мечтаю, как по приезде Карева мы опять будем встречаться на репетициях.

Спать я легла расстроенная и чувствовала, что с одной только Ташей я могла бы поговорить об Аксюше и она бы поняла меня.

Спектакль прошел хорошо. Играли все несравненно лучше и развязнее, чем у нас, но я говорила не так, как бы хотела, и получалось, по-видимому, не то. После окончания наши кружковцы пришли ко мне за кулисы. С Германом я договорилась заранее, чтобы он за мной не заходил: мне очень интересно было услышать мнение своих товарищей. Как выяснилось в дальнейшем, никто из них не читал «Леса» и они воспринимали то, что было дано в спектакле. Они все хвалили меня и удивлялись, что я хорошо справилась с ролью, совершенно не похожей на предыдущую. Но все эти приятные слова не могли утешить меня. Я хорошо понимала, что роль я провалила. Из театра мы шли гурьбой. Сима Лашина, оказавшаяся с нами, шепнула мне:

– Без Натки так скучно, ты, наверно, тоскуешь без нее?

Я молча кивнула головой.

Когда мы подходили к площади, то оказались вдвоем с Лебедевым. Я замедлила шаги и вдруг выложила ему все мои сомнения. Лебедев слушал внимательно, а когда я повторила свои реплики в диалоге с Гурмыжской, сначала как говорила я, а потом как нужно было сказать, он был поражен.

– Скажи, пожалуйста, одни и те же слова, а человек-то другой получается. Вот здорово, я никогда об этом не думал. – И мы с интересом обсуждали мою роль, остановившись у калитки приемного покоя.

Но я сообразила, что время позднее, неловко еще задерживаться, и стала прощаться.

– Ты не тужи, – сказал мне на прощание Лебедев, – у тебя тоже неплохо получилось, но так, как ты говоришь, было бы интереснее.

Наружная дверь была незаперта, я потихоньку затворила ее, поднялась наверх и легла спать. Хотя мне и стало намного легче после того, как я высказалась Лебедеву, но все-таки заснуть я долго не могла. В голове теснились мысли о маме и Таше, как они едут, в каких условиях, что едят. Раньше месяца ждать от них весточки нельзя. Мысли прерывались сценами из спектакля.

Наутро разговору о «Лесе» у нас было много. Всем очень понравилось.

– Вот она какая наша жизнь-то была, богатые что хотели, то творили, а бедные терпи и молчи и ходи, как наша Сергеевна, с опущенной головкой. А еще ругают большевиков, а большевики правильно, по-другому жизнь повернули, – высказался Шаров.

Игнатий Корнеевич очень хорошо поддержал и развивал эти мысли. Если бы я привела их высказывания полностью, в наше время, когда все ясно, эти слова показались бы примитивной агиткой, но тогда они звучали правдиво и искренно: их говорили люди, которые на себе испытали всю несправедливость старой жизни. Но я ловила в их словах мнение о своей игре. Они отзывались положительно, но тех похвал, которые я получала от них после первых двух ролей, не было.

Днем ко мне пришла сотрудница военкомата Валя Сысоева. Эту хорошенькую девушку я знала, она приходила к нам в кружок и постоянно бывала за кулисами. Она обладала приятным голосом и участвовала в концертах, пела со своей подружкой Шурой Корякиной частушки.

– Здравствуйте, – сказала она, входя в канцелярию. – Я к вам с просьбой. Во-первых, поздравляю с успехом, вы просто душка были вчера. А просьба вот какая: я видела на вас и на Нате очень красивые розовые платки. Мы завтра едем в деревню выступать в концерте, и я хотела попросить ваш платок.

– С удовольствием, – отозвалась я, – даже могу предложить на выбор, у меня их два.

Мы отправились в мою комнату. Валя пришла в восторг от платков. Зеркальце у меня было только карманное, и я повела ее в большую комнату лекпомов, где висело трюмо. Она примеряла то один, то другой и не могла решить, какой лучше. Потом попросила меня дать ей второй для подружки. Я согласилась. Серебряков, проходивший мимо, тоже залюбовался платками. Но, увидев, что Валя их унесла, проворчал на меня:

– Больно ты торовата: такие новенькие, красивые полушалки, а если замарают, испортят, небось мать заругала бы тебя.

– Какой ты жмот, дядя Николай, – вздохнул Иосиф.

К вечеру пришел Герман. О спектакле он не говорил ни слова, как будто его и не было. Я все поняла и, конечно, никаких вопросов не задавала. Но переживала свою неудачу очень остро. Зато какой восторг почувствовала я, правда через пять лет, когда увидела «Лес» Островского в театре Мейерхольда в 1924 году! Роль Аксюши исполняла Зинаида Райх.

Она произносила слова Островского, но как! Пока шел диалог с Гурмыжской, она катала белье. Не только современная молодежь, но и люди, которым в настоящее время под пятьдесят, не знают, что такое «катать белье». А раньше обязательно катали: простынки, полотенца, наволочки, простые рубашки. Ведь электрических утюгов и в помине не было. Утюги были тяжелые, плиточные, они нагревались на плите, или «жаровые», в которые клали угли. А так как эти утюги быстро остывали, чтобы облегчить процесс глаженья, белье подготавливалось катанием. Для катания употребляли рубель и обыкновенную скалку. На скалку плотно наматывалась сложенная простыня или другое белье, нажимая рубелем, ее катали по большой площади стола. Получался грохот, и этот грохот как бы подчеркивал смелость и вызов Аксютиных слов. Конечно, постановка Мейерхольда вызвала бурю восторгов и возмущений, но я об этом сейчас говорить не буду. <…>

Жизнь моя в приемном покое пошла как-то совсем по-другому. У меня оставалось очень много свободного времени. Дома имелись определенные обязанности, по утрам я натаскивала маме воды. Колодец находился на улице, рядом с нашим домом. Это было очень приятно – рано утром выйти к колодцу. Я строгала лучины. А главная моя обязанность – это уборка кухни. Кухня у Цвелевых была небольшая и уютная, не то что мрачный подвал у Власовых. Они все были очень аккуратные, особенно Мария Михайловна. А мама большей частью действовала по настроению: то вымоет пол, протрет посудные полки, даже повесит на них для украшения вырезанные бумажки, а то отложит уборку до завтра. За год, что мы прожили у Цвелевых, никто ни разу нам не сделал замечания, но я чувствовала, что беспорядок в кухне как им, так и мне самой не нравится. И я почти с самого начала вменила себе в обязанности делать там уборку. Иногда кто-нибудь из хозяев успевал сделать это до меня. Мария Михайловна тогда шутила: «Вот, главную нашу приборщицу сегодня без работы оставили».

А здесь мне нечего делать. Посуду Иосиф вырывал у меня из рук, когда я пробовала ее мыть.

– Это мое дело, – говорил он, – я же не пишу за вас бумажки.

О воде и дровах речи быть не могло при пяти мужчинах. Заметив оторванные пуговицы на гимнастерках, я хоть это небольшое дело решила взять на себя. Причем Шаров и Серебряков категорически отказались давать мне свое белье в починку.

– Ведь мы домой ходим, а то, пожалуй, и пускать нас не будут.

А Скороходин, Власов и Иосиф подчинились моим требованиям. Герман, чтобы оправдать свое ежевечернее пребывание у нас, предложил читать вслух во время моей работы. Он принес роман Федора Сологуба – название я забыла. Романов я его не читала, но со стихами знакомилась еще в 1917 году, в своем новом «Чтеце-декламаторе». Произвели они на меня очень неприятное впечатление. <…>

Роман был тоже неприятен, причем весь наполнен чертовщиною. От этого чтения делалось тоскливо.

У Германа появилась тенденция долго задерживаться вечером и временами целовать мне руки. Это тоже меня угнетало. Вскоре Игнатий Корнеевич сказал мне, оставшись со мной вдвоем:

– Да гоните вы его, Сергеевна, что он вам покоя не дает.

Прошло два дня, а платков Валя Сысоева мне не возвращала. «Подожду еще немного», – подумала я. Не хотелось идти за ними самой.

Подождала еще дня три. И вдруг рано утром, наверное еще семи часов не было, я услышала, как внизу знакомый женский голос спрашивал меня. Я быстро сбежала вниз.

– Твоя мама с Ташей приехали за тобой, они у меня, – это говорила Наташа.

Как я обрадовалась! Не веря себе, я быстро оделась и помчалась к Наташе.

– Что случилось, что вы приехали? – бросилась я к ним.

– Ничего не случилось, просто нас задержали с отправкой, а мы очень соскучились без тебя, и нам захотелось поехать в Можайск. Может, ты жалеешь, что осталось одна, – сказала мама.

– А может, ты не хочешь ехать с нами? – улыбаясь, спрашивала Таша.

– Ну уж нет, теперь не останусь, – радостно отвечала я.

Им нужно было возвращаться в этот же день, вечером. Мне еще предстояло взять расчет. Я вернулась в приемный покой, написала заявление, его должен был подписать Танетов. Когда я рассказала сотрудникам о своем решении, Игнатий Корнеевич переглянулся с Иваном Васильевичем и сказал:

– Ну, теперь и мы можем рассказать то, что скрывали от вас. Дня два тому назад мы узнали, что приемный покой будет в ближайшее время расформирован, Николай Иванович хотел устроить вас в ТАОНе. И мы решили сказать вам только тогда, когда найдет вам место.

Это было, конечно, очень трогательно с их стороны, но факт расформирования приемного покоя еще больше убедил меня, что мне надо ехать. По правде сказать, я бы уехала и без этого факта. Быстро пошла в военкомат. Михаил Иванович Морозов собственноручно оформил мне документы.

– Брату моему привет передайте и сестре вашей, конечно.

Брат Михаила Ивановича, Петя, тоже оказался в числе командированных. Сотрудники общего отдела все посылали Та-ше приветы и просили передать, что скучают без нее. Я прошла в тот отдел, где работает Валя Сысоева. На ее лице, когда она меня увидела, отразилось смущение.

– А разве Шура не принесла вам платки? Она хотела вчера вам отнести. Сегодня после работы пойду к ней и принесу обязательно.

Я опять поверила, но адрес Корякиной все-таки взяла. Я вернулась в приемный покой, нужно было передать все дела Танетову.

– Знаю, что у вас все в порядке, – говорил он и проверял больше для вида.

Иосиф предложил сходить к Герману на работу. Он скоро вернулся и сообщил, что Николай Иванович немного прихворал и на работу не вышел. Хозяйская девчонка приходила сказать. Иосиф хотел сходить к нему на дом, но Игнатий Корнеевич удержал его:

– Не ходи, придет больной, а сегодня холодно, еще хуже простудится.

Я попросила Иосифа сходить к Корякиной за платками, он сходил, но вернулся ни с чем.

– Мне не открывали, – сказал он. – Я долго стучался, и показалось, что кто-то дома есть.

Что было делать? Мама с Ташей торопили, и в пять часов мы должны были выйти. Наступил момент прощания с сотрудниками. Больше всех мне жалко было Игнатия Корнеевича и Иосифа. Мне очень хотелось сделать какой-нибудь подарок на память Иосифу. В моей корзинке попалась мне на глаза белая шерстяная шапочка с коричневой каймой и такой же шарф, довольно широкий и длинный. «Наденет под свою подбитую ветром шинель, – думала я, – все ему теплей будет». Я позвала Иосифа в свою комнату помочь мне завязать корзину и отдала ему подарок. Он, конечно, сначала отказался, уверял, что такой дорогой подарок он не может взять, но я в конце концов его уломала с условием, что шапочку оставлю себе. Напоследок он сказал мне:

– Вот вы, Сергеевна, еще давно говорили: «Один Иосиф мне никаких советов не дает», я теперь скажу: конечно, мне не хотелось, чтобы вы уезжали, доктор уехал, теперь вы, но я бы на вашем месте не задумывался, если бы у меня были мать и сестра, я бы их не покинул.

Все прощались со мной очень тепло, высказывали добрые пожелания и просили написать сразу по приезде на место. Прощаясь, Игнатий Корнеевич шепнул мне на ухо:

– Так и не захотели ждать, как приедут с кедровыми орешками.

– Этого не дождешься, – с грустью ответила я.

Когда я сказала маме и Таше про платки, они на радостях, что мы опять все вместе, не обратили на это внимания. Даже мама не поворчала на мою расточительность. И вот Можайск остался позади. Можайск, в котором мы сначала хлебнули столько лиха и который кормил нас под конец и грел самым дорогим теплом – теплом человеческой дружбы.

Едем вместе

Еще в поезде мама говорила:

– Боюсь, не понравится Леле наше общежитие.

Таша возражала:

– Леля менее привередлива, чем ты, а ты же с ним смирилась.

– Что же делать? – вздыхала мама. – Это временно.

Они рассказали мне, что сначала собирались всех отправить чуть ли не на другой день их приезда, а потом выяснилось, что нет вагонов. Их получить трудно. Обо мне они очень скучали, и Таша все корила маму: «Бросили одну».

Когда узнали, что ближайшие два дня отправки не будет, они решили съездить за мной. Мы приехали в Москву в двенадцать часов ночи, и тем не менее на вокзале у самых вагонов нас встретили «добры молодцы» с салазками. Большинство из них соглашались везти только за продукты, но нам ехать было недалеко, да и корзинка моя не особо тяжелая, и мы наняли «рикшу» за деньги. Общежитие помещалось в самом центре Москвы. При въезде на Красную площадь, на углу Исторического проезда, много лет стояла часовня Иверской Божьей Матери. Двери в ней закрывались только на ночь, и все время перед иконой горели свечи и лампады – там дежурили монахини. Богатые люди иногда вызывали икону на дом к больным. Это стоило, наверное, очень дорого. Тогда ее торжественно погружали в большую черную карету, запряженную шестеркой отборных лошадей. И карета медленно ехала по улицам Москвы, весь транспорт уступал ей дорогу. В народе бытовала поговорка про важно едущего человека: «как Иверскую везут». За часовней стояло каменное здание, в нем раньше жили монашки, в нем и помещалось наше общежитие. Большие, светлые комнаты, топили на удивление очень хорошо. Первую ночь мы сдвинули две кровати и спали на них втроем. Но на другое же утро раздобыли третью. Внизу кухня, там большая плита топилась чуть ли не целый день, так что согреть чайник и сварить баланду было где.

Каждое утро командированные сотрудники к десяти часам шли в губвоенкомат и там ждали распоряжений. Иногда их отпускали быстро, иногда задерживали. Назначение все уже получили. Ташу назначили в Старобельский военкомат Харьковской губернии. В настоящий момент в общежитии жили сотрудники с семьями, едущие в Старобельск или в Купянск. Про эти города мы, конечно, ничего не знали. Знали только, что город Купянск стоит при железнодорожной станции, а Старобельск за шестьдесят верст от станции Сватова Лучка. Мама, как это узнала, сначала расстроилась, а потом поверила окружающим, что зато там жизнь должна быть дешевле. Люди держались группами по территориальному признаку, купянские и старобельские. Среди старобельских я обратила внимание на две семьи с грудными детьми. Это семья Орловых и семья Башкировых. Коля Орлов – молодой, веселый парень с тихонькой женой Таней. Ребенку их было восемь месяцев, но выглядел он месяца на три: худ был необычайно, не только не умел сидеть, но и голову держал плохо. Смотреть на него было очень грустно, особенно досужие кумушки охали над ним. Орлов беспечно отшучивался, а Таня вся сжималась и становилась еще тише. Вторая семья Башкировых: он немолодой, высокий и лысый, похож на старорежимного чиновника, а жена еще молодая, обремененная двумя детьми. Старшей, очаровательной Тасе, было три года, а младшему тоже восемь месяцев, он был розовый и голубоглазый. Его вид еще больше подчеркивал болезненность ребенка Орловых.

После недели, насыщенной переживаниями можайской жизни, мы опять попали в полосу вынужденного бездействия. Великое счастье, что человек не знает заранее свою дальнейшую судьбу. Если бы мы знали, что в общежитии придется прожить еще неделю, мы, наверное, впали бы в отчаяние. А так мы жили надеждой, что, может, завтра отправят – это говорили в военкомате сотрудникам. Вагоны ждали со дня на день. Отлучаться боялись, пока не вернется Таша. Мама все-таки выбрала время и сходила в Петровские линии, на бывшую квартиру своего отца, нашего дедушки Сергея. Но там жили чужие люди и ничего не знали о судьбе бывших квартирантов. Такая же участь постигла ее и в Староконюшенном переулке, где раньше жила тетя Анюта с дядей Володей. Так что о бабушке с тетей Соней мы тоже ничего не узнали. Маме очень хотелось сходить с нами на Ваганьковское кладбище, на папину могилу. Но оно далеко, трамваи не ходили, и, чтобы пойти туда, понадобился бы целый день. Морозы стояли жуткие. Таша иногда задерживалась в военкомате, она помогала печатать. В награду ей давали лишний талон в столовую. Мы с мамой по очереди ходили к ней. Обед был всегда один и тот же: суп из селедки, крупинки пшеницы, попадавшиеся в супе, можно было пересчитать. На второе форшмак из мороженой картошки с очистками. Обед этот мы съедали с удовольствием. Однажды мы с Ташей встретили в этой столовой Леонида Петровича Никольского, нашего бывшего институтского историка. Показался он нам похудевшим и полинявшим. Нас узнал.

– В каком-нибудь главке работаете? – спросил он.

И когда мы рассказали, что уезжаем на Украину, он был очень удивлен.

– Вот отчаянные, – сказал он.

Пыталась мама сходить к тете Натуле, но знали только, что она живет в Шереметевском переулке, а ни номера дома, ни номера квартиры не знали. Мама у нее ни разу не была, а я была, правда, один раз, но вечером, и при моей плохой ориентировке в московских улицах, конечно, ничего не запомнила. Но все же сходить туда мы с мамой собирались вдвоем и ждали дня, когда Таша придет пораньше.

Один раз молодежь из членов семей сотрудников организовала поход в Исторический музей. Он был буквально рядом, и то мы боялись, а вдруг начнется срочная отправка. Пошли утром, к самому открытию. Я помню, как с ранней юности, на каникулы, мы ходили как-то с мамой в этот музей, как мне тогда все понравилось, с каким интересом я разглядывала экспонаты. А сейчас в музее не топили, у меня застыли ноги, да и вообще мной стала овладевать апатия. Таша жила полной жизнью, она и работала, и была в курсе переговоров и споров военкомата с управлением Курской железной дороги насчет вагонов. Мама тоже все время хлопотала, занимала очередь на кухне для готовки, меня она туда не пускала. И я как-то оказалась совсем не у дел. Не сказать чтобы тоска овладела мной, а просто я жила, как и большинство, в напряженном ожидании и не хотелось никуда идти и ни с кем сближаться.

Наконец назначен день отправки, 25 января. Под вещи дали несколько подвод розвальней. И мы толпой пошли за лошадьми. «Как цыгане», – пошутил кто-то. Настроение поднялось. Мороз в этот день немного ослаб. Проезжая мимо Охотного Ряда, наш комиссар Ижорин остановил лошадей и предложил желающим купить себе что-нибудь в дорогу. Охотный Ряд назывался когда-то «обжоркой», но сейчас «обжорка» была незавидная. Торговали горячей пшенной кашей. Торговки были главным образом важные дамы, бывшие. Такая фабрика-кухня подъезжала на салазках. Сначала выгружался первый чугун с углями и стоящая на нем кастрюлька с кашей, обмотанная тряпками. Затем второй чугун с углями и стоящая на нем кастрюлька с теплой водой, тоже завернутая в тряпки. Потом раскрывался узел с маленькими тарелочками и ложечками. И торговля начиналась, шла она очень бойко. Желающих поесть горячей каши было много. Неважно, что порция не насытила бы и котенка. Мы встали в очередь к одной высокой даме. Она накладывала кашу в очень изящные десертные тарелочки. Лица ее не было видно за стоящими впереди нас людьми, но, когда она перевернулась в нашу сторону, мама вдруг вскрикнула:

– Александра Васильевна!

– Наташа! – последовал второй возглас.

Это была жена приятеля дедушки Сергея. Супруги Александр Николаевич и Александра Васильевна, с оригинальной фамилией Люби, мне хорошо запомнились, хотя видела я их всего раза два. Они оба были еще не старые и интересные. Когда Александр Николаевич, знакомясь с дамами, называл свою фамилию, он обязательно добавлял: «Люби, не люби, а почаще взглядывай».

– Где ты пропала, Наташа, почему не приезжала в Москву? – спрашивала Александра Васильевна.

А мама, торопясь и волнуясь, рассказывала, что она на днях была в Петровских линиях, на старой дедушкиной квартире, и ничего не узнала.

– Твой папа умер от паралича полгода тому назад, а из Петровских линий он уехал еще в 1918 году, он жил с нами в одной квартире.

Мама заплакала. Вдруг громко крикнули:

– Старобельские, купянские, трогаемся!

Мы поспешили за подводами. На Курском вокзале нас ждали десять теплушек – два вагона под вещи и восемь для людей, купянских и старобельских отдельно. Вагоны были с нарами, по два этажа с каждой стороны, а посредине стояла железная печка. Во время ожидания погрузки мы познакомились с маленькой семьей Суриковых, брат и сестра. Евгений Михайлович ехал сотрудником, а Зоя Михайловна членом семьи. Было им лет двадцать пять – двадцать семь. Еще Таша подружилась в губвоенкомате с сотрудницей из Бронниц, Ниной Седыгиной, она ехала одна и была мне ровесница. Мы держались вместе и хотели попасть в один вагон.

В вагоне оказалось не очень тесно. Верхние нары считались лучшим местом, на нижних или очень жарко от печки, или дует от двери, как только печка начинает немного остывать. Налево поместились вверху женщины, направо мужчины. Мы все, как и хотели, оказались на одних нарах. Зоя Михайловна, Нина Седыгина, нас трое и еще одна женщина средних лет, Коновалова, с восьмилетним мальчиком. Муж ее занял место на противоположных нарах, там их тоже было семь человек. Кроме него и брата Зои, Евгения Михайловича, был уже известный нам Петя Морозов, три молодых парня: Горшков, Голубев, Моргаровский – и солидный мужчина с окладистой бородой, Ющенко. Он ехал бухгалтером. Внизу поместилась молодая пара, муж и жена Чечеткины. Всего нас оказалось шестнадцать человек. «По-царски едем, – говорил Коновалов, – в войну с немцами нас по сорок человек в таких вагонах возили. На каждые нары по десятку укладывали». Освещения у нас не было, и мы залегли спать рано, предварительно назначив дежурного около печки, чтобы она совсем не погасла. Небольшой запас дров лежал под нарами. Решили, что дежурить будут только сотрудники, а их было десять человек. Ночью вдруг застучали колеса, но ненадолго, вагоны немного покачались и остановились: мы поняли, что нас поставили на запасной путь.

Утром, проснувшись, мы с Ташей весело улыбнулись друг другу.

– Начинается жизнь на колесах, – прошептала я.

– Я колеса чувствую под собой с момента первого отъезда из Можайска, но они упорно не хотят крутиться, – ответила Таша.

Мама, услышав наш разговор, села и открыла один глаз. Это была ее всегдашняя привычка: просыпаясь, она сначала открывала один глаз и спустя некоторое время другой.

– Закрой свой глаз и спи дальше, – посоветовала Таша, – еще рано.

– Нет, не рано, я слышу, стучат ложки об кастрюльки. Пойду и я сварю болтушечку.

Мы уже позавтракали, а Зоя Михайловна все спала. В вагоне было тепло, она разрумянилась и казалась очень миловидной, ямочки на щеках. Наконец она проснулась.

– Женечка, ты не спишь? – громко спросила она брата.

– Давно не сплю, Зоенька, – последовал ответ.

– А кушать хочешь?

– Очень хочу, Зоенька.

– Ну, сейчас я сварю тебе кашку. – И она поторопилась к печке, но там уже создалась очередь.

И так продолжалось каждое утро, вскоре все стали звать их Зоенька и Женечка.

Три дня мы стояли далеко от вокзала, на запасном пути. Потом вдруг тронулись под громкое «ура» всего вагона. Но ликование было преждевременно. Часа через четыре медленной езды мы остановились, и очень прочно. Наши парни, а с ними и Таша с Ниной, бегали к комиссару Ижорину узнавать, когда отправят. Однажды Таша пришла очень расстроенная и рассказала, какую картину ей пришлось наблюдать в маленьком помещении начальника станции.

– Я туда не входила, конечно, там и без меня полно народу, но через открытую дверь все слышала, – говорила Таша. – Начальник станции, точно из петли вынутый, бледный, жалкий.

А к нему прямо с наганами лезут: «Отправляй, дармоед». Уж он на ругань и не реагирует, а некоторые прямо за руки хватают и куда-то тянут. Мандаты свои в нос тычут. Телефоны звонят непрерывно, а из трубок, как он их только снимет, тоже крик и ругань. Наш Ижорин постоял и повернул обратно к вагонам, мы поплелись за ним.

– Ты знаешь, Ната, давай скажем нашим мальчикам, чтобы поменьше к Ижорину насчет отправки бегали, хоть наш вагон не будет его дергать, – предложила тихая и скромная Нина.

– Верно, – согласилась Таша и спрыгнула с нар.

Они подошли к мужской половине. Чечеткин оказался рядом.

– Правильно, девушки, – сказал он, – что можно, наш комиссар все сделает, а выше головы не прыгнешь.

– Вот и неверно, – возразил Коновалов. – Эдак мы до весны все будем ехать, рассусоливать нельзя, он, видать, не очень проворный, Ижорин-то.

Я вспомнила высокую, немного сутулую фигуру нашего комиссара, его бледное лицо в пенсне и подумала, что пугать наганом начальников станций он не сможет.

– А ты ведь не на морозе ждешь отправки, а в теплом вагоне, паек тебе дают, – урезонивал Чечеткин Коновалова.

– Паек! – свистнул Коновалов. – На один паек три рта.

– Не у тебя одного три рта, у Наташи тоже три. А ты привык к зуботычинам при царе, когда в солдатах служил, и думаешь, что без них и сейчас не обойтись, – сердито сказал Чечеткин.

– А как же, без этого нельзя, интеллигентничать не время!

Последняя фраза Коновалова вызвала громкий смех Зоеньки и меня. Чечеткин махнул рукой. А в общем, мы жили дружно. По утрам приносили паек. Делил его всегда Ющенко. На десять равных частей он резал хлеб, чайной ложечкой мерил пшено, сахар и хлопковое масло. При разделе хлеба кто-нибудь становился спиной к разложенным порциям, и Ющенко, поднимая кусок, спрашивал: «Кому?» Стоящий называл имя, и хлеб бережно передавался по назначению. Страдали мы от отсутствия топора. Топливо доставали, воду тоже. И хотя на путях стояло много теплушек с населением, топор давали неохотно и ненадолго. Однажды Таша пошла одна за топором и неожиданно принесла.

– Дали на час, – сказала она, – у кого часы есть, заметьте время.

– Мы за двадцать минут наколем, – весело отозвались парни.

И вдруг застучали колеса, и мы поехали. Сначала огляделись, все ли на месте, а потом радовались приобретению топора. Таша чувствовала себя неловко.

– А ты не виновата, – утешали ее.

Самое приятное время – это когда мы ехали. Появлялась надежда, и становилось веселее. Мы накладывали полную печку дров и слегка приоткрывали дверь. С нар очень хорошо было смотреть на медленные движущиеся зимние пейзажи, освещенные красноватым солнцем, и хорошо дышалось морозным воздухом.

Один раз мы наблюдали интересную картину. Шоссе шло рядом с железнодорожным полотном. По шоссе ехала лошадь, запряженная в розвальни. В них ярко горел на солнце оранжевый полушубок возницы. Мы заметили, что оранжевое пятно то уезжает вперед, то едет вровень с нами и ни разу не отстало, пока не скрылось за поворотом дороги.

– Вот какая у нас скорость! – грустно сказал кто-то.

В Туле мы стояли очень долго. Наконец тронулись. Во Мценске опять длительная остановка. Обычно на базар ходила мама. Но на станции Мценск Чечеткины предложили нам с Ташей сходить в город, он от станции был недалеко. Зоя и Нина тоже пошли. Этот маленький городок мне показался живописным, в нем было очень много деревьев. Запомнился посреди города то ли пруд, то ли река, тоже обрамленная большими деревьями. Семья Чечеткиных нам с Ташей понравилась. Он, подтянутый военный, ехал помощником комиссара, на остановках постоянно ходил к Ижорину помогать получать для нас паек. Еще обратила я внимание на второго помощника Ижорина, боевого матроса Яценко. Одет он был совсем по-летнему, на тельняшке курточка, а на голове бескозырка, может, поэтому он двигался очень быстро. Он часто заходил к нам. Раз я не вытерпела и сказала:

– На вас как взглянешь, становится холодно: наденьте что-нибудь потеплее.

– А у меня в сундучке свитер есть, будут морозы посильнее, надену, – ответил Яценко.

Женя Чечеткина была веселая и симпатичная, также очень веселая и остроумная наша Зоенька. А Нина Седыгина, наоборот, молчаливая и скромная. Даже Таша сказала ей:

– Не пойму, как ты, такая тихая, решилась ехать, да еще в одиночку?

– А у меня одна мама, она немолодая, я родилась у них поздно. Папа год назад умер от испанки, и я побоялась брать маму с собой, как устроюсь, выпишу ее. Я так рада, что с вашей семьей попала, мне с вами не одиноко.

Наконец подползли к Орлу. Наш длиннющий состав сразу поставили на самый длинный запасной путь. Паровоз отцепили, и он, весело посвистывая, убежал.

– Ну, здесь, наверное, долго простоим, – вздохнул Чечеткин. – Пойду к Ижорину.

Мама пошла со всеми на ближний базар. Вагон опустел. Таша была дежурная около печки. Зоя, Нина и я сидели рядом с ней. На наших нарах остался один восьмилетний Миша Коновалов, а на мужских Голубев писал письмо жене. Из пяти молодых людей, едущих в нашем вагоне, один Голубев был женат и постоянно писал письма. Даже вечно лежащий на нарах у окошка Зоин брат Женечка вышел, предварительно предупредив сестру:

– Я пойду пройдусь, Зоенька.

– Иди, иди, Женечка, – ответствовала она.

Их нежные отношения в наших суровых условиях часто служили поводом для беззлобных насмешек всего вагона. В Зое я заметила, что она привыкла к комфорту и, возможно, была избалована жизнью. В манере держать себя и говорить в ней чувствовалась интеллигентность, и она ко всем относилась очень деликатно. Когда Коновалов отпускал громко грубые шутки, она комично всплескивала руками и, обращаясь к нам, говорила:

– Девочки, закройте ваши ушки!

А мы старались делать вид, что ничего не слышим. Между прочим, это лучший способ выйти из неприятного положения. Когда ты возмущаешься или смущаешься, многих любителей сквернословия это только подзадоривает.

Ты сидишь одиноко и смотришь с тоской,

Как печально камин догорает… —

пропела Зоя.

– Как вы похожи с вашим братом, – невольно вырвалось у меня.

– Я скажу вам, девочки, только чтобы никто не знал, – тихо сказала Зоя. – У Женечки большое горе, он недавно похоронил свою невесту. Он сюда поехал, чтобы переменить обстановку. От армии он освобожден начисто. Он плохо слышит. И я сначала отпустила его одного, а потом спохватилась, что пропадет он в дороге с таким настроением, и за два часа собралась и поехала к нему в Москву.

«Вот почему я и не видела ее в общежитии», – подумала я. Зоя стала рассказывать, как распихивала вещи по знакомым, как молниеносно уложилась и приехала в Москву 24 января вечером.

– А двадцать пятого мы уже лежали на этих нарах, – закончила она.

И вдруг послышался грохот.

– Чем это там Миша занимается? – поинтересовалась Таша.

Мы подошли к нему. Мальчик пристраивал корзинки и сундучок на нарах. Между прочим, я заметила, что Коноваловы свои вещи в отдельный вагон не сдали, а держали их при себе. Сундучок у него упал, и он с натугой ставил его обратно. По стоящей рядом жестяной тарелочке с пшеном мы догадались, что он занимался в отсутствие родителей поисками продовольствия.

– А ты зачем пшена на тарелку насыпал, что, мать велела? – спросила Зоя.

– Не, я поесть хотел, – простодушно ответил Миша. Взяв горсть пшена, он запихнул ее в рот и стал с удовольствием хрупать.

Мы внушали ему, что так делать нехорошо.

– Ведь из того, что ты сейчас в рот запихал, на троих бы суп получился, – сказала Нина.

– Во-во, – обиженно заговорил мальчик, – маменька такой суп и варит, что пожевать нечего, а хотца пожевать-то.

Мы переглянулись.

– Знаешь что, Миша, – сказала Таша, – убери это туда, откуда взял, и мы тогда родителям не скажем, а если не уберешь – скажем.

Миша засопел и стал опять возиться с корзинками.

На другой день с утра Чечеткин ушел, сказав: «Пойду узнаю положение». Он вскоре вернулся с Ижориным и Яценко.

– Вот что, товарищи, – начал свою речь Ижорин. – Наши десять вагонов ни один состав не прикрепляет, составы и так перегружены. Придется нам уплотняться. Мы решили из восьми вагонов сделать четыре, шесть вагонов, может, скорее прицепят, а если и опять будут затруднения, что-нибудь и с нашими двумя багажными вагонами придумаем.

Люди заволновались, посыпались вопросы. Из ответов выяснилось, что переселение начнется сейчас же, и что наш вагон лучше, и поэтому к нам поселят еще шестнадцать человек. Из них: семья Башкировых с двумя детьми, семья Саблиных с тремя и Орловы с одним больным ребенком. Таша, Нина и я решили переселиться вниз, чтобы освободить верхние нары для детей.

– А как же я, – растерянно спросила Зоя, – мне тоже надо идти вниз?

– Зоенька, останься со мной рядом, – шепнула мама, и Зоя осталась.

Семь мужчин, находящихся на противоположных нарах, тоже спустились вниз. И началось переселение. Мы сидели на своих местах и смотрели, как это происходило. Особенно нас удивило, что большинство было с громоздкими вещами. Мы все, кроме Коноваловых, держали при себе только кошельки или узелки с самым необходимым. Оказалось нас тридцать два человека, по восемь на каждых нарах.

– Все не сорок, – сказал Коновалов, он почему-то от этого переселения выиграл, оказался наверху. Заметили мы также, что Орлов и Башкиров тоже наверху. Но нас это не беспокоило. Жизнь пошла по-другому: плакали дети, к печке все время была очередь, около нее тесно и почти у всех женщин красовались подпалины на юбках в верхней одежде. Прожгла подол своей шубки и я. А Зоенька просыпалась по-прежнему поздно. По-прежнему вела нежный разговор с Женечкой, и после слов «сейчас я сварю тебе кашку» выяснялось, что «кашка» будет часа через три.

Вспоминая жизнь в вагоне, а для нашей семьи она длилась месяц и два дня, я должна сказать, что, несмотря на скученность и разные неудобства, никаких склок и ссор у нас не происходило. Ничего похожего на то, что часто творилось в московских коммунальных квартирах в мирное время, не случалось никогда в нашем тесном вагончике с голодным населением в суровое военное время. Отчасти я объясняю это тем, что все были члены одного коллектива, между собой связаны работой и не распоясывались. А возможно, общие невзгоды и голод сплачивали людей. Хотя люди, конечно, были разные.

Не успели немного угомониться, как пошел слух, что багажный вагон отцепят. Все кинулись за своими вещами. Что творилось! В вагоне остались Чечеткины, Суриковы, мы и Нина Седыгина да Таня Орлова, одна со всеми детьми.

– Смотрю я на вас, – вдруг сказала Таня, – какие-то вы все чудные. Почему за вещами не идете? Голыми вам, что ли, охота остаться?

Слова Тани подействовали, и Женечка робко сказал: «Давай, Зоенька, я хоть твой чемоданчик принесу, уж мой сундучок не надо». Его горячо поддержала мама и стала быстро заматывать свою шотландскую шаль. Мы все, кроме Таши и Чечеткина, вышли. Под ропот мужа пошла и жена Чечеткина. Навстречу нам попались нагруженные спутники. Только мы общими усилиями достали Зоенькин чемоданчик, оказавшийся довольно объемистым, мамин чемодан, Нинину корзинку и корзинку Чечеткиных, как вдруг вагоны толкнуло – прицепили паровоз. Торопясь и пыхтя, мы еле успели влезть. Но, оказывается, паровоз маневрировал, отцепляли наши багажные вагоны. Через некоторое время Саблина, главу семьи с тремя детьми, вызвали к Ижорину. Он вскоре вернулся и сказал:

– Освобождаем вам место, мне предложили ехать в багажном вагоне, идем на новую квартиру, – весело закончил он.

Команда его состояла из жены и трех девочек от четырех лет до десяти. Все пятеро очень худые и очень черные. Девочки похожи были на галчат, особенно младшая: она, как птенец, раскрывала ротик и просила кушать.

– Идите за Саблиными, – посоветовала нам мама, – хоть узел с подушками и пальто принесите.

И мы пошли. На улице было темно. Мороз стоял с ветром. Наш багажник отвели очень далеко. Обходить составы было невозможно, и все лезли под вагоны. Составы длинные, и не видно, прицеплен паровоз или нет.

– Как бы нам не заблудиться, – сказала я.

Наконец добрели. В вагоне топилась печка. Там был Яценко, он ее и установил. «Ну, вот и хозяева пришли, – бодро сказал он, – а я побегу к Ижорину, завтра, может, отправят» – и быстро исчез, а я заметила, что на нем надет свитер. Вещей в вагоне оказалось значительно меньше. Но все же полвагона еще оставалось. На каждой вещи пришита или приклеена записка с фамилией. Цветастый узел сразу бросился в глаза, недалеко стояли наши обе корзинки. Таша подняла узел.

– А он тяжелый. Знаешь что, давай и твою корзинку возьмем.

– Ты что, с ума сошла! Куда мы там все это денем? Да и тяжело, не дотащим.

– Место найдем, твою корзинку рядом с Нининой поставим, под нары, а узел маме в изголовье.

Нехотя Таша согласилась. И мы пошли в обратный путь с тяжелым грузом. Холодно, метет поземка, все время надо лезть с вещами под вагоны. Это было точно тяжелый сон. Вдобавок заблудились, путей много, а вагоны все одинаковые. Темно. Когда мы нашли наш вагончик, нам показалось, что мы попали в рай.

– Ну, девки, ваша мать чуть с ума не сошла. Хотела вам навстречу идти, еле отговорили, – проговорил Орлов.

– Завтра утром я с вами вместе за Олиной корзинкой отправлюсь, – сказала Нина.

Но пойти за моей корзинкой не пришлось. Утром только принесли нам паек и началась обычная дележка, как застучали колеса. Медленно ехали целый день, правда, иногда останавливались, но не у станций, а не доезжая их. Ночью в нашем вагоне послышались вопли – умер ребенок Орловых. Последние дни он лежал тихо, даже не плакал. Все были потрясены, а отчаянию Тани не было границ. Колеса все стучали. «Ужель поезд не остановится! Хоть бы в землю мово Сашеньку зарыть!» – плакала Таня. И это был момент, когда всех едущих в нашем вагоне охватило сильное желание, чтобы паровоз остановился. И наконец он остановился утром, часов в девять, на станции Поныри. Яценко неведомо где достал лопату, и мы все стояли у раскрытой двери и с тяжелым чувством смотрели, как спускаются с полотна железной дороги в поле две темные, жалкие фигуры: у одной под мышкой сверток, у другого в руках лопата.

Тиф

– Товарищи, можно дверь закрыть: что-то мужа трясет, никак не согреется. – Это говорила молодая, на восьмом месяце беременности женщина – Беляева.

Они были в числе вновь поселенных к нам шестнадцати человек. Беляев еще вчера чувствовал себя плохо, и в связи с уходом Саблиных его положили наверх, рядом с женой.

– Что-то посыпались на нас несчастья, – мрачно вздохнула Нина.

Когда Таня с мужем вернулись, мы старались как-то отвлечь ее, но не получилось. Она молча легла на нары и ни с кем говорить не хотела, а рядом прыгал на руках матери младенец Башкировых, правда, он стал менее розовый и немного похудел. Еще одна невзгода свалилась на нас: появились насекомые. Сначала немного. Все вели с ними тщательную борьбу. Когда нас было меньше, это удавалось. Ежедневно завешивались одеялами, раздевались и устраивали вшам беспощадный бой. То же самое организовывалось и на мужской половине. Но после переселения стало сложнее. Жена Беляева сказала нам, что в их вагоне вши ползали по нарам. У нас этого не было. Но наутро после заболевания Беляева и мама, и Зоя жаловались, что они совсем не могли спать, так их кусали. Хотелось выйти на улицу и прикладывать снег к телу. Зоя рассказала, что она читала где-то, что вши заболевшего человека не кусают, особенно если у него высокая температура. Они уходят от него. Этим и объясняла она напасть, случившуюся в эту ночь. Мы опять возобновили борьбу, выгоняли мужчин на улицу, уходили сами, и днем мы укусов почти не чувствовали, но ночью насекомые активизировались.

До Курска доехали быстро. А Беляев не поправлялся. Иногда бредил, вскакивал. В Курске к нему привели врача, диагноз – сыпной тиф. Больного на носилках должны были отправить в госпиталь. Расстроенная беременная жена быстро собрала вещи, и оба покинули вагон. Вскоре наши колеса опять застучали. Четыре вагона прицепляли гораздо легче, чем десять. И вдруг на полу у двери обнаружили маленький фанерный сундучок. Об него споткнулся Коновалов.

– Кто-то не у места укладку поставил, – проворчал он.

От «укладки» все отказались. Потом поняли, что это Беляева второпях забыла сундучок. Чечеткин решил сделать опись содержимого, за подписью трех лиц, и передать Ижорину на хранение, вместе с казенным имуществом. В комиссию выбрали Чечеткина, Ющенко и меня.

– Вы у нас за секретаря будете, – сказал Чечеткин, передавая мне бумагу и карандаш. А сам раскрыл сундучок. Потом как-то смущенно придвинул его ко мне. – Разбирайте, секретарь, сами, тут по женской части.

Я стала разбирать вещи, аккуратно завернутые в белую бумагу. Там были пеленки большие и маленькие, распашонки и чепчики… Сказались ли события последних дней, или вообще нервы ослабели вместе с истощенным организмом, но при виде этих трогательных, аккуратно сложенных детских вещичек я вдруг расплакалась, закрыв лицо руками. Ведь не плакала я, когда умер Саша Орлов, тяжесть давила сердце. А сейчас слезы лились и об умершем ребенке, и об унесенном на носилках Беляеве, и о том еще не родившемся, которому так любовно было приготовлено это приданое.

– Секретарь, что же это такое? – заговорил Чечеткин. – Такая веселая и хорошая дивчина.

Я пересилила себя и, стараясь улыбнуться, взглянула на них. У Ющенко в глазах стояли слезы, а у нахмурившегося Чечеткина глаза были красные, и он сердито сопел.

От Курска поехали хоть медленно, но с небольшими остановками. Зато встали надолго на крупном разъезде Ржава. На базарчике, недалеко от станции, продавали хлеб ковригами и нарезанными кусками. Это мы встретили впервые. Цена, конечно, была потрясающая. Ющенко разговорился с торговавшим крестьянином и узнал, что торговля хлебом у них тоже запрещена и могут отнять, но втихаря действуют. Крестьянин оказался из деревни, находящейся в двух верстах от станции. Когда Ющенко нам все это обстоятельно рассказал, Чечеткин вдруг воскликнул:

– Товарищи, у меня идея! Давайте пойдем в эту деревню завтра с утра втроем или вчетвером и договоримся, чтобы нам привезли пять буханок хлеба, а когда они привезут, расплатимся с ними по твердой цене.

На это предложение реагировали бурно, почти все поддерживали, только наша маленькая интеллигентская группа молчала. Мама и Зоя шепотом говорили, что это непорядочно. Нина поддерживала их. И вдруг Таша тоже тихо, но довольно резко сказала:

– Вы что же хотите, чтобы второй ребенок у нас умер? Надо людей хоть немного поддерживать. У всех запасы истощились, ведь три недели едем.

Я с Ташей вполне согласилась. Стали решать, кому отправляться в поход. Кто-то предложил Яценко.

– Что вы, товарищи, да какой же крестьянин поверит, что матрос будет за деньги хлеб покупать! Чечеткину, по-моему, надо пойти, он самый энергичный, но предварительно приняв более гражданский вид. – Это говорил Миша Горшков, самый общительный из пяти наших молодых людей. После переселения к нам прибавилось еще двое, уже известный Яценко и тихий и мешковатый Костя Нечаев. А с Мишей Горшковым на глазах происходила перемена. Его задорное веснушчатое лицо вытянулось и побледнело, а всегда сощуренные, веселые глаза ввалились и вдруг стали большими, он перестал шутить и смеяться. Шуточки его, правда, были стандартны, но вагон веселили.

В конце концов решили, что пойдут Чечеткин, Ющенко и Орлов. На благообразного, с окладистой бородой Ющенко возлагали самые большие надежды. Они вернулись довольно скоро и сказали, что пять буханок они «купили» и им обещали к вечеру привезти. Ждали с нетерпением вечера, и наконец появились два бородатых крестьянина с мешком. Пять буханок, переданные в открытую дверь, быстро исчезали в недрах вагона. Наша троица вышла на платформу рассчитываться. Любопытные выглядывали из двери, а мне хотелось спрятаться под нары. Миша Горшков потом рассказывал, что один из крестьян был лицом похож на Ющенко и все обращались к нему: «Ну как вы могли обмануть нас, вид у вас благородный, так хорошо с нами говорили!» И ушли они ни с чем, получив какие-то гроши, по твердой цене.

Ющенко был явно расстроен, а тут еще Таша добавила:

– Не огорчайтесь, ваш благородный вид при вас остался.

– Вот демон, – рассердился Ющенко. И с тех пор стал Ташу звать «царица Тамара». «Ибо она, – говорил он, – „прекрасна, как ангел небесный, как демон, коварна и зла“».

Сначала возник вопрос, как делить хлеб, по количеству людей или по принципу получаемого пайка. Людей нас было теперь двадцать четыре человека, из них десять членов семьи и четырнадцать сотрудников. Конечно, заинтересованные кричали, что это не паек и надо делить на всех. Тогда я предложила:

– Хлеб этот мы получили благодаря троим: Чечеткину, Ющенко и Орлову, пусть они и решат, как делить.

Все согласились. И решили делить на сотрудников. Пять буханок, разрезали каждую на три части. Получилось пятнадцать частей. Пятнадцатую часть разделили еще на четырнадцать небольших кусочков. И каждому досталось треть буханки с небольшим довеском. Нагрели кипятка на весь вагон, и началось чаепитие. Ребята наши вдруг защебетали, из одного конца вагона послышался Мишин голос:

– Правда, мамка, корочка на ириску похожа? Я ее цмокаю. А из другого конца донесся тоненький Тасин голосок, она говорила медленно и раздельно:

– А дяди казный день будут нам хлебусек возить?

Все засмеялись.

– Вот видите, – обратилась я к лежащему на нарах Ющенко, – сколько вы радости и больным, и малым доставили!

– Да я не знаю, чего товарищ Ющенко расстраивается! – сказал Орлов. – Для этих людей пять буханок небольшая потеря, когда мы к ним вошли в избу, у них на столе стояли тарелки с нарезанным салом, в стаканах был самогон, хлеба, конечно, вдосталь. А какое сало, аж розовое!

В этот вечер, как всегда, все легли рано спать, огня не было. Я любила это время, когда в вагоне делалось относительно тихо, как-то лучше думалось и вспоминалось. Образ доктора Ч. по-прежнему жил в моем сердце. С самого того дня, как он уехал. Я по вечерам, оставшись наедине с самой собой, любила думать о нем и как бы делилась с ним своими переживаниями и интересами, богатыми и полнокровными в Можайске и чахлыми и бедными сейчас. У печки, находившейся совсем близко от моего места на нарах, дежурил Орлов. Я слышала, как Зоя предложила ему лечь и отдохнуть, пока она сварит «кашку Женечке». Рядом с Зоей была мама. Они о чем-то очень горячо и тихо разговаривали. Я не слушала их и вспоминала самое счастливое время. Незаметно заснула. Когда я проснулась, у печки сидел Орлов с Таней. До меня донеслись слова Орлова: – Недавно я интересный разговор слышал Наткиной матери с Зоенькой. Чего-то они там заварили и друг другу небылицы плели. Одна рассказывала, сколько у нее лошадей было да в каких она колясках да шарабанчиках на них разъезжала, а другая, что у нее лакеи и горничные жили, когда отец ее еще не помер. Врут, наверно?

– Кто ж их знает? Может, и правда, – задумчиво ответила Таня. – Только не похоже, как будто они люди простые.

– Конечно, не похоже, – горячо подхватил Орлов, – знаешь, какие богачи гордые да чванные, разве они так с бедным людом поехали бы. Да и девки у нее простые и хорошие.

– Девки, верно, артельные, – согласилась Таня.

– А я думаю, начитались они романов и рассказывают друг другу, делать-то нечего, – заключил Орлов.

Прицепляли нас теперь намного лучше. Денька два простояли в Белгороде. И вот потянулись к Харькову. Теперь желанная цель недалеко. В Харькове, узнав, что сегодня не отправят, все кинулись на базар. Мы с Ташей не пошли. Таша предложила Коновалову подежурить за него у печки, а я осталась с ней: идти на мороз из теплого вагона не хотелось. Зоя и Нина ушли с мамой. Отсутствовали долго. Все возвратились довольные и рассказывали, что цены здесь намного ниже, чем в Курске. На базаре чего только нет! И пирожки, и хлеб, и молоко горячее. Наконец пришла мама, принесла нам пирожков с капустой. Таша была очень довольная, а я, по правде сказать, не очень обрадовалась: мне казалось, что эти деликатесы не могут насытить так, как насыщает хороший ломоть черного хлеба. Маму знобило, она говорила, что ей стало холодно еще на рынке, чтобы согреться, она выпила горячего молока, но стало еще холоднее. Она не захотела чаю с пирожками и легла на нары.

– Не надо было молока на морозе пить, вот от него я и простудилась. – Мама всегда свои заболевания объясняла случайными причинами.

На другой день еще неприятная новость. Железнодорожный мост в Чугуеве взорван, а так как наш путь в Сватово шел через Чугуево, то нас повезут обратно в Белгород, а оттуда окольными путями в Сватово.

– Это все неважно, – говорила Таша, – только бы мама поправилась.

А поправляться она не собиралась, наоборот, ей становилось хуже. Ночь мы с Ташей не спали. В Белгороде вызвали врача, диагноз тот же, что и у Беляева, – сыпной тиф. Мама отчаянно спорит и доказывает, что она дня через два выздоровеет, у нее обыкновенная простуда. На носилки она ложиться не хочет, прекрасно сама дойдет. Ташу снабдили всеми документами: и продовольственный аттестат, и командировочное удостоверение, и направление в госпиталь маме, и отношение в жилотдел нам, с просьбой дать временную жилплощадь. В общем, на каждый случай у нас была бумажка.

Итак, мы покидаем вагон. Сколько тепла и ласки выражают нам спутники! Миша Горшков сует нам в кошелку топор. Таша вынимает его. «Бери, Натка, пригодится, ведь он твой», – спорят с нею. Парни несут нам вещи до вокзала. Мы с Ташей ведем маму под руки, но она идет бодро и маленький саквояжик, в котором документы, никому отдать не хочет. В зале ожидания складываются наши вещи, я остаюсь с ними, а Таша едет с мамой на извозчике в госпиталь. Их нет очень долго. Тоска и мрак неизвестности давят сердце, а пронизывающий холод сквозного зала ожидания охватывает все тело. Главное, застыли ноги. Валенки наши прохудились, и, когда мы жили еще в общежитии, мама купила нам по паре фетровых то ли бот, то ли ботинок кустарного производства. Они продавались в Охотном Ряду, и много из наших спутников приобрели себе такие же и потом жаловались на их непрочность. В вагоне в них было хорошо, а на каменном полу вокзала я чувствовала себя разутой. Я бегала по залу, поглядывая на вещи. Вдруг ко мне подошли две скромно одетые, невысокие девушки.

– Вы на жительство в Белгород приехали? – спросила одна.

Я рассказала свою тяжелую ситуацию. Девушка задумалась.

– Значит, вас будет два человека пока, – сказала она.

– Не знаю, может, маму и не возьмут в госпиталь, тогда трое, причем у нее тиф.

– Тифа мы не боимся, – спокойно сказала девушка, – мы все переболели, а вы согласитесь жить в проходной комнате?

– Конечно, – ответила я, – а сколько будет стоить посуточно?

– Нам платили по фунту хлеба в сутки. Фунт хлеба стоит у нас сейчас тысячу рублей.

Я пришла в ужас, но вида не показала.

– Знаете что, – сказала девушка, – я вам дам на всякий случай адрес, приезжайте, как вернутся ваши, если у нас не подойдет, найдем рядом. – И она протянула мне заранее заготовленную бумажку с адресом. Я взяла и спрятала в карман шубки.

А их все нет. Наконец вот они. Мама неверной походкой идет впереди, Таша за ней – лицо у нее такое, как будто она узнала еще что-то страшнее тифа. Я усаживаю маму на узел, а Таша в изнеможении опускается на корзинку.

– Мама потеряла все документы, – говорит она.

– Да ничего я не потеряла, они здесь где-то, – неуверенно возражает мама. У нее такой вид, как будто она в бреду.

– Мамочка, успокойся, – говорю я, она полуложится на узел и закрывает глаза, но когда Таша хочет взять у нее саквояжик, пытается удержать его.

– Ты растеряешь все, – говорит она, но руки ее опускаются, и она то ли теряет сознание, то ли засыпает.

Мы с Ташей тщательно пересматриваем содержимое саквояжа. Нет всей пачки документов, одиноко белеют только две бумажки: о том, что сотруднице Можайского военкомата, командированной на Украину, разрешается провезти с собой двух членов семьи. Заверено Можайским увоенкоматом. И внизу еще подпись: «Н. Лодыженская командируется в Старобельск. Заверено Московским губвоенкоматом». Я внимательно перечитываю знакомую бумажку и, видя Ташино отчаяние, говорю:

– Для дальнейшего следования этого документа вполне достаточно.

– Для дальнейшего! – с горькой усмешкой возражает Таша. – А аттестат, а жилотдел, а вообще, куда мы сейчас денемся?

Я достаю из кармана записочку и рассказываю о проходной комнате. Таша понемногу начинает успокаиваться. Эта безграмотно написанная бумажка с адресом действует на нее как спасательный круг на утопающего. Она вскакивает:

– Пойду найду извозчика, хорошо бы найти того, который нас возил, славный дядька.

– Постой, – спохватилась я, – а что же ты ничего про госпиталь не сказала, не нашли у мамы тиф?

– Тиф-то нашли, но оставить ее в госпитале я не могла. Ты не представляешь, что там творится. Больные лежат на полу, на носилках, во всех коридорах, живые рядом с мертвыми.

Мама вдруг проснулась, потребовала саквояж и спросила:

– Ну, что дальше будем делать?

– Сейчас поедем на квартиру, – сказала я. – Таша уже пошла за извозчиком.

– Вот и хорошо, – ответила мама и опять заснула.

Извозчик подвез нас к двухэтажному каменному дому. Указанная в адресе квартира оказалась в подвале. Из сеней вход прямо в очень большую кухню, из кухни в комнату, вот и вся квартира. Нас встретила высокая, приветливая женщина средних лет. Низенькая девушка оказалась ее дочь Тося. Народу у них нам показалось что-то очень много.

– Вот смотрите, подходяще ли вам. Этот угол будет ваш, здесь кровать и два сундука, – говорила женщина, показывая правый угол большой кухни.

Выбора у нас не было, кто еще пустит с тифозной больной, и мы согласились.

– Вам прежде всего, наверно, помыться с дороги хочется? – спросила хозяйка. – Большой чугун у меня в печке стоит, и еще Тося самовар поставит. А народ мы сейчас разгоним, кого куда. Давайте укладывайте вашу больную старушку на кровать.

Мы с Ташей, ободренные приветливостью хозяйки, стали энергично действовать. Раскрыли чемодан, устроили маме постель. Когда Таша развязала узел, чтобы достать подушки и одеяла, оттуда выпал топор.

– Все-таки всунули его, – удивлялась Таша. – Когда только успели.

Я достала из чемодана белье, чтобы переодеть маму. Из комнаты вышла миловидная брюнетка, старшая дочь нашей хозяйки Анюта, и обратилась к нам:

– Вы знаете, я хочу вам посоветовать: все, что вы снимаете с вашей мамы и с себя, положите в наш дровяной сарай на землю. Вши уйдут, ведь сейчас дальней дороги без насекомых не бывает. А после перестираете. – Она сказала это так просто и ласково, и я подумала: «К каким же мы хорошим людям попали».

Когда мы переодевали маму и укладывали в постель, хозяйка сказала:

– Мама-то ваша, оказывается, вовсе не старушка, а помоложе меня, и намного.

Попав в постель и переодевшись, мама почувствовала себя пободрее, принимала участие в разговоре, подсказывала, где что лежит, предлагала мне свое белье и простыни. Саквояжик поставила под подушку. Мы дали ей горячего чая с хлебом, но есть она не захотела, только жадно пила. И вот началось мытье, о котором мы так долго мечтали в вагоне. К моей кофточке была приколота золотая брошка с рубинчиком: кофточка была сшита с декольте, и, пришпиливая брошку, я уменьшала его. Брошка ехала со мной всю дорогу. Перед тем как раздеваться, я поискала глазами, куда бы положить брошку, лучше всего, конечно, положить ее в мамин саквояжик, но мама только заснула, и не хотелось ее беспокоить. Я прошла в хозяйскую комнату, двери в ней раскрыты настежь, и положила брошку на их комод, около зеркала. В комнате была Тося. Анюта так самоотверженно помогала нам мыть головы, что нам с Ташей просто было неловко и мы очень благодарили ее. Помывшись и переодевшись, мы чувствовали себя будто вновь рожденными. Тося предложила завтра утром пойти на базар – она ходит очень рано, потому что с утра цены дешевле.

Ночь мама спала спокойно, и, оставив с ней Ташу, я ушла с Тосей на базар. Свежий воздух, ощущение легкости и чистоты в теле, приятные очертания незнакомого города поднимали настроение, и если бы не беспокойство о мамином здоровье, все остальные неприятности, потеря документов и наша неустроенность, казались бы препятствиями, которые возможно преодолеть. Базар в Белгороде был большой, продавали всевозможные продукты. Я купила фунт хлеба, стакан пшена и два яичка маме. Денег осталось уже совсем немного. Ведь каждые сутки нужно было платить тысячу рублей за квартиру. Мама еще раньше говорила нам, что она рассчитывает продать свои серьги червленого золота, украшенные мелкими бриллиантами, подарок Сергея Федоровича. «Мою брошку с рубинчиком тоже можно продать, – думала я. – Все на несколько дней хватит». Обратно мы шли с Тосей быстрым шагом.

– Мать уж, наверно, печку затопила, – говорила она.

Меня ждало неприятное известие: маме стало хуже. Она бредила. Таша была в отчаянии. Я поставила в топящуюся печку чугунок с пшенным супом и вспомнила про брошку. На комоде ее не было. Когда я спросила, никто, оказывается, ее не видел. Хозяйка всполошилась, велела мне отодвинуть от стенки комод – может, упала. Но брошки не было.

– Как же вы так легкомысленно поступили? Положили, никому не сказав, ведь у нас же проходной двор, сами видели, сколько вчера народу прошло, и к девкам подруги, и к мужу (он был сапожник) заказчики.

Что я могла на это ответить?

– Только маме не говорите, – попросила я, – потом скажу, когда поправится.

– Мне-то как это неприятно, – ахала хозяйка, и я, как могла, утешала ее.

День проходил очень тяжело. Мама говорила какие-то непонятные слова. Раз она громко и раздельно сказала:

– Тюмоста.

– Что это значит? – спросила я.

– Это значит, ты у моста, а мост Чугуевский сломан.

К вечеру она еще больше забеспокоилась. Таша попросила у хозяев адрес доктора, которого можно вызвать к маме. Хозяйка велела Анюте поискать адрес. А Анюта, глядя спокойно и ласково, сказала:

– Подождите до завтра, может, ей полегчает, а доктор тот очень дорого берет, лучше вы ей на эти деньги что покушать купите. Ведь мы все переболели, и бредили, и кричали, а как жар спал, кушать здорово хотелось.

Мы решили подождать до завтра. Мама вдруг стала показывать себе на грудь и говорить: «Шашка, шашка». Оказалось, она сильно вспотела, рубашку мы выжимали. Переодели ее, и она спокойно уснула.

Наутро первое, что я увидела, когда проснулась, это поднятую мамину голову: она сама лежала, а голова, на тоненькой-тоненькой шейке, была поднята, и большие, немного ввалившиеся голубые глаза смотрели вопросительно то на мой, то на Ташин сундук.

– Я все ждала, – медленно начала она говорить, – когда кто-нибудь из вас проснется, мне очень есть хочется!

Мы вскочили с радостью. Весь этот день был наполнен энергией. Я сходила на рынок, принесла молока и булку. Мы с Ташей стирали, готовили суп. Сушили на дворе, на солнце белье. А на другой день старательно проглаживали все. Анюта и тут помогла нам и иногда брала у нас из рук наполненный горячими углями утюг и показывала, как надо нажимать на швы и складки. На третий день мама уже встала. А на четвертый заболела Таша. Почему-то нам и в голову не приходило, что мы тоже можем заболеть. Наивно казалось, что это несчастье случилось только с мамой из-за того, что она лежала на нарах рядом с семьей Беляевых. Мама тут же взяла у Анюты адрес доктора, обмоталась сверх шубы шалью и пошла. Я хотела пойти за ней, но она строго сказала:

– Останься с Ташей!

Вернулась довольно скоро, с невысоким человеком. Он был очень черный, как жучок, бородатый и усатый, но лицо молодое. Анюта, увидев его, шепнула мне:

– Это не тот.

Доктор внимательно осмотрел Ташу и сказал, что у нее возвратный тиф, что приступ обычно длится от четырех до семи дней, затем около недели температуры нет, и человек вроде здоров, а потом опять начинается сначала. Мама рассказала про свою болезнь, и он порадовал ее, что второй приступ у нее, наверное, будет, но может и не быть. Посоветовал ей беречься между приступами и стараться не простужаться. Он выписал микстуру и объяснил, где аптека. Мама приготовила несколько бумажек, и я видела, что она собиралась пожать доктору руку и всунуть ему деньги. Манера незаметно всовывать доктору деньги меня всегда возмущала, этот жест мне казался воровским, точно давалась взятка, и он, по-моему, унижал врача.

Написав рецепт, доктор встал, мама подала ему руку, он вежливо пожал ее, а деньги положил на стол, рядом с рецептом. Потом взглянул на нее, улыбнулся и покачал головой – я заметила, что улыбка преображала его строгое лицо, делала его простым и приятным. Мама смущенно стала говорить о том, что мы не сможем попросить его прийти еще раз.

– А я зайду завтра, – спокойно сказал он.

Мама взялась за шубу, чтобы идти за лекарством.

– Ну нет уж, больше я сегодня тебя не пущу, схожу сама, – сказала я.

Мы вышли вместе с доктором. По дороге он спросил меня, работала ли я тоже в военкомате. (Мама, оказывается, успела поведать ему нашу историю.) Я рассказала ему про приемный покой. Он очень оживился. Он сам заведует приемным покоем воинской части, стоящей в Белгороде.

– Вас там тоже допекали разными сведениями? – спросил он, и мы разговорились об отчетах, которые часто приходилось подавать в разные инстанции. Он пожаловался, что в настоящий момент ему очень трудно, фельдшер болеет, а письмоводитель – дуб и все спрашивает его, а он ненавидит канцелярщину и плохо разбирается в ней.

Я подумала о том, что Владимир Григорьевич у нас никогда не вникал в нашу канцелярщину. Мы незаметно дошли до аптеки. Я поблагодарила доктора еще раз и простилась с ним. Когда я вернулась домой, спросила маму, как удалось ей раздобыть этого доктора.

– Очень просто, – рассказала она, – судьба вдруг решила нам улыбнуться. Сначала я хотела пойти по Анютиному адресу, а потом подумала: ведь в Белгороде должен быть военкомат и при нем приемный покой, попробую обратиться туда, может, врач придет, и первого же встречного красноармейца спросила. Он ответил, что не знает, где приемный покой военкомата, но что приемный покой их части помещается недалеко, и указал мне. Я жалела, что при мне не было Ташиной бумажки, единственной, – добавила она, вздыхая, – но доктор поверил мне на слово, правда, он очень симпатичный? Его зовут Михаил Михайлович, я слышала, как его называли.

И вдруг в разговор вмешалась Таша, тихо лежащая на своем сундуке:

– Какая же все-таки мама энергичная! В первый же день мне врача нашла, а у нас так без доктора и кризис перенесла!

Я стала приглядываться к семье, в которую мы попали. Хозяйка, Анастасия Петровна, была приветливая, правда очень говорливая, но добродушная. Больше всего нам понравилась ее старшая дочь, Анюта, в ней чувствовалась какая-то необыкновенная ласковость. В первый день, как мама встала, мы решили устроить ей баню. Нас было двое около нее, и тем не менее Анюта опять предложила свою помощь.

– Лучше меня никто голову не промоет, я всем своим головы мою.

Когда мытье было закончено, мама, поблагодарив Анюту, сказала:

– За вашу доброту желаю вам самого лучшего жениха.

– Моего жениха убили, – грустно ответила Анюта, – а другого мне не надо.

Она целые дни сидела в комнате за швейной машинкой, иногда оттуда доносились печальные песни. <…>

На другой день после Ташиного заболевания мама сходила к частнику-ювелиру и продала серьги. Я не помню, сколько по тем деньгам дали за них. Но мама сказала, что отложила четырнадцать тысяч хозяевам, на две недели вперед, и еще десять тысяч, чтобы отпраздновать наше выздоровление, сходить в кондитерскую и выпить по чашке шоколада. Между прочим, в Белгороде почему-то существовали частные кондитерские, в которых можно было пить шоколад. Вернувшись от ювелира, мама захотела сходить на базар. Я стала объяснять ей, как пройти, но Таша опять вмешалась в разговор:

– Да пойди ты с ней, что она одна будет плутать.

– А как же ты?

И вдруг послышался голос Анюты:

– Идите вдвоем, а я присмотрю за Ташей.

На базаре я, по Тосиному методу, быстро обежала все ряды, узнавая цены. Мама утомилась, она еще была слаба, а потом сказала:

– Вот какая ты опытная стала.

Мы купили пшено и хлеб, самые дешевые. Вернувшись, узнали, что доктор приходил без нас и принес еще пузырек микстуры. Мы были очень растроганы. Таша не бредила, не кричала, лежала тихо, но температура была очень высокая.

Ночью заболела я. Сундук, на котором я лежала, был с ровной поверхностью, но мне все время представлялось, что я хожу по гористым улицам Белгорода, мне очень хочется спать, я укладываюсь прямо на улице и скатываюсь с горки. Потом попадаю на базар – очевидно, сказались впечатления вчерашнего дня, – всюду торговки. Я выбираю свободное местечко и укладываюсь прямо на земле. Мне удобно, вдруг торговки гонят меня:

– Уходи отсюда, мы здесь торговать будем.

– Что с тобой? – слышу я голос мамы. – Зачем ты на подушку лезешь? – Она подходит, трогает мой лоб. – Господи, и ты заболела!

– Нет, я не заболела, мне торговки спать не дают.

– Выпей микстуру, – говорит мама, протягивая мне ложку.

Я пью. Напиток необыкновенно вкусный, кисленький.

– Дай еще, – прошу я.

– Через четыре часа дам еще, – отвечает мама.

Бред перемежается с действительностью. Днем я вижу доктора, сидящего на табуретке около моего сундука.

– Как хорошо, что вы пришли, Михаил Михайлович, вы принесли такую вкусненькую микстуру, можно ее пить по две ложки?

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – спрашивает он, улыбаясь, и опять его лицо делается очень милое.

– Мама сказала, а вот фамилии я вашей не знаю.

– Фамилия моя Шварц, и я ее вполне оправдываю: видите, какой я черный.

Я опять засыпаю, и когда уходит доктор, не замечаю. Даже кризис у Таши прошел без бреда, но после появилась большая слабость. Я же безумствовала, а когда утром проснулась, вся потная и с упавшей температурой, на меня навалилось какое-то отупение. Я ничего не говорила, не просила, а лежала, уставившись в одну точку, иногда почему-то поднимала правую руку вверх и держала ее до тех пор, пока кто-нибудь не опустит. Мама тормошила меня и спрашивала, хочу ли я есть. Наконец я ответила, что мне хочется горячего молока с накрошенным белым хлебом. Когда мне его дали, я села на постели, наклонилась к стакану, стоящему на табуретке, и в такой позе вдруг заснула. Проснувшись, увидела маму в слезах.

– Она совсем дурочкой стала, – говорила мама.

– Кто? Я дурочка?! – возмутилась я и опять заснула.

Весь день я находилась в полусознательном состоянии. К вечеру пришел доктор, я узнала его, когда он снимал пальто у двери. Мама приблизилась к нему и что-то тихо рассказывала. Доктор подошел к моей постели очень бодро.

– Сегодня я пришел к вам не лечить вас, так как вы уже поправляетесь, а спросить у вас совета. У меня к вам два вопроса.

И он спросил, перевешивали ли мы все лекарства перед составлением ведомости о движении медикаментов или действовали на глазок. Я задержалась с ответом. Все это было так далеко от меня. Тиф поставил рубеж между мной и той милой жизнью. Но небольшое напряжение, и вдруг перед моими глазами так ясно встала канцелярия приемного покоя, ведомости, аптечные шкафы, лица сотрудников и самое дорогое, такое любимое лицо, – я даже слегка приподнялась на своем сундуке.

– Что вы, – медленно начала я говорить, – это же сизифов труд. Конечно, на глазок. Вот какой-нибудь spiritus vini – здесь, конечно, нужна щепетильность.

– Понятно, – сказал доктор. – А как вы учитывали невыясненные диагнозы? Так много по этому поводу каверзных вопросов.

Я невольно улыбнулась. При Владимире Григорьевиче невыясненных диагнозов было очень мало, но зато когда мы остались без него, у Танетова постоянные диагнозы были status febus (лихорадочное состояние) и «острый гастрит»: тут, конечно, приходилось лукавить под руководством самого Танетова.

– Наш приемный покой, – ответила я, – был скорее эвакогоспиталь, а не стационар. Больные быстро отсылались в Москву, в госпитали, поэтому отвечать на каверзные вопросы было легко.

– Спасибо. Какой счастливый был ваш заведующий, что имел такую сотрудницу. Вы знаете, как поправитесь, поступайте ко мне на работу. Комнату я вам найду обязательно. Будете заниматься привычным делом. А ваша мама и сестра поедут в Старобельск.

– Я бы с удовольствием работала с вами, – ответила я. – Но как я их брошу, когда они такие слабые? Остаться здесь одной и долгое время не знать, что с ними? Нет, это невозможно!

– А если никому не ехать, а остаться всем здесь? Работы сколько угодно в том же военкомате, – настаивал доктор.

– Вы советуете мне быть дезертиром? – отозвалась со своего сундука Таша.

В разговор вступила мама:

– Доктор, большое вам спасибо, смотрите, как она оживилась, даже сложные вопросы пытается разрешить.

– Упадок сил и апатия – естественное явление после тяжелого приступа, – ответил доктор. – Теперь, на днях, надо ждать приступа у вас, – обратился он к маме, – так что и послезавтра приду обязательно, а над сложными вопросами подумайте, я прошу вас.

Когда доктор ушел, хозяйка обратилась к маме:

– Какая же вы счастливая, Наталия Сергеевна, обеих дочерей во время их болезни просватала.

– Как просватала? Я ничего не понимаю, – спросила я и обратилась к маме: – А ты мне поесть что нибудь дашь?

– Сейчас, сейчас, – весело отозвалась мама.

– Чего не понимаете? – заговорила Анастасия Петровна. – Влюбился в вас доктор, иначе чего ради он бы сюда так часто ходил бесплатно, а теперь вот уговаривает здесь остаться, на работу к себе зовет. Вы не думайте, что я подслушивала, но ведь уши-то не заткнешь.

– Нет-нет, вы ошибаетесь, я работала в таком же учреждении, каким он сейчас заведует, об этом мы с ним еще в первый день говорили, когда до аптеки вместе шли. А сейчас ему нужен такой работник, – поясняла я.

– Подумаешь, какой прохвэссор! – насмешливо протянула Анастасия Петровна. – У меня не только уши слышат, но и глаза видят.

– А меня кому просватали? – спросила Таша.

– Да ведь вы ничего не знаете, – сказала мама, подавая мисочку с густым кулешом. – Во время самой вашей высокой температуры ко мне вдруг обращается один из хозяйских гостей, кавказец, он часто у них бывает, и говорит: «Мать, я хочу на твоей дочери жениться, больно она мне полюбилась». Я, конечно, восприняла это как шутку и спрашиваю: «На какой же, которая лежит направо от кровати или налево?» – «Направо». А тут Леля что-то закричала. «Мне не до шуток, – говорю, – вон они как тяжело болеют». «А я и не шучу, – отвечает он, – не горюй, поправятся, я скоро опять приеду, тогда поговорим». Так что Ташенька получила жениха, – засмеялась мама.

Таша тоже смеялась, кулеш она ела с аппетитом. В разговор опять вступила Анастасия Петровна:

– Уж если этому жениху откажете, то я, конечно, извиняюсь, но это будет глупо. Такой человек – богатый, ловкий, умный, да и собой красивый.

После еды мы с Ташей размякли и лежали тихо, в блаженном состоянии, возражать у нас энергии уже не хватало. Мама сначала тоже ела, потом мыла посуду. Анастасия Петровна прошла в комнату и закрыла дверь. У своего верстака, при слабом свете коптилки, постукивал хозяин. Я тихо обратилась к Таше:

– Что придумала хозяйка, доктор в меня влюбился, какая ерунда: ему сейчас трудно, он мне еще тогда говорил, и ему нужен работник, потому он и звал.

Таша засмеялась:

– Неужели ты правда думаешь, что он тебя как «прохвэссора» приглашал, а не по другим причинам?

– А ты думаешь, что я ему нравлюсь?

– Безусловно.

Мне даже стало немного обидно. Мысль, что я нужна как опытный работник, меня очень радовала.

На другой день заболела мама, микстура у нас не переводилась, так что этот приступ проходил у нее с лекарством. Ей так же, как и нам с Ташей, очень понравилось это питье, и она тоже просила вторую ложку.

– Давай попробуем, правда оно такое вкусное, – предложила Таша.

По маленькому глоточку мы попробовали. Это была такая кислятина, что мы с трудом проглотили.

– А каким замечательным напитком казалось это мне во время болезни, – заметила Таша, – и как я ждала, когда мне его дадут.

Второй приступ у мамы проходил легче, она не бредила, но температура была высокая. Я опять ходила на рынок. В городе пахло весной, по-другому, не как в Можайске, – все-таки шестьсот верст южнее. Но новый запах тоже волновал и радовал, особенно после того, как кризис у мамы прошел. Я уже писала, что улицы Белгорода были гористые, и ручьи бежали очень звонко и весело. Ходить в моих полуботинках с фетровой подметкой стало невозможно, а корзинка с моими вещами, наверно, уже приехала в Старобельск. Но помогла счастливая случайность. В Можайске, перед отъездом, после того как Иосиф уже перевязал мою корзинку, я обнаружила завернутые в газету мои полуботинки: развязывать корзинку не хотелось, и я положила их маме в кошелку, а потом их сунули в цветастый мешок. Полуботинки меня тоже порадовали.

В первый день, когда мама встала после приступа, мы сидели за столом и пили чай. Вдруг в кухню ворвалась Тося с криком:

– Вода пошла!

Все всполошились. Хозяин с хозяйкой, Анюта, взяв лопату, заступ, бросились на улицу, а Тося с тряпкой и с ведром кинулась к подоконнику. Вода уже капала на пол. Мы тоже помогали Тосе. Окон всего было три, два в кухне и одно в комнате, и мы еле успевали выжимать тряпки. Постепенно приток воды остановился. Нарыли канав во дворе, сделали запруду и вычерпали воду из углублений перед окнами. Когда усталые хозяева вернулись, мама сочувственно сказала:

– Как вам трудно, и так ведь каждую весну!

– Когда б только весной, – сказал хозяин, закручивая цигарку, – а то же самое и осенью, и даже летом во время ливней.

– Я удивляюсь, – продолжала мама, – почему вы не обратитесь в ваш исполком и не попросите себе другую квартиру, ведь вы же рабочие, не какие-нибудь буржуи?

– Ну уж спасибо за их квартиру, – сердито ответила хозяйка, – это чтоб пять хозяек на одной кухне! Терпеть не могу бабьей свары.

– А когда уходили белые, ведь много квартир освободилось, – мне Тося показывала, по дороге на рынок, дома, из которых уехали хозяева, – почему бы вам не занять какую-нибудь квартиру? – спросила я.

Хозяйка вдруг гордо выпрямилась:

– Я не така, шоб на чужом горе наживаться.

– При чем тут нажива? – вмешалась мама. – Они же уехали, все бросили, и им совершенно безразлично, кто этим воспользуется. Вот мы просто в город за четыре версты переехали и все бросили, потому что знали, что у нас дом отнимут.

Лица хозяев вдруг стали настороженные.

– Так у вас свой дом был? – протянула Анастасия Петровна. – Вон оно что! А мы смотрим, вы такие советские. Чудно!

Разговор прервали приехавшие гости. Оставшись с Ташей наедине, я сказала ей:

– Зря мама сболтнула о доме, любит вспоминать о своем ложном величии.

– Как ты не хочешь ее понять, – возразила Таша, – она всю жизнь провела в другой атмосфере и перестраиваться ей очень трудно, хотя она уже здорово перестроилась!

– Во всяком случае, сочувствия от хозяев мама не получит, – ответила я.

– Мы непонятны им, так же как они непонятны нам, – в раздумье заметила Таша.

Михаил Михайлович пришел к вечеру. Мы советовались с ним, на какой день назначить отъезд, чтобы быть гарантированными от приступа у Таши и у меня. Он сказал, что десять дней максимальный срок. У Таши десять дней исполнялось 18 марта, у меня 1920-го. Так что 21 марта мы решили выехать. Михаил Михайлович пробовал отговаривать меня, правда очень деликатно, но, зная по опыту, что может ждать их в дороге, отстать от мамы с Ташей я не могла. Мама опять пыталась рассчитаться с доктором, но он даже обиделся и сказал:

– Как будто вы не похожи на людей, которые все переводят на деньги, так зачем же настаиваете?

20 марта мама решила пойти с нами в кондитерскую. Как это ни странно, но меня эта чашка шоколада с небольшим бисквитом совершенно не прельщала, я бы намного больше обрадовалась полфунту черного хлеба, но мама так мечтала об этом, даже во время последнего кризиса говорила: «Все пройдет, и мы пойдем в кондитерскую пить шоколад!» Таша горячо поддерживала ее. Кондитерская располагалась в центре города. В ней никого не было. Немолодая дама в черном шелковом платье с крошечным кружевным передником и с наколкой на седеющей голове варила шоколад на керосинке и грустно сообщила нам, что дело придется закрывать: посетителей все меньше и меньше, изредка заходят спекулянты с рынка. После чашки шоколада есть мне захотелось еще больше, а мама с Ташей уверяли, что они почувствовали бодрость.

Опять в дорогу

Ночью мне показалось, что Таша спит беспокойно. Но утром на мой вопрос она ответила, что вполне здорова. Вещи перевязаны и вынесены на улицу. Мама приводит извозчика. Хозяева внимательны и доброжелательны, как всегда, особенно ласково прощается с нами Анюта, даже Тося сказала самое приветливое, что могла сказать: «Так вы ни разу в наш „Иллюзион» не сходили".

Только погрузились и сели, как из-за угла появляется невысокая знакомая фигурка доктора Шварца. Он подходит к нам и становится на приступку извозчичьей пролетки. Протягивает мне небольшую записку со словами:

– Здесь мой адрес, может, напишете по приезде.

– Спасибо, обязательно напишу, – отвечаю я, пожимая обеими руками его руку.

Записочку я спрятала в левый боковой карманчик своей кофточки.

– Ближе к сердцу, ведь мы вас никогда не забудем.

Мама тоже изливается в благодарностях. Пожимая руку Та-ше, он спрашивает:

– А что это у вас такая рука горячая? – Он профессиональным движением находит пульс и вдруг говорит: – Разгружайтесь, у нее приступ.

– Ничего у меня нет, я здорова, – упрямо твердит Таша.

Доктор соскакивает на землю и возмущается:

– Ехать с больной – это безумие!

– Извозчик, поехали! – кричит Таша.

Извозчик, почувствовав какую-то нерешительность в своих седоках, нахлестывает лошадь, и мы сразу отъезжаем рысью. Я оборачиваюсь посмотреть на доктора. Лицо у него растерянное, я машу ему рукой, он отвечает, но укоризненно качает головой. На вокзале, как всегда, столпотворение. Извозчик помогает нам донести вещи на платформу. Ставится чемодан, на него водружается мешок и рядом корзинка, на которую сажаем Ташу, она может прислониться к мешку, и получается полулежащее положение. Она старается держаться бодро. Мы с мамой решаем куда-то обратиться за помощью при посадке. Но куда, мы не знаем.

– Только не к начальнику станции, – говорит Таша, – он с вами и разговаривать не станет.

Достается наш единственный уцелевший документ, который служит одновременно и командировкой, и литерой, и удостоверением личности всем трем. Мы нерешительно бродим по вокзалу. «Хорошо бы к какой-нибудь военной части обратиться», – думаю я.

В залах ожидания народу много, сидят на вещах, а некоторые просто на полу. В одном из коридоров нам попадается дверь. На ней крупные буквы «ВЧК» и расшифровано в скобках: Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

– Давай зайдем сюда, – предложила я.

– А при чем тут контрреволюция и саботаж? – спросила мама.

– Они ведают посадкой, – сказала я.

Мы вошли нерешительно. За столом сидел очень красивый молодой человек. В кожаной куртке, на кудрявой голове папаха, на папахе красная ленточка. Я робко обратилась к нему, но мама перехватила инициативу и кратко рассказывает нашу историю. Человек слушает очень внимательно. Глядит на нас, читает бумажку и спрашивает:

– А где же третья?

– С вещами, на платформе, – отвечает мама, – она очень слаба.

– Так, значит, вам нужно до станции Сватово. – Он встает и обращается к парню, сидящему за другим столом: – Вася, я отлучусь ненадолго. Идемте. – Он передает маме бумажку.

Мы находим Ташу спящей склонившись на мешок, она заснула, несмотря на суету вокруг нее.

– У вас три вещи, – говорит мужчина. – Подождите меня минутку.

Идет по платформе, останавливает какого-то гражданина, и я слышу, как спрашивает у него документ. Опешив, тот подает ему бумажку, а он кладет ее во внутренний карман куртки. То же самое проделывает еще с двумя людьми. Потом подводит их к нашим вещам и говорит:

– Возьмите каждый по вещи и следуйте за мной.

Удивленные, они молча повинуются. Я поднимаю кошелку, забираю саквояжик у мамы, она берет под руку Ташу. Один из граждан тихо спрашивает меня:

– Кто арестован? Вы или мы?

Я молчу, еле поспевая за нашим метеором, несущимся впереди. Но он замечает, что мы трое отстаем, и замедляет шаги. Подводит нас к длинному составу, открывает дверь тоже длинного последнего товарного вагона. Там люди с мешками. В вагоне я замечаю только одни нары, вверху налево, направо железная печка.

– Уже набились, – говорит он, – а ну, освободите нары.

Мужчины послушно освобождают нары. Наш метеор следит, как втаскивают и устанавливают вещи, помогает Таше залезть на нары, затем раздает нашим «грузчикам» документы и говорит им:

– Спасибо вам, товарищи, вы помогли больным сотрудникам.

Они уходят, растерянно улыбаясь. Затем он обращается к нам:

– Это санитарная летучка, пустая, в ней происходит дезинфекция, и она едет по назначению, мимо станции Сватово; возможно, она будет ехать дольше, чем нужно, но я не советую пересаживаться: вам это будет сложно, а здесь вы до места доедете. Ну, пожелаю вам счастливого пути, – закончил он и пожал нам руки.

Мы смотрели на него с восхищением. Я просто онемела, а мама восторженно говорила, что без него мы бы пропали.

– В Советской стране не пропадете! – лихо добавил он и быстро зашагал к вокзалу.

Итак, мы в вагоне. Все произошло мгновенно и волшебно, как в сказке.

– Вот какие люди попадаются на нашем несчастливом пути, – замечает мама. – Просто изумительный человек!

И вдруг рядом с этой красивой, героической фигурой передо мной вырастает невзрачная фигурка доктора Шварца с его удивительно милой улыбкой.

– А разве доктор, – говорю я, – не изумительный? – И невольно берусь за левый карман своей кофточки. Он пуст. – Господи, – вскакиваю, – я потеряла!

Даже сидящие на своих чувалах соседи всполошились:

– Что потеряла, деньги?

– Нет, адрес.

Соседи разочарованы, а мне так грустно, что ниточка, связывающая меня с этим добрым человеком, оборвалась. Через некоторое время толчок, прицепляют паровоз, и мы трогаемся. Таша вся горит и иногда немного стонет. На следующей станции нас переводят на запасной путь, далеко от вокзала. Паровоз отцепляется. Наши пассажиры, узнав, что и сегодня, и завтра мы будем стоять на запасе, постепенно покидают вагон. Мы остаемся одни. Мама решает пройти по составу и поискать врача для Таши. Возвращается довольно быстро, с военным. Доктор подтверждает, что у Таши приступ возвратного тифа.

– Но, к сожалению, я вам помочь ничем не могу, весь медперсонал уже разъехался, получив назначение, я задержался случайно, но сегодня пересаживаюсь на другой состав. Даже лекарств у нас нет никаких, все сдали. – Он замолкает, а я вижу, что ему очень хочется что-то для нас сделать. – Больной неудобно лежать на жестких нарах и слезать трудно, я пришлю вам походную кровать и скажу, чтоб дров для железки дали. Вот все, чем я могу помочь.

– Спасибо, это очень много, – отвечает мама.

Через некоторое время молоденький красноармеец притаскивает походную кровать и помогает нам ее расставить. Это сооружение невероятно тяжелое, так как все металлические части сделаны не из легкого алюминия, как у современных раскладушек, а из железа, да и термин «раскладушка» был тогда не принят. Перед уходом красноармеец нерешительно говорит:

– Наш кашевар сегодня последний раз обед варил, теперь будем на сухом пайке, похлебка хорошая у него осталась, может, желаете?

– Конечно, желаем, – отвечает мама, а я добавляю:

– А вам не жалко?

– Кабы жалко, не предлагал бы, – отвечал паренек, – идемте, захватите котелок или кастрюльку, я вас проведу.

Мама уходит с ним. Я укладываю Ташу на кровать, а потом выглядываю из двери и смотрю, как мама идет обратно по узкому проходу между вагонами и осторожно несет в обеих руках полную кастрюлю. Я бережно принимаю ее.

– Ты знаешь, влезать в наш вагон так тяжело, уж я сейчас и за дровами схожу. – И мама уходит.

В нашем вагоне не было лесенки, как в том, в котором мы ехали с военкоматом, и карабкались мы в него с трудом. Пока мамы нет, я достаю из узла чайник и еще одну кастрюлю, привязываю веревку к ее ручкам, чтобы сходить за водой. Мама возвращается, запыхавшись: она старалась побольше взять дров и еле дотащила.

– Ты колонку не видела? – спрашиваю я.

– Не видела. Язык до Киева доведет, – отвечала она, с трудом переводя дыхание.

Когда я вернулась с водой, в вагоне топилась печка и разливался аромат похлебки.

– Ну вот и обжили вагончик, – сказала мама, ставя чайник на печку.

А к утру я заболела. Почти все три дня моей болезни прошли в бреду. Я воспринимала все как в тумане. То стучали колеса, то мы стояли на месте. Когда стучали колеса, в вагоне был народ, слышался разговор, причем каждое слово громко и обрывисто звучало в воздухе, как бы разрезая его, а когда стояли на месте, звенела тишина. У меня очень болела голова. Я что-то кричала и просила кисленькой микстуры. Иногда видела около себя маму, а иногда какая-то рука в гимнастерке подавала мне пить. И наконец, когда я проснулась без жара и без головной боли, первое, что я увидела, это лед на меховом воротнике моей шубы, в которую я была укутана. Оказывается, я так вспотела, что мех у шеи был мокрый, а к утру покрылся легкой корочкой льда. Несмотря на конец марта, по утрам еще стояли небольшие морозы. «Утренники», как называла их когда-то няня. Вскоре около меня очутилась мама.

– Ну, слава Богу, кризис прошел, сейчас я тебя накормлю.

В вагоне топилась печка, и слышно было, как кто-то колол около нее дрова.

– Неужели это Таша уже дрова колет? – спросила я.

– Что ты, она не встает, температура, правда, спала еще вчера, но очень она слабенькая. Это Федор Степанович.

– Я думала, мы одни.

– Нет, он, так же как и мы, не может пересесть в другой вагон, он инвалид.

И мама рассказала мне, что в этот день, когда я заболела, к нам в вагон с трудом влез красноармеец на костылях, одна нога у него отрезана по щиколотку. Он раньше времени выписался из госпиталя, и нога у него еще не зажила после операции. Двигается с трудом, врачи не хотели его отпускать, но он сумел их уговорить. Дело в том, что он давно ничего не знает о своих родных, в местечке, где они живут, были белые, шли бои.

– Я очень рада, что он к нам попал, без него я даже за водой боялась от вас отлучиться, а вчера на рынок ходила и сегодня схожу, – закончила мама.

Вскоре к моим нарам подковылял Федор Степанович, высокий, худой, бледный, бородатый, усатый. Мне показалось, ему на вид лет пятьдесят, а может, и моложе – болезнь не красит.

– Ну что, пришла в себя, дочка, и скандалила же ты, чего только не кричала.

– У меня огненный круг вместо головы! – вдруг раздался Ташин голос снизу.

– Ташенька, – спросила я, – как ты там?

– Ничего, – ответила она, – сегодня слабость меньше, только под коленкой что-то сидит.

– А я такого отупения не чувствую, как прошлый раз, и слабость тоже меньше. Видно, в вагоне болеть полезнее, чем в помещении.

Когда мама ушла на рынок, Федор Степанович сказал:

– Какая молодчина ваша мама, энергичная, а ведь сама только недавно тиф перенесла: и воды притащит, и дров достанет, а ведь даже харчей мне принесла, на табак выменяла. Повезло мне, что я в этот вагончик попал.

Я засмеялась.

– Интересно, только что мама мне говорила, что очень рада, что вы к нам попали, сидели с нами, пока она отлучалась.

– Сидеть-то – это я могу, что толку, а больше ничего, – грустно вздохнул Федор Степанович.

– Как ничего? А печка? – возразила Таша.

– Это все не настоящее дело. Эх, скорей бы моя нога заживала, а то куда я домой таким трутнем приеду! – Он вздохнул и вдруг добавил: – А вы знаете, вот четвертый день, что я сиднем сижу, вроде нога намного лучше, рана не бередит, и сплю спокойно. Да и душа как-то угомонилась: вроде чувствую, что еду к своим. Хоть больше стоим, чем едем, а все же к месту назначения прибудем! – закончил он даже бодро.

– А от человека многое зависит во время его болезни, – вдумчиво произнесла Таша.

Я встала. Таша тоже попыталась встать, но жаловалась на боль под коленкой. Мама посмотрела на ее ногу.

– Да у тебя там нарыв назревает, еще не хватало! – в отчаянии сказала она.

– Ничего, пройдет, я в восемнадцатом тифом болел, так после под мышкой тоже нарыв был, – утешал Федор Степанович.

Прошло еще дня три, мы понемножку двигались и вскоре узнали, что до Сватово осталось три пролета. Так говорили местные жители. Мы с мамой очень волновались, как Таша пойдет, ведь наш состав останавливался далеко от станции. И хотелось, чтобы мы ехали подольше. Нарыв ее не беспокоил, когда она не двигалась, но вставала и садилась с трудом. Вдруг ночью застучали колеса. Мы вскочили, собрались, встал также Федор Степанович, сел на пол у приоткрытой двери и стал зазывать народ на следующей станции:

– Кому надо до Сватово и дальше?

Два пассажира нашлись, но они ехали дальше.

И вдруг попался один до Сватово.

– Товарищ, дорогой, – обратился к нему Федор Степанович, – помоги этим женщинам, донеси им вещи: они после тифа, и одна еле двигается.

– Ладно, – ответил пассажир, – можно помочь.

И вот она, станция Сватово. Только-только рассвело. Все пассажиры помогают нам, на руках снимают Ташу. Спрыгивает на землю Федор Степанович.

– Зачем вы слезли? – говорит ему мама. – А вдруг сейчас тронется!

Не успела она это произнести, как паровоз дает гудок и поезд медленно трогается. Но Федору Степановичу помогают влезть в вагон, и он долго машет нам рукой. Мы тоже машем ему.

– Так хочется, чтобы он благополучно нашел своих родных, – слышу я Ташин голос.

– Ну как, пошли? – говорит наш спутник, взваливает себе на плечи чемодан и прихватывает корзинку. Мы с мамой вдвоем берем узел, у меня в другой руке кошелка нашего помощника, а у мамы наша кошелка и саквояжик. Вдруг Таша решительно подходит к маме, отнимает у нее кошелку и прямо и быстро идет вперед.

– Господи Боже мой, – восклицает мама, – ты только посмотри, как она пошла, ведь ей же, наверно, очень больно.

Но догнать мы ее не можем, узел тяжелый, и мы плетемся понемногу. Наконец вот и вокзал. Два зала ожидания так забиты людьми и вещами, что мы с трудом находим уголок, где приткнуться. Таша сразу садится на корзинку и вытягивает ноги, она не жалуется, не охает, но видно, что ей трудно.

– Как ты здорово шла, как ты так сумела? – удивляюсь я.

– Я же сказала, что от человека многое зависит во время его болезни, вот и дошла.

После стольких скитаний Сватово нас встречает неприветливо. В вагоне мы привыкли к кипятку и к горячему супу, там в любой момент можно было залезть на нары, а тут даже на полу вытянуться негде. Да еще ночь не спали. Ташу мы таки устраиваем на узле, в полулежащем положении. Мама берет чайник и говорит:

– Не может быть, чтобы на такой большой станции кипятка не было, пойду поищу.

– Неисчерпаемая энергия! – вздыхаю я.

Сама же чувствую себя очень кисло. Ночные волнения, тяжелые вещи, невозможность принять горизонтальное положение сказываются. А мама кипяток приносит.

– Ну-ка, достань, Леля, из кошелки кружки, и кусочек хлеба там есть, в полотенце завернут.

Кипяток бодрит. И вдруг Таша вскрикивает:

– Смотрите, Костя Нечаев! Костя, идите сюда.

Из хлопающей двери появляется с деревянным сундучком Нечаев, ехавший с нами в одном вагоне, вернее, это его тень – от упитанного Кости осталась половина. Он направляется к нам и, подойдя, сразу садится на свой сундучок.

– Ох и слабость же.

– После тифа, конечно? – спрашивает мама.

– Да ведь у нас весь вагон переболел.

– Хотите кипяточку? – предлагает мама.

– Очень хочу, – оживляется Костя, – всю дорогу горячего не видел, и тяжелая же дорога была. – Он достает из небольшого мешка кружку и банку консервов. – А ножа нет: то ли потерял, когда в госпитале лежал, то ли утащили.

Мама достает из кошелки столовый нож. Костя пытается открыть банку, но сил у него нет совершенно, он очень жалкий и бледный. Мама берет у него из рук банку и энергично действует – так энергично, что ломает нож.

– Эх, – вздыхает Костя, – вот из-за меня и вы теперь без ножа остались.

Мама сначала грустно разглядывает нож, а потом утешается:

– Ведь у нас еще один есть, помнишь, Таша, как ты меня в Можайске корила, что я много посуды беру: «Зачем два ножа, неужели с одним не обойдемся?» – а я все-таки второй взяла. – Потом еще разглядывает сломанный нож и добавляет: – Да и этот еще послужит, хоть и инвалид. – И инвалид долго служил нам.

Костя предлагает нам консервы, но мы, конечно, отказываемся.

– Ну, попили чайку, – говорит мама, – теперь можно немножко подремать, хоть сидя, лечь-то негде, а часов в восемь пойду в волисполком насчет подводы. Я когда кипяток искала, спросила, где он находится, мне рассказали – совсем недалеко от вокзала.

Костя оживляется.

– Может, и мою командировочную прихватите?

– Конечно, – отвечает мама и рассказывает, как мы потеряли все документы.

Костя ахает:

– И так полтора месяца без аттестата жили?!

Костя вообще настроен очень мрачно, видно, послетифоз-ная депрессия у него еще не прошла. Мы усаживаемся поудобнее на своих вещах и закрываем глаза. Хлопают двери, плачут дети, гудят паровозы, впрочем, к этому последнему звуку я привыкла и не замечаю его. Несмотря на весь этот шум, я крепко засыпаю. Я проснулась оттого, что меня кто-то дергает за рукав.

– Вставайте скорее, скамейки освободились, надо место занимать, только что поезд ушел, – говорит Костя.

Мы занимаем скамейки, располагаемся с удобствами и опять засыпаем. Когда я открываю глаза, передо мной стоит мама и держит в руках пышные украинские коржики. Костя и Таша спрашивают ее о подводах.

– Плохо с подводами, – устало говорит мама, – желающих много, а сейчас сев.

– Пропали мы, как червяки! – уныло вздыхает Костя.

– Ничего не пропали, – возражает мама. – Они относятся внимательно. Из Старобельского военкомата не раз звонили сюда и просили не задерживать прибывающих сотрудников. Но понимаете, сейчас сев, и с подводами стало трудно. Завтра он не обещает, но к шести часам утра велел все-таки прийти.

Я беру чайник и отправляюсь за кипятком. Попив кипяточку с изумительными коржиками, мы опять засыпаем. Так прошел целый день, мы или спали, или пили кипяток. К ночи картина в зале ожидания опять меняется. Опять набивается много народу. Рядом с моей скамейкой, на полу, размещается женщина с двумя детьми. Я уступаю ей свою скамейку, а сама сажусь у мамы в ногах.

– Так и будешь теперь спать сидя? – спрашивает мама.

– Я весь день спала, и мне уже больше не хочется, – отвечаю. – Здесь так душно, пойду на улицу, подышу немного.

Мама дает мне свою шаль, и я выхожу на платформу. До чего же хорошо на воздухе! Ведь это уже апрель. Но ночь очень темная, что-то лавочек мне не попадается, наверное, все перетащили в зал ожидания. Вот одна стоит как-то боком, видно, кто-то тащил и бросил. Я придвигаю ее к глухой стене здания и располагаюсь с удовольствием. Как хорошо! Спала целый день в духоте и не замечала, что душно, зато сейчас весенняя свежесть вливается в меня как бодрящий напиток. Она наполняет весь организм радостью, знакомой радостью жизни! Две фигуры приближаются к моей скамейке. Кажется, военные. Один говорит:

– Здесь какая-то бабушка спит, не будем мешать.

«Ах, бабушка, – проносится у меня в голове, – это интересно». Я плотно закутываюсь в шаль и медленно усаживаюсь на скамейке.

– Идите, идите, милаи, садитесь, – протяжно говорю я. – Я выспалась, целый день нынче спала, куда уж больше. – И я медленно зеваю и крещу рот рукою.

Оба садятся.

– Мать-то, видно, наша, орловская, – говорит один.

– Нет, мы тульские, а вам на поезд иль приехали?

– И приехали, и дальше поедем. А ты куда, мать, направляешься?

– А я к сыну приехала, они здеся, возле станции стояли, а теперича, вишь, в город угнали. В город, в шестидесяти верстах отседова, туды поезда не ходют. Вишь, как получилось!

– А что же ты, одна приехала?

– Нет, куды мне одной-то, я со свояками – они там, в помещении спят. Да там душно больно, а как я сюды вышла, сразу вольготно стало. А это я хочу сказать, здеся у них вроде не по-нашему весной пахнет, у нас-то как-то по-другому!

– Верно, мать, – оживился тот, который сказал, что я орловская, – совсем не по-нашему здесь весной пахнет: лучше запаха родной, орловской земли ничего не может быть.

– А все же весна! – вздохнула я. – А вам далеко еще ехать?

– Да не так далеко, как пересадки надоели, – сказал другой.

Поговорили о тяжелой дороге, о пересадках.

– Видать, свою часть нагоняете? – спросила я.

– Нет, нас на учебу послали, на военные курсы.

– А на кого учиться будете? – любопытствовала я.

– На кого? На летчиков, – ответил тот, который сидел подальше.

– Будем на аэропланах летать, – весело подхватил мой сосед.

Я заахала.

– Ужли ж правда по небу летают? Отродясь не видала.

Мне хотелось подстрекнуть их, чтобы они рассказали свои ощущения в полете, поделились со мной своими переживаниями, связанными с загадочной и удивительной профессией летчика. Ведь летчик в те годы – это было что-то необыкновенное. И они разговорились. Они перебивали друг друга, горячо рассказывали, как чувствуют себя вольными птицами, как свистит в ушах воздух. «Ведь они только едут учиться, – думала я, – как же они могли летать, не учась?» Да, в их рассказах был только энтузиазм и вовсе не упоминались необходимые термины. Я их, конечно, сама не знала, но ни одного незнакомого слова не было произнесено. «Не разыгрывают ли они меня, как я их?» – мелькнула мысль. А тем временем стало светать. Легкий ветерок разогнал тучи. Я плотнее завертывалась в шаль, теперь прикрывая лицо.

– Смотри, уж светлеет, – заметил мой сосед. – Зажги-ка спичку, я на часы взгляну.

Ветер задувал спички.

– Да я и так увижу, – сказал он, разглядывая часы.

Я вдруг вспомнила, что маме надо к шести часам идти в исполком, и быстро спросила, забыв изменить голос:

– Сколько времени?

– Пять часов, – ответил он, и я уже могла увидеть его удивленное лицо.

– Ну ладно, – сказала я, улыбаясь, спуская на плечи шаль, – хватит разыгрывать: я не бабушка, вы не летчики. Очень желаю вам быть ими в дальнейшем.

Оба удивлялись и смеялись.

– Ну и артистка! Вот разыграла!

– Артисткой мне немного пришлось быть, очень немного, – призналась я. – А вы правда на учебу едете?

– Это чистая правда, – в один голос ответили оба. – На курсы красных командиров, только, к сожалению, летчиков там не выпускают, – добавил с грустью орловский.

На небе разгоралась красная полоска, теперь я могла хорошо разглядеть своих незримых спутников. Они были молодые, жизнерадостные и, мне показалось, красивые.

– Смотри, какая наша бабушка-то хорошенькая, – обратился один к другому. И вдруг вдали загудел паровоз и издалека послышался шум приближающегося поезда.

– Это наш, – сказал орловский, – так мы и уедем. Дай хоть свой адрес.

– Я его не знаю, так же, наверно, как вы своего не знаете.

Из дверей вокзала хлынула толпа с вещами. Мы посторонились. Я пожала руки обоим и искренне пожелала, чтобы их мечты исполнились. Мы глядели друг на друга и как-то грустно улыбались. Подошел поезд. Мои спутники лихо цепляются и вот уже машут мне с открытой товарной платформы. Я отвечаю им и невольно вспоминаю, что вчера еще я так же махала Федору Степановичу, а недели три тому назад махала доктору Шварцу, чтобы проститься навсегда. Проходят мимо тебя люди. Иные ненадолго задерживаются. Кто-то помог тебе, кто-то просто ласково улыбнулся, и в памяти сохраняется след, как от яркого луча; но луч исчезает безвозвратно, а отблеск человеческой души, видно, остается незаметной частицей в извилинах нашего мозга, и при каких-то неведомых контактах вдруг всплывает перед нами весь человек, с его взглядом, голосом, улыбкой, с его радостями и печалями.

Когда я вошла в зал ожидания, мама собиралась уходить, а Таша и Костя сидели на своих скамейках. Таша иногда вставала и опять садилась.

– Ты что? – спросила я.

– Вроде мне лучше, – ответила она

Мама вернулась скоро.

– Нет, сегодня подвод не будет, зато завтра обещали.

– Пропали мы, как червяки, – опять сказал Костя, – теперь будут завтраками кормить!

Мама вдруг рассердилась:

– Костя, если вы еще раз произнесете эту фразу, я больше никуда не пойду и устраивайте все сами. Я вас совершенно не понимаю: столько пережили тяжелого, и теперь, когда осталось потерпеть совсем немного, впадать в отчаяние просто глупо, да и на других тоску нагонять ни к чему.

Костя смутился и, как маленький, обещал, что больше не будет.

– А желающих ехать в Старобельск очень много, – успокоившись, заговорила мама. – Вон видите, в том дальнем углу мужчина с больной женщиной, это его жена, она тифом болеет. Он назначен в Старобельск судьей. Но он сейчас не едет, сегодня жену устраивает в больницу, а сам просил себе временно помещение. И вот, несмотря на то что желающих много, председатель относится к нам очень внимательно, ведь я рассказала ему, какие вы квелые. Вот почему мне обидно стало, когда Костя меня в штыки встретил.

Костя опять подтвердил, что больше не будет. Я взглянула в тот угол, где помещался судья с больной женой. Здоровый дядька, еще молодой, он чем-то напоминал мне Сергея Федоровича. За женой он, правда, ухаживал, но успевал стрелять глазами на проходящих мимо женщин, в частности на нас с Ташей, и в этом я чувствовала себя виноватой. У меня осталась еще с детства привычка пристально разглядывать людей, и некоторые мужчины понимали эту манеру как признак моего особенного внимания к ним. Очевидно, так понял мой взгляд судья. А меня невольно заинтересовала знакомая ситуация, больная в дороге, и я разглядывала их с сочувствием.

На другой день в шесть часов утра мама привела подводу. Это была пара волов, запряженная в арбу. И волов, и такую арбу я видела впервые. Мы разместились на вещах. Выяснилось, что подводы даются только до ближайшей деревни Мостки, находившейся в тридцати верстах от Сватово, а там опять просить подводу до Старобельска. Костя, конечно, повздыхал по этому поводу, а также о том, что даже соломки хозяин не подстелил. Возница уныло проворчал:

– Яка тэпэрь солома! – И мы поехали.

Бескрайняя степь, голая, темная, с опрокинутым над ней голубым небом. Воздух от неба кажется тоже голубым, он наполнен просто одуряющей свежестью. А сколько птиц, они стрекочут, щебечут, каркают и возятся в черной, местами вспаханной земле.

– Цеб-цобе, – покрикивает возница и вдруг мрачно заявляет: – Якись поганы у мэнэ пассажиры, слезть с арбы не можут.

Нам показалось очень обидным слово «поганы». В дальнейшем мы узнали, что это слово здесь принято в обиходе и означает «хилые», зато слово «дрянь», оказывается, особо обидно. Всюду по-своему. В институте мы на слово «дрянь» не обижались. Гораздо обиднее было слово «дура».

Возница беспокоился за своих «волив». Но все-таки вставать и идти около арбы мы пробовали ненадолго, а Таша пользовалась случаем и вытягивала свою больную ногу. Дольше всех выдерживала мама, а у нас с Костей начинала кружиться голова, и нас швыряло из стороны в сторону. Я почему-то считала, что голова кружится от свежего воздуха. В течение тридцати верст, до села Мостки, мы не встретили ни хутора, ни деревеньки. «Уж ты степь кругом!»

В украинском селе Мостки

Ехали долго. Наконец приехали в большое село. Беленькие, аккуратные мазанки, около каждого дома много деревьев, садики, окруженные низкими плетнями. Деревья, правда, еще голые, но когда они распустятся, тени будет много. Подъехали к сельсовету. Костю поставили на квартиру в доме рядом, а нас повезли дальше. Хозяева встретили не очень приветливо.

– Все к нам да к нам! – проворчала хозяйка, но в просторной хате уголок отвела.

Внутренность украинской хаты я тоже видела в первый раз, и мне очень понравилось. Белоснежные стены, белоснежная печь, и на ней искусно нарисованы яркие петухи. Около божницы висят тоже ярко вышитые рушники. Очень чисто. Пол земляной. Больше всех проявляет к нам сочувствия шестнадцатилетняя старшая дочка хозяйки, миловидная, востроносенькая Ганна. Когда мы изъявляем желание помыться, она приносит нам маленький чугунок воды и говорит, что, пожалуй, на всех не хватит, а такого чугунка не хватило бы даже на одну голову. Самовара, оказывается, у них никогда не было, вода «далэко», дров тоже нет, а печь топится рано утром кизяками (это хорошо высушенный и спрессованный навоз в брикетах). Ганна говорит, что завтра, с раннего утра, ее мать и отец уедут в «стэп» аж до «вэчера» пахать, младшего братишку и сестренку возьмут с собой, и она предлагает тогда устроить нам баню. Но ложиться грязными на чистые простыни не хочется, и мы решаем с мамой сходить за водой, чуть подогреть эту воду на улице, на костре, и все-таки помыться. Вода оказывается действительно далеко, а обратно нужно лезть в гору. Но Ганна проявляет максимум внимания. Она приносит «таганэц» и большой чугун с крышкой, достает какие-то чурочки и умело разводит костерик. Так что помыться все-таки удалось. Хозяева дали нам большие козлы, мы спали с мамой на них, а Таше устроили постель на двух сдвинутых больших скамейках. Ее за дорогу растрясло, и нога опять стала беспокоить. Хозяйка предложила нам с вечера оставить чугунок с приготовленным супом, она согреет. Топить печь она будет очень рано, «ще до свиту». Мы попросили ее также согреть нам воды для стирки.

С утра мама пошла в сельсовет. Я сходила за водой. Обратный путь мне показался полегче. Мама вернулась расстроенная.

– Здесь мы застрянем надолго, – сказала она. – Все крестьяне пашут в степи, выловить ни одной подводы невозможно, да и сельсовет заинтересован, чтобы земля как можно больше обрабатывалась. Ее теперь много, рядом была богатейшая «экономия» (так назывались здесь помещичьи имения). А Косте, оказывается, посчастливилось, вчера приезжал милиционер в бричке, на лошади, из Старобельска, и сегодня, возвращаясь обратно, прихватил его. Уж я даже с этим милиционером говорила, очень просила его, если он приедет еще сюда, прихватить Лелю, может, она там хоть помещение для нас найдет. Обещал, но, думаю, забудет, небось своих дел много.

Мамино сообщение, конечно, не радовало, но мы так привыкли ко всяким препятствиям на нашем пути, что уже не огорчались, а жили сегодняшним днем и сегодняшними небольшими радостями. А сегодняшняя радость было, прежде всего, весеннее солнышко, которое так тепло пригревало на скамеечке, белые хаты, свежее белье, которое быстро высыхало, и я успела еще днем все перегладить. Когда я гладила свою черную кофточку, Ганна пришла в восторг:

– Ох и блескуча ж!

Кофточка действительно выглядела нарядно. Кроме того что она шелковистая, в материю была пропущена блестящая нитка и подобраны мелкие, как алмазики, пуговки, про них Ганна сказала, что они «як монисто» (как бусы). Я положила выглаженную кофточку на подушку, и Ганна все любовалась ей. Мне пришло в голову подарить ей эту кофточку. Я посоветовалась с мамой.

– Подарить ей что-нибудь придется, она так внимательна к нам, но ведь эта кофточка тебе очень идет. Смотри сама, а вдруг твоя корзинка пропала, – задумчиво говорила мама.

Таша одобрила мое предложение. Когда я сказала Ганне, что дарю ей эту кофточку, она даже не поверила.

– Мабуть, вы шуткуете?

Я сказала, что не шучу. Она вдруг быстро кувыркнулась мне в ноги. Мы были поражены, но позднее узнали, что это старинный обычай благодарить за подарок. Ганна тут же надела кофточку поверх своего старенького платьишка и стала вертеться перед маленьким зеркальцем, приговаривая:

– Зараз пиду на уличку, хай кажуть: «яка дивчина в блескучей кофте». А мабуть, поберегти до праздника.

Перед нами как живая стояла гоголевская Оксана из «Ночи перед Рождеством». Это была первая украинская деревенская девушка, с которой я столкнулась. В дальнейшем я видела их много, и все они поражали меня своей поэтичностью, певучей речью, медленными и плавными движениями и яркостью красок их нарядов. Когда вечером приехали родители, Ганна прежде всего бросилась к матери с кофточкой, та была довольна и деловито спросила:

– А ты кланялась?

– А як же.

Хозяев мы почти не видели. На другой день хозяин с Ганной и с ребятами опять уехал пахать. На этот раз далеко, на несколько дней. Невольно наблюдали мы, как они собирались, брали с собой хлеб, сало, глиняный кувшин с красными солеными помидорами и кувшин с водой. Хозяйка осталась дома, но она целые дни копалась в огороде. Крестьянский быт, который нам приходилось наблюдать, очень отличался от знакомого нам быта Московской губернии. Во-первых, чистота. Наша изба, за сто верст от Москвы, ни в какое сравнение не может идти с беленькой украинской хатой в глухой деревеньке, заброшенной от ближайшего уездного городишки за тридцать верст. Посуда то же самое. Стоит вода в ведрах, в сенях, прикрытая досточками, а сами ведра и черпаки небо и земля. Здесь все блестит, а у нас ведра землистого цвета, ковшик, плавающий в воде, зарос, а скажи, что надо бы его почистить, на смех поднимут – он и так моется. Ведь у нас из десяти изб, наверно, в двух только не было тараканов. Большинство хозяек сначала шикали на них, а уж потом резали хлеб. Я, конечно, говорю о далеком прошлом. Но на Украине я в те годы тараканов не встречала. А вообще, отношение к хлебу там было особое. В Гражданскую войну, в трудный 1920 год, на рынке на Украине торговали хлебом, так он был всегда завернут в чистые рушники, а вспомните, как торговали у нас хлебом в Отечественную войну в Москве, на Арбатском рынке. Да что греха таить, и сейчас в модной прозрачной сетке можно увидеть румяно-желтый батон на красных яблоках джонатан, которые хозяйка будет тщательно мыть. А готовка пищи? Я подробно писала о том, как готовили в нашей почти подмосковной деревне, а какие борщи варили на Украине в глухих деревнях, какие затирки, вареники, и с творогом, и с вишнями, а постом с кислой капустой, политые жаренным в масле луком! Конечно, надо справедливо признать, что украинцы набалованы природой, им было из чего готовить, у нас даже помидоров не знали в те годы. Но умение и желание приготовить у них было всегда.

Зато личная гигиена, с которой мы столкнулись в Мостках, нам не очень понравилась. Недалеко от печки стояли две большие «макитры», по-нашему лохани, одна для помоев скотине, другая для умывания. Вода в ней менялась редко. А когда они мыли лицо, то одновременно и поливали земляной пол. В рот набиралась вода, и они прыскали на руки, как при глаженье на белье, причем вся процедура проделывалась бегом по хате, чтобы пол поливался всюду.

Таше вновь стало немного лучше, под одной коленкой нарыв заживал, но начинался под другой. Мама каждое утро ходила в сельсовет. Но положение было безнадежно. При всем желании нам помочь ничего сделать не могли. В деревне почти не было народа, все «в степу».

– Это какой-то заколдованный Старобельск! – возмущалась мама. – Тридцать верст осталось, и никак не доедем.

И вдруг на бричке подъезжает милиционер – тот самый, которого мама просила заехать. Вспомнил. Это так неожиданно. Мама наспех сует мне какой-то узелок и немного денег. И я еду, еду в Старобельск.

В Старобельске

Лошадь бежит быстро. Так приятно светит утреннее солнышко. И какое-то необычайное чувство легкости, может, оттого, что я впервые путешествую без громоздких вещей. Спутник попался очень приятный, молодой паренек, он рассказывает, что вся его работа в разъездах, дома почти не бывает, концы большие: Мостки – Старобельск, и в другую сторону от Старобельска село Беловодск – двадцать пять верст. Он с интересом слушает нашу эпопею.

– Первое дело, – говорит он, – приедем в город, пойдем в столовую, пообедаем, а потом я вас в жилотдел доставлю.

– Больше всего меня корзинка моя интересует, – замечаю я.

Через пятнадцать верст на нашем пути попалась деревня Гайдаровка. Мой спутник зашел ненадолго в один дом, и мы поехали дальше. Становилось уже жарко. А у меня на плечах болталась многострадальная шуба с прожженным и зачиненным подолом. И вдруг вдалеке показался город. Белый, освещенный солнцем, с блестящим золотом куполов, он показался мне веселым и нарядным. Главное, чувствовалась его аккуратная планировка. Можайск был разбросан и своего рисунка не имел. А здесь издали были видны прямые, пересекающиеся линии улиц.

– Лучше нашего Старобельска города нет, – заявил милиционер, – на реке стоит, садов много.

– И река есть? – спросила я, любуясь видом.

– А как же, по самой середине города проходит: Айдар хорошая река, быстрая.

Прежде всего мы подъехали к столовой. Митя (в дороге я узнала его имя) привязал лошадь, и мы вошли в небольшое, чистенькое помещение. Обед меня поразил. Чудный борщ с пережаренными овощами, на второе пшенная молочная каша и стакан горячего молока. Неужели я теперь буду так каждый день обедать?! Вот она, земля обетованная! Но я особенных восторгов не высказываю, как-то неловко. Хотя Митя все же спросил:

– Ну как обед? Не хуже московского?

«Ничего себе не хуже», – думаю я, но отвечаю с сытой улыбкой:

– Я уже четвертый месяц из Москвы и забыла, какие там обеды. – А надо было сказать, что я вообще забыла, какие бывают обеды.

Дальше мы следуем в жилотдел. Митя берет надо мной шефство. В жилотделе, узнав, что я из военкомата, спрашивают мою фамилию и, когда я называю, говорят:

– Есть такая, – и тут только я вспоминаю, что у меня нет абсолютно никакого документа. Но наличие в жилотделе военкоматского списка и сопровождающий меня представитель милиции, очевидно, сыграли роль в утверждении моей личности.

Мне дают ордер на комнату. Комната большая, по-теперешнему метров двадцать пять, но, увы, проходная.

– Вы сходите посмотрите, – говорит мне высокий, худой человек, – может, там перегородить можно.

– Ну, теперь идем в военкомат, – тороплю я своего спутника.

– Правильно, а оттуда доставим вашу корзинку прямо на квартиру, – соглашается Митя и добавляет, когда мы выходим из жилотдела: – А вы зря этот ордер взяли: в проходной комнате нехорошо будет жить!

В военкомат я попадаю точно в родную семью, все знакомые лица.

– Лодыженская, наконец-то! – кричат мне с разных столов большой комнаты.

– Оль-Оль, здорово! – восклицает Орлов.

И вдруг я очутилась в мощных объятиях Нины Седыгиной. Она и тогда не была худой, а сейчас, видно, поправилась на старобельских хлебах. Тут же мне сообщают, что моя корзинка дожидается меня в военкоматском общежитии, но что содержимое ее вряд ли меня обрадует. У всех, оказывается, что-нибудь да украдено: у кого костюм, у кого одеяло. Саблины скрылись в неизвестном направлении. Известно только, что запертый вагон прибыл на станцию Сватово, на имя Старобельского военкомата, без сопровождающих лиц. Костя Нечаев, веселый и понемногу начинающий обретать свой прежний вид, принимает во мне горячее участие. Нина списывает адрес с моего ордера и обещает прийти после работы. И вот я открываю знакомую корзинку. Сразу заметно, что вещи в ней лежат свободно. Нет осеннего пальто, нет нового шерстяного платья, которое я первый и единственный раз надевала в памятное воскресенье, прощальный день с доктором. Удивительно, что есть мое розовое шелковое платье! Все-таки воры думали о тех, кого обкрадывают. Нет моей нарядной голубой кофточки. Зато есть белье и простыни. Они, правда, старенькие. Есть также простенькие платья. А Докторова шкатулка? Ведь кроме двух его писем, я положила туда еще и все свои золотые вещи, а именно: медальончик с папиным портретом, дутый браслетик с якорем из бирюзы и золотой нательный крестик на серебряной цепочке. Я заперла эту шкатулку на ключик, а ключ спрятала в карман нового шерстяного платья, которого нет. Вот она, шкатулка, но какой вид! Крышка разрублена топором сверху. Письма все целы, а золотых вещей, конечно, ни одной. Костя приносит мне мою подушку и одеяло, они были у Шишкина. Я очень обрадовалась, мама оставляла мне свое хорошее плюшевое одеяло. Тоже вот не украли Саблины! Чувства мои в смятении, мне, конечно, жалко украденных вещей, но, с другой стороны, я очень рада, что есть одеяло, подушка, белье, платья, и даже розовое шелковое. Костя предлагает тащить мне корзинку на новую квартиру, но Митя гордо заявляет, что у нас есть лошадь. Он отправляется за ней.

И вот мы на новой квартире. Хозяйка встречает нас со смехом. Оказывается, утром на эту комнату ей предъявили ордер четыре красноармейца, правда временный. Она показала мне четыре деревянных сундучка, мирно стоящих у стенки в пустой, как сарай, длинной комнате. «Все делается к лучшему», – подумала я маминой фразой. В комнате, кроме основного хода на хозяйскую половину, была еще одна дверь в небольшое помещение. Прощаясь, Митя зовет меня вечером пойти с ним в городской сад.

– Ко мне хотела подруга прийти, – отвечаю я.

– Ну что же, пойдем вместе.

– Не знаю, Митя, обещать ничего не могу, еще в баню надо сходить.

Баня, оказывается, недалеко, а рядом парикмахерская, и я вдруг решаю остричься, долго не раздумывая: волосы лезут отчаянно. Все говорят, что после тифа обязательно надо стричься.

– А не жалко вам? Коса хорошая, – почему-то отговаривает парикмахер.

Но сказано – сделано. Собираясь в баню, я нашла в корзине наш общий с Ташей красный сатиновый платочек, теперь буду ходить в нем до приезда наших. Пожалела немного свои два атласных платка, розовый и желтый, потерянные в Можайске, но утешилась, что привезут три розовых и один белый.

Когда я вернулась в свою – незаконную – комнату, четыре красноармейца сидели на своих деревянных сундучках и пили кипяток из жестяных кружек. Меня они встретили приветливо и предложили кипятку, после бани он был кстати. И вдруг к нам ввалилась целая компания во главе с Ниной Седыгиной: Орлов, Нечаев, Миша Горшков. Увидев нас, пять человек в одной комнате, они сначала ничего не понимают, а потом все начинают хохотать. Громче всех хохочет Орлов.

– А я иду и говорю: «Посмотрим, как Оль-Оль устроилась». Вот и устроилась!

Гостей мне даже посадить некуда. Красноармейцы галантно уступают свои сундучки. Вскоре появляется Митя, увидев столько народу, он смущается и собирается уходить, но все-таки успевает шепнуть мне, чтобы я больше проходных комнат не брала. Об этом говорят мне также сотрудники. А Костя Нечаев восторгается нашей мамой.

– Вот она вам квартиру найдет, – говорит он.

На другой день я с утра отправляюсь в жилотдел и сдаю свой ордер. Высокий человек, нисколько не смущаясь, говорит, что первый ордер выдали без него. Он дает мне новый и добавляет, что комната очень хорошая, с отдельным входом. Я направляюсь по адресу. Дом помещается в конце крайней улицы, выходящей в степь. Улица похожа на деревенскую. Домик хорошенький, с терраской, окружен садиком. Дверь открывает молодая девушка интеллигентного вида. Когда я протягиваю ей ордер, она очень изумлена, просит меня минутку подождать и выносит из комнаты большую бумагу, которая называется «охранная грамота». В ней сказано, что жилая площадь, принадлежащая командиру Красной армии, реквизиции не подлежит. Командир – это брат девушки. Она говорит, что ордеров на их площадь еще никогда не было. Прочтя эту бумагу, я чувствую, что мне надо удаляться, но девушка удерживает меня. Она расспрашивает, откуда я приехала, и предлагает отдохнуть на терраске.

– Ведь от жилотдела до нас далеко, вы, наверно, устали.

Приветливость девушки располагает меня к отдыху, и мы говорим с ней обо всем, даже о стихах.

Наконец я вспоминаю, что мне надо получать новый ордер, и мы расстаемся друзьями. Я сначала обедаю в столовой, потом иду в жилотдел. Там все тот же унылый человек встречает меня неприязненно.

– Э-э-э, с вами каши не сваришь, – говорит он. – Какое дело вам до грамот? У вас ордер, и согласно ордеру вы должны занимать комнату. А может, эта грамота недействительна? Пусть сама идет и разбирается.

Я не знаю, что отвечать, но в глубине души я уверена в своей правоте. Ведь бумага была написана воинской частью, и на ней также стояла печать Старобельского исполкома.

– Что я теперь с вами буду делать? Сегодня последний день перед трехдневным праздником, – сердито говорит он. «Боже мой, – вспоминаю я, – ведь завтра Пасха!»

Эта бесприютная и беспардонная жизнь совершенно выбила меня из колеи, будни и праздники смешались в одну кучу неустроенности.

– Придется вам провести эти три дня там, с красноармейцами, больше мне девать вас некуда, – продолжает сердиться жилотделец. – Не обидят же они вас!

– Конечно, не обидят, – отвечаю я, – но если мама с сестрой приедут, они в Мостках ждут отправки, куда я их дену?

– Сейчас их не отправят, сев, вы еще неделю без них проживете, – невозмутимо отвечает он. – Приходите в среду, с утра, что-нибудь придумаем.

Что мне оставалось делать? И я отправилась «домой». Красноармейцы мои очень мне сочувствовали. Мне, правда, было неловко их стеснять, но ведь я не виновата. К вечеру пришла Нина Седыгина.

– А я иду и думаю: догадается ли Оля оставить свой новый адрес хозяйке? – сказала Нина, войдя в наш «сарай».

– Адрес тот же, – ответила я и рассказала о своих неудачах. – Пойдем посидим на улице, на лавочке, – закончила я.

– Если хочешь, пойдем ко мне на квартиру, – предложила Нина. – Только у нас и поговорить нельзя, все слышно, да и вообще, я как-то хозяйки стесняюсь и дома себя там не чувствую. Вот когда мама приедет, будет и у меня дом.

У хозяев предпраздничная суета, бегают взад-вперед, выносят очень много скорлупы от яиц. Нина слышала от своей хозяйки, что раньше в куличи и мазурки бабы клали по сотне яиц, и они были очень высокие. Но и сейчас праздник справляют довольно солидно. А мы с Ниной чувствуем себя одиноко и бесприютно. Мы сидим на скамеечке, недалеко от дома. Мимо проходит народ с куличами, пасхами, крашеными яйцами в белых салфетках, и сверху обязательно красуется бумажная роза. Это несут в церковь святить. Ведь разговляться полагается свяченым. Мы дома этого не придерживались. Да и поститься никогда не постились. Вот в институте заставляли. Теплая весенняя ночь располагает к откровению, и Нина вдруг таинственно заявляет:

– А ты знаешь, я еще в вагоне влюбилась!

Предметом ее любви оказался Евгений Михайлович Суриков – тот самый Женечка, за которым ухаживала его сестра Зоенька. Эти брат с сестрой мне были симпатичны, и мне хочется узнать про них. Нина рассказывает, что оба болели тифом. Зоенька еще в больнице познакомилась с одним председателем горисполкома Старобельского уезда, и он пригласил ее к себе на работу женорганизатором. А теперь она вышла замуж за своего председателя. В Старобельск приезжают редко. А Женечка получил комнату на окраине города, работает в военкомате, все такой же грустный и замкнутый.

– И все такой же красивый, – добавляет Нина.

Я вспомнила Евгения Михайловича, он действительно красив. Высокий, кудрявый, темные волосы, синие глаза и правильные черты лица.

– Я с ним почти не разговаривала, так, изредка, по работе, – грустно говорит Нина.

– Вы оба чересчур молчаливы, – замечаю я.

Нина неинтересна, у нее широкий нос, толстые губы, но я встречала девушек с лицом еще менее красивым, чем у Нины, и они пользовались успехом. Все зависит от жизнерадостности, доброжелательности к людям и умения общаться с ними. А Нина очень замкнута. И вдруг она начинает просить меня:

– Пойдем завтра к Женечке – мы пойдем как будто к Зое: завтра праздник, и мы с тобой решили, что она должна приехать к брату. Одной мне неудобно, а вдвоем можно.

Перспектива идти в гости к нелюдимому человеку меня не очень устраивает, но Нина мечтает об этом, и я соглашаюсь.

Евгений Михайлович встретил нас очень приветливо.

– А Зоеньки нет, – разочарованно тяну я.

– А меня не считаете? – шутит он и добавляет: – Она прислала недавно письмо, что очень много работы и вырваться не сможет.

Он настойчиво приглашал нас пройти в комнату, но мы отказались и посидели немного в палисаднике. Разговор с ним поддерживать было трудно. Он ласково смотрел и молчал.

Даже не спросил, как мы добрались в Старобельск, его, видно, ничего не интересовало, да он и не пытался сделать вид, как другие. Когда я прервала молчание, которое, видно, его нисколько не тяготило, и позвала Нину домой, он удивленно посмотрел на меня и сказал:

– А куда вы торопитесь? Разве плохо посидеть на воздухе и помолчать?

«Оригинальный человек, – подумала я, – удивительно непосредственный».

– Вот так всегда, – сказала Нина, когда мы шли обратно. – С ним двух слов не слепишь. А какие у него глаза: синие и грустные.

– Он какой-то не от мира сего, – добавила я.

А сама думала, что, если бы в институте я встретила такую девчонку, я обязательно подошла бы к ней и попыталась бы найти к ее сердцу ключ. Это всегда было очень увлекательно. Но с тех пор, как я стала взрослая, между мной и интересующими меня людьми стали вырастать барьеры. И главный – это взаимоотношения между мужчинами и женщинами. Я нисколько не влюблена в Женечку, и он в меня влюбиться не собирается, но, если бы я сумела как-то подойти к нему и подружиться, обязательно сказали бы, что это романчик. А тяга к людям, к их разным характерам во мне жила, и иногда приходилось даже преодолевать ее.

Эти три дня мы провели с Ниной вместе. К концу третьего, только я собиралась укладываться спать, вдруг влетел Костя Нечаев со словами:

– Ваша мама и Натка приехали. Идем к ним, они остановились в гостинице, я дотащу корзинку, я им все рассказал про комнату.

Оказывается, есть гостиница, а я и не знала! Меня точно вихрь подхватил, и я не чувствовала себя больше одинокой. Корзинка моя была легкая, и Костя убегал от меня, чтобы отказаться от моей помощи. Таким образом, мы добежали быстро. Вот она, гостиница, в живописном месте, недалеко от реки. Во дворе два вола около арбы мирно жуют жвачку.

– Это на этих «цоб-цобе» они и приехали, – говорит Костя.

Я радуюсь встрече с мамой и Ташей, как будто не видела их давно. Когда первые перекрестные вопросы кончились, мама спрашивает:

– А почему все-таки ты не сдала ордер? У тебя был целый день до праздников.

– Вы еще не знаете про вторую неудачу, – отвечаю я и рассказываю про комнату с охранной грамотой. Таша сочувствует мне и возмущается длинным жилотдельцем, а мама говорит:

– А я так и была уверена, что у Лели ничего не получится, все-таки она растопша.

Мне очень обидно, но высказывать свои обиды я не успеваю, за меня горячо вступается Таша:

– Я точно так же поступила бы, да и ты сама не полезла бы нагло против закона. А Лелю не обижай, вспомни, как в Белгороде мы с тобой вернулись на вокзал, потеряв все документы. У меня было такое чувство, что мы остались под открытым небом, и вдруг она дает нам записку с адресом. Я этого никогда не забуду.

Мама замолкает, но тут же начинает заботиться, куда меня уложить спать. <…> Мама куда-то сбегала и сказала, что меня пустят переночевать в очень маленькую комнатку, похожую на шкаф.

– Да спала же я четыре дня на полу, на своей шубе, с чужими людьми, с вами будет очень приятно! – говорю я.

– А там диван, и никто тебе мешать не будет, – говорит мама, – так что будет еще приятнее.

Но она ошиблась, мешать мне пытались. Когда она провожала меня на ночлег, в коридоре мы столкнулись со знакомым мне по сватовскому вокзалу человеком – судьей, у которого была больная жена.

– Это моя старшая дочь, – сказала мама, знакомя меня с ним. Оказывается, они ехали на одной подводе.

– А ваша жена поправилась? – вежливо осведомилась я.

– Она почти здорова, но еще очень слаба, и я решил поехать пока один, а ее обещают доставить через некоторое время.

Как будто больше нам говорить было не о чем. Но как только мама, пожелав спокойной ночи, скрылась в своем номере, он оказался около моей двери. К счастью, я уже заперла ключом свой шкафчик. Но наверху в двери было маленькое окошечко, и я в темноте, света в номере не было, увидела за стеклом очертания его физиономии. Он объяснил, что ему очень нужно поговорить со мной и он просит впустить его. Я вежливо извинилась и сказала, что хочу спать. Он продолжал настаивать и отпускал какие-то пошлые нежности. Таких нахалов я еще не встречала в своей жизни. Села на постель и думала, что делать: выругать его и отправить восвояси или не обращать внимания и заснуть одетой. Вдруг мне стало очень обидно: так все хорошо, приехали мама с Ташей, весна, впервые за долгое время мне представляется возможность заснуть на мягком диване, и вдруг все испорчено. Шут с ним, пусть торчит там, пока его кто-нибудь не прогонит, а я разденусь и лягу. Я быстро разделась, прикрываясь одеялом, легла на бочок, свернулась калачиком, он сначала недолго помычал что-то, и я заснула.

Проснулась на том же боку, когда уже светило солнце. Быстро оделась и заглянула к нашим. Они встали. Мама уже раздобыла кипятку. Когда мы сидели за столом, в дверь раздался стук, появился судья с кринкой молока. Он уже сходил на базар и принес на нашу долю молока. Слово «кринка» нужно было забыть, его не понимали, здесь звучало итальянско-украинское «глэтчик». Я поздоровалась с судьей, как будто ничего не было, и, когда мама после его ухода восхищалась его любезностью, я ни слова не сказала ни ей, ни Таше. Забот хватало и так. Ташины нарывы стали лучше, но окончательно не проходили, и от слабости она никак не могла избавиться.

Мама с утра пошла в жилотдел, а я предложила Таше посидеть около реки.

– Правда, Старобельск очень приятный? – обратилась я к ней.

– Я еще мало его видела, но то, что вижу, мне очень нравится, только сама я все как-то не в своей тарелке.

Мама пришла с ордером. Комната хорошая, она уже сходила по адресу, но хозяева встретили ее в штыки. Оказывается, чтобы попасть в кухню, мы должны ходить через их комнату, а они этого не хотят и поставили условие, что мы будем ходить через улицу.

– Жить там будет трудно, но пока надо куда-нибудь приткнуться, в гостинице более двух суток держать не будут, а там поищем, – решила мама.

Я совершенно не помню хозяев, плохо помню расположение квартиры, но в памяти моей жива их враждебность. Эта враждебность чувствовалась непрерывно: они или шипели на нас, что мы много ходим, или отпускали насмешки насчет «голодных москалей». А тут еще Ташу к концу второго дня начало знобить и повысилась температура. У нее опять назревал нарыв, на этот раз на правой руке, с внутренней стороны локтя. Мама все время ходила по городу и узнавала насчет квартир, а я сидела с Ташей. Нас навещали сотрудники. Со дня приезда Ташу зачислили на довольствие, и мы стали получать паек после двухмесячного перерыва. А все болевшие сотрудники получали паек непрерывно. Забота и внимание военкоматских, конечно, радовали, но ухудшающаяся Ташина болезнь и ненависть хозяев давили тяжким камнем.

И вдруг мама нашла квартирку. На Классической улице, в доме Изубилиной. У хозяйки, кроме собственного дома, был еще хутор верстах в пятнадцати от Старобельска. Она решила переехать туда на жительство с двумя детьми-подростками, оставив для семьи одну комнату в квартире. О себе рассказала маме, что она вдова, старшая дочь ее вышла замуж за белого офицера и ушла с белыми. Изубилина, видно, торопилась переехать, боялась, что дом могут отнять с имуществом. Она согласилась провести площадь через жилотдел, но поставила условие, что она вывезет всю обстановку. На чужую собственность у нас глаза никогда не разгорались, и это условие нам показалось даже странным.

С удовольствием опишу дом, в котором мы жили в Старобельске. Прежде всего, Классическая улица, прямая, ровная, вся усаженная тополями, шла от центра города до самой степи. Хорошенький беленький домик разделен на две квартиры. Между двумя отдельными парадными длинная терраса. Вход со двора. Дворик порядочный и очень зеленый. Во дворе колодец.

Сначала с террасы мы входим в небольшую переднюю. Направо дверь в чулан, прямо – в кухню, налево – в комнаты. Первая комната большая, метров 17. В ней две двери, направо – в маленькую комнату, метров 7, и немного дальше – в хорошую комнату, метров 15; эту комнату хозяйка оставила себе, а нам отдала две остальные. Два окна большой комнаты выходят на террасу, во двор. В двух других – на улицу. <…>

Хозяйка оставила нам козлы в маленькой комнате и сундук в большой. С помощью сотрудников мы тут же перебрались к Изубилиной. Первое, чему обрадовалась Таша в новой квартире, – это пианино в большой комнате. Хозяйка сказала, что она пока его увозить не будет, и разрешила им пользоваться. Вторую половину дома у нее давно реквизировали. В стене большой комнаты была заделанная дверь, ведущая в соседнюю квартиру. В жилотделе к маме отнеслись очень любезно и похвалили за инициативу. Костя Нечаев оказался прав: мама нашла нам квартиру! Таша облюбовала себе сундук в большой комнате и, устроившись на нем, с удовлетворением прочла стихотворение Плещеева:

После грома, после бури,

После тяжких, мрачных дней

Прояснился свод лазури,

Сердцу стало веселей.

Но надолго ль? Вон над морем

Тучки новые бегут…

Солнце с тучей, радость с горем

Неразлучно, знать, живут.

Ташина болезнь

Стихи эти оказались пророческими. В первую же ночь Таше стало хуже. Температура подскочила еще выше, и она стонала от боли в руке. Этой же ночью переезжала хозяйка. Мимо Ташиного сундука таскала громоздкие вещи. Ночь казалась кошмарной и длинной. К утру Таша заснула. Спала крепко и долго.

Мы ждали ее пробуждения, хотели ее проводить в больницу, к хирургу. Проснувшись, она заявила, что чувствует себя гораздо лучше, и, хотя рука сильно распухла, температуры больше не было. Таша рассказала сон, который она видела только что:

– Мне приснилось, что в эту комнату входит ко мне папа с каким-то мужчиной, я знаю, что мужчина этот доктор. Они подходят к моему сундуку. Папа смотрит на меня очень ласково и говорит доктору: «Пусть она поживет еще». И я просыпаюсь.

Мы с мамой ведем Ташу в больницу, к хирургу. Она идет довольно бодро. За эти дни мама уже успела узнать, что в Старобельске есть замечательный молодой хирург Диденко. Осмотрев Ташу, он сказал, что нарыв надо будет разрезать, но в больнице сейчас нет стерильных материалов, и он предложил маме сходить в какую-нибудь воинскую часть и попытаться достать «индивидуальный пакет» – так назывались тогда стерильные бинты, – может, у кого от фронта осталось. Только при наличии такого пакета он берется сделать операцию, так как придется внутрь раны вставлять турунду.

Тут же мама отправляется на поиски пакета, а я провожаю Ташу домой. И конечно, мама пакет достала. Она отправилась в казарму караульной роты при военкомате.

– Красноармейцы так хорошо отнеслись ко мне, – рассказывала мама, – и денег с меня никаких не взяли. Я даже не успела сказать, что дочь работает в военкомате. Они предлагали мне два пакета, но, когда я узнала, что у них на всю роту их два, я, конечно, отказалась – мало ли что может случиться.

На другой день Таше нарыв разрезали. Я опять ходила ее провожать, но на этот раз она не разрешила идти с ней в больницу двум провожатым, и я ждала в ближайшем скверике. Ждала и волновалась. Вот она идет, бледная, с трогательно протянутой вперед рукой.

После операции Таша стала быстро поправляться. Совсем прошли нарывы под коленками. Помогло ли лечение хорошего врача или молодой организм, попав наконец в нормальные условия, сам справился с болезнью? Не знаю. Но в дальнейшем я задумывалась, почему Диденко не мог сам приготовить стерильный материал? Разве это так сложно?

Однажды, провожая Ташу на очередную перевязку, я захватила книжку и с удовольствием сидела и читала на скамейке в скверике. Вдруг услышала веселый голос:

– Вот так, товарищ Лодыженская, книжки в сквере читаете, а на работу не идете? Мы вас ждем, у нас все члены семьи на учете.

Передо мной стоял молодой военный с открытым лицом и веселыми глазами. Я вспомнила, что видела его в военкомате. Да ведь это помощник комиссара Федор Андреевич Андреев, брат Андрея Андреевича Андреева, члена правительства. Я объяснила ему, что провожаю сестру на перевязку, а работать пойду с удовольствием и со своей стороны говорила Нине Седыгиной, чтобы она узнала у своего начальника Жирнова, нет ли у них вакантных мест.

– Ваши Нина и Жирнов канительщики, – отвечал Андреев, – а я вас сегодня же отправлю на работу, вот проводите сестру домой и приходите ко мне, я буду у себя. – И он быстрым шагом направился к военкомату.

Конечно, в этот же день я была у Андреева. Он дал мне направление в комиссию по борьбе с дезертирством. Она считалась при военкомате, а территориально помещалась (надо же, такое совпадение!) на Классической улице, рядом с домом Изубилиной.

С большим интересом и волнением я входила в серый дом, находящийся в тенистом саду через забор от нашего дома. В больших комнатах стояли столы, окна были открыты в тенистый сад. Листья уже давно распустились, и тополиный запах чувствовался в комнате, несмотря на то что было накурено. Начальник канцелярии, невысокий человек с приятным лицом, Александр Ефимович Хвалынский, усадил меня за стол и дал переписывать длинные списки фамилий.

– Сейчас объявлена неделя добровольной явки дезертиров, и Иван Сергеевич Носаль совсем погибает от этих списков, – сказал Хвалынский, показывая на сидящего рядом со мной человека. Фамилия Носаль насторожила меня: это была фамилия тех хозяев, которые так нехорошо отнеслись к нам. Всякая вражда, злость и ненависть действуют на меня угнетающе, и меня невольно кольнуло, когда я услышала эту фамилию. В дальнейшем я узнала, что Иван Сергеевич живет в другом месте, но это его родственники, и, хотя он относился ко мне очень дружелюбно, а вскоре даже стал проявлять особые чувства, настороженность к нему так и осталась. Кроме того, мне не нравилась в нем резкость и циничность. Рядом был кабинет начальника, а другая дверь выходила в комнату, где регистрировали дезертиров. Там орудовал делопроизводитель Борис Викторович Моргеровский. Тот самый Моргеровский, который ехал с нами в одном вагоне. Ему помогал молодой местный парень Петя Бурьян. Начальник комдеза был Казаков, а его помощник – Ткаченко. Их обоих нам приходилось видеть редко. Вся их работа проходила в разъездах с отрядом красноармейцев: они ездили по селам и деревням, работали в волисполкомах и не раз вели бои с бандитами. Ткаченко с женой и семилетним сыном помещался во второй половине изубилинского дома. Вот и весь наш штат, еще сторож и уборщик Петренко.

Вскоре и Таша пошла в военкомат на работу. Она была очень довольна, но через несколько дней сказала:

– А все-таки многое зависит от людей. Насколько интересно было работать в Можайске, там работа живая, а здесь сплошная канцелярщина.

– Вот уж не понимаю, что может быть не канцелярское в общем отделе военкомата? Все канцелярщина, – возразила я.

– Не знаешь, не говори, в Можайске то пересыльный пункт организовывали, то работу моботдела перестраивали, а здесь сидят два бюрократа, Жирнов и Башкиров, и самое их разлюбезное дело – отношения составлять, а когда говоришь им, как у нас в Можайске делали, они и слушать не хотят и смотрят на тебя как на выскочку. А Нина Седыгина вместо того, чтобы поддержать меня и Мишу Горшкова, хлопочет около своего Жирнова: «Иван Матвеевич сегодня нездоров, не расстраивайте его». Вообще-то она не подлиза, влюбилась, что ли?

«Интересно», – подумала я. Нина Седыгина ходила к нам часто, больше всех она подружилась со мной. Но если меня и Таши дома не было, она могла просидеть весь вечер с мамой. Мы чувствовали ее членом семьи. На мой вопрос: «Как твои сердечные дела?» – она смущенно признавалась, что от Женечки ей ласкового слова не дождаться, а Иван Матвеевич относится к ней очень хорошо и ее влюбчивое, одинокое сердце воспылало нежностью к своему начальнику. Внешне Суриков и Жирнов были полные противоположности. Рябоватый, невысокий, с округляющимся брюшком Жирнов ожидал семью из-под Москвы.

– Да, Оля, ты знаешь, кто недавно про тебя спрашивал? – сказала Нина. – Миша Яценко – помнишь, матросик, помощник Ижорина, с нами ехал в вагоне?

– Конечно, помню, а куда они оба делись?

– Их обоих назначили в одну очень неблагополучную волость, Ижорин ни разу не приезжал, а Яценко один раз был, Наташа еще не выходила в военкомат, а ты уже работала в комдезе. Он и спрашивает меня: «А что это я Лодыженских не вижу?» Я ему рассказала. Он обещал следующий раз к тебе заехать в комдез. А тогда они очень торопились, поскакали куда-то верхами с Андреевым, и с ними человек десять красноармейцев.

Жизнь налаживается

Кроме Нины у нас бывали и некоторые другие комиссариатские: Миша Горшков, Орлов. Зашла как-то Надя Башкирова с Тасей. Они тоже болели тифом, кроме Таси. Ее симпатичный, голубоглазый младенец умер, когда мать лежала без сознания. Надя тоже стриженая. Да, я забыла сказать, что мама с Ташей вскоре после приезда остриглись, и у мамы волосы стали виться, но появились седые прядки. Башкировы недовольны своими хозяевами, и Надя заметила: «Хорошо бы ваша хозяйка совсем уехала на свой хутор, мы бы тогда поселились с вами». Однажды Таша, придя с работы, сказала, что появился Беляев, он проболел дольше всех, были осложнения, жена его тоже болела, ребенок родился мертвым, и сейчас жена осталась временно под Курском, у сестры. Таша пригласила Беляева к нам, и мама предложила ему столоваться пока с нами. Таким образом, у нас появились два постоянных посетителя – Беляев и Нина.

Таша как машинистка и здесь прославилась, и ее иногда просили помочь работать в милиции, а когда реорганизовался и расширился отдел угрозыска, ее по просьбе начальника угрозыска и при горячем ее желании перевели туда, правда временно. Таша совсем ожила и стала прежняя, появились подружки, молоденькие украинские девочки. А особенно ее радовало пианино. Хозяйка нашла кое-какие ноты и дала ей, в основном трогательные романсы.

Хозяйку мы видели мало, она была очень занята на хуторе и наезжала в город только по ночам. Зажигались лампы, и начиналась суматоха. Иногда ей нужно было открыть сундук, на котором спала Таша. Отношение к нам было какое-то странное. Чувствовалась настороженность и даже неприязнь. Ведь квартиру она сама отдала нам, а разговаривала с нами так, как будто мы нагло влезли к ней. Нам даже обидно было за маму. Она так приветливо всегда встречала хозяйку, и нам казалось в мамином отношении к ней какое-то раболепство. Постепенно она вывезла из дома все, даже табуретки, ни одной не оставила. Что она увезла хороший обеденный стол из большой комнаты, понятно, но когда она собиралась увозить колченогий кухонный столик, который мы поставили на место обеденного, нам показалось это уже жадностью. Все же ей, видно, стало стыдно, и она его оставила.

Тихий и скромный Беляев оказал нам существенную помощь: прибил в кухне доску вместо стола, сделал табуретки. А в дальнейшем, когда стало жарко, прибил и на терраске доску, и мы обедали и пили чай на свежем воздухе. Жена Ткаченко, живущая в соседней квартире, оказалась симпатичной, и мы с ней подружились. Звали ее Прасковья Павловна. Она была очень трудолюбивая и быстрая, ухитрялась справляться с сыном, заниматься хозяйством и работать в старобельской библиотеке. Мама тут же записалась в библиотеку и приносила нам интересные книги. Прасковья Павловна не любила нашу хозяйку, а мы пытались защищать ее, ведь разрешила она нам пользоваться пианино, и даже ноты оставила, и даже дала адрес учительницы музыки. Таше вдруг захотелось учиться.

– А может, у нее свои соображения по этому поводу: в деревне могут скорее взять пианино в клуб, а здесь им пользуются сотрудники военкомата, – говорила Прасковья Павловна. – Во всяком случае, я твердо знаю, что, если бы переменилась власть, она бы первая побежала доносить на нас с вами.

С учительницей музыки мама договорилась за какие-то гроши. В настоящий момент у нее учеников не было, и она согласилась просто из любви к искусству. И Ташина жизнь стала еще полнее. Опять работа в ее духе и музыка. Стихи писать она тоже не переставала. Но она была очень требовательна к себе и большинство стихов уничтожала. Помещаю случайно сохранившееся за тот период.

После грозы так хорош отдыхающий сад!

Светлые брызги на вымытых листьях дрожат.

Синяя молния грезила блеском огней.

Тихие слезы роняют деревья о ней.

Окна раскрыты. Вздыхает зеленый букет.

В сердце надежды, которым названия нет…

1920 год. Старобельск

А я, как я чувствовала себя в Старобельске? Прежде всего, я все больше и больше влюблялась в Украину и ее обитателей. Украина мне казалась русской Италией. Песни просто звенели в горячем южном воздухе. И какие песни, и какие голоса! Однажды я не вытерпела и оттащила маму от плиты в самый критический момент. Я так просила ее выйти со мной на улицу, что она сдалась на мои просьбы, сняла с конфорки кастрюльки и пошла со мной, вытирая руки о фартук и ворча. Но вскоре заворожилась и сама. Недалеко от нашего дома, на углу переулка, стояли два парня и пели: «Дывлюсь я на нэбо…» – песню эту я слышала впервые, и эти сильные, красивые голоса произвели на меня неотразимое впечатление. Почему они пели? Я это замечала не раз: встретятся два парня где-нибудь на перекрестке, поздороваются, поговорят, постоят немного молча и вдруг запоют. Подойдет еще молодежь, подтянут. И вот уже чудесный хор идет по улице, открываются окошки в беленьких домиках, выглядывают и пожилые и говорят:

– Як гарно спивают!

Но, конечно, такое происходит в праздники. В будни «спивать» некогда.

Работой и коллективом я тоже была довольна. Конечно, это не приемный покой, где все ассоциировалось с моей любовью. Там и люди мне казались какими-то необыкновенными. Здесь люди были симпатичные, относились ко мне доброжелательно, но характер отношений был другой. Там я чувствовала в сотрудниках старших товарищей, они относились ко мне по-отечески, а здесь ухаживания, шуточки, комплименты, порой весьма двусмысленные. Не могу сказать, чтобы я была монахиней, я тоже любила и подурачиться, и посмеяться, но распущенность мне всегда претила. К счастью, работы было много, при спешке все преображались и становились серьезными. А в обеденный перерыв и после окончания рабочего дня стоило перелезть через забор, и я дома.

Работа по своему характеру была однообразна, но сознание, что я делаю необходимое дело и своим маленьким вкладом помогаю тем, кто, рискуя жизнью, достает эти списки дезертиров и борется с бандитами, немного удовлетворяло. А бандитизма в Старобельском уезде было много. Систематически объявлялись недели добровольной явки дезертиров. Они являлись толпами, их регистрировали, организовывали, отправляли на станцию Сватово, а по дороге половина бежала. Очевидно, явка была для многих специальной уловкой, чтобы замести следы. Иногда я помогала Моргеровскому в допросе дезертиров. Некоторые из них прикидывались дурачками. Делали вид, что не понимают вопросов. Например:

– Почему вы не явились, когда в село приезжала мобилизационная комиссия и были расклеены объявления о тех, кому надлежит явиться?

– Не знал, неграмотный.

– А почему вы спрятались, когда к вам в дом пришел член комиссии товарищ Ткаченко?

– Та бабы казалы ховайся, я и сховался.

Таких и подобных ответов было много. Иногда мне даже приходилось провожать их до казармы. В таких случаях я надевала на спину громадную винтовку (стрелять я, между прочим, не умела), брала документы и вела дизиков через весь город в казармы.

В Можайск я написала два письма, Герману и Скороходину, как только почувствовала под ногами твердую почву, а именно: поправилась Таша и я поступила на работу. Мама, глядя на меня, тоже написала Разумовским и Наташе. Я очень кратко рассказала о наших злоключениях и попросила и того, и другого прислать мне адрес доктора. Пообещала писать подробнее, когда получу от них ответ. Все настойчивее вставали перед глазами воспоминания весны прошлого года, счастливого, невозвратного времени. И вдруг у нас появилась Зоя Михайловна Сурикова, сестра Женечки. Мы ей очень обрадовались. Она сильно изменилась, пополнела, поправилась, но та же веселость, обаяние, те же ямочки на щеках. Характер у нее переменился: из манерной и немного слабовольной она превратилась в энергичную, жизнерадостную женщину.

– Что за метаморфоза с вами случилась, Зоенька? – спросила мама.

И Зоя рассказала, что, когда она лежала в больнице где-то под Харьковом, болезнь у нее проходила очень бурно, она бредила, все время вскакивала с койки, а уход был неважный: больных много, персонала мало. Однажды она выбежала прямо в рубашке в сад, еще было холодно.

– Все же какая-то нянечка пыталась меня притащить в палату, – говорила Зоя. – Мне это потом рассказывали, я ничего не помню, но справиться она со мной не могла и стала звать на помощь мужиков. Мужик появился, причем сам больной, еще с температурой. Но он очень сильный и выносливый. И вот с тех пор как он, втащив меня в палату, пригрозил, что привяжет меня к койке, я оказалась в его руках. Не беда, что он лежал в мужской палате, а я в женской, он выходил меня. А когда стала поправляться и мне очень сильно хотелось есть – вам, конечно, знакомо это ощущение, – у него оказался с собой кусок сала. Он приехал в командировку, и тиф свалил его внезапно. Мы ели с ним это сало без хлеба. Осталась в памяти такая картина: я еще очень слабая, лежу, а он сидит в ногах моей кровати, и мы оба сосем сало, чтобы подольше протянуть, а в открытую форточку льется мартовский воздух. А дальше… дальше я поступила по-свински с Женечкой, оставила его еще очень слабенького в больнице и уехала с Николаем – он ждать больше не мог.

– Но как решились вы взяться за такую ответственную работу – женорганизатора? Как вы сумели? – спросила я.

– Так ведь это не сразу, сначала я помогала мужу в канцелярской работе – это я знаю. А потом пришел в волисполком приказ организовать женотдел, никто не хочет идти, боятся. Ну, я и взялась. Съездила в Старобельск, помогли мне немного. С Женечкой повидалась. И вот работаю. Иногда, правда, очень трудно бывает, но интересно. А я в партию подала заявление.

Зоя интересовалась нашей работой. Мы с удовольствием рассказывали. Таша про угрозыск, я про комдез.

– А вы почему, девочки, в партию заявление не подаете? Обе вы умненькие, все понимаете, грамотный народ сейчас очень нужен. Хватит вам переписчиками да машинистками быть.

– А наше происхождение? – в один голос ответили мы. – Чтоб считали нас присосавшимися?!

– А у меня тоже происхождение неважное, однако я себя присосавшейся не считаю, – возразила Зоя.

Я задумалась позднее над этим разговором. В то время у меня было наивное и смешное убеждение, что настоящие коммунисты – это те, которые были ими до революции и боролись с царским гнетом. А вступившие в партию с 1917 года пришли на готовенькое, и если это приемлемо и законно для рабочих и крестьян, то со стороны интеллигенции и тем более буржуазии вызывает невольный вопрос: «А что ты думал раньше?»

Итак, мы жили в Старобельске и все больше и больше привязывались к этому поэтичному городку. Помимо наших друзей, нас изредка навещали общие гости всего города. Как это ни странно, в Старобельске были свои юродивые, как в старинное время. Это Василь Дурный и две бывшие монашки, которые ходили всегда неразлучной парой. Василь Дурный влетал всегда стремительно с неизменным вопросом:

– Еще никто не умер?

И, согнувшись и глядя исподлобья, ждал ответа. Когда ему отвечали, что все живы, он размашисто, с поклонами, крестился и останавливался у порога, ожидая приглашения. Его сажали за стол и кормили. Ел он быстро, как бы мимоходом. С собой, что ему предлагали, никогда не брал, говоря:

– Не надо, все равно помру.

И убегал так же стремительно, как входил. Был он совсем молодой, высокий, красивый парень, очень черный. Лицо его немного напоминало портрет писателя Гаршина, и глаза такие же большие и черные, но совершенно дикие и испуганные. Если бы он распрямился, то фигура у него была бы красивая, но он держался всегда сгорбившись и смотрел затравленно, исподлобья. Он, очевидно, был травмирован чьей-то смертью и вообще страхом смерти.

Настолько нам был симпатичен Василь Дурный, так хотелось ему помочь и утешить его, настолько не понравились две другие юродивые монашки. Жители считали их прорицательницами и внимательно прислушивались к их словам и жестам, ловя во всем какой-то иносказательный смысл. Монашки ухитрялись предупреждать о своем приходе заранее, через ребят или благочестивых старушек. Нужно было постелить на стол белую скатерть и поставить икону. И, конечно, угостить получше, не так, как Василя, что есть, то и ладно. Мама, которая продолжала верить во всякие приметы и предзнаменования, узнав, что нас собираются навестить монашки, приготовилась их встретить и напекла коржиков.

Они пришли к вечеру, мы с Ташей были дома и уже пообедали. Вошли на терраску, старательно вытерли ноги о половик, поискав глазами икону и не найдя ее, покрестились на восток и низко, в пояс поклонились нам. Мама провела их в большую комнату и усадила за стол. Они сели и тут же затянули какое-то божественное песнопение, начинающееся словами: «Мы проспалы, продремалы Царствие Небесное…» Мне было интересно, что будет дальше, и, увидев, что Таша сидит на своем сундуке, я тоже села с ней рядом. Голоса у них были высокие, и пели они стройно – вообще, плохих голосов я на Украине не слышала. Очевидно, те, кому медведь на ухо наступил, рта не раскрывали. Во время пения они внимательно оглядывали комнату. Глазки у обеих были маленькие и хитренькие и бегали, как мышки. Конечно, обстановка наша была очень жалкая. Мама шутила, что мы живем «в деревянном и глиняном веке». Кончив свое песнопение, они переглянулись и вдруг встали, опять поклонились нам в пояс и направились к двери. Мама стала их удерживать, уговаривала попить чаю, но они решительно отказались. Чем это было вызвано, не знаю, только на маму это произвело удручающее впечатление, ей казалось, это не к добру, да и псалом, который они пропели, не сулил ничего хорошего. Но дурные их предсказания, конечно, не исполнились.

Пришла моя очередь дежурить в военкомате. В Можайске из приемного покоя ни в нарочные, ни в дежурные меня не брали. Дежурили по двое, один ответственный, оперативный работник военкомата, а второй помощник, из канцелярских служащих. Работа эта мне очень понравилась. Днем в основном я имела дело с посетителями, с почтой, а вечером, когда помещение опустело, мы заперли входную дверь и заняли кабинет военкома. Там были отдельные телефоны, связанные с разными волостями. Нужно было поддерживать связь со всеми. Собственно, эту работу должен был вести оперативник, а сотрудник принимать телефонограммы, но дежурящий со мной командир караульной роты, видя мою ретивость, доверил мне телефоны. Я заметила, что у него слипаются глаза, и предложила ему прилечь на кожаном диване, стоящем в кабинете. Работенка у него была нелегкая. Я всю ночь прокричала в стоящие на столе телефоны. Связь налаживалась легко в эту ночь. Мне везло. Командир мой иногда быстро вскакивал и спрашивал: «Ну что?» Услышав, что все спокойно, моментально засыпал опять. Когда рассвело, он сел на диване.

– Ну и поспал же я здорово, часа четыре, наверное, отодрал. А вы все кричите? Вот молодчина! Теперь как назначат меня дежурить, обязательно буду требовать Лодыженскую. А что вы в своем комдезе делаете?

– Что там можно делать? Анкеты на дизиков заполняю, списки составляю и переписываю.

– Дизики? – усмехнулся командир. – Они все матерые бандиты. Дают нам жизни. Предыдущие две ночи из-за них я не спал. А что с одной ротой сделать можно! Вот расправится наша Красная армия с основными врагами на юге, с бандитизмом, нам силы подкинет, тогда будет дизикам крышка.

Эти слова мне запомнились. Я стала приглядываться к дезертирам и замечала, что они совсем не безобидные и темные, как мне казалось поначалу. Иногда ловила злой взгляд, брошенный исподлобья. После дежурства один день давали для отдыха. А через два дня меня опять потребовали на дежурство. Я была очень довольна. Начкан Хвалынский возмущался, но сделать, конечно, ничего не мог. До обеда комдезовский сторож, уборщик, он же курьер, принес мне бумаги. Всю почту мы отправляли через военкомат. Дав мне расписаться в разносной книге, он вынул из кармана маленькую сложенную бумажку и передал мне, сказав:

– О, це вам.

Я развернула бумажку, на ней был штамп Старобельского укомдезертир. «Ольга Сергеевна. Ужасно скучаем все без вас. Время тянется убийственно медленно. И.С. сидит как туча и голову повесил. Если вам придется бывать на дежурстве чаще, тогда мы все обратимся в мумии. Пойдете на обед, обязательно зайдите. Хотя одним глазком посмотреть на вас. Ждем. Укомдезертир. 22/5 20 г.»

Я просила Петренко передать, что забегу. Оперативник обычно появлялся после пяти часов. Я ждала, что придет опять командир роты, но появился помвоенкома Андреев.

– А мне Степанов так нахвалил вас, что я опять назначил вас дежурить. Дело в том, что сегодня я в течение трех часов должен быть одновременно в двух местах: здесь и на заседании в исполкоме, и я решил, что вы подежурите без меня.

Я была очень довольна таким доверием.

– Вы не бойтесь, – продолжал Андреев, – вы не одна останетесь: в моботделе Голубев сидит, у него работы много, он до моего прихода не уйдет, и на стук в дверь он будет приходить, а то вам за телефонами не слышно.

Я опять с удовольствием начала проверять волости. С некоторыми связь налаживалась с трудом. Иногда было очень плохо слышно. А в один пункт я никак не могла дозвониться. Я переписала себе список волостей и помечала часы связи, а перед одной еще никаких пометок не было. Наконец вдруг слышу голос:

– Помощник председателя волисполкома Яценко слушает, кто говорит?

– Дежурный сотрудник военкомата Лодыженская.

– Оля, здравствуйте.

– Здравствуйте, Миша, что у вас случилось? Я уж несколько часов не могу к вам дозвониться!

– Поломка была, я сам и устранил ее.

– Как у вас в волости, спокойно?

– Относительно. Спокойно у нас никогда не бывает, но пока караульная рота не требуется.

– А как вы догадались, что я Оля, а не Наташа? – перешла я на неофициальный разговор.

– А я знаю, что Наташа в угрозыске, я с ней тоже как-то по телефону разговаривал. Оля, хорошо, что мы встретились хотя бы по телефону, скажите мне ваш домашний адрес, я иногда бываю в городе, когда занятия уже закончены.

Только я стала объяснять свой адрес, как вдруг рядом со мной появился Андреев. Его большие, веселые глаза смеялись, а головой он укоризненно покачивал.

– Уже любовь по телефону закрутила, адрес свой объясняет.

– Так это ж Миша Яценко, – возмутилась я. – Миша, вам товарищ Андреев нужен?

– Нужен, очень нужен!

И я передала трубку.

– Чудесный парень, – сказал Андреев, закончив разговор. – Смелый, быстрый и мастер на все руки. Недаром все окрестные девчата в него влюблены. – При этом он взглянул на меня многозначительно.

Я выдержала взгляд спокойно. В моем сердце место было только для доктора Ч.

Письма

В конце июня я получила ответ от Германа и через несколько дней от Игнатия Корнеевича Скороходина. К сожалению, последнее письмо у меня не сохранилось. Оно было очень теплое, и с первых же строк он сообщал адрес доктора. Точно такой же адрес был в письме Германа. /… /

Шло оно, так же как и письмо Скороходина, почти месяц. А мои письма к ним – пятнадцать дней. Письмо читалось с интересом всеми нами. Читая о Можайске, мама даже прослезилась и воскликнула:

– Как в Можайск хочется! Все-таки там все родное.

А я удивилась:

– Неужели тебе здесь плохо? Такой чудесный городок.

За это я услышала от мамы, что я изменница родине.

Каждый день я собиралась ответить на письма и как-то невольно откладывала. Теперь у меня был адрес доктора Ч., и я тоже никак не могла решить, писать ему или нет. Зачем навязываться самой, у него скоро будет мой адрес, и если он захочет, то сможет написать мне. Я уверена, что Игнатий Корнеевич не замедлит послать ему сведения обо мне даже без запроса с его стороны. Вот Герман – тот, конечно, честно ответит на запрос, но сам, без просьбы, посылать адрес не будет. Маме Герман очень понравился по его письму.

– Такой человек, видно, обстоятельный, вдумчивый, – говорила она.

А нам с Ташей он казался скучным, да и некоторых его взглядов мы с ней не разделяли. <…>

Получила и мама ответ и от Наташи, и от Разумовских. Вместо Наташи писал Вознесенский священник, она была почти неграмотна. Разумовские радовались за нас, что мы не голодаем и что наши испытания закончились. Они писали, что выслали маме небольшую посылочку с кое-какими вещичками собственного рукоделия и просят маму обменять их на пшено. Продовольственные посылки по почте не принимались. И вот пришла посылка. Мы с интересом вскрываем ее. В повестке было приписано Марией Дмитриевной: «Посылаем кой-какие тряпки…» Что же оказалось в посылке? Действительно, грязные-прегрязные, рваные тряпки. Это могли сделать только на почте, те, кто читал письмо в повестке. Мама пришла в ужас. Главное, как идти и протестовать? Скажут: «Там же написано, посылаем кой-какие тряпки». Конечно, в наше мирное и законное время такой бы факт не остался без последствий, а тогда, в то тяжелое время было, конечно, не до тряпок.

– Зачем они так написали? – ахала Таша. – А вдруг подумают, что мы присвоили их вещи?

– Разумовские так о нас не подумают, – сказала расстроенная мама.

Однажды за очередным дежурством в военкомате, а дежурила я теперь часто, я познакомилась с новым секретарем. К нам недавно прислали из Москвы вновь назначенного военкома с секретарем. Фамилия обоих, по случайному совпадению, была Михайловы. Они не были ни муж и жена, ни родственники. Нина Николаевна мне сразу понравилась. Бывает, что человек располагает с первого взгляда. Она чем-то напоминала мне Нину Буланову: была такая же веселая и остроумная, и даже звали ее Нина. Ей отвели комнату в том же доме, где помещался военкомат. Как-то она пришла после занятий и принесла кипятку. Мы с ней разговорились. Она оказалась москвичка. «Где вы учились?» – спросила она меня. Я очень не любила этот вопрос. Отвечать правду – в дворянском институте – не хотелось. У меня были очень хорошие отношения со всеми сотрудниками. Я видела, что они чувствуют во мне своего человека, да я и была для них своим человеком, а тут вдруг почувствуют чужака. И я всегда говорила, что училась в гимназии, но кончить не успела, заболела. Обычно никто не уточнял, в какой гимназии. А Нина Николаевна спросила в какой. Где какая гимназия помещалась в Москве, я не знала. Вспомнила только, что Леля, дочь моей квартирной хозяйки, у которой я месяц жила у Петровских ворот, училась в четвертой гимназии. Очевидно, она помещалась где-то недалеко от Петровки, и я соврала, что училась в четвертой, казенной. Нина Николаевна оживилась, оказывается, она ее кончила. Но, на мое счастье, она была лет на пять старше меня, и спрашивать про девочек она не стала. Зато спросила про преподавателей. Я называла своих институтских, она удивлялась, что фамилии ей были все незнакомые. Я чувствовала себя перед ней ужасно, такое ощущение, наверное, испытывает пойманный воришка. Наконец я не выдержала и призналась ей во всем.

– Как в дворянском институте? Это что у Красных ворот? – весело спросила она. – Так у меня там дочка моих хороших друзей училась, Мещерских.

– Знаю Кику Мещерскую, – сказала я, – она с моей сестрой в одном классе была. Отчаянная девчонка. Они дружили.

Когда я рассказала все это Таше, она, как всегда, возмутилась:

– Сколько раз я тебе говорила: не ври, да еще наобум. Видишь, как может получиться. Хорошо еще, кончилось все благополучно.

Вечера мы обычно проводили при коптилке. Мама читала. Таша играла на пианино. А мы с Ниной Седыгиной сидели на Ташином сундуке и беседовали. Нина часто бывала у нас. Однажды мы услышали, как кто-то открывает входную дверь. На пороге стояли Миша Горшков и Миша Яценко.

– Я взял с собой Михаила для храбрости, – сказал Яценко. – Хотелось вас повидать.

Мама соорудила чай. Как раз сегодня она пекла лепешки, теперь они назывались у нас коржики. После чая попросили Ташу поиграть. И вдруг Яценко спросил:

– А вы «Яблочко» играете?

Таша начала знакомую мелодию. Яценко вскочил, отодвинул табуретки и в образовавшемся кругу пустился в пляс. Плясал он очень здорово. Мы все, как очарованные, смотрели на него. Раскинув руки, он легко летал по кругу, выделывая замысловатые движения ногами. В глазах была удаль. Я стояла у двери в маленькую комнату и, любуясь, смотрела на него. Проходя около стола с коптилкой, он перевернулся, сделал быстрое движение рукой и погасил коптилку. Затем, в полной темноте, мгновенно подлетел к двери и поцеловал меня. Все произошло моментально, я не успела ни отвернуться, ни ответить на поцелуй. Таша продолжала играть в темноте. Миша Горшков поднес к коптилке зажигалку. Никто ничего не заметил. А как появился свет, Яценко стал прощаться – в пять часов утра ему надо выезжать к себе в волость.

В середине июля я получила письмо от Владимира Григорьевича. Невероятная радость наполняла мне сердце. Написал в тот же день, как получил письмо от Скороходина. И уж совсем удивительно, что его письмо шло немного больше двух недель из Сибири, а из Можайска месяц. Почта загадывала неразрешимые загадки. Конечно, возможно, что ему помог какой-нибудь нарочный.

Я бесконечно перечитывала письмо.

Вот что он писал:

«27/06/1920 г.

Милая Ольга Сергеевна. Ради Бога, не обижайтесь за столь дерзкое обращение, но у меня есть оправдание – это впечатление, которое Вы производили на меня своим простым, милым отношением. Ольга Сергеевна, неужели все русские пословицы оправдываются, или, иначе говоря, одна русская пословица (с глаз долой и из памяти прочь) применима ко всем. В 1919 г. я Вам писал на военный комиссариат славного гор. Можайска. Затем, не получая от Вас ответа, справлялся в каждом письме Герману и Паберсу – как поживает мой завхоз. Но только сегодня получил первое письмо от Скороходина. Великая благодарность отзывчивому, доброму сердцу Игнатия Корнеевича за сведения о Вас. А Вы, женщина с нежным сердцем и отзывчивой душой, забравшись в Харьковскую губернию, отряхнули можайский прах от своих ножек и, должно быть, выбросили из своей головки память о своих знакомых. Но, к Вашему сожалению (должно быть), среди Ваших покинутых знакомых оказался один субъект, довольно-таки навязчивый, и осмеливается Вам напомнить о себе. Ради Бога, не надуйте свои алые губки за мою навязчивость. Я все продолжаю существовать на грешной земле и нахожусь на берегу священного озера Байкал, в 140 верстах от Иркутска. Мало прожито, но много было пережито. Об этом в другой раз, если Вы мне разрешите Вам написать. Адрес мой пока: направление 56-го этапбата военных дорог 5-й армии. Старшему врачу Владимиру Григорьевичу Ч. Сообщите о себе. Буду сердечно благодарен.

Целую ручки, В. Ч.»

Я тут же ответила в спокойном, дружелюбном тоне. Чем больше я вчитывалась в его письмо, тем больше чувствовала в нем два разных мотива. Один, как будто искренний, там, где он пишет о великой благодарности Скороходину за сведения обо мне и о запросах к Паберсу и Герману. Ведь я ему написала два письма из Можайска, а он ни одного не получил. Но нечто совсем другое чувствовалось во фразах об «отряхнутом прахе с Ваших ножек» и о «навязчивом субъекте». А уж фраза «ради Бога, не надуйте свои алые губки…» мне показалась вообще какой-то шаблонно-флиртовой. Но ведь наши мысли всегда идут по тому направлению, которое наше внутреннее желание им подсказывает. Я оправдала эти фразы тем, что прошло десять месяцев, как мы расстались, и он не получил от меня ни одного письма, не знает, как я к нему отношусь. В общем, когда сильно любишь, то оправдываешь во всем. Я вложила в письмо маленький листочек, на котором было написано короткое стихотворение, как бы ответ на его письмо. Тон стихотворения был не похож на тон письма. Воспроизвожу его:

Вы там, на севере, на берегу Байкала,

Я ж в мазанке украинской, под жарким солнцем юга.

И как бы сильно я Вас видеть ни желала,

Вы далеки, и лишь тоска со мной, моя подруга.

Я зной люблю, здесь все им дышит утомленно,

И солнце, и степи широкой живая красота.

О нем Вам скажет и подсолнечник склоненный,

И небо синее, и воздух, и речи, и уста.

Я зной люблю, но отдала бы все я в мире,

И солнце, и тепло, и даже жизнь, чтобы увидеть Вас,

Чтобы замерзнуть там, на севере, в Сибири,

И отогреться взглядом моих любимых глаз.

Посмотрим, на что он будет реагировать, на письмо или на стихотворение. Тут же, под впечатлением своей радости, написала ответ Герману. Письмо получилось веселое и счастливое. Я подробно описала Старобельск и нашу жизнь. Прочла все его вопросы и обстоятельно ответила на них. На вопрос: «Когда же вы думаете приехать?» – ответила, что пока об этом говорить еще рано. Нужно ждать окончания войны и налаженности транспорта. И в конце приписала: «Сегодня получила весточку от Владимира Григорьевича. Теперь, наверно, два месяца пройдет, пока я получу ответ от доктора».

Лето стояло жаркое. Мама с рынка приносила терн. Он был очень дешев. Этой сочной ягодой с вяжущим вкусом Таша увлекалась. Нравилась нам также шелковица, она напоминала малину, ею угощали нас Ташины местные подружки. Иногда мама приносила с рынка «роблинки». Роблина сметана напоминала наш русский варенец, только молоко не топилось. Денег мы получали очень мало, но в пайке нам полагался табак, мама меняла его на базаре на продукты. Теперь из-за стола мы вставали сытые. Было и первое, и второе. Благодаря кашам хлеба стали есть меньше, и два пайка на троих вполне хватало. Таша очень много играла. Каждую свободную минутку садилась за пианино. Учительница ее нахваливала. А я вспоминала, как прошлое лето много проводила времени на природе, а теперь гуляла мало. Природа была в нашем дворике, а за забором большой, тенистый сад комдеза.

Однажды, идя утром с дежурства в военкомате, я встретила Петю Морозова. Он шел в больницу, к доктору. У него стала распухать верхняя губа и все лицо было красное.

– Вот, – сказал он, – какая-то лихорадка странная вскочила, и даже температура от нее повысилась. Иду к врачу.

– Пройдет, – успокоила я его.

Но лихорадка у Пети не прошла, она оказалась сибирской язвой, и через два дня он умер. Эта неожиданная смерть очень взволновала всех нас. Столько парень перенес в дороге, болел тифом, и все обошлось. Где он только подцепил эту сибирскую язву, невольно задавался вопрос. Про другие случаи мы не слышали. Хоронили Петю торжественно, с музыкой. Провожал весь город, и только самых близких его родных не было. У самого гроба шел, горько плача, Василь Дурный. Он не юродствовал, ничего не выкрикивал, а все его худое тело сотрясалось от рыданий. Обратно с кладбища мы, москвичи, возвращались кучкой.

– Надо родным написать, – произнес кто-то. И мама взялась написать письмо его брату Михаилу Ивановичу Морозову.

В середине августа получаю письмо от Владимира Григорьевича. Опять благосклонность почты. Две недели шло мое письмо, и две недели ответ, это из Сибири!

Вот что пишет Владимир Григорьевич:

«Милая Ольга Сергеевна, благодарю Вас за письмо, которое дало мне возможность убедиться в том, что я не ошибся в Вас. Вначале я думал, что Вы совершенно забыли о моем существовании, и считал это наказанием для себя, наказанием за доверие к почте, т. е. что Вы, получая мои письма, не отвечали на них. Благословен тот момент, когда Вы решили в последний раз сделать попытку написать мне. Это последнее Ваше письмо только одно я и получил. Еще раз сердечное спасибо за него, и если Вы не очень сердитесь на меня, то прошу разрешить в будущем напоминать Вам о моем существовании. Прошла, кажется, целая вечность с того времени, как злая судьба вырвала меня из Вашего общества и бросила в самые суровые условия жизни и дикую обстановку природы. И, несмотря на эту вечность, у меня сохранились живые впечатления о том дне, последнем дне, проведенном с Вами и Николай Ивановичем. Поверьте мне, хотя раз в жизни поверьте, что очень и очень мне было грустно расставаться с Вами. Ваш порыв открыл мне глаза на Вас и на Ваши истинные отношения ко мне. Вы аристократически загримировали свои настоящие чувства к окружающим Вас людям. Я считал себя в отношении маскировки, как говорится, мастаком. Но теперь преклоняюсь перед Вами. Ну, довольно говорить о прошлом, на которое, судя по Вашему письму, Вы поставили крест и наложили стопудовый надгробный камень, т. е., иначе говоря, похоронили все, что было хорошее, все, чем жили некоторое время. Я не обладаю такой энергией и силой воли, как Вы, и потому не смог, да и не хочу накладывать камни на свое прошлое. Ради Бога, простите меня, что я говорю все о прошлом. Давайте поговорим о настоящем. Как Вы живете? Как попали в Харьковскую губернию? Кто Вас окружает? В каких условиях Вы обитаете? Вообще, обо всем, если Вам не трудно, сообщите скверному Владимиру Григорьевичу, который Вам будет очень благодарен за это. Я нахожусь в Иркутске, адрес мой: санитарная часть Упвосе 5, врачу 44-го военного транспорта. Условия жизни очень и очень напоминают московские в 1919 году в смысле дороговизны продуктов. Кругом тайга. Морозы доходят до 40-45-50 градусов. Как говорится, на лету птица замерзает. Вообще зима ничего хорошего не принесет, если придется остаться в Иркутске. О России все страшно тоскуют и рвутся, как говорится, на Родину. Отпуска не разрешают, командировки тоже. Вообще, невеселенькое житьецо. Это не жизнь и даже не жестянка, а скверная банка из-под грязной мази. Ну, будет, уж должно быть Вам надоело читать мою галиматью. От души желаю Вам только лишь хорошего. (Несколько слов старательно зачеркнуто.)

Ваш В. Ч.»

Радости от этого письма я не почувствовала. Он отреагировал на письмо и не обмолвился ни одним словом на мое признание в любви в стихотворении. Как будто и не было. Фальшь чувствовалась во всем, и в его уверениях, что он не знал моих истинных чувств до моего «порыва». Он, очевидно, имел в виду то, что я расплакалась при прощании. Это же ложь, а его слова, которые я подслушала под окном! Ведь он все прекрасно знал, помню, тогда мне сделалось даже неприятно от его самоуверенности. Непонятно только, почему он пишет мне: он такой противник всяких переписок, не однажды говорил, между прочим, что терпеть не может писать письма. Неужели только из-за тщеславного желания сохранить одну из своих многочисленных поклонниц? Единственная его фраза прозвучала искренно: «Поверьте мне, хоть раз в жизни поверьте, что очень и очень грустно мне было расставаться с вами». Возможно, это и было ненадолго, заразила его и общая атмосфера влюбленности. А вообще он и сам понимает, что верить ему трудно. Безжалостно проанализировав таким образом письмо, я предалась тоске. Но тем не менее отказать себе в горькой радости получить хотя бы такие письма я не могла и ответила ему в тот же день. Я кратко описала Старобельск, комдез, про то, как мы попали в Харьковскую губернию, тоже написала, но описывать наши злоключения не стала. Ему это совершенно неинтересно, а только сказала, что пришлось перенести много тяжелого. Интересно, что он написал в зачеркнутых словах? Я поняла только вопросительный знак в конце. Вот это тоже мне непонятно: почему не спросить прямо о том, что тебя интересует?

И все же я с этим письмом не расставалась. Когда в свободное время выходила с книжкой в наш дворик и присаживалась где-нибудь около ветхого забора, перед тенистым садом, письмо находилось всегда со мной, и, хотя знала его наизусть, все же перечитывала. И однажды Ваня Ткаченко, который жил в нашем доме, спросил:

– Ты все бумажку читаешь, а не книжку, бумажка интереснее? Да? – Ваня Ткаченко был семилетний сын Прасковьи Павловны и помощника моего начальника комдеза. Мы с Ташей дружили с этим занятным смышленым пареньком. Вообще, мы очень любили детей, и почти всегда у нас были маленькие друзья. <…>

По утрам мама рано уходила на базар. Что может быть ярче и красочнее украинских базаров! Прежде всего, они начинаются в четыре утра. Раннее утро, свежий воздух, обилие красок на прилавках и певучая украинская мова. В Старобельске я редко бывала на базаре. В юности крепко спится в это время. Но спустя девятнадцать лет, в 1939 мирном году, мне опять захотелось побывать на моей любимой Украине. На этот раз мы приехали как дачники и прожили все лето. Нас было три семьи: моя, семья сестры и третья наших хороших друзей. Мужья приезжали к нам в отпуск, а мы, три женщины с ребятами, блаженствовали в чудном, поэтическом месте все лето. <…>

Вот там я вдосталь насладилась удовольствием бывать на ранних украинских базарах. Переходишь мостик через реку Сулу, вступаешь в поле подсолнечников, фасоли, начинающих краснеть помидор (их там называли «баклажаньи», а настоящие баклажаны – «синенькие»). И вот он, на небольшой горке, открывается базар села Коровицы. Чего там только нет! Темно-красные вишни продаются ведрами, ярко-зеленые огурчики – сотнями. Квохчут куры, крякают утки. А когда настала пора кавунов и дынь, тут вообще не знаешь, с чего начинать. И льется ласковая, певучая украинская речь.

– Бачьте, якись гарный мэд, купуйте, будь ваша ласка, – зазывают торговки покупателей.

Вовсе не хочу сказать, что они ангелы, что они не ругнут вас резко, как у нас, а жалят с улыбочкой, если начнете торговаться:

– Мабуть, у вас грошей нема, но товар первейшей!

А над базаром порхают, как бабочки, венки молодиц. Я не знаю, придерживаются ли сейчас на Украине этого старого обычая, но в 1939 году придерживались. Молодые женщины, вышедшие в этот год замуж, появлялись на людских сборищах в высоких венках из искусственных цветов, куда вплетались и живые.

Когда мама и Таша посмеивались надо мной, что я слишком увлекаюсь Украиной и забываю свою родину, я отвечала им:

– А как же наша няня, уж русская, тульская, а пожив несколько лет на Украине, тоже очень полюбила ее.

Миша

Однажды мама ушла, как обычно, рано на базар, и почему-то мне тоже не спалось. Утро было такое свежее, приятное, и захотелось встать. Днем жарко, душно, а сейчас так легко дышится. Я пошла на колодец за водой. Только я вытащила ведро, как послышался издали топот скачущей лошади. Все ближе, ближе, вот она проскакала мимо ворот и остановилась около нашего дома. Я поставила ведро и бегом побежала к воротам. У окна нашей комнаты стояла взмыленная лошадь, на ней сидел Миша Яценко.

– Оля, – быстро проговорил он, – как хорошо, что вы не спите, а я уже хотел постучать в окно.

– Что случилось, Миша?

– Случилось, что я оказался в пятнадцати верстах от Старобельска, в деревне Гайдаровка, захотелось увидеть вас и получить долг, ведь вы остались мне должны.

– Какой долг? – растерянно спросила я и невольно обратила внимание на его седло. Оно было очень красивое, низ вышит красным шелком. – Какое у вас нарядное седло, – сказала я, гладя рукой выпуклую вышивку.

Миша взял мою руку.

– Это седло досталось мне от одного матерого бандита, схватка была серьезная, но я не хочу об этом с вами говорить. Какой долг? Вы же не ответили на мой поцелуй тогда вечером.

Он крепко сжал мою руку. Я посмотрела в его глаза, такие открытые, смелые и добрые. Он наклонился ко мне. Мгновенно я закинула ему за шею обе руки и поцеловала его в губы, не подумав о том, что мы на улице, что мимо могут пойти люди. Миша поймал мои руки и держал их, не выпуская уздечки. Он так их сжимал, что я чувствовала даже боль в левой кисти от ремня уздечки. Я постепенно освобождала свои руки и произнесла с улыбкой:

– Пятнадцать верст скакал, а с того вечера прошел почти месяц.

– А что такое время? Его человек придумал, и оно должно подчиняться человеку! Так будешь помнить меня, Оля, несмотря ни на что?

Я опять взглянула в его глаза и ответила:

– Буду.

– Вот теперь все. – Он весело кивнул мне и, повернув лошадь, быстро ускакал.

Я стояла, прислонившись к воротам, и смотрела ему вслед. У поворота дороги он оглянулся, еще раз махнул мне рукой и исчез.

Я долго не могла разобраться в чувствах, овладевших мною. Как это все внезапно! Положим, заметила я Мишу и как-то особо его выделила среди всех еще давно, полгода тому назад, в вагоне. Да он вообще очень ярко выделялся среди всех остальных. Была в его лице какая-то особенная доброжелательная открытость, а в поведении чувствовалась полная отдача всякому делу, за которое он брался. В нашем небольшом эшелоне были начальник Ижорин и его помощник Чечеткин, они заботились о нас, но все же со своими нуждами все обращались к Мише. «Яценко достанет», «Яценко сделает» – и он все делал по-матросски быстро и с шуточкой.

Он мгновенно соорудил печку в товарном вагоне для Саблиных, подготовил дров и затопил к приходу хозяев. Чувствовал тогда, что помощь в трудном быту голодным сотрудникам – его главная обязанность. И сейчас он лучше всех понял свой долг. Его волость кишела бандитами, и смелостью и находчивостью Яценко восхищались все в военкомате.

«Так кого же я люблю, его или доктора?» – задавала я себе вопрос. Конечно, самое первое, сильное чувство так сразу не оборвется. Нет-нет да кольнет то или другое воспоминание. Впервые трещинка в моей любви появилась после первого его письма, полученного в Старобельске, несмотря на большую радость, а после второго даже радости почти не было. Ощущалась неискренность и фальшь. Этого качества я не могла выносить в людях, а как тяжело их было видеть в своем идеале. Интересно, что в первых двух письмах, полученных еще в Можайске, никакой фальши я не ощущала. А какое замечательное ровное отношение у него было ко мне во время нашей десятимесячной работы. Отечески-дружеское, никаких заигрываний и поощрений, ни слащавых комплиментов. Он вел себя так, как подобает настоящему человеку по отношению к влюбленной девчонке. Настоящего человека я чувствовала и в других его поступках. А его ветреность оправдывалась тем, что он был слишком красив и все кругом влюблялись в него. Да и вообще людей без недостатков не бывает, внушала я себе тогда. А Миша тоже представал предо мной в ореоле. Но это было совсем другое. Видно, без ореола я его любить не могу. Но будь что будет, не хочу больше копаться в себе, и все сложится.

А дни шли. Поспевали арбузы и дыни. Они были вполне доступны на рынке, и мы объедались ими. К Беляеву приехала жена, и он перестал приходить к нам обедать. Однажды, дежуря в военкомате, я, как всегда, долго добивалась связи с Мишиной волостью, не только потому, что мне хотелось узнать о нем, у нас вообще эта волость считалась самой важной и опасной. Наконец прозвучал его голос:

– Яценко слушает.

Я начала официально:

– Говорит дежурный по комиссариату… – а в ответ прозвучало радостное:

– Оля, а я все думал, как передать, что я завтра уезжаю в командировку в Харьков, а на обратном пути обязательно заеду в Старобельск и зайду к тебе, к вам, – поправился он. – Можно?

– Конечно, – ответила я. – Как у вас обстоит дело?

– Как всегда, неважно, но выкручиваемся. Не знаю, что будет, когда мы вдвоем с моим помощником уедем на совещание. Я теперь председатель. Ижорин заболел, и его откомандировали в Харьков… – Связь внезапно оборвалась, и наладить мне ее больше не удалось.

Когда пришел дежурящий со мной Степанов (командир караульной роты), я передала ему опасения Яценко.

– Об этом знаем, – ответил он и мрачно добавил: – Придется на время их отъезда быть и тут, и там.

Вернувшись с дежурства, я нашла маму больной: она еще накануне жаловалась на желудок, а тут поднялась температура. Мы решили с Ташей, что у нее брюшной тиф, и посадили ее на строгую диету. В городе было несколько случаев брюшняка, болела и Надя Башкирова. У меня выдалось два свободных дня: суббота после дежурства, а следующий день воскресенье. Мама все просила есть и бульоном с сухариками удовлетворялась. До прихода Таши я куда-то вышла ненадолго и, вернувшись, застала криминальную картину: мама сидела на кухне и уплетала борщ, заправленный салом, который я наварила для нас с Ташей. Я отняла у нее миску, уложила в постель и стала внушать, что при брюшном тифе нужно быть очень осторожной с едой. Мама лежала на своих козлах, а я сидела на своих маленьких. Беляев сделал нам двое козел для ложа, принес еще досок и смастерил, получилось удобно – хотя и в нашей комнатушке стало тесно, зато спать было лучше. Вообще, помощь этого тихого и скромного человека была неоценима, и хотя он считал себя обязанным маме, на самом деле мы больше были обязаны ему. Он достал нам топливо. Его не надо было просить ни о чем, он сам замечал, где нужно было помочь.

Итак, я выговорила маме за борщ, и вдруг послышался веселый голос Таши:

– Ты что это, как гипнотизер, внушаешь маме: у тебя брюшной тиф. Может, и не брюшной.

– Совсем загрызла меня, – жаловалась мама. К вечеру у нее температура не повысилась, а, наоборот, даже снизилась. Но так как у брюшняка бывает скачущая температура, то мы выздоровевшей ее не считали. К тому же появилась очень большая слабость.

Махновцы

Наутро в воскресенье я решила сходить на рынок. По праздничным дням базар длился долго. Погода была солнечная, и вдруг я услышала гром с раскатами. Я вышла на терраску, взглянула на небо. Ни единой тучки.

– Странно, – заметила я, – гром гремит, а туч не видно.

– Та це ж не гром, це пулемет, – отозвался вертевшийся где-то поблизости Ваня Ткаченко. И вдруг открылась дверь их квартиры и из нее вышла Прасковья Павловна. Она была бледная, взволнованная, на мое приветствие еле ответила, быстро заперла дверь на ключ, схватила Ваню за руку, и они бегом куда-то побежали.

«Вот что значит никогда не слышать ни орудий, ни пулемета, – подумала я, – семилетний мальчик лучше разбирается».

– А у нас все ответственные работники на совещании, в Харьков уехали, – сказала выбежавшая Таша.

– И караульной роты, наверно, нет. Она в какой-нибудь волости, – добавила я. – До чего же бандиты обнаглели!

А стрельба приближалась, все громче и ближе. Несколько пуль попало в ворота дома напротив, посыпалась штукатурка. И вдруг все прекратилось, очевидно, со стороны города сопротивления не было. Мимо окон промчался отряд всадников, они размахивали обнаженными шашками. Минутное затишье. В город входило какое-то странное войско. С щемящим чувством мы разглядывали их в окошко. Одеты были очень просто, во всяком случае никакой формы не видно. На едущих впереди верхами, очевидно командирах, навешана масса всяких побрякушек. За кавалерией потянулись бесконечные тачанки, с пулеметами и без них. Увидели черный плакат. На нем красными буквами намалевано: «Мы за большевиков, бей жидов и коммунистов!» Многие в тельняшках и бескозырках. Поют «Яблочко» с гиканьем и присвистом: «Эх, яблочко, да с листочками, едет батько Махно, да с сыночками».

– Так ведь это Махно! – в ужасе поняли мы с Ташей.

Много о махновцах мы слышали от местных жителей. Об их жестокости, дикости и безалаберности. А в уши лезли слова на мотив все того же «Яблочка»: «Эх, клешнички, да что вы сделали. Были красные, стали белые».

В наш двор въехало три тачанки. Махновцы распрягали лошадей, доставали воду из колодца – в общем, хозяйничали. Теперь мы смотрели в те окна, которые выходили на терраску и во двор из большой комнаты. Вскоре увидели несколько человек, пытающихся открыть дверь квартиры Ткаченко. Это были, очевидно, самые сливки этого дикого общества. На человеке, которого я лучше других разглядела, было навешано несколько золотых цепочек и несколько штук золотых часов прикреплено золотыми же брошками к офицерскому мундиру. Морда страшная и широкая, про таких говорят: «Решетом не покроешь». Дверь они ломать не стали, а как-то ее вскрыли при помощи инструментов, вынутых из кармана, они вошли и заперлись. Мы это узнали, потому что через некоторое время еще несколько человек пытались войти в эту же квартиру. Но им что-то крикнули изнутри, и они стали ждать своей очереди. Первые вышли быстро, ничего не тащили в руках и весело посвистывали – видно, их добыча была самая портативная и самая доходная. Вторые тоже не задержались надолго, но они несли свертки. Последний, выходя, широко открыл дверь и крикнул махновцам, находящимся во дворе:

– Братва, заходи!

Братва шла не торопясь, вразвалочку. Вскоре несколько человек вошло в нашу квартиру.

– А вы кто такие? Тю, сразу видать, что не комиссары, обстановочка не та.

Мы растерялись с Ташей и не знали, что отвечать. И вдруг на сцену вышла мама. Она, оказывается, давно оделась, а так как мы ей вставать не разрешали, лежала одетая под одеялом. Мама обладала способностью очень быстро худеть и быстро поправляться. Она стояла перед махновцами очень жалкая, с худой шеей и ввалившимися глазами.

– Мы приехали из Москвы от голода, – объясняла она.

В моей голове пронеслось молнией: «Москалей они тоже не любят».

– Мы артисты, – врала мама дальше.

Один из вошедших, здоровенный дядька в тельняшке, очевидно пользовавшийся среди братвы авторитетом, снисходительно оглядел маму, нас, комнату и сказал:

– Довели вас до ручки ваши комиссары! – Затем шагнул к двери в хозяйскую комнату и открыл ее. – А здесь хто проживает?

– Это хозяйская комната, – пояснила мама, – у нее хутор есть, и она туда переехала, а комнату, на всякий случай, себе оставила.

– Мама, – вдруг заговорила молчавшая Таша, – ложись, ради Бога, ведь ты еле на ногах держишься. Она у нас больна.

– А чем больна?

– Желудком.

– А это заразительно? – продолжал допытываться здоровенный.

– Не знаем, – ответили мы с Ташей, – врачу не показывали.

– А струмент чей? – спросил он, тыкая в клавиши пальцами.

– Хозяйский, она нам его временно оставила.

– Ладно, – сказал здоровенный, как бы милостиво разрешая нам продолжать жить дальше, и обратился к остальным: – Пойдем, братва, там, в той квартире, здоровая перина есть, давай комиссарский пух на потеху во дворе выпустим. С собой ее не возьмешь.

И вдруг Таша громко вскрикнула:

– Не надо, не выпускайте, дайте нам: смотрите, на чем мы спим, у каждой только зимнее пальто подстелено.

– Правда, Афанасий, – сказал молчаливый до сих пор, невысокий человек средних лет, – отдадим им, ведь как сироты живут.

– Какой ты, Яшка, жалостливый, – и, помолчав, добавил: – Наплевать, хай беруть.

Мы с Ташей переглянулись и быстро пошли в квартиру Ткаченко. Что там творилось – все перевернуто, разбросано. Я увидела самовар и небольшой, видно Ванин, матрасик, брошенный на полу.

– Давай, – шепнула я Таше, – попросим самовар и матрасик. – Я поняла Ташино желание спасти хоть что-нибудь для Прасковьи Павловны из вещей.

Перину мы положили маме на козлы. Таша обратилась к тому дядьке, которого Афанасий назвал Яшкой.

– Добре, – ответил он, – я зараз принесу. – И сам притащил нам и самовар, и матрасик.

Самовар мы поставили в кухне, а матрасик положили на Ташин сундук. Через некоторое время он притащил нам кое-какую посуду. Сковородки, кастрюльки.

– Схватайте, – сказал он, – покеда ребята не покарежили. – Немного погодя он даже принес хорошие, высокие ботинки Прасковьи Павловны. Оказывается, они у него уже были в тачанке, он взял их для жены, но решил, что будут малы – «Вона у мэнэ ногаста», – и отдал Таше.

Таша тут же при нем их надела, ботинки оказались как раз. Она поблагодарила его и некоторое время не снимала ботинки с ног.

– Одеялку заберите, – принес нам Яков байковое одеяло.

Во двор вошел высокий, молодой, лет восемнадцати, парень. На нем был красный гусарский мундир, и золотые локоны спущены до плеч.

– Вот чудеса! – воскликнула я. Мы с Ташей засмеялись. Мама услышала наш смех, встала и подошла к окошку.

– Прямо персонаж из оперетки, – сказала она.

Парень что-то объяснял собравшимся вокруг него махновцам. Я услышала слово «сход». Через несколько минут наш двор опустел. На каждой тачанке остался дежурный.

– А этот Яков совсем на махновца не похож, – заметила Таша, – такой мирный и хозяйственный дядька, что его с ними связывает и что его заставляет убивать и грабить людей?

И вдруг появилась Нина Седыгина. Мы так обрадовались своему человеку, что все расцеловались с ней.

– А мне так тоскливо стало одной, – сказала она. – Хоть и страшно, но не тоскливо было, когда пули близко жужжали, а сейчас просто места себе не нахожу и решила пойти к вам. А вы не знаете, что в городе делается! На площади был большой склад. Там кожа, оказывается, хранилась. Так сначала они себе набрали, сколько хотели, а потом открыли широко ворота и объявили всем гражданам: «Берите, сколько хотите». Что там делается! С хуторов на лошадях понаехали. Я когда к вам шла, такую картину видела: один мужчина навалил полную арбу кусков кожи. Арба-то ничем не заслонена, а куски кожи небольшие, они проваливаются в отверстие. Он едет, а за ним желтая дорожка тянется. И, откуда ни возьмись, люди эти куски подбирают. Один старик даже меня заругал. Что я иду себе и не подбираю кожу. «Ишь, – говорит, – какая дивчина гордая, и наклониться брезгует».

– Интересно, – засмеялась я, – заругал за то, что не воруешь!

С приходом Нины мы как-то оживились, почувствовали, что нашего полку прибыло, и вспомнили, что с этими волнениями мы ничего еще не ели. Я взялась сварить жидкую пшеничную кашу, чтобы мама могла поесть. Плиту мы топили редко, с топливом было туго, а большей частью разжигали на припечке костерик под таганком. «Припечка» – это по-нашему, а по-украински «загнетка».

Во дворе дежурные махновцы развели костер для готовки. Затрещал забор, разделяющий наш двор от комдеза. Комдез… Воображаю, что там делается, вся наша работа пошла насмарку. Теперь, после ухода махновцев, все опять придется начинать сначала. Только бы ушли поскорее, говорят, они долго не задерживаются. Мы сели за стол и ели, нет-нет да поглядывая в окошко. Вот вся компания опять появилась во дворе. Сначала поели, потом заиграла гармошка неизменное «Яблочко», и Афанасий пошел плясать. Плясал он хорошо. Движения были ритмичны, но я невольно вспомнила, как плясал Миша Яценко. Это было что-то совсем другое. Мишина пляска как бы говорила: «Вот смотрите, как мне легко и радостно плясать. Танцую от радости, радости жизни, я хочу, чтобы эта радость охватила и вас. Чтобы вам всем было так же хорошо и легко» – вот что говорила пляска Миши. А пляска Афанасия говорила другое. «Смотрите, как я хорошо танцую. Смотрите, каждый мускул моего здорового и статного тела откликается на мелодию. Смотрите, как мои ноги четко отбивают такт. Смотрите на меня и влюбляйтесь» – вот что говорила пляска Афанасия.

Вскоре Афанасий зашел к нам за спичками. Увидев Нину, он спросил:

– Поди-ка, тоже москвичка? – Он оглядел ее оценивающим взглядом. – Вот это другой коленкор. Вы хотя с личности и красивенькие, но больно тощи, таких одной соплей перешибешь! – Он положил свою руку Нине на плечо. Она вспыхнула и отдернула плечо. – Не бойсь, – сказал он, – я силком никогда не навязываюсь, от девок мне и так отбою нет – и вышел.

Через некоторое время мы заметили, что на терраске появились две фигуры: невысокой женщины средних лет и девочки лет десяти-двенадцати.

– Кого ищете? – спросила Таша в открытое окно.

– Лодыженских, они где-то тут живут. Вы не знаете их? – ответила женщина вопросами.

– Знаем, – смеялась Таша, – мы и есть Лодыженские.

Это оказалась жена Михаила Ивановича Морозова, Клавдия Петровна, и дочь Лена. Друг друга мы никогда не видели. Они приехали за вещами умершего Пети по письму мамы. Мама, конечно, соскочила с постели и очень радушно приветствовала неожиданных гостей. Они рассказывали, что в дороге им посчастливилось, ехали они недолго, правда, несколько раз пересаживались. Но самое трудное оказалось в Сватово. За дорогу берут очень большие деньги, да еще предупреждают, что полдороги пассажиры должны идти пешком. Два дня они провели на вокзале, и вдруг прошел слух, что в Старобельске Махно. Они вышли на большак, смотрят, одна за другой подводы едут по направлению к Старобельску. И их за небольшую плату подвезли. По дороге возница говорил, что при Махно в городе можно кое-чем поживиться.

– А вы только вдвоем были? – спросила я.

– Спервоначала нас много было, но все как-то пристроились. А доехали мы с одной пожилой женщиной. Она к дочке ехала, сама из Бронниц. Так она по своему адресу пошла.

– Мама моя приехала! – вдруг вскочила Нина и мгновенно бросилась к двери.

Я схватила ее за руку.

– Погоди, ведь на тебе жакетик был, надень, а на голове что было?

– На голове ничего. Ой, мама, мама приехала!

– Нина, не беги как полоумная, будь осторожна, помни, кто вокруг, – говорили мы ей, но ее уже и след простыл.

Наконец этот день, полный волнений, прошел, и мы укладывались спать. Клавдию Петровну с Леной мы хотели уложить в хозяйской комнате, но они просились быть с нами: в это страшное время хотелось всем держаться вместе. Ложась спать, мама сказала:

– День первый прошел.

– Как долго он тянулся, – проговорила Таша.

– Сколько еще будет таких дней? – добавила я.

Махновцы тоже укладывались спать, кто на тачанках, кто на земле. В помещение они не входили.

На другой день Афанасий с Яковом притащили только что освежеванного целого барана.

– Хозяева, пожарьте нам.

– У нас дров нет, – робко возразила мама.

– Дрова будут, сейчас принесем. – И они вышли.

Что делать? Мама еще очень слаба, а мы? Во-первых, так неприятно делать что-то для них, а потом, мы никогда в жизни не жарили барана и даже не знаем, как за него браться. И вдруг выручила Клавдия Петровна:

– Да давайте я пожарю, наплевать на них, хоть баранины поедим, я уж забыла, какой у нее вкус.

Дрова появились. Помимо многострадального комдезского забора притащили откуда-то длинные слеги, и во дворе началась пилка и колка. А Яков разрубил тушу по указанию Клавдии Петровны. Через некоторое время махновцы опять куда-то ушли, оставив во дворе дежурных. Мама и Лена были на кухне. Мы пытались уложить маму в постель – температура у нее, правда, не повышалась, а слабость все еще была. Но она категорически отказывалась.

– Дайте мне с Клавдией Петровной поговорить, она уж завтра хочет на базаре подводу подыскивать.

Мы с Ташей находились в маленькой комнате. Окна были отворены. И вдруг ясно донеслось пение «Интернационала». Мы кинулись к окну. На арбе везли связанного человека. А он, закинув назад голову, громко пел: «Это будет последний И решительный бой, С Интернационалом Воспрянет род людской!»

– Палачи, сволочи! – закричала обезумевшая Таша. Я с трудом оторвала ее от окна. Голос доносился уже издали. – Ты знаешь, это кто? Уполномоченный уголовного розыска Петрусенко.

Таша стояла на коленях перед топчаном, ее руки комкали одеяло, а из глаз лились слезы. Дверь открыла мама, на лице у нее был ужас.

– Кого-то на казнь повезли, – сказала она.

Я вышла с ней из комнаты и тихо объяснила ей, что это Ташин сотрудник и что нужно ее пока оставить одну. Мама ушла на кухню, а Таша сама вышла ко мне.

– Я не могу больше здесь находиться, пойдем куда-нибудь: людей убивают, а мы сидим, как испуганные куры. Давай пойдем к Прасковье Павловне, может, ей что нужно, может, можно что-нибудь для нее сделать.

– А откуда ты знаешь, где она?

– Я уверена, что она отправилась к своей старшей сестре, которая на слободке живет. Пойдем туда. Найдем их дом по Ване, он где-нибудь около бегает.

– А маме скажем, что пошли к Нине, – предложила я.

– Нет, где Нина живет, мама знает, лучше скажем, что мы к моей Тане Нечволод пошли.

Город был другой, настороженный и притаившийся. Из каждого двора слышались хозяйские голоса махновцев. Мы подошли к слободке. Жарко, на дороге серый песок горячий. В то время женская часть населения носила на ногах деревянные сандалии с ремешками, чулок не надевали, – берегли на зиму. И песок жег ноги. На слободе махновцев не видно, по крайней мере дворы домов, мимо которых мы проходили, пустые, и стоит тишина. Около некоторых мазанок играют ребята. Когда в тяжелое время видишь играющих детей, тобой овладевают одновременно два противоположных чувства: с одной стороны, страх и печаль, а с другой – неожиданно возникает радость, что они играют, что жизнь продолжается.

И вдруг около одного дома мы столкнулись с Ваней, он застенчиво улыбнулся нам.

– Позови к нам кого-нибудь из взрослых, кто есть дома, – попросила Таша, и мы стали ждать. Вышла женщина, похожая на Прасковью Павловну, но постарше. Мы сказали ей, кто мы, и если ее сестра находится здесь, то просили узнать, может, ей чем-нибудь нужно помочь.

– Пойду спытаю самою, – сказала женщина и ушла в хату.

– Не говори про Петрусенко, – шепнула мне Таша.

Женщина скоро вышла, оглядываясь, и поманила нас издали. Мы вошли в хату.

– Сядьте, – велела она нам, и вдруг откуда-то сверху послышался приглушенный голос Прасковьи Павловны:

– Это Леля и Наташа?

– Да, – громко вырвалось у меня.

– Тихо, – сказала хозяйка и испуганно приложила палец к губам.

– Как я рада, что вы пришли, – слышалось сверху, очевидно, говорящая была на чердаке. – Я с ума схожу по сестре Кате.

Мы ждали, что она тоже сюда придет. А ее нет. Муж ее уехал на совещание в Харьков, а она где? Жива ли? – В голосе слышались слезы.

– Не волнуйтесь, Прасковья Павловна, – четко и тихо отвечала Таша. – Мы все узнаем сегодня же и придем расскажем.

– Девочки, милые, узнайте, только сюда не приходите – это опасно для всех. Лучше в городе с моим племянником Павло встретитесь. Ганна, позови Павло.

Ганна распахнула одно из плотно закрытых окошек и громко крикнула:

– Павло, снидать!

В хату вошел мальчик лет двенадцати. На его худеньком загорелом личике не было выражения беззаботной безмятежности, как у Вани. Он уже все понимал и чувствовал опасность. Когда мать сказала ему, что от него требуется, он выразил готовность. Прасковья Павловна объяснила нам адрес сестры. Стала уславливаться, в каком месте города встретиться нам с Павло. И все места казались опасными. Ганна беспокоилась за сына. Издавна велось, что городские мальчики враждуют со слободскими. Она боялась, что какой-нибудь оголец укажет махновцам на Павло как на комиссарского родственника. Таша предложила:

– А давайте встретимся у больницы, едва ли там будут ребята и махновцы.

Так и решили.

Когда мы нашли указанную улицу, нужный дом мы узнали издали. Вокруг него суетились махновцы, а в дверь все время входили и выходили. Мы с Ташей прошли мимо по противоположной стороне и вдруг заметили за домом, в кустах, какие-то узлы, лежащие на земле, и сидящую рядом с ними женщину на табуретке. Мы подошли к ней.

– Вы не Екатерина Павловна? – спросила Таша.

– Да, – ответила она.

Ее бледное лицо испуганно и заплакано. Она совсем не похожа на Прасковью Павловну. Та – рыженькая с очень бледной кожей, с крупными веснушками на лице. Эта черноволосая и черноглазая. Мы быстро объяснили ей, что мы соседки ее сестры. Она очень обрадовалась.

– Она успела уйти?

– Успела, мы только что говорили с ней. О вас беспокоится.

– Какое счастье, что вы пришли и сказали мне, прямо гора с плеч свалилась. Спасибо вам, идите, не задерживайтесь, только скажите, что меня не трогали, – они говорят: «С бабами не воюем». А в доме всё переграбили. Там их штаб, – добавила она шепотом.

Мы пошли к больнице. Павло был уже на месте. Он сбивал хлыстиком головки репейника у забора.

– Тетя Катя жива? – сразу спросил он, как только мы приблизились.

– Жива, жива, сидит в кустиках на табуретке, и перед ней даже два узла, – быстро и тихо говорила Таша. – А в ее доме штаб, туда не ходите. Они говорят, что с бабами не воюют, – добавила она для дальнейшего спокойствия ее родным, а сама подумала: «От таких полоумных бандитов можно ждать что угодно, сейчас так, а через час по-другому».

– Ну, иди, небось мать волнуется, – обратилась Таша к мальчику. На его лице мелькнула улыбка.

– Бувайте здоровы. – И он рванулся с места, а потом вспомнил и пошел медленно.

Мы тихо шли по направлению к дому.

– А все-таки они балды порядочные: тут и штаб их, тут и она поблизости сидит, и, по-моему, никакой охраны у штаба. Ты не заметила?

– Не заметила, но, наверно, есть.

И вдруг мы увидели, что в огороженном скверике сидят какие-то люди, мужчины, не махновского типа. Их было человек восемь-десять. Когда я пригляделась, то обратила внимание, что это были юные парнишки и среди них два старика. Мы приблизились к решетке.

– Вон Женька Бекман из угрозыска, – шепнула мне Таша.

Он увидел ее и подошел.

– Ты что здесь делаешь?

– Арестован, – ответил он, грустно взглянув своими большими глазами. – Собрали евреев.

– А охраны нет?

– Была, только что отозвали на какую-то операцию.

– Так беги же скорей, Женька, чего же ты ждешь, даже калитка не заперта. Беги на слободку, там их нет. Идем скорее, – обратилась она ко мне. И мы быстро пошли.

Мне сделалось очень страшно, как будто я была на месте Жени и тоже бежала из этого скверика, а Таша шла спокойно. Когда мы отошли довольно далеко, обе остановились и оглянулись. В скверике наблюдалось какое-то движение, но кто уходит, кто остается, разглядеть было нельзя.

Мама встретила нас у калитки, очень встревоженная.

– Где вас носит? Я думала, что вас схватили.

Мы, конечно, ей ничего не рассказали – Таша соврала, что мы сидели у Тани Нечволод.

– Безжалостные вы, – сердито обронила мама.

Не успели немного прийти в себя от этих событий, как новое: во дворе появилась наша хозяйка, Изубилина. Мы увидели, как она слезла с телеги и подошла к группе махновцев, сидящих во дворе. Она что-то говорила им, показывая рукой то на квартиру Ткаченко, то на нашу. С ней приехал высокий дядька, он остался в телеге.

– Ну вот, – сказала я, – исполнилось предсказание Прасковьи Павловны: Изубилина доносит на нас.

В этот момент вышла из кухни на террасу красная от плиты Клавдия Петровна.

– Баранина готова. – И махновцы с криками «даешь баранину» бросились на кухню. Они вынесли оттуда три противня и поставили прямо во дворе на травку. Один стал резать на куски, а остальные уселись около на земле. Им было не до хозяйки. Но мы видели, как она отвела в сторону Якова и о чем-то просила его. Яков сначала почесал в затылке, а потом пошел за хозяйкой к нашей двери. Длинный приезжий соскочил с телеги и тоже направился за ними.

Хозяйка даже не поздоровалась с нами. Первая ее фраза была:

– Я приехала за пианино. – И добавила: – Надеюсь, вы протестовать не будете?

Мы с мамой молчали, а Таша ответила презрительно:

– Пожалуйста.

Длинный стал выдвигать пианино, а Яков крикнул в окно махновцам:

– Там мою долю оставьте, я зараз приду.

– Знаем, – донеслось со двора, – Афанасия тоже нет.

Яков с длинным долго пыхтели над пианино, хозяйка тоже хлопотала около. Застревали в дверях. Когда пианино прочно встало во входной двери, у меня мелькнула мысль, что они так теперь и останутся навсегда. Но наконец вытащили. И только когда хозяйская подвода выехала со двора, мы вздохнули свободно. Хотя неизвестно, что она наговорила про нас махновцам и какие еще могут быть последствия. Первая заговорила мама:

– За что она так возненавидела нас? Что мы сделали ей дурного?

– Только за то, что мы живем в ее доме, а ей здесь жить опасно, могут отнять хутор.

– А пианино все же очень жалко, – сказала Таша.

– На чужой каравай рта не разевай, – вздохнула мама: она любила говорить пословицами.

А между прочим, приведенная здесь пословица широко известна своей первой частью, а ведь есть и вторая, реже вспоминаемая: «Пораньше вставай и свой затевай». От этих слов веет старым русским бытием, когда «хлебушки» пекли сами и «затевать» их было дело нелегкое. У меня осталось в памяти, как жившая у нас в Отякове Параня, уходя от нас замуж, хвасталась нам словами ее будущего свекра, сказанными про нее: «Девка здоровая, большую квашню с опарой хорошо промешает».

Но вернемся к нашим тяжелым дням в Старобельске. Когда пиршество во дворе кончилось, на террасе появился Афанасий и заглянул в наше окошко.

– Спасибо за готовку. А теперь кто из вас может нам «Яблочко» сыграть?

– А на чем? – спросили мы.

– На струменте, который у вас стоит.

Мы рассказали ему, что «струмента» больше нет. Он всполошился, стал кричать:

– А кто разрешил? – и пошел к своим вести дознание.

Очевидно, ему сказали, что Яков помогал тащить пианино, потому что мы слышали, как он накинулся на него:

– Ты дурак, продался за гроши: она же домовладелка и хуторянка, значит, буржуйка, а у пролетариев отняли. Морда твоя несознательная! – Себя он, очевидно, считал сознательным.

Когда наконец мы ложились спать, мама опять громко изрекла:

– День второй кончился!

Мы с Ташей ничего не сказали, этот день запомнился навсегда.

На третий среди махновцев во дворе началась какая-то суета.

– Неужели уходят? – с надеждой прошептала я.

Афанасий появился у нас с высоким голубым эмалированным кувшином.

– Опростайте посудину, помойте получше, – велел он. В кувшине еще оставалось фунта полтора меда.

– Сейчас чаю с медом напьемся, – весело сказала Клавдия Петровна.

– Ну уж нет, их мед посреди горла встанет, – тихо ответила Таша и обратилась к нашей гостье: – Это вам за ваши труды, возьмите его с собой, в Можайск. – Клавдия Петровна сначала отказывалась, а потом, довольная, стала искать баночку.

У колодца я столкнулась с опереточным персонажем, махновцем в гусарском мундире с золотыми кудрями. Он, очевидно, чувствовал себя неотразимым красавцем и снисходительно предложил мне донести ведро. Я, конечно, отказывалась, но он взял ведро у меня из рук. Поставил его в кухню, на лавку, и бесцеремонно вошел в комнату, встал посредине, подбоченясь, и огляделся.

– Наши ребята, что ли, у вас похозяйничали? – спросил он.

После того как вытащили пианино, вид у комнаты стал еще более убогий. У одного окна сундук, служащий постелью, у другого кухонный стол, табуретки и пустой угол, где стояло раньше пианино, на котором всегда красовался букет.

– Нет, никто у нас не хозяйничал, наоборот, нам дали самовар, перину и матрасик. А мы приезжие, вот у нас и нет ничего, – ответила я.

Он сел на табуретку и стал разглагольствовать:

– Наша армия – настоящая народная армия, мы все отдаем населению. Недавно удалось отбить целое стадо коров, так мы пригнали его в ближайшее селение и говорим крестьянам: «Берите, кому надо». Мы за крестьян и трудящихся пролетариев.

Я слушала молча и думала: «Теперь он, пожалуй, долго не уйдет». И вдруг, на мое счастье, чья-то физиономия заглянула в окно и произнесла:

– Дэ тут Марченко? Тебя шукают.

Он встал, и на его самодовольном лице мелькнула улыбка.

– Надеюсь, барышня, мы когда-нибудь продолжим этот разговор.

Как только он ушел, открылась дверь маленькой комнаты и из нее вышла Таша.

– Зачем ты этого павлина привела?

– Как тебе не стыдно, «привела»! Он сам пришел.

Клавдия Петровна стала собираться – решила, что сейчас самое подходящее время искать на рынке подводу. Вещей у них было немного, Петин багаж невелик, и они взяли их сразу с собой. Мама обязательно хотела их проводить, а маму Таша побоялась пустить и отправилась тоже. Я осталась дома. Мне стало очень жутко, я все время поглядывала во двор, на махновцев, причем старалась, чтобы меня не заметили в окошко. Сначала хотела запереть входную дверь, потом подумала, что, пожалуй, придерутся к этому. «А действительно, я трусиха отчаянная, – подумала я. – Таша, наверное, на моем месте читала бы спокойно книжку или занялась бы каким-нибудь делом. А мне ничего на ум не идет». Вдруг на терраске послышались шаги. Я сидела в уголке, на Ташиной постели, и робко выглянула в окошко. Нина! Как хорошо! Она даже удивилась, что я так бурно приветствую ее.

– Ниночка, какая ты смелая, не побоялась прийти к нам, а я осталась одна в доме и дрожу как цуцик.

Мы шепотом делились страшными новостями. Я рассказала, что мы видели с Ташей, Нина сообщила, что зарубили члена исполкома, прямо на улице, недалеко от здания. Оказывается, было предательство: в исполкоме на столе лежал список ответственных работников города с точными адресами. Пока мы тихо шептались на сундуке, махновцы уже запрягли лошадей и были в полной готовности. Вдруг раздался дикий, разбойничий свист, крики: «Гей, гей!» – и тачанки рывком выскочили со двора. Мы бросились к окошку в маленькой комнате. Из соседних дворов тоже выскакивали тачанки. Они мчались к центральным улицам. Уходили они не так, как приходили, молниеносно, и ехали в другую сторону от города, так что в наше окошко мы разглядели только несколько тачанок, пронесшихся в клубах пыли.

– Неужели ушли! – радостно вздохнула я, чувствуя, как будто на мне расковали цепи.

– А как мчатся, полоумные, – добавила Нина, – небось людей давят.

Я вспомнила о маме с Ташей и заволновалась.

– Что ты, они же не глупенькие, переждут.

От Нины веяло добродушием и спокойствием.

– Ну как, хорошо с мамой стало? – спросила я.

– Еще бы!

<…> Вскоре пришли мама с Ташей. Они были свидетелями перепалки, возникшей на базаре. Оказывается, члены «народной армии» отнимали у торговавших на базаре крестьян сало и мед. Началась потасовка, и наши еле унесли ноги. Клавдию Петровну с Леной на подводу устроили.

Вскоре мы пошли в свои учреждения. Таша и Нина в угрозыск и в военкомат, а я в комдез. Теперь не нужно больше перелезать через забор.

– Ты зайди сначала к маме, предупреди, а то задержишься в военкомате, а мама будет волноваться, – предложила я Нине.

После нашествия

С замиранием сердца поднималась я на ступеньки знакомого крылечка. Прежде всего в нос шибанула отчаянная вонь. Пол был устелен мелко изорванными бумажками, а на них нагажено во всех комнатах. Первым делом я бросилась открывать окна.

В саду кучи пепла и угля от костра. Значит, и рвали, и жгли. Рвали больше для декорации. Ухитрились нагадить даже на полках шкафов. Через некоторое время послышались голоса, пришли все сотрудники. Раздобыли лопаты, ведра, тряпки, и началась уборка. И только приведя все в порядок, мы сели в саду и стали рассказывать о пережитом. Борис Викторович Моргеровский отважился сходить на рынок и вдруг услышал, как один махновец сказал другому: «Бачь, тот билый, який нас переписывал».

– Как я успел увильнуть, сам не знаю, – закончил свой рассказ Моргеровский.

– Это был совершенно ненужный риск, – сказал Хвалынский. – У тебя очень запоминающаяся внешность, и главное, столько дезертиров прошли через твои руки. – У Моргеровского волосы были совершенно белые, как будто он их старательно мыл перекисью. Хвалынский рассказал, что его спасла хозяйка. Она объяснила махновцам, что это ее племянник, приехавший из Москвы.

– Хозяйки разные бывают, – заметила я. – Наша, наоборот, пыталась донести на нас, но не вовремя попала: они заняты были жратвой и не обратили на нее внимания.

Наконец приехали все с совещания. Я опять была дежурная, когда увидела Андреева. Его лицо поразило меня. Бледное, а глаза потухшие и печальные.

– Все вернулись? – робко спросила я.

– Пропал Миша Яценко, – прерывисто ответил он и прошел к себе в кабинет.

Вскоре появился командир караульной роты Степанов. От него я узнала, что он последний видел Яценко. Оказывается, Миша задержался с отъездом. Помощник его уехал, а он дожидался Степанова с ротой и решил, что поедет верхом один в Сватово. Там оставит свою лошадь у знакомого председателя на несколько дней и, вернувшись из Харькова, поедет домой опять на своем транспорте.

– Мне этот план не очень понравился, – говорил Степанов. – Я предлагал дать ему охрану, так он рассмеялся: «Ты что, здесь у тебя каждый человечек на счету будет, слишком жирно с охраной разъезжать!» А тут Махно, видно, все провода перерезал, связи у нас ни со Старобельском, ни со Сватово не было. Я узнал только от вернувшегося Кондратюка, что Яценко на совещании не было и к председателю Сватовского исполкома он не приезжал.

Последние слова Степанова прозвучали как надгробная речь и потонули в возникшей тишине. Сотрудники молча столпились вокруг говорившего.

– Какого человека убили! – тихо сказал Голубев, который всегда молчал.

Я не могла поверить, не могла понять. Это налетело как страшный вихрь. В сущности, я так мало знала Мишу. Можно было сосчитать без труда все слова, которые мы с ним произносили, разговаривая друг с другом. И тем не менее боль утраты давила. Ни одна душа не знала о наших отношениях. Наши отношения… Разве можно так назвать эту мечту, эту сказку, вдруг возникшую из неведомого и так быстро, так трагически разрушившуюся.

Когда грустно и молча разошлись все сотрудники, Нина посидела немного у моего стола дежурного. Она вглядывалась в меня.

– Прямо не верится, что он больше не появится здесь, такой веселый и энергичный, – раздумчиво говорила она. – А помнишь, как он плясал у вас тогда вечером?

– Помню… – с трудом выдавила я из себя. Еще бы не помнить!

Вскоре была объявлена опять неделя добровольной явки дезертиров, и наша сломанная машина вновь заработала. На другой день после ухода махновцев вернулась в свою квартиру Прасковья Павловна с Ваней. Нас с Ташей не было дома. Мама рассказывала, что она заранее перенесла все спасенные вещи в чулан, и когда расстроенная Прасковья Павловна заглянула в свою разоренную квартиру, зашла к маме, увидев свои вещи, вдруг заплакала.

– Вот, – говорила она, – никак от вас не ждала этого, ведь вы так мало знали меня. И плохое, и хорошее получаешь от людей неожиданно.

А через несколько дней нас совершенно ошеломило срочное распоряжение Харьковского губвоенкомата. С Махно заключено перемирие, и мы должны встречать его в Старобельске как друга. Принято соглашение: наша армия снабжает его вооружением и фуражом, а он поможет в военных операциях на юге. Конечно, эта весть произвела очень неприятное впечатление. Уже назначен день входа Махно в Старобельск. Наш город стоит по его пути на фронт, и он пробудет здесь два дня. Строгий приказ, чтобы все сотрудники городских учреждений вышли на улицы встречать «новых друзей». Военком и его помощники всячески стараются поднять наше упавшее настроение.

– А как вы думаете, мне легко будет встречать их, когда только что они загубили моего друга? – говорит Андреев. – Но это нужно, что поделаешь! Сейчас положение такое, что Махно все время находится около фронта и нападает на тех, чьи силы в данную минуту слабеют. Слабеют белые, он кидается на них. Слабеем мы – на нас. В настоящий момент готовится большое наступление, и нам надо на время обезопасить себя от Махно.

Эти слова мы понимаем умом, но чувства наши ему плохо подчиняются. Мы выстраиваемся на улице, недалеко от военкомата. Я позавидовала дежурному: сидит себе за столиком и не будет видеть эти наглые морды. Меня назначили дежурной на завтра. Но вот вдали слева поднялось облако пыли.

– Едут! – пронеслось среди ожидающих. Любопытствующих граждан оказалось на улице много. Впереди кавалерия. Опять важно восседают на лошадях украшенные побрякушками командиры. И вдруг среди верховых черная карета, запряженная шестеркой лошадей.

– Это Махно, он ранен, – говорит кто-то.

«В карете, как Иверская», – пронеслось в голове, и я стараюсь взглянуть в небольшое окошко, когда громоздкий экипаж проезжает недалеко от меня. Мелькнуло очень бледное и очень неприятное лицо с длинными прямыми волосами.

– Там у него две или три сестры, – шепчет Нина, стоящая рядом со мной. Белые косынки заметила и я.

Дальше проходили тачанки. На этот раз махновцы не пели. Черных плакатов с дикими призывами тоже не было. День склонялся к вечеру. Ну, как будто можно идти домой. Лягу сегодня пораньше спать, завтра к восьми утра на дежурство. Мама встретила мое сообщение о дежурстве с возмущением:

– Всего три девчонки во всем военкомате работают, и не могли мужчину назначить!

– Самое безопасное место на эти дни военкомат, – объяснила Таша.

Она в своем угрозыске встретила такую же картину, как я в комдезе. Таша рассказывала, что Жене Бекману, так же как его товарищам по несчастью, удалось тогда уйти без всяких приключений. Очевидно, махновцы забыли про них. В угрозыске говорили, что Махно еще до нападения на Старобельск хотел заключить с нами перемирие и этим объясняется, что поведение махновцев было менее свирепым, чем обычно. Воображаю, что происходило обычно! Не могу ручаться за достоверность этих сведений. Но я пишу о том, что говорили среди сотрудников.

– Ты знаешь, Женька теперь зовет меня «моя спасительница», а я ему говорю: «Ты сам свой спаситель», – сказала Таша.

Дежурил вместе со мной Степанов. Махновцы с утра стали появляться у нас. Заходили с хозяйским видом, с нагайками в руках, похлопывали ими себя по сапогам и иронически поглядывали вокруг. Приходили и уходили. Это были кавалеристы, наверное их главные. Физиономии неприятные и наглые. И вдруг появляется красный гусарский мундир с золотистыми локонами. Он останавливается в недоумении перед моим столом. Его лицо становится злым.

– Так вот ты где работаешь, знал бы, прихлопнул бы тогда же.

У меня душа уходит в пятки, но я пытаюсь улыбнуться и отвечаю:

– Ведь мы же теперь друзья!

– Друзья, – насмешливо повторяет он и садится напротив меня, за стол.

«Этого еще не хватало», – проносится у меня в мозгу.

– А я-то думал: такая скромная и приятная девушка, наверно справедливая, – говорит он, развалившись на стуле.

– А как вы понимаете справедливость? – спрашиваю я.

– Это слово и так понятно: чтобы всем жилось легко, чтобы никто никого не притеснял, во всяком случае, в вашей власти ее нет. Прижимают крестьян, душат продразверстками.

– А в вашей есть?

– Конечно, мы за народ.

– А как понять плакат «Бей жидов и коммунистов», разве можно народ делить на нации?

Он усмехнулся:

– А ты, часом, не жидовка?

– Нет, я не еврейка, я русская, но, когда людей делят на нации, мне кажется это бессмысленно – все равно что делить на курносых и длинноносых или на блондинов и брюнетов. Бей всех блондинов, да еще с длинными локонами? – заключила я.

Он вдруг рассмеялся:

– А ты смелая!

– Какая уж смелость: это сейчас, когда я чувствую безопасность, а тогда, дома, я вам не возражала.

– Нет, вы не правы, – вдруг переходит он на «вы». – Евреи вредят, а сами работать не любят.

– Это ложь, а мало их было революционеров, мало погибло в царских застенках? Это талантливый народ и в науке, и в искусстве.

– Что за диспут? – подошел к моему столу Степанов, неестественно улыбаясь.

– Так, видел эту девушку прошлый раз и не думал, что она в военном комиссариате работает, – небрежно бросил гусарский мундир.

– А что ж, девушка хорошая, справедливая, – ответил Степанов.

– Опять справедливость, – презрительно произнес, отходя, махновец. Когда дверь за ним закрылась, я почувствовала большое облегчение.

Но дежурство было очень беспокойное. Мы не вздремнули ни на секунду, хотя ночью хождения к нам прекратились. Мы тихо беседовали со Степановым. Он вспоминал Мишу Яценко. Какой добрый след оставил после себя Миша в душах людей, работавших с ним! Степанов рассказывал, что вскоре после возвращения с харьковского совещания он с Кондратюком и взводом красноармейцев проехал весь путь к Сватово, по которому должен был следовать Миша в день своей гибели. И ничего не нашли.

– Может, бросили в Айдар? Хотя река в стороне протекает.

Придя домой после дежурства, я застала маму расстроенной.

– В нашей квартире сегодня весь день проходной двор был. Афанасий оповестил, что у нас имеется свободная комната, и они здесь устроили вроде штаба своей части. Уж скорей бы уходили! Надоели до смерти! Сегодня, наверное, такая же толчея будет.

«Поспать-то мне не дадут!» – подумала я.

– Да, знаешь, – продолжала мама, – оказывается, нашлись глупенькие старобельские девушки, которые уехали с ними после их первого прихода. Помнишь Марусю, подавальщицу из столовой? Она тоже уехала и работает у махновцев кассиром. Вчера появилась у нас с деньгами и в хозяйской комнате выдавала жалованье. Я очень удивилась – такая скромная и приятная девушка. Поздоровалась со мной очень приветливо. Влюбилась, наверное, в какого-нибудь бандита, – понизив голос, заключила мама.

Я села с мамой завтракать к окну. Вдруг открылась дверь и вошел красный гусарский мундир. На этот раз он был не один, а с девушкой в украинском национальном костюме. Лицо девушки поразило меня. У нее были красивые глаза и не было носа, виднелись только две дырочки, как у сифилитика. Я с удивлением взглянула на маму, и, когда дверь хозяйской комнаты за ними закрылась, мама зашептала мне на ухо:

– Это их разведчица, ей нос пулей оторвало, боевая, говорят, красивая была. Я у Якова про нее узнала.

Я легла в маленькой комнате и закрыла дверь. Перегородка в наших комнатах была не капитальная, и, хотя я старалась не слушать, все было слышно. Они там любезничали и смеялись. Разведчица сказала:

– Прочти стихотворение, которое я сейчас напишу на этом листке.

Через несколько минут он стал читать вслух:

Ты хочешь знать, кого люблю я?

Его не трудно угадать,

Будь повнимательней, читая,

Ясней я не могу сказать.

– Я не понимаю, – сказал он.

– Прочти начальные буквы строк.

– А-а-а, – и началось любезничание. Я еле сдерживала смех. Ведь этот акростих был очень популярен у нас в институте, в младших классах, мы писали его друг другу в альбомы. Получается, что есть нечто общее между махновской разведчицей и ученицей дворянского института.

Вскоре в хозяйскую комнату вошли еще люди, и я поняла, что заснуть мне не придется. «Встану и поштопаю себе чулки, обычно это занятие возбуждает во мне сонливость, а потом лягу спать», – подумала я. Пока ходила по комнатам в поисках нужных предметов, разведчица вышла. Я стояла у окна в большой комнате, выдвигая ящик стола, искала ножницы. Она прошла мимо меня, я взглянула на нее еще раз. Действительно, наверное, была красива. Когда она открыла дверь на террасу, одновременно отворилась дверь из квартиры Ткаченко. Вышла Прасковья Павловна. Она остановилась и внимательно смотрела на разведчицу.

– На вас мой костюм, гражданка, – заявила она. – Я сама его вышивала. Может, вы вернете мне его?

Разведчица гордо вскинула голову:

– А кто мне вернет мой нос?

На другой день махновцы умчались по всем своим правилам, с гиканьем и свистом. Мы вздохнули облегченно. Но события последних дней, нагромоздившись, тяжело давили, и в моем сознании стала появляться «испанская тоска».

Уже лето кончилось, длилось короткое бабье лето. Было ясно и тихо. В воздухе летала паутинка. Птицы, видно собираясь к отлету, бодро чирикали, а молодое поколение, жившее в деревьях нашего садика, пробовало даже пускать рулады. <…>

«Испанская тоска» и письма

А жизнь шла своим чередом. Дезертиры мне были отвратительны. Их жалкий и приниженный вид являл полную противоположность наглому поведению махновцев. А ведь почти все они были связаны с этой бандой. Два неприятнейших качества, наглость и трусость, часто встречаются вместе.

В одно из ближайших воскресений военком предложил нам отправиться в лес, верст за восемь от Старобельска, на заготовку дров для сотрудников. Все откликнулись с удовольствием. Этот день в моей памяти особо выделяется среди тусклых дней послемахновской эпопеи. Шли с песнями, народу собралось порядочно. Я шла рядом с Ниной. За последнее время я очень оценила своего нового друга. Нина, видно, чувствовала мое душевное состояние, но вопросов никаких не задавала. Сама-то она делилась со мной всем, а от меня откровенности не требовала. Я почему-то никогда и ни с кем не могла делиться своими тайными переживаниями, несмотря на общую открытость своего характера. Когда мы вошли в лес, на меня пахнуло чем-то знакомым и близким. Я давно не была в лесу. А лес для меня – это детство, это ранняя-ранняя юность, когда я так часто бегала через небольшое поле в наш ближний лес. С самого первого момента, как только входишь под сень высоких деревьев, тебя охватывает какое-то необыкновенное чувство, сначала праздничная торжественность, а потом кажется, что ты вернулся домой откуда-то издалека, и все такое родное и милое: и смешанный запах свежести и прели, и легкий шум листьев, и запутавшиеся в траве черные сучочки и веточки. Мне казалось, я стряхнула с себя все и слилась с жизнью природы. Дела было много, и физическая работа еще больше окрыляла дух.

Когда вернулась домой, меня ждало письмо от Германа. Не успела приняться за чтение, как мама сказала, что она одновременно получила письмо от Разумовских, они пишут, что объявился хозяин того сарая, который нам предоставили под наши вещи, и он требует освободить помещение.

– Попроси Германа все узнать и написать нам, – попросила мама. Помещаю письмо Германа целиком:

«Ольга Сергеевна! Большое спасибо за Ваше письмо. Оно так длинно. Вы так много времени уделили мне, что искренно благодарю Вас за оказанное внимание. Я очень долго медлил с ответом не потому что мне некогда, а потому что настроение было настолько подавлено, что все попытки мои браться за перо кончались полной неудачей. В башке такой кошмарный беспорядок, что изложить что-нибудь казалось совершенно невозможным. Мне последние 2–3 месяца приходилось очень часто голодать, так как, отказавшись от услуг хозяйки, я не мог найти человека, который бы мне готовил. Это обстоятельство повело к тому, что вместе с физическими силами угасла энергия, и проявления жизни сократились до минимума. В настоящее время я редко не обедаю, а потому, собрав немного сил, дерзаю браться за перо. Меня очень обрадовало Ваше сообщение, что Вы хорошо живете. После всех перенесенных как в Можайске, так и дорогой в Старобельск лишений и горестей, Вы вполне заслужили те удобства, которые Вам дает жизнь в С. Осталось одно, самое главное „только“ но будем надеяться, что и оно не вечно Вас будет мучить и когда-нибудь исчезнет, дав место большому, длительному счастью, которого Вы, по моему мнению, достойны больше кого-либо. Все-таки Ваша поездка в С. принесла некоторую пользу. Вы лучше познали людей и, претерпев многое, закалились в жизненной борьбе. Жизнь требует борьбу, она есть борьба и вялости не терпит. В общем, эта командировка на юг окончилась для некоторых очень печально. Скончался Морозов. Мих. Иванович получил письмо Вашей матушки, ознакомившее его с подробностями смерти брата. Мне кажется, что из всех Вас Ваша матушка больше тоскует по Можайску и не дождется того дня, когда обстоятельства позволят вернуться сюда. Да, корни остались в Можайске. Что нового в Можайске? Кажется, никто не помер. Кое-кто родился, но это для Вас неинтересно. Я Вам, кажется, уже писал, что Огнестарче в тюрьме сидит. На днях узнал, что он с Алюшенским в одной камере сидит, вероятно, пересказали друг другу все существующие истории. Бедняжке, судя по письмам, которыми он сослуживцев засыпает, приходится очень плохо. После опроса всех служащих приехавшей из Москвы комиссией, изъяли из склада Л.Н. Гольдштаубе и тоже куда-то посадили в Москве. Подкапывались и под М.И. Морозова, но дружными усилиями начальства удалось его как-то отстоять. В общем, стали очень заботиться о политической благонадежности всех служащих. После взрыва в Вязьме стало сугубо строго. Я имею самые серьезные намерения к зиме удрать из Можайска. Нет дров, нет комнаты, в которой по-человечески можно жить. Да и сам Можайск со своим убийственным однообразием и скукой мне порядком надоел. Нет ничего, чтобы душу оживляло. На днях мне Скороходин сообщил, что получил от Ч. письмо. Он находится где-то в 140 верстах от Байкальского озера. Жив, здоров. Я ему только что написал письмо. Из всех посланных ему мною писем он ни одного не получил. Вы спрашиваете, куда уехали Корякина и Лашина, если не ошибаюсь, в Екатеринодар. Отец Лашиной служит у нас, и говорил, что дочь поправилась. Летом театральный сезон был у нас сравнительно богат. Раза 4 приезжали гастролеры из Москвы. В пятницу ставилась оперетта «Красное солнышко» и дивертисмент: пение, рояль, скрипка, балет. Цены местам от 3000 рублей. Можайцы так и прут в театр, что полные сборы самое обычное явление. Евстигнеева служит в Подольском театре под Москвой и пользуется успехом. Она в Можайск не приезжает. После смерти отца мать ее уехала. Погода у нас испортилась. После жарких дней пошли дожди. Вечерами уже не гуляешь, а сидишь за столом с кипящим самоваром и читаешь газету. В связи с происходящими громадными событиями она стала очень интересна. Я часто вспоминаю о Вас и о том времени, когда я ежедневно 2–3 часа в день не скучал. Пианино я совсем забросил. Только пыль вытираю. Буду очень доволен, если Вы меня заставите не так долго ждать ответа, как я Вас. Привет Вашей матушке и сестре. Искренно преданный Вам

Н. Герман».

Письмо Германа, грустное и бесприютное, еще больше ухудшило мое настроение. Как странно все устроено в жизни. Он, видно, помнит меня, и я нужна ему. А мне, по правде сказать, сейчас никто не нужен. Опять «испанская тоска».

Я вспомнила, какое радостное письмо послала Герману, на которое он так долго не отвечал. Это было в тот день, когда я получила первую весть от доктора. Я описывала нашу жизнь, и все в ней было замечательно. А последняя фраза, «сегодня получила весточку от Владимира Григорьевича», объясняла все мое ликующее настроение. И ни на минуту не подумала, что эта фраза будет ему неприятна. Как все-таки я эгоистична. Хотя мне почему-то кажется, что любить меня так, как я любила доктора, он не может. Но ответить все-таки нужно. Несмотря на усталость, я тут же села за ответ. Письмо получилось ровное и спокойное. О махновцах распространяться не хотелось. Писала о них с иронией. Просила узнать насчет вещей.

Дни шли. Я чувствовала в Таше тоже перемену. Махновская эпопея для нее не прошла бесследно. А главное, из памяти не может выйти образ человека, поющего «Интернационал» перед казнью. А Таша ведь знала этого человека. Работала она очень много, задерживалась по вечерам, так что и музыкой было бы заниматься некогда. Однажды она сказала:

– Ты знаешь, в Можайске я больше переживала разлуку с музыкой. А сейчас мне играть не хочется.

И вдруг приходит ответ от доктора Ч. Я, по правде сказать, совсем не ждала его. Но, увидев знакомый почерк, особенно прочтя первые строки письма, опять оказалась в плену прошлого. Сейчас, прочтя это письмо, я почувствовала в его авторе доброго, хорошего малого, довольно легкомысленного. А тогда… О, тогда я вдумывалась в каждое слово и изыскивала какой-то особый смысл. Привожу его письмо полностью:

«Милая Ольга Сергеевна. Сердечно благодарю Вас за письмо, которое, точно весенний ветерок, повеяло теплом на мою замерзшую среди суровой и дикой природы Байкала душу. Оно, как зарница, блеснуло и осветило мрак окружающей жизни. Осветило Вашу фигуру, такую нежную, хрупкую, милую, с полными грусти глазами, мне страшно стало за Вас. Боюсь, что непорядочность окружающих Вас людей надломит Ваш организм, изменит характер и разочарует в людях, жизни и природе. Вы пишете, что за прошлый год Вам пришлось много увидеть и испытать нехорошего от людей, но хватит ли у Вас сил для будущих испытаний? Хватит ли у Вас энергии, характера и устойчивости в нравственном отношении при общении с людьми, которые изощряются в подлости, бравируют непорядочностью? Человека можно узнать, прожив с ним век, а людей, окружающих вас, так много. Что это я, точно ворона, каркаю только о плохом? Вы меня простите, Ольга Сергеевна, за такие грустные предположения. Я не хочу, чтобы в Ваших глазах была грусть и на ресницах печаль благодаря моему письму. Современные философы говорят: помогая ближнему, умей взять от жизни все самое лучшее. Другие же говорят, что нужно быть эгоистом и жить только для себя. Третьи же говорят: живи и трудись для слабых. Кто из них прав? Ей-богу, не знаю. Я думаю, все зависит от настроения. Когда человек здоров, он чувствует себя, чувствует жизнь. У него хорошее настроение. А в хорошем настроении он делает добро другим, не забывая, конечно, и себя. Ну, кажется, заехал в бесконечный лабиринт самовозражения, а потому кончу философствовать и сообщу Вам кое-что о себе. Живу я, как уже имел честь Вам сообщить, в прекрасном городе Иркутске (чтобы ему было пусто). Наслаждаюсь чудным видом на Байкал (от которого веет неимоверным холодом) и мечтаю о России и, в особенности, о южной ее окраине. Ничего не имел бы против, если бы судьба меня забросила на Дон, чтобы отогреть хоть немного замерзшую душу. Еще могу сообщить неприятную для Вас новость, а именно: Ваш покорный слуга, кажется, переберется к Москве поближе, куда – еще неизвестно, но факт, самый настоящий факт. Как я безумно рад вырваться из этого чудного края, что Вы представить себе не можете. До чего может человек дойти! Какие глупости он делает от такой радости! Это может понять человек, у которого сильно развита была тоска по Родине! Нет, серьезно и кроме шуток, я переезжаю в Россию, приблизительно в 1920-х числах октября буду там, т. е. где-нибудь в России Европейской, а не Азиатской. Вы меня простите за все эти неприятные сообщения, но ведь человек страшный эгоист, когда он счастлив, он думает, что другие должны быть ну хотя бы довольны его счастьем. Я не думаю, чтобы Вам было приятно соседство, и, может быть, близкое, бывшего грозного, несправедливо-придирчатого начальника, каким я себя представляю в Ваших грустных, милых глазках… Что было раньше, это ничего, это цветочки, а каким я стал теперь… это Вы придете в неописуемый ужас, и потому не буду Вас огорчать рассказами о физиономии своего характера. Оля Сергеевна, если Вы остались прежней доброй, милой деткой, то не будете забывать своими письмами скверного Влад. Григ. По адресу… Да, ради Бога, подождите писать, пока я не сообщу Вам свой новый адрес. Правда, это будет очень тяжело для меня – не получать Ваших писем, но я не хочу, чтобы они попали на холодный Байкал, где их засыпет снегом. Не сердитесь на меня за это безалаберное письмо.

Всегда Ваш В. Ч.»

Опять в письме искренность и какая-то особо галантная фальшь. Причем фальшь только по отношению ко мне, хотя в некоторых фразах, как, например, в начале, вдруг звучат искренние нотки. Потом, он очень невнимательно читал мое письмо. Он говорит: «Вы пишете, что за прошлый год Вам пришлось много увидеть и испытать нехорошего от людей…» Я писала совсем другое. Я писала, что пришлось пережить много тяжелого, но что как раз люди помогали нам и выручали нас. А его слова: «я не думаю, чтобы Вам было приятно соседство, и, может быть, близкое, бывшего грозного…» и т. п. Какое-то примитивное кокетство, которое не нужно ни ему, ни мне. И тем не менее все же горькую радость я чувствовала. Как хорошо, что он не прислал адреса, а то я, наверно, тут же накатала бы ответ.

Работа в штабе 56-го полка

И опять в нашей жизни получился поворот. В город приехал 56-й полк ВОВНУР (Войск внутренней охраны Республики). Сбылись мечтания Степанова, и не только Степанова, а всех советских граждан Старобельска. Красная армия выделила целый полк, чтобы охранять наш район от бандитов. Конечно, сразу завязались отношения у штаба полка с нашим комдезом и с военкоматом вообще. Я вскоре побывала в штабе, приносила списки дезертиров. Мне очень понравилась рабочая обстановка канцелярии штаба, очень деловая, подтянутая, не то что у нас в комдезе. Адъютант командира полка, он же начальник канцелярии, Есенин, обратился ко мне:

– Переходите к нам в штаб на работу. Ваш перевод мы устроим легко. Нам даны полномочия взять лучших работников города.

– А откуда вы знаете, что я лучшая? – удивилась я, но перспектива работать в штабе меня прельщала, и я согласилась.

Фамилия Есенин мне тогда ничего не говорила. Подумать только, в 1920 году я ничего не слышала о великом русском поэте, моем современнике, ведь он старше меня был только на четыре года. А наш адъютант Есенин, думается, был родственником поэта – что-то общее с ним было в его лице: блондин, голубоглазый, только без совершенно особого есенинского обаяния. Я пишу «наш адъютант», этими словами как бы подтверждаю, что в канцелярию 56-го полка я перевелась. Очень возражал Хвалынский, мой прямой начальник, немного попротестовал наш военком Андреев, но 56-й полк был желанный гость в Старобельске, и такого маленького сотрудника, как я, уступили.

Работа была, конечно, сугубо канцелярская. Есенин поручил мне проверить тематику папок бумаг и перенести номера дел и страницы бумаг во входящий и исходящий журналы. На этом деле сидел очень скромный паренек, Петров. Я сначала думала, что он будет за главного, поскольку старый сотрудник, но Есенин поставил меня ответственной за эту работу, и паренек легко подчинился мне. Работать с ним оказалось очень приятно. Он, правда, был не особо грамотный, но быстро схватывал каждую мысль и обладал замечательным, чисто писарским почерком. Мы работали очень старательно и с удовольствием. Я заметила, что в нашей большой комнате сидит только одна женщина за машинкой. Но печатала она довольно медленно. Это была местная жительница Тося Лиманская. Ей было двадцать шесть лет. Все это я, конечно, узнала впоследствии. На третий день, с утра, ко мне подошел помощник Есенина Майоров, большеглазый, худой и очень подвижный человек.

– Не знаете ли вы хорошую машинистку? До сих пор приказы по полку печатал я сам, а теперь навалили на меня много других дел, мне некогда, а машинистка наша слабовата.

– Моя сестра хорошая машинистка, только она в угрозыске работает и ее оттуда не отпустят, – ответила я.

– Чтобы в 56-й полк не отпустили? Не может быть! Вы знаете, что такое наш полк? 56 – это проба на золото. Золотой полк! – Он уже наклонился к моему столу с карандашом и бумагой: – Жду точных сведений. – Я все сказала.

Я заметила в дальнейшем необыкновенную дружбу между сослуживцами полка и горячую любовь к своей части. 56-й полк был долго на фронте, а фронтовая дружба крепкая. При встрече на улице красноармейцы приветствовали друг друга возгласами:

– 56-й, здорово! – и весело улыбались. «Красноармеец» – этим почетным словом называли тогда и солдат, и командиров.

Майоров спрятал записку в нагрудный карман гимнастерки и стал надевать перед осколком зеркала видавшую виды фуражку. Потом поправил ремень, висевшую на нем кобуру с наганом, выпрямился и сказал:

– Виноградов, пошли со мной, вдвоем вроде солиднее.

Пока голубоглазый блондин проделывал те же манипуляции, мимо меня прошла машинистка. Я взглянула на нее. Ее лицо мне понравилось еще раньше, немного бледное, с какими-то усталыми глазами. «Ее, наверное, уволят, – подумала я. – Зачем я Ташу насоветовала?»

И я не выдержала, попросила:

– Товарищ Майоров, можно вас на минутку.

Он быстро подошел.

– Вот я рекомендовала вам сестру, а нашу машинистку вы уволите? – смущенно спросила я.

– Что вы, у нас работы хватает! – Взглянул на меня, улыбнулся и сделал утвердительное движение ладонью: – Будет порядочек.

Через некоторое время в штабе появилась Таша. Я еще никогда не работала с ней в одном учреждении и подумала о том, что это будет очень здорово. Быстро затрещала машинка. Майоров постоял около Таши и сказал задумчиво:

– Вы, пожалуй, лучше меня печатаете.

Я изредка поглядывала в их сторону и думала, какие взаимоотношения будут у двух девушек. С машинками в то время было очень туго, на весь полк была только одна. Когда мы уходили домой, Тося и Таша были уже на «ты». Мы вышли вместе. Нам было по пути, только Тосе намного дальше – она жила в слободке, расположенной вблизи Айдара, среди вишневых садочков.

Тося Лиманская оставила добрый след в наших сердцах. Приветливая, мягкая и очень скромная, она была интересна внешне, но немного бледновата и слегка полна для своих молодых лет. С Ташей у нее завязалась необыкновенная дружба, несмотря на разницу в возрасте в восемь лет. Они обе очень привязались друг к другу, но Тося как-то чересчур превозносила, а поэтому и баловала Ташу. В дальнейшем я немного ссорилась с Тосей из-за того, что она ее слишком балует, но скажу об этом в своем месте. Приказы по полку нужно было печатать срочно и рассылать по батальонам и ротам, а поэтому Тосе разрешили диктовать Таше. Пока Таша проверяла материал, Тося немного печатала. <…>

Она так же, как и мы, увлекалась работой, новой обстановкой, и интересы были одни и те же. Когда я сейчас думаю об этом времени, я вспоминаю, как мы увлекались чисто технической работой. Ну, допустим, что у Таши и Тоси машинка была как спорт, они непрерывно повышали свое мастерство. А я? Что интересного было в классификации по скучным 20 рубрикам разных «отношений» и в разметке их по входящим и исходящим журналам? И тем не менее, не преувеличивая, я это делала с удовольствием.

В первые же дни я узнала, что приемный покой 56-го полка со своей работой справляется плохо. Мне попалась бумажка санитарного управления той дивизии, в которой предлагалось обратить внимание командира полка на то, что нужные сведения приемный покой систематически задерживает. Вдруг мне очень захотелось поработать в приемном покое. Меня как-то тянуло туда, наивно казалось, что мне доставит радость знакомая обстановка. Петров как-то показал мне высокого молодого человека и сказал:

– Вот наш врач, Масютин.

Даже фамилия его, Масютин, напомнила мне можайский околоток – фамилия Иосифа была Масюк. Сначала я не решалась обратиться к врачу, но однажды, улучив свободную минутку, когда он стоял один, разглядывая какие-то бумажки, подошла к нему.

– Товарищ Масютин, – робко начала я, – вам сейчас трудно приходится с канцелярской работой, я хочу вам помочь.

Он сердито прервал меня:

– Так в том-то и дело, что мне единицы не дают, а отняли лекпома с женой, которая у меня в канцелярии работала, и отправили обоих в распоряжение дивизии.

Я объяснила ему, что работаю в штабе и уходить отсюда не собираюсь, а хочу помочь ему в свободное время, что работала год в приемном покое военкомата. Он удивленно смотрел на меня, откинув голову, – так дальнозоркие люди читают газету. Был он седой, бородатый, с усами. Лицо темно-смуглое. «Он похож на копченого сига», – мелькнуло у меня в голове. Масютин продолжал смотреть на меня во все глаза.

– Что же, если будет такая ваша милость, пожалуйте к нам, – как-то по-старинному выразился он и стал запихивать бумажки, которые читал, в разные карманы своего френча. В то время френч и галифе были самые модные фасоны мужского костюма. Френчи имели много карманов: два больших, нагрудных, застегнутых на металлические пуговицы, два боковых и два внутренних. За Масютиным я впоследствии заметила, что он любил запихивать получаемые в штабе бумажки в разные карманы, очевидно по степени важности. Мы договорились, что я приду сегодня же, к шести часам.

Ожидания мои не оправдались. Конечно, никакой радости, придя в неуютное и мрачное помещение приемного покоя, я не чувствовала. Сразу видно было, что души в этом учреждении нет. А у нас была живая и добрая душа Игнатия Корнеевича Скороходина. В те тяжелые годы он много значения придавал внешнему виду помещения. И пусть хоть и бедно, но чисто и уютно у нас всегда было. Здесь же я не нашла ни того ни другого. Масютин встретил меня очень приветливо. Познакомил со своей единственной единицей (не считая санитара), лекпомом Савушкиным. Последний произвел на меня очень мрачное и громоздкое впечатление. Он косил на оба глаза, и от этого лицо принимало какое-то обидчивое выражение, как будто он не хочет на тебя смотреть и отводит глаза в сторону. Конечно, масштабы работы, по сравнению с нашим приемным покоем, были разные. Мы обслуживали все временно стоящие и проезжающие через Можайск военные части, а главное, много было путешествующих одиночек: кто едет на комиссию, кто возвращается после болезни в свою часть. Здесь же обслуживали один батальон, штаб и хозкоманду, два батальона стояли в других местах. А количество сведений и ведомостей от этого не снижалось. Не беда, что в клеточках стояли не сотни и даже не десятки, а однозначные цифры, все равно подавать отчеты надо было так же часто. Первым делом я начертила Масютину календарик на месяц, там значилось, что, помимо текущей работы, нужно делать каждый день. Помню, такой календарик всегда стоял у меня на столе, прислоненный к маленькой баночке с водой, в которой с ранней весны и до поздней осени пребывали представители незатейливой можайской флоры. Начиная с простеньких, милых подснежников и кончая желто-красными листьями осеннего клена.

В бумагах царил хаос. Привитые мне Иваном Васильевичем Танетовым канцелярско-чиновничьи навыки помогли разобраться в нем. Масютин смотрел на меня как на икону, а Савушкин отводил глаза в сторону. Я засиделась у них долго. Был конец октября, темно и грязно. Они предлагали меня проводить, но я категорически отказалась.

Ордер на байку

Когда я пришла домой, мама рассказала, что без меня был Женечка Суриков. Оказывается, еще весной военкомат подавал в исполком список сотрудников, обворованных Саблиным в дороге, с просьбой выдать им ордера на мануфактуру. И вот на днях (Женечке это сообщила его всеведущая хозяйка) из Харькова прибыла мануфактура. Женечка проявил большую заботливость, вспомнил, что списки составлялись еще до нашего приезда, и пришел предупредить нас, чтобы мы узнали, попали ли мы в списки, и, пока не поздно, попросили бы себя внести. С ним лично Саблин расправился еще более жестоко, чем со мной, в смысле одежек. Эта новость столь обрадовала меня, сколь и взволновала. Я терпеть не могу ходить по учреждениям в качестве просительницы. Я вспомнила свои неудачные походы весной в жилотдел и пришла в уныние. <…>

– Тебе, Леля, надо будет завтра подать заявление, иначе будет поздно, – сказала мама. Таша вдруг рассмеялась.

– Из всех уроков советской власти мама твердо усвоила: подай заявление и возьми удостоверение. А действительно, утро вечера мудренее.

Я проснулась рано, и мне пришло в голову: «Чем отпрашиваться у Есенина, сбегаю до работы к Нине Седыгиной и попрошу ее помочь мне в этом деле». Нина сидела за столом, а ее мама хлопотала около. Я давно уже познакомилась с этой милой пожилой и худенькой женщиной и с огорчением заметила, что у тихой и скромной Нины иногда появляется довольно властный тон по отношению к матери. <…>

Мать и дочь встретили меня очень приветливо.

– Садитесь с нами чай пить, – предложила мать.

– Спасибо, все, что нужно было и можно, уже съедено, – ответила я. Нина мне показалась очень расстроенной, даже глаза у нее были заплаканы. Я рассказала ей про приход Сурикова.

– Ты знаешь, список в исполкоме составлялся до приезда Ивана Матвеевича (Жирнова), вчера такую же справку просил меня навести Костя Нечаев, и я не могла узнать. Копии тот, кто подавал список, не оставил.

– Так что же ты мне посоветуешь делать?

– Я попрошу Ивана Матвеевича дать тебе справку прямо в исполком, чтобы тебе выдали ордер.

Мы вышли на улицу.

– Что с тобой, Нина? – спросила я по дороге.

– Сил моих больше нет, подала заявление об увольнении. У него такой адский характер, – чуть не плача, отвечала Нина. – То грызет меня целый день, придирается к каждому пустяку, а то смотрит ласково и виновато.

– А что он ответил на твое заявление?

– Ничего, молчит.

Мы простились с Ниной в начале площади, она пообещала сама прийти ко мне в штаб, а если не удастся, пришлет записку с Орловым: он хочет переводиться в полк на работу и собирался сегодня же зайти в штаб. Среди дня у нас появился Орлов и передал мне записку от Нины, она у меня сохранилась. «Дорогая Оля! Удостоверение дать тебе Жирнов отказывается, так же как и уволить меня. Он говорит: „Десять месяцев молчала, а теперь начинает говорить“. Страшно зол он сегодня. Я хотела прийти сама, но никуда не пускают. Вчера Ив. Матв. не было совсем. Милая Оля! Прости ты меня, такую глупую и дурочку. Дурее и злее меня на свете нет никого. Любящая тебя Нина Сед. Подробности при свидании. 30/10 1920 г.»

Вот тебе и раз, ну, что теперь делать? Я пошла было поделиться с Ташей, но она издали замахала на меня руками:

– Ой, некогда, некогда, Есенин над душой стоит. После.

Я решила тоже пока не думать об этом. Впереди еще предстоит целый вечер неприятных разговоров с мамой. Домой я шла одна. Таше и Тосе все еще было некогда. Когда я вошла в дом, мама несла снятую с таганка кастрюльку с борщом, а на Ташином сундуке была приготовлена старая шерстяная кофта, в которую укрывали еду, чтобы она не остывала. «Укрывательство», как называла мама.

– Вот хорошо, вовремя пришла, давай сейчас и пообедаем, а Ташеньке я заверну, – она опять, наверное, задержится. Сегодня у нас наше любимое второе, картошка с селедкой. Я замечательную картошку на табак выменяла. Селедка, правда, неважная, пайковая, но я ее в нескольких водах мочила, а под конец даже молочка не пожалела. В молоке ее немного подержала, так прямо объеденье получилось. – Мама так увлеклась разговорами о еде, что даже не спрашивала меня про ордер.

Только я расправилась с борщом и с удовольствием предвкушала картошку с постным маслом и селедкой, как в дверь буквально ввалился Костя Нечаев.

– Что же за ордером не идете! Велели всех присылать, еще два часа сегодня выдавать будут. Идемте скорее.

– А я там есть в списке? – изумленно спросила я.

– Конечно, есть, я сам видел.

Я вскочила.

– Мамочка, я пойду, тогда картошку после с Ташей поем.

Мы шли очень быстро, почти бежали, но я все же успела рассказать Косте о Жирнове.

– Известный бюрократ, как только с ним Седыгина работает? Мишка Горшков давно сбежал к Голубеву, в моботдел. А я у Ющенко, в финансовом работаю, мужик хороший, простой.

– Главное, говорит, она десять месяцев молчала, а теперь заговорила, – возмущалась я, еле поспевая за широко шагавшим Костей. – Во-первых, я ничего не знаю про список, а во-вторых, мы приехали в мае, так, значит, молчала я не десять месяцев, а шесть.

– Бюрократ и трус, – отозвался Костя, – побоялся дать удостоверение, хотя прекрасно знал, что вас тоже обокрали. Как же Андреев не побоялся включить в список и вас, и меня? Я ведь тогда еще в госпитале лежал, когда ребята под его руководством список составляли. Он доверяет людям и говорил: исключить из списка будет легче, чем включить.

Я вдруг внезапно остановилась.

– Костя, а у меня ведь никакого удостоверения нет, забыла в штабе взять.

Костя солидно ответил:

– Ничего, я подтвержу вашу личность.

Домой я принесла ордер на отрез байки на платье. Дни опять побежали быстро, и если не сказать весело (тяжесть на сердце долго чувствовалась), то во всяком случае наполненно.

Мне нравилось, что у меня две работы. Получилось совсем не так, как я думала. Я наивно воображала, что обстановка приемного покоя создаст иллюзию дорогих для меня дней и мне будет приятно ходить туда. Никаких иллюзий не было. А я просто чувствовала, что нужна людям и они относятся ко мне очень хорошо. Масютин по-старинному галантно приветствовал меня каждый раз, подставлял стул и сдувал пыль со стола. Увидя меня в штабе, он низко раскланивался со мной издали. Иногда подходил и тихо спрашивал: «Сегодня вы зайдете к нам?» И я всегда выполняла его просьбу.

А Савушкин мне стал казаться похожим на Наташу Велихову. Так же иногда вдруг надувался и был молчалив. А иногда обращался ко мне доверчиво и просто. Масютин считал его нерасторопным, но я понимала, что одному на все стороны, конечно, трудно. Его работа никогда не кончалась, как домашнее хозяйство.

Вскоре мы получили отрез на платье. Цвет был очень приятный, голубая бумазейка с белыми цветочками. Чтобы не возникло раздора, мама предложила Таше переделать свой белый купальный халат, он был совсем еще новый. Халат сшит из какой-то плотной белой материи, немного мохнатенькой, и мне представилось, как хорошо будет смастерить из него платье с матросским воротником, тогда это было модно. Я выразила желание получить халат. Таша удивилась:

– Так ведь материя-то лучше. Смотри, какая прелесть! – И она приложила к себе ткань. Цвет очень шел к ней, сразу заиграли все краски ее лица.

– Ты понимаешь, – сказала я, – у меня с детства не было белого платья, и пусть хоть из купального халата, но будет белое.

Нина в первый же свой приход к нам удивилась:

– Обворовали-то Олю, а почему платье шьют Наташе?

– Ваша Оля сама захотела белое, а между прочим, почему вы ее так зовете, а не Леля, как мы? – сказала мама.

Нина смутилась.

– Мне кажется, имя Оля ей больше подходит, но я могу, конечно, звать Леля.

– Ради Бога, не надо, – испугалась я. – Мне очень нравится это имя.

Нина понимающе взглянула на меня. Олей звал меня Миша Яценко. Когда я думала о Мише, во мне всегда звучал его вопрос: «Будешь помнить меня, Оля, несмотря ни на что?» Он подразумевал свою занятость, то, что мы виделись и впредь будем видеться редко: все его время уходило на борьбу с этими проклятыми бандитами. Но после его смерти мне казалось, что он хотел, чтобы я его помнила и погибшего. И я чувствовала в себе перемену.

В Можайске, несмотря на мою большую любовь к доктору, мне доставляло удовольствие нравиться другим, даже Космачеву. Хотя он и признался мне, что у него дома остался близкий человек. «Я же ничего не хочу от вас», – говорил он. Именно эта атмосфера ничего не требующей влюбленности мне очень нравилась. А теперь мне все это было не нужно. Трагическая гибель Миши, фальшивые фразы в письмах доктора, которые развенчали созданный мной идеальный образ, давили на меня. А главное, тяготили впечатления от махновской эпопеи. До сих пор я так близко не сталкивалась ни с войной, ни с бандитами. Помню, в детстве я впервые почувствовала ужас от людской жестокости, когда в Отякове мимо нашего дома провезли избитого до полусмерти мелкого вора. Я написала об этом, и это событие осталось в моей душе надолго. Также и теперь виденное мною оставило глубокий след. Но жизнь шла, и ощущения молодости порой заслоняли эти впечатления. И даже иногда начинала робко шевелиться в нас вечно зовущая «радость жизни».

Вскоре Таша пришла в штаб в новом платье.

– Як нова копейка! – сказал Орлов, теперь тоже работающий у нас в штабе.

– Не копейка, а золотой десятирублевик, – загалдели остальные. Тося ласково смотрела на Ташу и охорашивала ее. Сколько радости доставила эта скромная бумазейка ее обладательнице – наверно, не большую радость испытывает современная молодая девушка, получая нарядное платье из модного ателье. Я, конечно, понимала, что моей обновке не сезон, да в то время вообще в белых платьях на работу не ходили.

И вдруг опять письмо от доктора Ч. Помещаю его полностью:

«Милая Ольга Сергеевна! Не знаю, получили ли Вы мое письмо из Иркутска, с которым я уже две недели распрощался и сейчас сижу в вагоне на станции Харьков. Это очень и очень близко от вас. Куда дальше поедем, не знаю, по всей вероятности, утром будет известно, и тогда я Вам напишу. Ехать страшно надоело и хочется отдохнуть после утомительного пути. Но вряд ли удастся отдохнуть, т. к. снова начнется работа и т. д. Человек создан для жизни, а ему некогда жить за работой. Ну, довольно плакаться за судьбину, ведь не я один нахожусь в таком положении. Из Можайска перед отъездом получил письмо Скороходина, и он сообщает, что Паберс в тюрьме. Насколько это верно, не знаю, подтверждений не было. В Можайск и домой заехать не пришлось, очень интересно взглянуть на своих знакомых, говорят, что они очень изменились. Да и Вы, наверное, стали солидной дамой, что не узнаешь прежней живой и веселой Сергеевны. Ну, от души желаю всего хорошего.

Ваш В. Ч. 1/11 1920 г.»

Радости, что он близко, в Харькове, я не почувствовала. Письмо какое-то мимоходное. Я понимаю, что он от себя не зависит. Он на военной службе, даже домой, к матери не удалось заехать. Но хоть одно теплое слово бы написал. А возможно, оно опять получилось бы фальшивое. Так что, может, и хорошо, что не написал. И зачем он только пишет? Не понимаю. На этот раз письмо я не перечитывала и не таскала с собой. Видно, чувствовала, что оно будет последнее. Больше писем от доктора Ч. я не получала.

Снова театр

Однажды мы узнали, что при культотделе полка организовался драматический кружок. Я, конечно, направилась туда и предварительно уговорила Ташу и Тосю пойти со мной. Тося отвечала, что у нее вообще нет никакой тяги к драматическому искусству. А Ташу, видно, это дело интересовало, но опять ей было очень некогда. Режиссером в наш кружок пригласили местную жительницу Евдокию Александровну Долгую. Она много лет участвовала в старобельском любительском кружке, а сейчас была артисткой наробраза. Ставили новую, современную небольшую пьесу в двух действиях. Первое проходило на баррикадах. Было много стрельбы, между выстрелами произносились горячие речи. Пьеса написана наивно и малохудожественно, но искренно. Я обратила внимание на героя, он репетировал очень хорошо. Это был наш политком Шмыркин. Высокий, видный, с хорошим голосом, он был и зажигателен, и правдив. Героиню играла наша режиссер Долгая, и, хотя в ее движениях и интонациях чувствовались актерские навыки, ее образ бледнел перед образом героя.

– Немудрено, – сказал сидящий рядом со мной красноармеец, знакомый мне по штабу, когда я поделилась с ним своими впечатлениями. – Шмыркин во всех боях с нами сражался, он сам все это пережил, а она представляет.

Второе действие начинается с беседы кухарки и дворника. Они сидят на скамейке у ворот дома, находящегося недалеко от баррикад. Беседа разъясняет события. Дворник рассказывает, а кухарка ахает и расспрашивает, Затем герой вносит на руках смертельно раненную героиню. Вбегают остальные. Апофеоз – речь умирающей героини. Роль кухарки предложили мне. Собственно, вся пьеса держалась на двух человеках, и репетиций было очень мало. Я заметила, что Долгая относилась к постановке совсем не так, как Карев. Пусть он сам исполнял роль, но тем не менее переживал каждую реплику. И такого контакта и волнения между участниками здесь не чувствовалось. Душой всего дела казался Шмыркин, но он был очень занят, его рвали на части. Поэтому Кареву можно было высказать все свои соображения, а Долгую стеснялись, да, думается, она и сама не очень интересовалась нашим мнением. Поэтому я хоть и радовалась, что опять занялась полюбившимся мне делом, это было не так, как в Можайске. Спектакль был назначен быстро. Он давался только для нашей части. То ли люди изголодались без зрелищ, то ли события были очень близки, да и политком Шмыркин, так хорошо исполняющий главную роль, пользовался любовью однополчан, но спектакль имел большой успех. <…>

Долгая, ободренная похвалой, решила поставить новый спектакль, веселую комедию «Два часа правды». Автора не помню, может быть, Крылов, а может, и другой из популярных дореволюционных комедиографов. Сюжет занятный, в нем высмеиваются мещанские обычаи и предрассудки, заставляющие людей врать на каждом шагу. Главные герои: молодожены, их тетка, молодящаяся старуха, и приятель мужа. Остальные роли второстепенные. Долгая на этот раз в спектакле не участвовала, а на главную роль жены назначила меня. На читку пьесы мне удалось затащить Ташу и Тосю. Пьеса всем очень понравилась. Написана остроумно. <…>

В пьесе очень много смешных положений. Долгая предложила Таше небольшую роль сестры жены. А роль тетки, ее звали Митродора, предложила Тосе. Долгая на этот раз больше внимания уделяла всем, и участники загорелись, появился и контакт, и энтузиазм, как в Можайске. Мужа играл наш начхоз команды Кузьмин, его приятеля – работник штаба Орнацкий. Все было хорошо, но у Тоси Митродора никак не получалась. Изобразить чванливую и злую старую деву мягкая и добрая Тося не могла. Однажды Таша воспользовалась тем, что Долгая занялась другими, отвела Тосю в сторонку и сказала:

– Представь себе, что ты всех презираешь и считаешь непогрешимой только себя. – Таша выпрямилась, сделала презрительную мину на лице, опустив углы рта, и процедила реплику Митродоры.

– Вот-вот, именно так, замечательно, вы и будете играть Митродору, – вдруг послышался голос Долгой.

– Такая хорошенькая восемнадцатилетняя девочка и играть смешную старую деву, – протянул мой партнер Кузьмин.

– Бросьте эти вредные мысли – играть только хорошеньких, – рассердилась Долгая. – Если вы пришли в наш кружок только красоваться, то из вас толку не будет. Я хочу, чтобы вы научились создавать образ. Вот сейчас у вас роль молодого героя, а следующий раз я вас заставлю старика играть.

Кузьмин смутился, но сказал, что он старика сыграет с удовольствием.

– Так вот, Наташа будет у нас Митродора, – продолжала Долгая, и Таша согласилась. <…>

Спектакль наш прошел отлично. Сначала давали для нашей части. Долгая сама гримировала нас. Ей помогал вдруг появившийся Шмыркин.

– Как трудно уродовать это красивое лицо, – вздыхала Долгая, гримируя Ташу.

Свою роль Таша провела замечательно, вполне можно сказать, что гвоздем всего спектакля была она. Я почти все время находилась на сцене и часто слышала хохочущий басок нашего комполка Власова, сидящего в первом ряду. Повторили спектакль для жителей города. Цены на билеты поставили высокие, но сбор был полный еще днем. По просьбе жителей повторили еще третий раз, и все равно театр был полон. Мама наконец-то увидела нас на сцене и очень хвалила Ташу и даже меня. С тех пор она не пропускала ни одного спектакля с нашим участием.

Вскоре Шмыркин устроил собрание нашего драмкружка и прочел нам приказ командира полка о трех вольнонаемных сотрудницах штаба. Таша, Тося и я зачислялись стрелками в первую роту первого батальона 56-го полка. На нас возлагались обязанности культработников, и мы освобождались от работы в штабе. Шмыркин объяснил нам, что этот приказ вызван тем, что наши спектакли дают хорошие сборы, а деньги политчасти очень нужны, и поэтому члены кружка должны употребить всю энергию, чтобы спектакли давались чаще и были высокого качества. Нам этого говорить было не надо, мы все готовы были репетировать целые дни, тем более теперь, когда нас освободили от работы в штабе. Но наш режиссер Долгая могла уделять нам не больше четырех часов в день, не считая времени, занятого спектаклем.

Готовили опять смешную комедию «Сыщик». На этот раз главную роль исполнял Шмыркин. Роль старого чудака, от нечего делать вообразившего себя Шерлоком Холмсом, ему тоже очень удалась. Была еще интересная роль озорной девчонки, проделки которой запутывают положение, да и вся пьеса полна неожиданностей. Эту роль взяла на себя Долгая. Хотя ей было под пятьдесят, она была невысокого роста и тоненькая. Видно, она очень любила исполнять молодые роли, вопреки своим разумным рассуждениям. Как режиссер она давала нам мало, и я вспомнила нашего Карева. Иногда делилась своим недовольством с Ташей и Тосей, но они обе оправдывали Долгую, ведь ей порою приходилось участвовать в спектаклях русской труппы наробраза, кроме того, у нее была семья. Зато политком Шмыркин был энтузиаст нашего кружка, и теперь мы все трое поступили в его распоряжение. Он прикрепил нас к разным ротам, мы читали газету и помогали организовывать работу клуба. Наш наставник нам очень нравился, при всей своей кипучей энергии был необычайно деликатен и умел находить ключ к сердцам людей. Нам казалось, что той работы, которую он нам дал, мало, и каждая из нас нашла еще себе дело. Мне, собственно, его искать не надо было. Приемный покой так и оставался моей работой. Масютин даже заготовил мне удостоверение личности. В то время все служащие военных учреждений обязаны были иметь при себе удостоверения личности. Они выдавались на короткий срок, и некоторые у меня сохранились.

Итак, у меня был приемный покой, Тося взяла на себя хозяйственную часть клуба, а Таша, увидев, что в политчасти скопилось много бумаг и все пишут от руки, предложила Шмыркину договориться с Есениным, чтобы пишущая машинка после пяти часов приносилась из штаба в политчасть, и она стала печатать, а вскоре сама участвовала в составлении разных материалов. Ее провели приказом на должность секретаря политчасти.

Осень 1920 года и зима 1921 года оставили в моей памяти очень яркий след. Было интересно работать. Я считаю, что человек создан для деятельности и, когда он временно обрекается на бездействие, тускнеет, точно какие-то клеточки в нем временно засыпают. А когда его труд становится творческим, а творчество любимым трудом, он расцветает. Я недавно писала о том, что мы все трое увлекались даже технической канцелярской работой. Когда человек в расцете сил, его энергия может сделать всякую работу, которой он занят, интересной. В одном из писем доктор Ч. писал мне: «Когда человек здоров, он чувствует себя, чувствует жизнь, у него хорошее настроение…» В общем, «в здоровом теле – здоровый дух» – древняя неоспоримая истина. Но я глубоко убеждена, что здоровый дух врачует больное тело, и если вылечить его еще не в силах, то преодолеть кое-что способен.

В конце ноября я получила письмо от Германа.

«Ольга Сергеевна, большое спасибо за Ваше письмо. Оно тоже ровно месяц было в дороге. Очень рад, что батька Махно со своими молодцами Вас не увез. Будь я среди них, то это бы сделал. Счастливый Вы человек, что все неприятное в жизни встречаете весело, с улыбочкой. Жизнь любит таких и, в конце концов, признает себя побежденной. Вы удивлены, что я Вам так быстро отвечаю. Мне хотелось выполнить просьбу Вашей матушки. Ивашев мне сообщил, что какой-то (непонятное слово), и хозяйка в затруднении, куда их деть. Ивашев предложил вещи поставить к нему. О продаже их разговора не было. Вот все, что я пока мог узнать. Постараюсь на днях Вам написать подробнее о нашем житье-бытье. А пока разрешите поцеловать Ваши ручки и пожелать всего лучшего Вам, Вашей матушке и сестре.

Н. Герман».

Насчет вещей мы уже успокоились. Мама получила письмо от Вознесенского священника, что Наташа перенесла все книги в ящиках в свой сарай и туда же поставила некоторые вещи, а остальную часть внесла в дом. Вот тебе и охранная грамота! Мы все поражались доброте и заботливости Наташи. Письмо Германа было совсем другое, чем предыдущее, веселое, и я решила пока не писать ему. Если напишет еще, как обещает, тогда отвечу. Но он больше не писал, это письмо оказалось последним.

Спектакль «Сыщик» прошел еще с большим успехом, чем «Два часа правды». Его повторяли несколько раз. Нам с Ташей достались небольшие, не очень яркие роли. Я играла вертлявую, хитрую горничную, а Таша глуповатую кухарку. Долгая находила у нее талант к характерным ролям и в следующей пьесе «Болотный цветок» поручила ей роль наивной деревенской девчонки. А главную роль декадентствующей, жеманной барышни взяла себе. Мы поняли, что все лучшие роли Долгая будет играть сама, но нас это не печалило, мы с радостью довольствовались небольшими ролями, а за большую даже страшно было браться при том малом количестве репетиций, практиковавшемся в нашем кружке. Но наша мужская молодежь как-то в отсутствие Долгой стала роптать. Играющие молодых героев Павел Николаевич Кузьмин и Миша Никулин из штаба ворчали:

– Почему молодых героинь играет она? За Тасей закрепила статус, Натке подсовывает старых дев и кухарок, одну Лелю изредка балует.

Таша возмущалась:

– Как вам не стыдно! Мы же еще ничего не умеем, повернуться как следует на сцене не можем, а туда же, претензии: дай нам главные роли. Я от вас этого не ожидала.

Мы с Тосей поддержали ее.

– Она наш режиссер и должна пользоваться у нас авторитетом, а в противном случае нашему кружку грош цена! – горячо возражала им я.

– Против авторитета я не возражаю, – важно изрек Кузьмин, – но согласитесь сами, что объясняться ей в любви довольно трудно.

– Какой же вы артист, если в вас отсутствует воображение и фантазия, – смеясь, парировала Таша.

– А все-таки в «Сыщике» во время действия хлопали Шмыркину и сестрам Лодыженским. А ей – нет, – сказал Миша Никулин, щуря свои черные, восточные глаза.

– Это потому, что у них было много смешных реплик, а у нее не было. Ведь хлопают главным образом на смешные слова, – сказала Тося.

Никулина и Колю Виноградова мы знали по штабу, оба там работали и были очень дружны. Никулин брюнет, Виноградов блондин, оба скромные. Никулин участвовал в кружке с самого первого дня. Виноградов каждый раз приходил с ним, но от ролей категорически отказывался.

– Разрешите мне посмотреть и послушать? – говорил он.

Еще в первые дни моей работы в штабе я поняла, что оба друга поглядывали на меня и иногда подходили к моему столу, но с появлением в штабе Таши оба стали глядеть в ее сторону. Я к этому привыкла, ведь мы похожи с ней, но она красивее меня.

– Ты второе издание, улучшенное и дополненное, – шутила я.

В «Болотном цветке» я тоже участвовала, но роль мне была не по душе. Да и сама пьеса никому не понравилась. Казалась скучной. Шмыркин не раз вздыхал, что репертуар у нас безыдейный. Но с нашими силами только и можно было браться за такую комедию. В этой пьесе Таша имела большой успех, несмотря на крошечную роль. Эта деревенская, смешная девчонка Анютка ей очень удалась. Раз, идя по улице, мы услышали, как один мальчишка говорил другому:

– Дывись, Анютка пришла!

Следующая небольшая комедия «Букет» всем очень понравилась. Она, как и «Сыщик», стала одной из лучших пьес нашего репертуара. Мы трое получили яркие роли, которые репетировали с удовольствием. Тося играла изнеженную, избалованную, еще не старую мамашу, я дочку-сорванца, а Таша тетку. Для контраста с ролью Тоси Таша решила изобразить тетку мужеподобной женщиной, и получилось интересно. <…>

Вскоре в полк привезли новое обмундирование и нам троим тоже выдали. Особенно нас радовали шинели, зимние пальто у всех были ветхие, радовались и ушанкам, а Таше почему-то выдали буденовку. Мечтали о сапогах, но наш командир решил, что негоже артистам ходить в мужской обуви, и приказал нам сшить в мастерской ботинки на пуговицах, чему мы были очень довольны, но сапоги нам нравились больше. Состав нашего кружка все пополнялся, правда, откомандировали куда-то Кузьмина, но назначенный на его место Синюк тоже стал активным участником труппы. Веселый и энергичный, он нравился нам гораздо больше Кузьмина. На репетиции мы приходили всегда задолго до назначенного срока.

Репетировали, как правило, в местном театре. Там за сценой стоял рояль, и Таша часто нам играла. Она много помнила наизусть, иногда подбирала что-нибудь. Больше никто из нас не умел играть на рояле. Никакого музыкального инструмента ни у кого тоже не имелось. В то время даже гитара и гармонь были редкость, не то что сейчас.

Тяга к музыке, тяга к искусству заложена в человеке с рождения. И как внимательно слушали люди эту несовершенную музыку! Как просили играть еще и еще! Синюк, как истинный украинец, оказался музыкальным, обладал приятным баритоном, хорошим слухом и загорелся организовать у нас музыкальный кружок, в котором Таша преподавала бы желающим.

– Что вы, – смеялась и возмущалась она, – мне самой еще надо учиться и учиться. Чему я могу научить?!

Но Синюк так просил поучить его хоть немного, что Таша согласилась. Еще два паренька стали тоже проситься в ученики. Таша тут же начала первый урок, стала объяснять им самые азы, и вдруг вошел Шмыркин. Он удивленно остановился около рояля, снял очки и стал протирать их. Когда близорукие люди снимают очки, то глаза у них делаются беспомощные и добрые.

– Это что, урок музыки? – спросил он.

– Музыкальный кружок, – ответил кто-то.

– Нашлись желающие и попросили меня позаниматься с ними, – объяснила Таша. – Но, товарищ политком, при всех говорю: я буду заниматься, но музыкальный кружок в отчетах в культотдел дивизии не упоминайте, а то стоит вам упомянуть о нем, как через два месяца культотдел потребует прислать на концерт моих учеников, а я и сама-то не смогу выступать на концерте.

Все засмеялись, а Шмыркин смущенно признался:

– А я давно мечтаю поучиться на рояле: подбирать могу, а вот нот не знаю.

– Вот еще тебе ученик, – сказала Тося, неизменно сидевшая рядом с Ташей, когда та играла. <…>

Итак, у Таши появилось еще одно занятие, но оно иногда срывалось из-за того, что рояль был нужен для украинской труппы или музыка мешала репетициям русской труппы наробраза. Синюк огорчался и обещал: «Что-нибудь надо придумать». И он придумал.

Обычно, когда мы приходили поздно после спектакля, мама спала. У нас был ключ от дверей, а еда стояла увернутая на сундуке. На этот раз мама сама открыла нам. Видно было, что она ждала нас, ей не терпелось о чем-то поговорить с нами.

– Ну как, хорош сюрприз? – были первые ее слова.

– Какой сюрприз? – недоумевали мы.

– Ах, вы ничего не знаете!

Она быстро взяла в руки коптилку и торжественно подняла ее вверх, освещая темный угол. В углу стояло пианино.

– Его привез товарищ Синюк с двумя красноармейцами – он так назвал себя. Неужели он вам ничего не сказал?

Мы так и сели на сундук рядом с серым узлом.

– Тише, кулеш не пролейте, сегодня вышел жидкий, – предупредила мама.

– То-то Синюк перед спектаклем спрашивал меня, когда я ходила домой, – говорила Таша, – и я ответила, что мы обедали с Лелей рано, в первом часу, потом я все время работала в политчасти. Во сколько он привез пианино?

– Часа в четыре, – ответила мама. – Ну, время позднее, кушайте скорей и ложитесь спать.

– Я никак не могу прийти в себя и поверить, что у нас опять есть пианино, – сказала Таша. – Если бы не ночь, с каким наслаждением сыграла бы я сейчас лирическую рапсодию Листа.

– А помнишь, – задумчиво заговорила я, – как в Можайске мы пришли с работы веселые и вдруг мама показывает нам пустой угол комнаты Цвелевых – рояль реквизирован.

– Да, помню, как мне было горько и обидно, а сейчас я готова танцевать от радости.

Из маленькой комнаты послышался позевывавший голос мамы:

– Что же сравнивать наш чудесный беккеровский рояль и это старое пианино.

– Ох, мамочка, – весело воскликнула Таша, – дело-то совсем не в Беккере!

Теперь музыкальный кружок работал у нас на дому. <…>

Второй батальон, находящийся в другом месте, прибыл в Старобельск, и работы в приемном покое прибавилось. Савушкину некогда было заниматься канцелярией, и мне приходилось больше там бывать. Однажды Есенин, адъютант командира, рассказал мне о разговоре с комполка Власовым по поводу Масютина.

– Смотри, врач-то наш подтянулся, – сказал Власов, – целый батальон еще прибыл, а он все сведения вовремя подает. Выговор мой подействовал.

– Ему же старшая Лодыженская помогает, все отчеты пишет, – возразил Есенин.

Власов рассмеялся:

– Вот хитрый, кишка клистирная, сумел наших культра-ботниц использовать. Но и девчата молодцы, без дела не сидят.

Библиотека

Второй батальон привез небольшую библиотеку, мне очень хотелось ей заняться, видно, чувствовала свою будущую специальность, но времени на это не хватало. <…>

Последнее время я редко виделась с Ниной Седыгиной, то есть она продолжала приходить к нам домой, но обычно заставала маму. Однажды я передала ей, что буду ждать ее в клубе. И Нина пришла. Она немного работала в библиотеке и оказала нам существенную помощь. Библиотека была в беспорядке, хотя имела прикрепленного красноармейца. Нам с Ташей хотелось, чтобы Нину взяли на работу в наш клуб. Но наши хлопоты не увенчались успехом: свободных единиц в штабе не было. И все же Нина приходила в клуб и помогала библиотекарю.

<…> Стояла суровая зима 1921 года, увлеченные своей работой, то творческой, то технической, мы не замечали, что морозы сильные, что продукты на рынке вздорожали, и только заметили, что поздним вечером, когда мы возвращались со спектакля, нас ждал, увернутый в серой старой кофте, не кулеш, а чайник с кипятком, правда, на столе стояли два блюдечка, в которые было налито немножко подсолнечного масла и лежали два куска хлеба. Этот ужин нам очень нравился. Когда мама вздыхала, что становится опять трудно с продовольствием, мы искренно удивлялись:

– Почему? Ведь с фронтов вести идут утешительные.

Как-то Долгая сильно запоздала на репетицию – с ней иногда это случалось. Мы не теряли времени и репетировали без нее. <…> Мы шумно спорили о чем-то и вдруг обратили внимание, что в зале у самой рампы стоит неизвестный, чужой человек и внимательно следит за нами. Первый обратился к нему Шмыркин:

– Вы, товарищ, к кому-нибудь из нас пришли?

– А вы режиссер этого кружка? Тогда к вам и ко всем вообще.

– Так поднимайтесь к нам на сцену, – приветливо предложил Шмыркин.

Вошел высокий, очень красивый человек. На нем была кожаная куртка и серая барашковая папаха. Из-под папахи выбивались на большой лоб темные, кудрявые волосы. На правильном, продолговатом лице особо выделялись глаза. Они были темно-синие, и казалось, что радужка вся разграфлена тонкими линиями-лучиками.

– Давайте знакомиться, – сказал он. – Меня зовут Батищев Михаил Николаевич. Приехал из Харькова, в командировку. В Старобельске нахожусь уже пять дней и за это время успел увидеть два ваших спектакля: «Сыщик» и «Букет». Меня заинтересовал ваш кружок, в нем много непосредственности и взволнованной искренности, которая бывает только в хороших студиях да в любительских труппах. Еще мне понравились два исполнителя, те, которые играли роли сыщика и тетки в «Букете». Это, очевидно, вы? – обратился он к Та-ше. – Я никогда не думал, что роль тетки может исполнять такая молоденькая девочка, мне казалось, это зрелая актриса. В «Сыщике» вы были хороши в роли кухарки, так же как и в роли горничной: простота и хитрость, искренность и лукавство. Контраст получился хороший. Но в этом не было ничего нового. А вот в «Букете» меня поразило оригинальное толкование образа тетки. Я знал раньше эту пьесу. Интересно то, что образ выдержан от начала до конца очень тонко. А исполнение роли сыщика тоже очень оригинально. Комедия эта довольно популярна, и обычно дядюшку изображают смешным чудаком. А вы, – обратился он к Шмыркину, – разглядели в нем доброту и человеколюбие, и ваш дядюшка от этого очень выиграл.

Мы все слушали с большим вниманием, окружили его и не пропускали ни слова. Остальные участники этих двух пьес стали спрашивать о себе. Он отвечал очень деликатно, мягко журил за просчеты и старался ободрить каждого. Орлову он сказал:

– В вашей внешности и в манерах есть многое от комика, но не старайтесь смешить во что бы то ни стало, не переигрывайте.

Ваня Поляков придвинулся к Батищеву вплотную, смотрел ему прямо в лицо и, видно, очень хотел узнать о себе, но не решался.

– А вы сами, наверное, артист? – спросил Орлов.

– В юности готовил себя к этому, даже около года проучился в студии Художественного театра, но жизнь и революция повернули меня в другую сторону. А театр я люблю по-прежнему и, куда бы ни занесла меня судьба, мимо него пройти не могу.

Ему стали задавать вопросы о студии Художественного театра. Он рассказывал очень много интересного. Мы не заметили, как вошла Долгая и остановилась около кулис, слушая нашу беседу. Затем недовольно спросила:

– Так вы все время разговорами занимались, а не репетировали?

– Мы прошли два действия, – ответил Шмыркин.

Батищев взглянул на часы.

– О, я здорово задержался. Разрешите завтра прийти к вам на репетицию? – обратился он к Долгой. – Досмотреть два действия.

– Пожалуйста, – небрежно ответила она.

Он ласково простился с нами, быстро сбежал с лестницы в зрительный зал, и, когда хлопнула дверь зала, Долгая сердито обратилась к нам:

– Не ожидала, что вы все неразумные: пораскрывали рты, как галчата, и слушаете, что вам плетут. Ну ладно, девочки, Поляков и Никулин, а вы-то, Борис Самойлович, тоже заслушались этого хвастуна. – Долгая звала нас по имени или по фамилии, а одного Шмыркина величала по отчеству – он же был начальником, да и по возрасту старше нас.

– Ну что вы! Он совсем не похож на хвастуна, – спокойно возразил Шмыркин.

– Очень интересный и культурный человек! У такого не вредно было бы поучиться, – добавил Орлов. Остальные молчали, им было обидно за Батищева. Он всем очень понравился.

На следующий день Батищев опять пришел на репетицию. Когда мы увидели его в зрительном зале, все заметно оживились. Он сел в первом ряду. Незанятые участники сбегали по ступенькам со сцены и усаживались рядом с ним. Постепенно вокруг него организовался тесный кружок. Долгую эта тяга к Батищеву возмущала. У нее появился раздражительный тон. Обычно она была с нами очень ровна и терпелива. <…>

После репетиции мы вышли из театра гурьбой за Батищевым. Завтра у нас генеральная, а послезавтра спектакль.

– Вы придете, надеюсь, – обратился к нему Шмыркин.

– Обязательно.

Я видела, что Таша ошеломлена Батищевым так же, как и я.

– Он какой-то необыкновенный, – сказала она задумчиво, когда мы очутились вдвоем. – Я таких людей не встречала.

Наутро генеральная была назначена рано. Шмыркин сразу сообщил неприятную новость. Его срочно вызывают в дивизию, сегодня же он должен выехать. И он, и Долгая были очень расстроены.

– Что делать? – в отчаянии повторяла Долгая.

– Спектакль отменить нельзя, – важно заявил Шмыркин. – Власов (комполка) этого не понимает. Он говорит: «Незаменимых нет, за день сумеете подготовиться».

– Да разве это возможно! – возмущалась Долгая. – Да и нет никого, кто бы мог заменить вас и подготовить роль даже за неделю.

– А что, если попросить Батищева нас выручить? – неожиданно предложил Шмыркин.

Долгая вдруг просияла. Куда девалось ее недружелюбие по отношению к этому человеку?

– Борис Самойлович, вы просто гениальны. Но согласится ли он и как вы его найдете?

– Найти его просто, я знаю, он приехал в нашу Чека. А вот согласится ли, не знаю. Ну, не буду тратить время и пойду к нему.

Через какой-нибудь час Шмыркин вернулся довольный. Батищев согласился.

– Иду на эту халтуру скрепя сердце, чтобы выручить вас. Два вечера у меня свободны, и я посвящу их вам.

В этот день мы провели пьесу два раза: утром без Батищева, вечером с ним. Всех охватило волнение. Мы старались. Хотелось быть как можно лучше. Вошла в свою роль и я. Вечером, после репетиции, Батищев проводил нас с Ташей до дому. Я сразу заметила, что ему нравится Таша, на меня он почти не обращал внимания. Но от этого моя очарованность им ничуть не уменьшалась. Я как бы влюбилась в их отношения. А отношения у них сразу завязывались почему-то очень грустные. Я не узнавала Ташу. Куда девался ее бодрый, веселый тон, уверенность в себе – она опять стала робкой четырнадцатилетней девочкой, какой была, когда влюбилась в Штобэ. Батищев тоже стал очень грустный.

– Как странно все в жизни! – говорил он, замедляя шаги. – Мне так не хотелось ехать в Старобельск, а теперь хочется, чтобы оставшиеся дни длились подольше.

Мы остановились у ворот нашего дома. Батищев вдруг встряхнул головой.

– Я бы мог простоять здесь всю ночь, но ноги у вас, наверно, замерзли в этих тоненьких ботиночках, и мне надо зубрить роль. Автор очень щедр на монологи.

– До чего не люблю я эти монологи, они кажутся очень неестественны, – подхватила Таша, переступая ногами по скользкому льду.

– В будущем драматурги будут обходиться без них, – Батищев поклонился, – спокойной ночи.

Я уже отвыкла от того, что мужчина не должен подавать первый руку, и эта маленькая деталь говорила тоже в его пользу. Таша робко протянула ему руку:

– Спокойной ночи.

– У меня она будет беспокойная, – произнес Батищев, сжимая ее пальцы и задерживая их. – Платон не даст спать, да и вообще…

Мама уже спала. Мы развернули чайник и, несмотря на волновавшие нас чувства, с удовольствием макали хлеб в постное масло, подсаливая его. Аппетит от чувств не убавлялся. Первая заговорила я.

– А как он здорово репетировал Платона, не зная роли, на подсказках. <…>

– Ты заметила, как лебезила перед ним Долгая? Как будто и не говорила о галчатах, слушавших хвастуна, – сказала Таша.

– Еще бы не заметить, это очень противно!

На другое утро я проснулась с приятным волнением. Обычно в день спектакля мы половину дня занимались другими делами и только часам к четырем шли в театр. Там работы по подготовке к спектаклю хватало. На этот раз я недолго побыла в приемном покое. Меня тянуло в театр. Таша и Тося уже были там; за спущенным занавесом Долгая репетировала с Батищевым ответственные сцены. Сознание, что он здесь, звуки его красивого выразительного голоса волновали меня. И вдруг еще неприятная новость. Заболел наш суфлер Коля Гуркин, высокая температура, прийти не может. Долгая от отчаяния обратилась к нам:

– Девочки, приведите из штаба какого-нибудь паренька пошустрее, только сейчас, чтобы мы успели до спектакля немного позаниматься с ним. Может, того молчаливого блондина, который всегда ходит с Никулиным.

Я поняла, что она говорит о Коле Виноградове, и пошла в штаб, к Есенину. Но молчаливого блондина на месте не было. Вызвался суфлировать Вася Петров – тот самый, с которым я работала. Я решила, что он бойкий и смышленый, и повела его в театр.

– Объясните ему, как подавать текст, – сказала мне Долгая.

Я рассказала ему самое необходимое, объяснила, что он не должен читать вслух ремарки. Он как будто все усвоил. Долгая еще раз прорепетировала одну сцену с Батищевым, под суфлирование Петрова, а время близилось к началу спектакля. Батищев стал помогать Долгой гримировать участников. Первую Долгая начала гримировать Ташу, Батищев подошел ко мне, мы сидели рядом с Ташей за длинным столом, перед зеркалом. Батищев гримировал меня, а сам смотрел на Ташу. В зеркале я видела, как скрещивались их взгляды, они были грустные – грустные.

«Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте…» – подумала я.

– Евдокия Александровна, – вдруг заговорил Батищев, – не слишком ли много румянца для Любки (Любка – это Ташина роль)?

– Я хочу, чтобы был контраст с бледной Марьяной. Она должна быть символом здоровья, – ответила Долгая.

Но вид получился не только здоровый, а распаренный, как после бани. Над моим лицом Батищев поработал много и придал ему хищное выражение.

– Я заметил, – говорил он, удлиняя мне глаза, – что, когда вы произносите свои злые реплики, щуритесь, теперь ваши глаза будут еще более змеиные.

И вот начался спектакль. Я стояла за правой кулисой и очень волновалась. Ситуация была неблагоприятная. Пусть Батищев талантливый и опытный артист, но роль-то почти не подготовлена, к тому же суфлер первый раз садится в будку. Спектакль начался с поясняющих диалогов. Вскоре должен появиться Платон – Батищев. Он должен влезть в окно. Мы старательно устанавливали декорацию, чтобы она не повалилась, я волновалась и по этому поводу. Но вот за сценой слышен голос Платона, и он легко перепрыгивает через окно. Его стройная, высокая фигура, веселый, звучный голос сразу вносят оживление, но вдруг я в ужасе слышу шипящие слова из будки:

– Пауза лезет в окно, где Пауза, лезь в окно. – Потом, как бы про себя: – Ах, это Платон. – Молчание. Петров потерял текст.

Ведь объясняла же ему, чтобы не читал вслух ремарки. А он прочел: «Пауза. Лезет в окно». Что теперь будет? Платон весело выпаливает какую-то отсебятину. Но Петров сориентировался, нашел текст. Молодчина! Правда, от волнения говорит слишком громко. Из зала слышится возглас: «Суфлер, потише!» Петров шипит тише. Кажется, обошлось. Дальше все хорошо. Батищев обаятелен. Антракт между первым и вторым действием он провел с Ташей, в уголке, около сваленных декораций. Они тихо и грустно о чем-то беседовали. А за кулисами перебывало много народа. Чуть ли не все артисты из русской и украинской труппы, приходя к нам, спрашивали:

– Откуда вы взяли такого Платона?

А Платон не вылезал из своего угла и никому не показывался. Во втором действии опять неудача. Ведь бывает же так: не задается какое-нибудь дело с самого начала и на каждом шагу препятствия. Мне почему-то вспомнилось, как пять лет тому назад мы встречали Новый год в Отякове и на каждом шагу поджидали неудачи. В начале второго действия Платон беседует со своими родственниками, затем появляется Марьяна. Не знаю, что там произошло, но Долгая почему-то не появлялась. Я стояла у противоположной кулисы и готовилась к своему выходу. На сцене произошла заминка. Суфлер несколько раз повторил реплику входящей Марьяны. А ее не было, и суфлер замолк. Партнер Батищева произнес от себя протяжно: – Что ж мы теперь будем делать?

Батищев нервно прошелся по сцене, незаметно поглядывая за кулисы, и сказал, тоже от себя:

– Подождем еще немного, может, все прояснится.

И наконец влетела запыхавшаяся Марьяна. Получилось все как будто по пьесе, и их отсебятина сошла за подлинные реплики. Но я испугалась, что Петров опять потеряет текст. Нет, не потерял. «Молодчина», – подумала я.

А спектакль шел и имел успех. Любители сильных ощущений много аплодировали. И вдруг, как только кончилось третье действие, погас свет.

– Этого еще не хватало, – взволновалась Долгая.

А это у нас иногда случалось. На сцене и за кулисами случился переполох. Мы, смеясь, натыкались друг на друга. Неожиданно послышались звуки музыки. Кто-то уверенно, но очень тихо и грустно играл Калинникова. Таша? Нет, она ее всю наизусть не знает. Я тихонько, держась за декорации, пробралась к роялю. Кто-то шел за мной с коптилкой. На всякий случай они были припасены. Я увидела очертание фигуры Батищева за роялем, рядом с ним сидела Таша. Он что-то говорил, не прерывая игры. Я остановилась вдали, человек с коптилкой прошел мимо. Некоторые порывались пройти к роялю, но он был забаррикадирован декорациями, видно, эти двое пролезли туда с трудом. Клименко, артистка украинской труппы, очень интересная и задорная женщина, пробовала приблизиться к ним, но Батищев и Таша держали себя так, точно они одни в целом свете и им ни до кого нет дела. И Клименко отступила и сказала пробовавшим пройти к роялю людям: «Не ходите туда, там меланхолическое настроение! Не мешайте!» Электричество не зажигалось, наверное, минут тридцать. Но зрители упорно не расходились. А так как певучие украинцы без песен жить не могут, вскоре в зале послышалось: «Реве та стогне Днипр широкий…» И мы, примостившись кто на ступеньках сцены, кто за кулисами, слушали с удовольствием.

Но вот наконец загорелся свет. Пение оборвалось, и зрители дружно захлопали, требуя продолжения спектакля. В то время не ограничивались аплодисментами, а еще топали ногами, особенно когда затягивалось начало. Я столкнулась с Ташей около зеркала. Она снимала с лица ваткой, намазанной вазелином, свой излишний румянец.

– Хоть немного уменьшить эту багровость, – сказала она, и вдруг у нее вырвалось: – Завтра он уезжает, и я никогда больше его не увижу.

Зазвенел колокольчик помощника режиссера, и началось четвертое действие. Я думала о Таше и о Батищеве. Ему, наверное, лет тридцать, а Таше восемнадцать. Очевидно, у него давно есть семья. А человек он, как я сразу почувствовала, морально стойкий. Мне очень грустно было за них обоих, и моя мимолетная влюбленность отошла на задний план. После окончания спектакля Тося обратилась ко мне:

– Пойдем домой вдвоем, – и мы отделились от нашей шумной компании.

– Как мне жаль Наточку, – сказала Тося. – Он влюбился в нее так же внезапно, как и она в него, но видно, что он человек порядочный. – И мы молча шли домой, как с похорон.

Таша долго бродила с ним по ночным, замерзшим улицам. Пришла домой продрогшая и печальная, но ни в этот вечер, ни вскоре со мной о Батищеве не говорила. И только в самом начале весны она заговорила со мной о нем. Случилось, что ее попросили поработать несколько дней в местной Чека. Там срочно была нужна машинистка. Вернувшись, Таша задумчиво сказала мне:

– Ты знаешь, сегодня мне пришлось слышать разговор о Батищеве. Сотрудницы до сих пор вспоминают о нем. Он им очень понравился, только одна сказала: «А все же он какой-то странный. Однажды мы шли с ним вместе по улице мимо больших сугробов, и я, шутя, попробовала его столкнуть в снег. Каждый на его месте стал бы дурачиться и возиться, а он с удивлением посмотрел на меня, устранился и сразу заговорил о делах».

Вскоре после этого разговора Таша показала мне стихотворение. Привожу его полностью:

Грустит закат последними лучами,

В реке дрожит прозрачная вода,

Был человек с печальными глазами.

Был и ушел, быть может, навсегда.

Средь странных грез, причудливо-неясных,

Он промелькнул, как яркий метеор,

Он весь горел в одном порыве страстном,

Но синим льдом был скован синий взор.

Он промелькнул, но в сердце свет лучистый,

И лишь о нем я думаю, когда

Грустит закат о тайне серебристой

И шепчет сны прозрачная вода.

Жизнь шла своим чередом. Мы ставили «Позднюю любовь» Островского. Таша играла Людмилу, я – Лебедкину, Николая – Поляков. Пьеса имела успех. Еще мы подготовили пустенькую, но веселую комедию «Ангел доброты и невинности». Автора не помню. Там я играла очень озорную и бойкую девчонку, которая маскируется «ангелом». Пьесу часто повторяли. Героя опять играл Поляков. Оттого ли, что ему по сцене все время приходилось мне объясняться в любви, он вдруг объяснился мне на самом деле, в оригинальной форме. Это было в день спектакля. Мы ставили «Ангел доброты и невинности», но уже не первый раз. От этой пьесы у меня всегда делалось очень веселое настроение, так как по ходу действия мне приходилось много смеяться и даже хохотать. Этот смех раззадоривал меня, и хотелось смеяться еще и еще. В антракте между первым и вторым действием Поляков отвел меня в сторону со словами:

– Мне надо поговорить с тобой.

– Как торжественно, – засмеялась я.

– Хватит смеяться: хоть ты и здорово хохочешь, но всему должна быть мера. Я хочу говорить серьезно. Давай зарегистрируемся. Ведь ты, наверно, давно заметила, что очень нравишься мне. – Слово «люблю» не было сказано.

Между прочим, меня очень часто поражала мужская самоуверенность, в особенности у тех, кто немного пообщался со сценой.

– Что ты, Ваня, для того чтобы соединить свою жизнь, нужно взаимное чувство, а у меня его нет, да и у тебя просто привычка нежничать со мной в ролях.

– Это все пустяки, – сказал он авторитетно. – Я же знаю, что у тебя никого нет.

Его примитивность действовала на меня удручающе. И я стала разговаривать с ним более резко. Поляков вдруг вспылил:

– Ты корчишь из себя что-то, а на самом деле такая же, как те Аннеточки, которых ты так хорошо изображаешь на сцене. – Поляков всех женщин называл Аннеточками.

– Ну и оставь меня в покое, – бросила я, уходя.

Мне надо было еще переодеться ко второму действию. Вот когда пригодилось и розовое шелковое платье, и новая белая матроска. Но этого, конечно, было мало, и я доставала платья за билеты с помощью Долгой и Тоси у местных жительниц. Вдруг ко мне подлетела как всегда взволнованная Долгая.

– Поляков заявил, что заболел и играть не может. Мне сказали, что вы поссорились с ним. Леля, я очень прошу, сделайте так, чтобы он смог играть. Ведь это и для вас, и для меня, и для всех участников.

Что было делать? Я пошла к нему. Он лежал на диванчике, в углу, около сваленных декораций.

– Ваня, что с тобой? – ласково спросила я.

– У меня голова очень разболелась, – ответил он умирающим голосом.

– Но ведь ты же не Аннеточка, а мужчина, неужели не можешь пересилить себя и доиграть пьесу? Представляешь, какая будет неприятность, если мы сорвем спектакль.

Он сел на диване, обеими руками сжал виски. Он играл.

– Я попробую.

– Не пробуй, а будь таким, каким ты был всегда. У нас с тобой выигрышная сцена во втором действии. Иди скорей и приведи себя в порядок.

– Леля, – схватил он меня за руку, – скажи, твое решение не окончательно?

– Там увидим, – ответила я репликой из пьесы и убежала.

– Ну как? – спросила Долгая в дверях уборной.

– Сейчас идет.

– Молодчина! – похлопала она меня по плечу.

Но я себя молодчиной не чувствовала. У меня опять что-то заскребло на сердце. Это какой-то рок. Почему тот, кто нравится мне, не обращает на меня внимания, и наоборот, я нравлюсь тем, к кому равнодушна.

Спектакль окончился, как всегда, успешно. Так как пьеса была в трех действиях, решили, что после выступит украинский хор. Свободных мест, конечно, не было, я встала в проходе около первых рядов. Вдруг ко мне подошел незнакомый военный.

– Мальчик, я видел, как ты вышел из-за кулис, ты знаешь актрису, которая играла Зиночку?

– Ну, знаю, – нарочно басом ответила я (это была моя роль).

– Так вот, передай ей эту записку. А если ответ принесешь, то полпачки махры заработаешь.

Идти за кулисы мне не хотелось, Ванька навяжется в провожатые. Я незаметно направилась к выходу. Записку машинально положила в карман. И только дома прочла ее: «Прикрастная низнакомка нельзя ли с вами познакомица?»

Прощай, Старобельск

Опять пришла весна. Полк наш должен был расформироваться и влиться в Заволжскую дивизию. Назначение штаб получил в город Изюм Харьковской губернии. Власов вызвал нас всех трех и предложил ехать с полком, тем более и Долгая выразила желание поехать на время. Нашего адъютанта Есенина куда-то откомандировали, и на его место прислали Миловидова Михаила Николаевича, который тоже стал участником нашего кружка. Миловидов нам всем очень понравился. Ему было лет тридцать. Интеллигентный и скромный. Долгая определила его на амплуа дядюшек, – «резонер», как называли тогда. По-моему, очень меткое определение. Вообще, тогда еще жили старинные названия амплуа. У женщин «инженю-романтик», «инженю-комик», «кокет», «гранд-дама», «комическая старуха». У мужчин «первый любовник», «второй любовник», «неврастеник», «благородный отец» и «резонер». По-моему, эти определения довольно метко подходили к сюжетам старой драматургии. Долгая преподала нам всю эту премудрость, а вообще, кроме ежедневных репетиций, заниматься с нами не приходилось, хотя она часто грозилась, что мы будем петь.

Однажды Орлов сказал задумчиво Таше:

– Тебе очень подходят роли инженю-драматик.

– Уж сказал бы лучше драматехи, – смеясь, ответила Таша.

Орлову очень хотелось ехать с нами. Он с энтузиазмом работал в кружке, с удовольствием в штабе, его живую, неугомонную душу тянуло к путешествию. Но останавливал маленький Саша, и он перешел опять на работу в военкомат.

– А кружок посещать буду, пока не уедете, – говорил он.

Как-то Тося затащила нас с Ташей к себе домой.

– Я у вас часто бываю, а вы у меня ни разу. Ну ладно, зимой холодно, далеко идти, сейчас идемте, пока вишня цветет.

До сих пор осталась у меня в памяти эта беленькая хатка, окруженная нарядными, цветущими деревцами вишни. Внутри так же празднично-бело, как и снаружи. Мебель самая простая, на маленьких окошечках марлевые занавески накрахмалены и собраны сборками, на земляном, аккуратно примазанном полу пестрые половики домашней работы. Тосина мама встретила нас очень приветливо:

– А я давно говорю: ты что своих подружек не приведешь. – И когда Тося вышла, добавила: – Хотелось мне посмотреть на дивчат, что мою дочку опять веселой сделали. – Тосина мама говорила по-украински. Но я уже забыла этот певучий язык и боюсь, что я его исковеркаю, только помню, что она сказала не «мою дочку», а «мою печальну доню». Речь у украинцев очень образна и поэтична.

В руках у Тосиной мамы была бутылка с песком и небольшим количеством воды, и во время разговора она ее трясла. Тося рассмеялась:

– Глядите, мама все вычистила, выскоблила, уж больше как будто делать нечего, так нет, нашла завалявшуюся бутылку и давай ее отмывать. Рукам покоя не дает.

Последнее время бывать втроем нам приходилось очень редко. К нам все время примыкали Миловидов, Поляков и новый политком Тарасов. Шмыркина потребовали в дивизию. Отношения с Миловидовым сложились совсем другие, чем с остальными членами кружка. Мы все были на «ты» и звали друг друга по именам. А он упорно всех трех величал по отчеству и говорил «вы». Конечно, мы отвечали тем же. Он был высокий, лицо его нельзя назвать красивым, но, безусловно, оригинально и интересно. Широко поставленные большие глаза слегка приподняты у висков. Взгляд быстрый и немного ироничный. Но, несмотря на кажущуюся иронию, отношение к людям вообще очень доброжелательное. Он был начитан и образован, но держал себя очень просто и умел не выделяться среди остальных. Мы сразу поняли с Тосей, что его привлекает больше всех Таша, но он был очень деликатен и внимательно относился ко всем. Тарасов Шмыркина нам, конечно, заменил, но мы очень жалели о своем энергичном и талантливом начальнике. Тарасов хотя и не участвовал в кружке, но уделял ему очень много времени, и в работе с ним мы чувствовали контакт. Так же как и Шмыркина, его рвали на части, но все же он старался найти свободную минутку и побыть и побеседовать с нами. Поняли мы также, что одна из причин его тяготения к нам – Тося. Тося расцвела, похорошела, глаза уже не усталые, хотя грустинка в них какая-то осталась. Она призналась, что почувствовала в себе опять способность влюбиться.

– До сих пор была уверена, что никого уже больше не полюблю.

Внешность у Тарасова была приятная, чисто русская: светловолосый, голубоглазый.

Если Миловидов и Тарасов пользовались среди всех нас авторитетом и уважением, то Поляков возбуждал к себе совсем другое отношение. Несмотря то что он был постоянный герой всех наших спектаклей, держался каким-то шутом, вечно прибауточки и ужимочки. Внешний вид к облику героя не подходил абсолютно. Среднего роста, курносый, плутовское выражение небольших карих глазок. Мы часто обрывали шуточки. Но при Тарасове и Миловидове это было делать неудобно. И вдруг он стал сам как-то меняться. Очевидно, общество этих серьезных людей действовало на него облагораживающе.

– Тебе нравится Миловидов? – как-то спросила я Ташу.

– Да, он очень привлекательный и умный человек, – ответила она. – С ним интересно говорить обо всем, даже о пустяках. Ты знаешь, он мне рассказывал, что и дед, и отец его умерли в сумасшедшем доме. И у него тоже в ранней молодости был приступ. Он очень боится этой своей наследственности.

– Вот никогда бы не подумала, – удивилась я, – он всегда такой выдержанный, хотя в глазах у него что-то такое есть, они немного с сумасшедшинкой.

– Да, сила воли у него большая, – задумчиво сказала Таша.

Разлука с мамой. Жизнь и работа в Гнидовке

Вот назначен день отъезда. Теперь, через много лет, когда я думаю об этом времени, вижу, какие мы были легкомысленные: бросали маму за шестьдесят верст от станции, почти без всяких средств к существованию. Я забыла сказать, что в апреле в бывшую хозяйскую комнату въехали Башкировы: Надя с мужем и с маленькой Тасей. Поэтому мы наивно считали, что мама остается не одна. С грустью простились мы с Ниной Седыгиной и с Орловым. Из военкоматских они остались нам ближе других. С Зоенькой мы тоже чувствовали связь, она изредка писала нам теплые письма, но была далеко. Мы уезжали с уверенностью, что Таша недели через две вернется за мамой. И хотя на сердце подскребывало, помню, прощались мы с ней легко и весело. У мамы сохранилось мое письмо, которое я писала ей по прибытию в Изюм. Привожу его полностью:

«Милая и дорогая моя мамусенька, если бы ты знала, как мы с Натой соскучились без тебя, только и говорим о том, когда будет можно ехать за тобой. Мы уже писали тебе с первого дня приезда в Изюм и хотели послать письма с демобилизованными красноармейцами, которые должны были ехать на другой день нашего приезда домой, в Старобельск. Но документы по демобилизации задержали, едут только завтра, и мы решили порвать старые письма и написать новые. Что же касается почты, то на нее здесь слишком плохая надежда, но напишу и по почте. Добрались мы хорошо и благополучно. До первой остановки и ночевки в Ново-Боровской, впрочем, ехали неважно, на волах, причем были под опекой культпросвета и весь день были голодные, и самим пришлось найти квартиру. Узнав об этом, Ежаков, командир эскадрона конных разведчиков, тотчас же, на другое утро, взял нас под свое покровительство и достал нам лошадей. Таким образом, всю дорогу, т. е. пять дней вплоть до Изюма, мы ехали под опекой кавалерии, в авангарде, и в каждой деревне и в хуторах, даже и в тех, через которые мы проезжали, не останавливаясь, получали: яйца, сало, молоко и мед. А на остановках хорошие квартиры и стол. Последние сутки мы ехали и ночью, и самое лучшее впечатление у меня осталось от этого последнего переезда. Устроились мы в своих повозках великолепно, лучше, чем на перинах. Достали подушки и одеяла, но, когда мы ехали степью, интереса особенного, кроме звезд и луны, не было, и поэтому мы спали, зато другую половину ночи нам пришлось переезжать через богатую экономию, вот тут мы спать не могли, нас разбудила красота окружающей обстановки. Представь себе лес в лунном освещении, чудный парк, водяные мельницы, шумящие ручьи и в траве яркие огни громадных светлячков, а соловьи! Чуть ли не на каждом дереве по соловью. Приехавши в Изюм, мы остановились в полуверсте от станции, в бараках. Первые сутки пришлось разместиться там, но мы не горевали. Теперь же мы стоим в селе Гнидовка, в версте от станции и в двух верстах от города. Приехав сюда, наш батальон влился в Заволжскую дивизию и целиком в первый стрелковый полк Заволжской дивизии. Культпросвет наш тоже в первом полку, и сейчас полк здесь целиком стоит в Гнидовке. Труппа наша на первых порах поставила „Искупление“, произвела очень хорошее впечатление и встретила со стороны политпросвета полка очень хорошее отношение. Очень заботятся о нас, женщинах. Обещали подыскать нам удобную квартиру, хотя комната, занимаемая нами, и недурна, и удобна, но нет кроватей, и обещали этот недостаток исправить. Ходит слух, что отправят нас в Славянск. Но возможно, что мы не поедем, а отправится туда только дивизия, которая сейчас стоит в городе, а мы на ее место разместимся в Изюме. Мы хотим все это узнать определенно, и на будущей неделе Пата думает ехать за тобой. Я жду этого момента, когда ты будешь опять с нами, милая мамочка. Ты приедешь к нам как артистка, Ната тебе об этом пишет отдельно. Как-то ты там живешь, моя дорогая, как кушаешь, мы страшно о тебе беспокоимся. Пиши, мамочка милая, подробно. Когда мы ехали, до нас дошли слухи, что в городе Старобельске бандиты. Правда ли это, были ли они? Мы так волновались. Пиши, милая, наш адрес: Харьковская губ., г. Изюм, Штаб 1-го Заволжского стрелкового полка, Культпросвет, Лодыженской. Целую, моя дорогая, крепко, крепко, до скорого свидания, твоя Леля».

Мамин ответ у нас тоже сохранился. Привожу его полностью:

«2 июня, Старобельск

Дорогие мои Лелечка и Наточка, так я была рада получить, наконец, от вас, мои дорогие, письмецо. Я так волновалась, так беспокоилась, тут ведь ходил слух вскоре после вашего отъезда, что на вас напала огромная банда и всех забрала. Хотя я и не верила, но упорные слухи волновали меня ужасно, и вдруг случайно на базаре какая-то молоденькая хохлушка говорит, что все это неправда, я сейчас же стала ее расспрашивать, оказалось, что это подруга Меренкова, которая ночевала с вами в Ново-Боровской, рассказала мне про вас, и я успокоилась. Эта Галя такая славная, мы с ней два раза ходили в деревню за продуктами, меняли кое-что. Была я в Казначеевке, где вы проезжали, а еще в Гиршановке, имение бывшее Гаршина. Я жду тебя, Ташурочка, со дня на день и вместе с тем страшно беспокоюсь, как-то удастся тебе проехать. По почте письма до сих пор не получала и беспокоюсь, когда-то вы получите это мое письмо. Как-то вы обходитесь? Сыты ли? В чистоте ли вы? Еще видела я Цыганкова из вашего полка. Он мне рассказывал тоже про вас. Скорей бы быть вместе. Я места себе не нахожу, все тревожусь за вас. И совсем не вижу вас во сне. Это меня огорчает. Тут совсем нет дождей, и вся торговля замерла. Хлебина уже стала 15–18 тысяч. А ничего не продается. Я бы, конечно, с удовольствием стала играть. Ну, будьте здоровы, мои птички. Только бы Бог дал вам здоровья и помог тебе благополучно добраться до меня, Ташурочка. Да хранит вас Бог. Крепко, горячо вас целую, так мне тревожно за вас. Ваша мамочка. Письмо ваше получила 29 мая. Принесла мне его Тосина мама. Шлю привет Тосе. Надеюсь, она по-прежнему хороша с вами. Н. Л.»

Какая разница между моим письмом и маминым! Хотя у меня и есть слова о беспокойстве, но это так, между прочим. А здесь прямо крик материнской души: «Места себе не нахожу», «тревожусь за вас», «сыты ли вы?», «в чистоте ли вы?». Так может волноваться только мать, для которой здоровенные и легкомысленные дылды остаются всегда маленькими детьми. Мне жаль, что не сохранилось Ташино письмо к маме, оно было более теплое, чем мое. Таше обещали дать командировку в Старобельск, якобы за театральным реквизитом. Обещали также дать обратный документ на маму, как на артистку нашей труппы. И правда, ведь мамин большой чемодан, который остался с ней в Старобельске, хранил в себе платья, которые мы с Ташей часто использовали на сцене. Но пока не переедем в Изюм и не устроимся окончательно, Таше даже заикаться о командировке было невозможно. <…>

Поселились мы все трое в одной комнате, в деревне Гнидовке. Сначала не было кроватей, но потом нам достали топчаны. <…>

В Изюме

Наконец назначен наш переезд в Изюм. Дивизия ушла в другое место. И в этот же день Миловидов уезжал в командировку. Пришел проститься с нами расстроенный.

– Меня очень волнует ваша поездка в Старобельск, – сказал он Таше.

– А я очень волнуюсь о маме и не дождусь, когда мне удастся поехать, – ответила она.

– Во всяком случае, будьте осторожны, очень прошу вас. – Он задерживал ее руку и грустно глядел на нее.

Изюм нам после Старобельска не понравился. Показался очень пыльным и разбросанным. Песок, правда, был и на улицах Старобельска, но здесь его еще больше. Под клуб дали помещение при театре. Туда я и перевезла свою библиотеку. Комната нам с Ташей попалась проходная. В небольшом домике из трех комнат жили еще две семьи. Муж и жена, оба рабочие Изюмских железнодорожных мастерских. Они должны были ходить мимо нас. <…> Только переехали в город, как у нас сразу появился новый режиссер, он же режиссер труппы наробраза, Митякин. Довольно приятный немолодой человек. На голове у него большая лысина и вокруг нее седоватые кудряшки. Лицо немного восторженное, с детским выражением больших глаз. Стали готовить современную пьесу о революционерах-подпольщиках. Таша играла главную роль. Наши отношения с Поляковым все усложнялись. Он постоянно находился возле меня. Если видел, что я разговариваю с кем-нибудь, обязательно подходил.

– Завела себе какого-то сторожа, прямо собака на сене, – возмущалась я.

А в политчасти появился новый боевой командир Головкин. Он был очень популярен среди заволжцев своей смелостью и энергичностью. Среднего роста, «ладно скроен и крепко сшит», говорят про таких людей. Его чисто русское сероглазое лицо располагало своей открытостью. Речь у него была простовата, и ударения он употреблял неправильно. Но чувствовалось, что он сумеет одолеть возникшие преграды и, успевая в военной жизни, будет успевать и в мирной. Сначала он очень одобрил Ташину работу как секретаря политчасти. Она помогала писать доклады, правила отчеты. А потом быстрым темпом, свойственным ему, влюбился в Ташу. Это был полный антипод Миловидова. Миловидов два месяца ходил около нее и только изредка намекал на свои чувства, причем оговаривая, что он не имеет права влюбляться из-за наследственности. А Головкин через несколько дней после их знакомства предложил Таше быть его женой. Таше, видимо, он нравился, но она не говорила ни да ни нет. Она объясняла ему, что сейчас думает только о маме, брошенной за шестьдесят верст от станции без всяких средств к существованию, и пока не привезет ее, никаких вопросов решать не может. Головкин сделал все, чтобы Таша могла скорее уехать. Снабдил ее всеми документами, дали вперед сухой паек, и он вместе со мной и Тосей пошел провожать ее на станцию.

– Ты такая тоненькая, Натка, – говорил он ей по дороге, ласково поглядывая на нее. Между прочим, все в политчасти и в кружке, кроме Миловидова, так звали ее. – Как поженимся, я тебя к матери в деревню отправлю, там тебя подкормят. А потом приеду за тобой, и поедем в Москву учиться. Ты образованная (четыре класса института!). Ты мне будешь помогать. А в деревне, ты не бойся, крестьянскую работу делать тебя не заставят, так только, по дому: сготовить, постирать.

На станции всегдашняя сутолока. Головкин быстро разузнал, какой состав пойдет в нужном направлении. Таше предстояло сделать две пересадки. И мы пошли на приступ. Головкин орудовал очень быстро и энергично. Он раздвинул плечом толпу, держа руку на кобуре с наганом, неизменно находящимся при нем, а другой рукой тащил за собой Ташу. Мгновенно приподнял ее и впихнул через головы толпящихся людей в открытую дверь теплушки. Таша вскарабкалась, как обезьянка, и вскоре из недр вагона мы услышали ее голос:

– Спасибо, Миша, до свидания. До свидания, Тося и Леля. Вагон качнулся и тронулся. Как всегда, после проводов близкого человека сделалось очень тоскливо и одиноко. Минуту помолчали, затем Головкин сказал:

– Я пойду проведаю одну часть, она здесь недалеко, в бараке.

Обратно мы возвращались с Тосей вдвоем. Сначала шли молча. Потом я не выдержала и сказала:

– Ты знаешь, Тося, мне что-то очень тревожно за Натку: как-то она доберется? И Миловидов тоже волновался за нее.

– Доберется, – спокойно отвечала Тося. – А Миловидов волновался совсем о другом, и, как видишь, не зря.

Мы направились в наш клуб. Было часов восемь вечера. В театре начинался концерт, организованный наробразом. Изюм, находившийся в одной версте от станции, оказался гораздо богаче артистами, чем Старобельск. В городе было две труппы: наробраза и группа эстрадного театра режиссера Ковальского. Этот театр подвизался до революции в московской гостинице «Славянский базар», что на Никольской улице. В Гражданскую войну оказался в Изюме. Ковальский и часть артистов уехали, а те, кто остались, служили при культпросвете курсов красных командиров в Изюме. Артисты получали военный паек в то тяжелое время, а сборы со спектаклей шли в пользу курсов. Когда какая-нибудь военная часть приходила в город, артисты поодиночке направлялись в культпросвет этой части и предлагали свои услуги. Некоторые ухитрялись получать по два, по три пайка, но, конечно, долго такое длиться не могло. Когда наш 1-й стрелковый Заволжский полк пришел в Изюм, у Тарасова побывало несколько артистов, но он им объяснил, что у нас есть драматический кружок, члены его являются сотрудниками полка, некоторые исполняют ответственную работу и разбрасываться пайками полк не может.

Тогда же он взял нам режиссера Митякина, который предложил мне участвовать в концерте и прочесть Бунина «Петров день».

Читать мне не хотелось. Концерт начался с выступления пианиста. Были вокальные номера, даже балет. При наробразе имелся балетный кружок. Какая-то случайно застрявшая в Изюме балерина руководила им. Небольшие девочки очень мило изображали лубок. Русские матрешки танцевали, ссорились и мирились. Но вот за кулисами готовилась к выступлению Мотя Кононенко. Нам она очень понравилась, и по нашей просьбе Митякин познакомил нас. Моте было восемнадцать лет. Небольшого роста, блондинка, с точеным личиком и голубыми глазами, она вся казалась розовой и голубой. И ходила всегда в розовом платье, а золотистые волосы завязывала сзади большим розовым бантом. Ее игра мне очень нравилась, особенно пленяли интонации красивого, слегка вибрирующего голоса. Митякин рассказал мне по секрету, потом я слышала это еще от нескольких человек, что Мотя незаконная дочь известной актрисы Тиме. Будто бы еще в грудном возрасте ее удочерила простая жительница слободы, находящейся за Донцом. Не знаю, правда ли это. Пользовалась эта девочка в Изюме большим успехом. Влюблялись в нее повально и артисты, и военные. Мы стояли у правой кулисы и видели, как Мотя вышла на сцену.

– Тянутся по небу тучи тяжелые, – разливался по залу ее мелодичный голос. – Сыро и мрачно вокруг. С плачем деревья качаются голые. Не просыпается мой друг! – И вдруг Мотин голос оборвался. Она забыла продолжение. Минуту она постояла растерянно и бросилась за кулисы. Наткнулась на меня первую, я стояла ближе всех. Обвила мою шею руками и спрятала лицо у меня на груди. – Забыла, – шептала она, – что я наделала!

И вдруг Тарасов взял ее руки в свои и стал утешать. Его строгое и всегда такое деловитое лицо преобразилось совершенно. Как он смотрел на нее! Мотя вырвала руки и убежала. Митякин быстро подошел ко мне.

– Я объявляю вас, согласны? – спросил он.

– Ни в коем случае, – испугалась я. – После такого я тоже все перепутаю.

Я взяла Тосю под руку и тихонько шепнула ей:

– Пойдем домой. – Мне было очень больно и обидно за Тосю.

Сначала мы молчали, Тося заговорила первая:

– Как хорошо, что я не успела еще серьезно влюбиться в него и у нас еще ничего не было: пережить второй раз одну и ту же историю трудно.

– И все же, Тосенька, он человек очень положительный и хороший, только влюбчивый.

– Нет, с меня влюбчивости хватит! – твердо ответила Тося.

А я подумала: если б доктор Ч. ответил мне взаимностью, как бы, наверно, я переживала его влюбчивость. Я мучительно ревновала его, не имея никаких прав, а если бы они у меня были! За мою долгую жизнь мне много пришлось переносить и трудного, и тяжелого, но вот боль измены ни мне, ни Таше переживать никогда не довелось. В этом судьба побаловала нас. С этого вечера Тося заметно переменилась к Тарасову. Он по-прежнему часто бывал с нами, но она деликатно избегала его. Компания наша распалась. Уехали Таша и Миловидов, пропал куда-то Михеев, и один Поляков неизменно оставался около нас.

Моя библиотечная работа шла успешно, чего нельзя было сказать о кружковой. Митякин решил ставить пьесу Пшибышевского. В пьесе три или четыре действующих лица. Никакой динамики, никакого движения, сплошные скучные рассуждения, иногда с истерикой. Митякин назначил на главные роли Полякова и меня. Я была очень недовольна, пробовала с ним говорить об этой пьесе. Но он округлил свои детские глаза и ответил восторженно:

– Неужели вам не нравится? Тут же море чувств. Надо только понять.

Но я не поняла. Репертуар провинциальных театралов был тогда очень пестр. Труппа курсов ставила Ибсена «Строитель Сольнес» и тут же скандально известную своей порнографической сущностью бездарную пьесу Арцыбашева «Ревность». И вдруг у меня заболела нога, началось с того, что я растянула ее. В то время женская часть населения носила деревянные сандалии с ремнями, не потому что это было модно, а потому что кожи совершенно не было. Также в то время шли в ход веревочные подметки. Так вот, сначала я натерла ногу ремнем, потом сделался нарыв, дня два даже была повышенная температура, но к врачу я не обращалась: боялась, что будут резать. Нет худа без добра: пьесу временно остановили. Митякин стал готовить что-то другое, без моего участия.

Пока я лежала дома, меня навещали Тося и Поляков. То время осталось в памяти как непрерывное волнение. Больше всего беспокоила меня Таша. Как она едет? Ведь на пересадках Головкина не будет. Беспокоили меня и отношения с Поляковым. В дни болезни он проявил ко мне большое внимание, приносил вишни, хотя денег у нас тогда ни у кого ни копейки не было. Время-то вообще было безденежное, особенно для военнослужащих. Если проследить мою юность, то она буквально вся прошла без гроша за душой. Сейчас в некоторых семьях родители дают своим детям-студентам по пятьдесят рублей при готовом столе, «на булавки», как говорили в старину. А мы, по современным расценкам, не имели и рубля в месяц. И жили, как видите, не тужили.

«Что мне делать с Поляковым? – все время думала я. – Резонов он никаких не принимает и не отстает от меня». Иногда мне вдруг делалось его жалко. Ведь это самое страшное – сходиться без любви!

Постепенно нога проходила. Я уже опять бегала. И однажды на репетицию вдруг влетел Майоров, помощник адъютанта.

Это единственный человек из бывшего штаба 56-го полка, который и теперь остался в штабе нашего 1-го стрелкового, остальные куда-то разошлись.

– Лодыженская здесь? – спросил он. – Натка приехала. Головкин за ней уже давно лошадь выслал, наверно, скоро приедут.

Сердце у меня затрепетало от радости. Добрый Митякин, увидев мое волнение, пропустил вперед сцены, в которых я была занята, и разрешил мне уйти до конца репетиции. Как я бежала домой! Дом наш от театра находился недалеко. Путь лежал через большой пустырь, после которого начиналась маленькая улочка, в начале которой он и стоял. В конце пустыря возвышался заброшенный дом. Я заметила его с первого же дня. Очень грустное впечатление производил этот покинутый дом. Стекла выбиты, двери сорваны, одна ставня еле держится, раскачивается и печально скрипит, когда поднимается ветер. Проходя мимо него, я старалась отвести взгляд. А на этот раз, когда я пробегала запыхавшись мимо, мне он совсем не показался печальным. Я вдруг обратила внимание, что он весь зарос высокой травой. Трава выглядывала даже из окон, очевидно, половицы вытащили. А у зияющего пролета на месте выломанных дверей качались розовые головки мальв.

«Всюду жизнь и радость, – мелькнуло у меня в голове, – даже на развалинах».

От нашего дома отъезжала таратайка с военными. Приехали!

– Мама, Таша! – с криком вбежала я в нашу комнату и целовала то одну, то другую. В прихожей выстроились все шесть дочерей нашей соседки, но мне было все равно. В сущности, прошло меньше двух месяцев, как мы расстались с мамой, а мне казалось, что я не видела ее целую вечность, да и по Таше очень соскучилась. Мама сразу стала разглядывать комнату.

– Как же это вы согласились на проходную? – с укором спросила она. Но тут же утешилась. – Ничего, мы все это поправим, я сама схожу в жилотдел. Ведь нас теперь трое!

Мама, оказывается, привезла нам подарки. По паре белых полотняных туфель на веревочной подметке. Очень хорошенькие и даже на каблучках. Веревочные подметки вошли прочно в быт. Вязались также целиком из веревок тапки, они ласково назывались «лапоточки». Люди приспособлялись ко всему. Как сумела мама, ведя полуголодное существование, осилить эти подарки, можно объяснить только материнской любовью. Она же объясняла тем, что удачно продала блузку. <…>

Театр и другие дела в Изюме

Таша опять углубилась в работу в политчасти, дружила с Головкиным, но никаких решений не принимала и говорить со мной откровенно избегала. И вдруг мы узнаем, что вернулся Миловидов. Сегодня вечером услышали о его приезде, а наутро сказали, что его срочно отправили в Харьков, в психоневрологическую больницу. Так его никто из нас и не видел. Приехал ли он больной из командировки или кто-то доложил ему о Ташиной дружбе с Головкиным и это удручающе подействовало на него, так и не пришлось узнать. Таша сразу сделалась очень мрачной, и иногда мне лицо ее казалось заплаканным. Раз, неожиданно войдя в комнату, я застала ее читающей маленькую, скомканную записку. Увидя меня, она быстро спрятала ее.

Наш образ жизни в этот период, к тому же проходная комната, почти не давали возможности оставаться вдвоем. Таша сама избегала меня. Я обратилась к Тосе, мы дружили по-прежнему. Тося с горечью поведала мне о своей обиде на Ташу за то, что она совсем не хочет делиться своими переживаниями. Я объяснила ей, что такова натура моей сестры. Она избегает разговаривать и со мной, и с мамой. Тося сообщила мне, что Миловидов передал Таше записку, а что в ней было написано, она не знает. Вскоре мы увидели, что дружба Таши с Головкиным прекратилась. Головкин стал сердитый и мрачный, совершенно перестал подходить ко мне и Тосе, еле здоровался с нами, как будто мы были в чем-то виноваты, а через несколько дней исчез: откомандировался в дивизию.

Наш кружок продолжал работать, спектакли давали полные сборы, но того успеха, который мы имели в Старобельске, не было. Мы сами видели, что нам очень далеко до труппы курсов и даже до труппы наробраза. Собственно, весь мужской состав изменился к худшему, один Поляков оставался неизменным. Мы узнали, что второй режиссер труппы наробраза Шелешпанов (первый был наш Митякин) обращался в политчасть с предложением подобрать хорошую труппу. Он требовал восемь или десять пайков. Ему, конечно, отказали. Он очень раскритиковал полковой кружок и сказал, что на наши спектакли никто ходить не будет. Но пророчество его не сбылось. Сборы продолжали быть полными. Однажды Митякин подготовил очень веселую комедию. Название и автора я не помню. Сюжет был примитивен, но по ходу действия встречалось много смешных положений и неожиданных трюков. Помню, мы смеялись даже на репетиции. Властную и вздорную тещу играла Тося, глупенькую легкомысленную жену – Таша, и мужа – Поляков. Так как эта пьеса была как бы вне плана, Митякин смастерил ее быстро, затратив мало репетиций, а всерьез мы работали над «Воспитанницей» Островского. На генеральной я заметила, что роли все выучили плохо. В день спектакля узнаем, что нашего суфлера накануне вечером куда-то отправили. Коля Гуркин стал теперь помощником начальника хозкоманды. Я в пьесе не участвовала, но заволновалась, как и большинство тех, которые жили жизнью кружка. Только я хотела предложить свои услуги, как довольный и улыбающийся Митякин сообщил, что на этот раз у нас будет квалифицированный суфлер, Шелешпанов.

– Он платит мне долг, – объяснил Митякин. – Я недавно просуфлировал его спектакль, а теперь он выручает меня.

Мы успокоились. Первое действие прошло весело и легко. Принимали отлично. В зале все время стоял хохот. Во втором действии я заметила, что Шелешпанов затягивает реплики. Я стояла, как всегда, у правой кулисы. Я никогда не пропускала ни одного спектакля. Конечно, это была наша обязанность – присутствовать на спектакле, мало ли что могло случиться. Но некоторые сидели в зрительном зале, блуждали по коридорам, а я всегда напряженно следила за действием из-за кулис. Митякин очень одобрительно относился к моей привычке и называл меня «мой помощник» и «мой друг». Долгая же на это не обращала внимания.

Я отыскала Митякина и сказала ему о затягивании реплик.

– Слишком быстрый темп взяли, некоторые остроты пропадают, – ответил он.

И вдруг я заметила, что Шелешпанов подает реплики со смехом.

Если ему действительно смешно, так он должен себя сдерживать, ведь он режиссер и актер. Я волновалась и непрерывно следила за ним. В самом комическом месте он приложил раскрытую книгу ко рту, перестал подавать и трясся от смеха. Таша и Тося сыпали отсебятину, а Поляков с тревогой поглядывал на суфлерскую будку. Рядом со мной оказался Митякин.

– Юра, прекрати и подавай, – зашептал он возмущенно, округляя свои и так достаточно круглые глаза.

– Шелешпанов, – прошипела я. До него, очевидно, дошло, потому что он вдруг как-то сразу перестал смеяться, быстро сориентировался и стал подавать нормально.

Когда наши участники спектакля выходили за кулисы, они были возмущены.

– Он это нарочно, – сказал Поляков.

– Если нарочно, то это невероятная подлость, – кипела негодованием Таша.

Растерянный и немного жалкий Митякин старался всех успокоить. Он просил не думать об этом и держать в голове только свой образ.

– Мы поговорим об этом после, но я даю голову на отсечение, что Юра такую подлость сделать не мог.

В антракте Шелешпанов исчез и влез в будку только перед самым поднятием занавеса. В третьем действии новая неприятность. Теща – Тося должна нарочно упасть в обморок. Падая, она сделала неловкое движение, и у нее соскочил парик. Тося страшно смутилась и быстро, как шапку, поправила его на голове. В зале послышался хохот. Но Поляков на этот раз не растерялся: он стал насмехаться над тещиным париком. А Таша всплеснула руками, присела и протяжно и звонко произнесла:

– Мамашенька, как же вы так опростоволосились!

В зале хохотали, и все было принято за чистую монету. Я не спускала глаз с Шелешпанова. Вначале, когда у Тоси упал парик, он смеялся не стесняясь, но, когда он увидел, что наши выпутываются, зал хохочет и спектакль не срывается, лицо его стало злым.

– Юра, подавай, – шептал стоящий рядом со мной Митякин. Шелешпанов начал быстро листать книжку. Потерял ли он текст правда или делал только вид, не знаю. В конце концов он начал подавать нормально. Кончилось все хорошо.

Вернувшись со сцены, все участники ругали Шелешпанова.

– Он подлец, – возмущался Поляков.

– За такие дела бьют, – сердито высказался здоровенный Панкратов, новый член нашего кружка, из заволжцев.

Шелешпанов нам так на глаза и не показался, очевидно, боялся, как бы действительно не побили. Но кто-то сказал, что видел, как его догнал Митякин и они ушли вместе.

Через некоторое время Митякин пригласил меня участвовать в его спектакле в труппе наробраза, в «Детях солнца» Горького. Он выхлопотал мне разрешение в политчасти. Это была одна из моих любимых горьковских пьес, но роль, которую он предложил, меня испугала: я не могла понять этот образ Мелании, богатой купчихи, очень наивной и влюбленной в героя Протасова. Если бы это был шарж или гротеск, я бы взялась за него, но нет, образ сделан искренно, с явным сочувствием автора. Большое безответное чувство я очень хорошо понимала, но поведение Мелании мне было непонятно, и правдиво изобразить ее я бы не смогла. От этой роли я категорически отказалась. Но Митякину почему-то хотелось, чтобы я участвовала в его спектакле, и он предложил мне выбрать любую из эпизодических ролей. Главные все были уже заняты. Я выбрала роль горничной Фимы, мелкой душонки, ставшей впоследствии содержанкой богатого старика. Я любила изображать отрицательные персонажи. Конечно, это легче, чем исполнять положительные роли. На репетиции я ходила с большим удовольствием. Мне доставляло наслаждение следить за исполнением роли Лизы, сестры Протасова, которую играла Мотя Кононенко. Она очень тонко изображала нервную, впечатлительную девушку на грани сумасшествия. Наконец она сходит с ума. Хорош был ветеринарный врач Чепурной. Но больше всех произвел на меня впечатление герой Протасов, его играл враг Шелешпанов. С какой искренностью и точностью изобразил он ученого-энтузиаста, находящегося в суровых условиях царского времени. Он забаррикадировался от жизни своими опытами и колбами от событий, развертывающихся у него под носом. Шелешпанов не походил на своего героя. Выше среднего роста, худой, с тонким, элегантным лицом и большими голубыми глазами. На репетициях эти глаза делались наивными и совершенно отрешенными. И я пленялась этим образом. Пьеса мне очень полюбилась. <…>

Глядя на Шелешпанова, я много в то время думала о нем. Как можно совмещать подлость, совершенную им по отношению к нашему кружку, с таким вдумчивым, таким талантливым исполнением роли Протасова. Кто-то из артистов наробраза рассказал мне, что у Шелешпанова только что родился ребенок. Роды у жены были тяжелые, и он всю ночь дежурил под дверьми больницы. Эти противоречия в молодости поражали меня. Не могу сказать, чтобы потом я привыкла к ним, но как-то притерпелась к боли, какую они мне доставляли всю жизнь.

Хочу то же сказать о Моте Кононенко. По ее исполнению роли Лизы в «Детях солнца» я решила, что она, наверное, очень интересный человек, раз так тонко передала сложный образ. Вскоре я познакомилась с ней ближе и убедилась, что она самая обыкновенная девушка, правда увлекающаяся сценой и с удовольствием исполняющая разные роли, но над образами своих героинь она не задумывается, чувствует их интуитивно. Так что ум и талант не всегда сопутствуют друг другу. Узнав это в те далекие годы моей юности, я опечалилась.

Со спектаклем «Дети солнца» нам не повезло. Среди действия погасло электричество и долго не зажигалось. В Изюме случалось то же, что и в Старобельске. Но пьеса прошла очень хорошо, и я даже заработала аплодисменты среди действия после своего ухода со сцены. Вскоре у нас в полку появилась четвертая женщина, Маруся Пономарева. Она работала в изюмском парткоме, была коммунисткой и по работе оказалась связанной с нашей политчастью. Вскоре ей предложили перейти в полк. Она стала работать с Ташей и вступила в наш кружок. Маруся была мне ровесница. Они с Ташей быстро подружились. Сначала она мне не понравилась, показалась вульгарной и грубой. Но Таша возразила:

– Это у нее все показное, из ухарства, а на самом деле она добрая и хороший товарищ. А внешность ее, правда, оригинальная? Только у нее всего чересчур много.

Действительно, Маруся была и высокая и полная, немного чересчур. На голове шапка слишком кудрявых русых волос. Каждый волосок завивался отдельно. Глаза тоже чересчур большие, карие, немного выпуклые. Рот большой, с большими полными губами. Всех девушек она презирала и называла «барышенство». Тося первое время держала себя в стороне, но вскоре тоже подружилась с ней. Высокий, здоровенный и немного простоватый Панкратов влюбился в Марусю, и не без взаимности. <…>

В дальнейшем я вполне согласилась с Ташиной оценкой Пономаревой. Она была из интеллигентной семьи, училась в гимназии, но вечные их переезды, связанные с работой отца, не дали ей закончить учебу. После революции она очутилась вдвоем с матерью (отец умер) на Украине, у белых. Много пережила и после освобождения вступила в партию. <…>

Моя странная дружба с Поляковым продолжалась. Я начинала привыкать к нему, хотя ничего общего между нами не было. Мама, слышавшая от Таши и Тоси про Полякова, как-то сказала мне:

– Выходи за него замуж, раз он так тебя любит, – будет хороший муж.

Мне было уже двадцать два года, а, по маминым понятиям о замужестве, двадцать лет был крайний срок. И вдруг неожиданное известие: наш 1-й Заволжский стрелковый полк назначен в Купянск. У Таши сомнений не было, она безоговорочно решила ехать, а я задумалась. Опять оставлять маму одну? В Старобельске у нее хоть знакомые были, а здесь буквально никого. Все мои друзья и Митякин очень уговаривали меня ехать. Последний следовал за полком со своей семьей: с женой и детьми. Ему удалось зачислить жену в штат библиотекарем. А Таша молчала, я чувствовала, что ей, конечно, хочется быть со мной, но, если я останусь в Изюме, она будет спокойна за маму. Тут еще я узнала, что один наш батальон, которым командовал Меренков, бывшего 56-го полка, остается месяца на два-три в Изюме. Поляков, когда я по-дружески посоветовалась с ним, устроил мне целую сцену, как будто у меня были какие-то обязанности по отношению к нему, и эта сцена еще больше укрепила мое решение остаться и избавиться от Полякова. Странно в жизни все устроено! Летом 1919 года я стремилась уехать из Можайска на курсы красных сестер, и одна из причин была – желание убежать от своей безответной любви. А теперь я бросаю полюбившуюся мне работу, и тоже одна из причин – желание убежать от чужой любви. Соседка, которая ходила через нас, сказала нам, что они скоро получат ордер на жилплощадь в доме при железнодорожных мастерских и тогда мы получим отдельную комнату с железной печкой. Эта перспектива нас очень обрадовала.

Таша уезжает с полком в Купянск

И вот в самом начале осени наш полк уходил в Купянск. С этого же дня меня зачислили в канцелярию меренковского батальона. Очень грустно было расставаться со всеми друзьями, а главное, тяжело с Ташей. Мама даже всплакнула. Прощай, моя работа в кружке! Одиноко и как-то бесприютно чувствовали себя мы с мамой. И на другой же день приятная новость – переезжают соседи из угловой комнаты. Мы оживились, стали таскать вещи. Вещей-то у нас всего ничего, за пятнадцать минут переехали. Первое время наслаждались отдельной комнатой. Приятно было закрыться на крючок, в любое время можно было помыться или поспать, никто не пройдет мимо тебя. На работе мне сразу показалось очень скучно. Нет привычной библиотеки, посетителей клуба, нет никакого дела, кроме писания однообразных справок и отношений. Да и тех не хватало на рабочий день. А уж когда вообще делать нечего, так совсем тоска. Дома вначале я отсыпалась. Вечера казались бесконечными, а до сих пор ни одного свободного вечера не было.

Однажды, придя с работы, я маму дома не застала. Поела увернутый кулеш и прилегла. Незаметно заснула. Проснулась от дикого крика Веры. Вскочила. Первая дверь соседской комнаты была на замке. Я поняла, что крик доносится из второй комнаты. Проникнуть туда невозможно, и я, выйдя на улицу и обогнув угол дома, подошла к окну. Окна были невысокие, и, привстав на фундамент, я увидела бегающую по комнате Веру. Она всплескивала ручонками, хваталась за головку и причитала:

– Боже мой, Боже мой! Один кинец, один край!

– Верочка, – кричу – не плачь, мама сейчас придет.

– Мамо, мамо, – продолжало причитать напуганное маленькое существо с интонациями взрослого человека. – Усе позапирали и покинули меня.

Я придерживалась рукой за створку окна и заметила, что оно не заперто; слегка приоткрыла его и стала утешать ребенка.

– Я сейчас найду твою маму.

Вера вдруг перестала кричать и, трогательно прижав ручки к груди, сказала:

– Пошукай, серденько мое! – После этих слов я почувствовала, что должна выискать ее мать хоть из-под земли.

И вот она въезжает во двор на лошади вместе с Тосей. Обе довольные, Тося останавливает лошадь, а Мария Гавриловна берется за чувал.

– Там Вера очень плакала, уж я ее в окошко утешала, – говорю я.

Мария Гавриловна роняет чувал и бросается в комнаты.

– А дэ ж Манька?

Как только растворяется дверь, Вера кидается к матери, та прижимает ее к своей мощной груди.

– Мамо, мамо, – повторяет малышка, всхлипывая. Заметив приоткрытое окно, мать говорит:

– Бисова детина, в окошко выскочила, играться с подружками!

Вера успокаивается, но временами вздрагивает и всхлипывает, потом произносит, вздыхая:

– Бисова детина, в окошко выскочила.

Этот эпизод, оставшийся в памяти, подтверждает мое мнение о необыкновенной колоритности и поэтичности даже самых маленьких представителей украинского народа.

Наш батальон держал связь с полком, и мы узнали, что полк временно остановился в большом селе Петропавловка. Редко, но мы посылали письма Таше, пользуясь случаем, от нее же получали только приветы на словах. В молодости она не любила писать письма. Однажды я даже усомнилась и спросила красноармейца, ездившего в Петропавловку:

– Да видели ли вы ее сами?

– Как вас вижу, веселая, красивая дивчина; она правду говорит, что писать некогда, она и на машинке печатала, и приказы мне подбирала, а тут еще ей кто-то кричит: «Натка, тебя Михеев ищет».

После этих слов я успокоилась и позавидовала Таше, представив себе бурную обстановку в политчасти, не то что болотное затишье в нашем батальоне. Я успокоилась, а мама и не верила, и обижалась.

Не прошло и двух месяцев, как наш батальон переезжал поближе к полку. Комбат сказал мне, что на их место приезжает истребительный кавалерийский дивизион. Меренков уже видел политкома и адъютанта и рекомендовал меня как хорошего работника и по канцелярской части, и по культпросвету. Меня просили сегодня же зайти к ним. Я поблагодарила Меренкова и с завтрашнего дня была уже зачислена как зав-библиотекой в истребительный дивизион. Политком мне понравился. У него были очень голубые, немного мечтательные глаза и худое, изможденное лицо. «Ваша задача, – сказал он мне, – приучить людей к чтению. Ребята ожесточились, бои, схватки. Даешь – и никаких гвоздей! Нужно их познакомить с сокровищами литературы, хотя предупреждаю, библиотека у нас неважная». «Я так понимаю свою задачу, – ответила я, – а библиотека и в Заволжском полку случайная».

Клуб был тот же, что и у нас, при театре, и комната для библиотеки та же. Там меня встретил завклубом Проценко и его помощник. Первый – высокий, здоровый боевой матрос в полной форме, правда весьма потрепанной. Проценко мне понравился. Лицо открытое и смелое. В дальнейшем я узнала, что истребительный кавалерийский дивизион участвовал все время в важных операциях и чуть ли не впервые попал на отдых. Но товарищ и помощник Проценко мне не понравился. Он был не только некрасив, но и неприятен. Маленький, рябой, с небольшими злыми глазками. В его манере держать себя чувствовалось что-то махновское. Проценко указал мне тюки с книгами, их было немного. Я узнала у него, где помещаются эскадроны, записала фамилии командиров и только хотела заняться распаковкой книг, как он смущенно произнес:

– Может, пока оставите книги, есть задача более важная. Сегодня в семь часов назначен митинг нашей части, а после него красноармейцы должны получить по стакану чая с кусочком хлеба. Может, вы поможете нам? Я впервые занимаюсь этой петрушкой.

– С удовольствием, – согласилась я, – это мне знакомо.

И началась суматоха, а я люблю суматоху, когда все важно и весело. И Проценко, и его помощник, которого звали Федя, оказались ловкими и быстрыми. Я сначала рассчитала, сколько людей и сколько буханок, на сколько частей резать, и работа закипела. Сахар и чай мы разводили прямо в ведрах и чайниках. Когда все было готово, Федя сказал:

– Ну, теперь можно пошамать.

Меня позвали пройти вниз, в маленькую комнатку недалеко от входной двери. Я увидела на столе неначатую буханку хлеба, жестяной чайник, от которого шел пар. Федя отрезал от буханки четыре больших куска, налил в жестяные кружки чай и сказал:

– Прошу.

«Так значит, одну буханку они утаили», – подумала я.

Я сдержалась. Молча взяла нож, отрезала от предназначенного куска красноармейскую порцию и, отодвинув от себя оставшийся ломоть, спокойно стала пить чай. Поймала на себе ехидный взгляд Фединых глазок.

– А наша библиотекарша не голодная, – заметил он.

– Это не важно, голодная или нет, – ответила я, – но я не имею никакого права брать себе больше, чем получают все.

– А мы имеем, верно, Петро? – сказал Федор. – Мы кровь проливали. Я три раза ранен был. А кто Ростов брал?

– Хиба ж ты один брал? И поранили не одного тебя, – тихо произнес Проценко.

Я взглянула на него. Лицо его было смущенное, и он пил чай, отщипывая небольшие кусочки хлеба, казалось, он не одобрял своего приятеля.

– Тю на вас, – проворчал Федор, наливая себе вторую кружку чая, – интеллигентские разговорчики, только аппетит портите!

Возможно, мой поступок покажется донкихотским, но в те суровые годы была своя этика, и большинство, да, большинство тех людей, которые меня окружали, твердо придерживались этих неписаных правил. Я рассказывала о нашей жизни в вагоне, она длилась больше месяца, и за это время никто ни разу не нарушил пайковых норм, не пытался схитрить или обжулить соседа. Справедливость соблюдалась. «Справедливость» – это слово было привито мне с раннего детства. Его впервые я услышала от няни, оно связано с ее образом. Помню, какую боль доставляли мне нянины рассказы о крепостном праве. Несправедливость возмущала меня больше всего.

Итак, после отъезда нашего батальона связь с Петропавловкой прекратилась. Шли осенние дождливые дни. Работа моя налаживалась плохо. Эскадроны все время выезжали. Банды на Украине еще действовали. А начальники эскадронов отмахивались от меня: «Нам пока еще не до книг». Библиотеку я разобрала, а читателей было позорно мало. Истребительный кавалерийский дивизион не походил ни на 56-й полк, ни на Заволжский. Те части, приехав в тыл, начинали жить мирной жизнью и развертывали культурную работу, а кавалерия все время находилась в движении, не могла устоять на месте. То развертывали какой-то новый отдел и собирали сотрудников – и вдруг все свертывалось и сотрудники увольнялись. Даже маме удалось поступить в какой-то отдел, просуществовавший ровно одиннадцать дней.

Писем от Таши все не было. Однажды воскресным днем я сидела дома одна, мама, как всегда, была на рынке. И вдруг я услышала голос Маруси Пономаревой. Я так обрадовалась, что кинулась к двери, быстро открыла ее и угодила косяком прямо в Марусин лоб. Я была в отчаянии, буквально чувствовала боль в Марусином лбу. Маруська хохотала:

– Здорово встретила!

Когда ко лбу была приложена примочка и мои ахи и охи кончились, я просила Марусю рассказать про все. Она, как обычно, была в хорошем настроении, всем довольна.

– А Натка только недавно вернулась из командировки. Михеев, она и еще несколько товарищей собирали по деревням хлеб для голодающих Поволжья, – говорила Маруся. – Про Натку прямо чудеса рассказывают. Там, где остальные не могли получить и кусочка хлеба, Натка получала буханку или несколько стаканов пшена. Так что она была победительницей. Вообще наши ребята собрали много. Политчасть благодарность за это получила. А у Натки сейчас ноги болят, она их растерла, и у нее на обеих ступнях нарывы. Знаешь, как она ходит? – Маруся встала, поставила обе ноги не прямо на ступни, а боком на ребро и, смеясь, культяпо прошлась по комнате. Потом, увидев, что я расстроена, быстро стала утешать меня: – Но ты не волнуйся, это все пройдет, ей уже лучше было, когда я уезжала.

– А почему же она письма не написала, ведь, наверное, сейчас она не работает, раз больна?

– Что ты? Разве Натка может не работать? Вовсю печатает. Она сейчас временно помещена в комнате при клубе. Ее комната неважная, да и далеко. А здесь ей все очень хорошо устроили, и машинка у нее там, и вечно кто-нибудь из политчасти торчит. А вечером ребята ее на руках переносят в другую комнату, где пианино, и она им играет. Кружок наш не работает, некогда, да и Митякин от нас уехал, не захотел в Петропавловке оставаться. Вот когда переедем в Купянск, возьмут нам режиссера, тогда заработаем. А про Ваньку ты ведь ничего не знаешь! Он всем про тебя рассказывает, что ты вертушка легкомысленная и «типичная Аннеточка» и что он дурак был, что так долго за тобой гонялся. А недавно он получил письмо от родителей и всем читал его, даже не постеснялся, что по этому письму видно, какой он свинья. Оказывается, в прошлом году, осенью, он был дома в отпуске и с тех пор, почти год, ни слова не написал родителям. Они очень беспокоились и писали ему, но ответа не получали. Последнее многострадальное письмо родителей дошло до Петропавловки. Оно было адресовано на командира полка, и Ваньке вложена записочка. Там очень трогательно написано: «Мы не знаем, жив ли ты, мать все плачет, а если жив, сообщаем, что у тебя родился сын. Девушка, которую ты покинул, сама пришла к нам узнать про тебя. Она от тебя вестей не имеет. Мы ей помогаем». Как? Хорош гусь! Это значит, пока он за тобой бегал, родители его с ума сходили, а брошенная девка рожала. Главное, прочел нам письмо и заявляет с гордостью: «У меня теперь сын есть, жена меня ждет, пусть она простая, но верная, не то что кривляка актриска». А Панкратов сказал: «Долго ты свою жену не вспоминал». А Тося добавила: «Я голову даю на отсечение, что если бы эта актриска сюда приехала, так ты опять бы всех забыл и по-прежнему около нее юлил». А Ванька прямо зверем на Тосю: «А тебе какое дело? Чего в чужую душу лезешь?»

– Ну, шут с ним, с Поляковым, – перебила я Марусю. – Расскажи лучше о себе и еще про Нату.

– Про себя скажу, что решила замуж выходить за Панкратова, а чего? Он парень мировой. Про Натку как будто все тебе рассказала, да вот еще: она теперь с Михеевым очень сдружилась. Особенно после поездки по деревням. Говорит, что увидела, какой он хороший человек, и доказывает нам с Тосей, что между мужчиной и женщиной может быть чистая дружба, без любви. Что с Наткиной стороны чистая дружба, я уверена, а со стороны Михеева? «Темна вода во облацех». На вид-то он очень серьезный и выдержанный. Он у нас теперь политком. Ну ладно, Лелька, – вдруг заторопилась Маруся, – пойду к матери, ведь я сегодня утром только приехала, она на меня не наглядится, хоть я и «солдат в юбке». А ты мне про себя ничего не рассказала. Ведь Натка будет спрашивать.

– Она все знает, мы-то ей пишем, и про работу знает, и про комнату.

– А комната у вас что надо, – оценила Маруся, оглядываясь. – Тепло, чисто и уютно.

– Насчет «тепло», «так наша горница с Богом не спорница»: сейчас и на улице не холодно. Насчет «чисто» – стараемся, а «уютно» – ты, конечно, шутишь: в пустой комнате не может быть уютно.

– А я, представь себе, люблю, когда мало барахла и свободно. Так я уезжаю во вторник. Завтра пойду в партком, а оттуда забегу к вам, тебя, конечно, не застану, а маме скажи, чтобы ждала меня. Так что письма пишите сегодня же.

– Напишем, Марусенька, только мне неловко, что ты второй раз будешь к нам заходить, хочешь, я зайду к тебе?

– Неловко! – пожала плечами Маруся. – Неловко портки через голову надевать, а мне Натка строгий приказ дала: увидеть самой и маму, и тебя и привезти письма.

– Знаешь что, Марусенька, ты завтра, когда к нам придешь, не говори маме, что у Натки нарывы, она и так о ней беспокоится, а тут прямо с ума сойдет. Скажи, что все хорошо.

Маруся понимающе взглянула на меня и твердо сказала:

– Ладно.

Недели через две после отъезда Маруси я встретила на улице Покорскую, жену одного нашего командира, приехавшую ненадолго в Изюм. Я хоть и не была с ней знакома, но обрадовалась и подошла. Она отнеслась ко мне очень дружелюбно, рассказала кучу новостей и сама предложила зайти ко мне в библиотеку за письмами для Таши перед своим отъездом. Из ее рассказов я узнала, что полк переехал в Купянск. Ташу она видела не раз, про нарывы ее не знала, но уверяла, что бегает она быстро и ничуть не хромает. Кружок их начал работать, им взяли режиссера. Через несколько дней Покорская зашла ко мне в библиотеку за письмами. Моя сестра сохранила мамино письмо из Изюма в Купянск от 31 октября 1921 года. Помещаю его полностью:

«Милая моя дочурка, так тяжело не иметь от тебя никаких известий. Постоянные думы о тебе. Как ты живешь, чем питаешься, во что обута. Эти думы никогда не получают ответа на свои вопросы. Детка родная, если тебе в Купянске приятно, хорошо, то, конечно, оставайся там, но дело в том, что прислать тебе денег, как бы мне хотелось, неосуществимо, потому что почта в Купянск ходит очень редко, и они могут если не затеряться, то, во всяком случае, неизвестно, когда ты их получишь. Переслать же их с кем-нибудь страшусь. Теперь народ стал такой недобросовестный. А между тем, сколько мы вещей продали, проедаем деньги и постоянная мысль, что ты не кушаешь вместе с нами и даже, может быть, голодаешь. Эта мысль отравляет каждый кусок. Лично про себя скажу, что я была бы бесконечно рада видеть тебя вблизи себя. Мы с Лелей все мечтаем, как ты приедешь, и мы будем тебя откармливать. Шубка твоя цела, мы ее носим. А тебе советую не дожидаться, пока тебе перешьют шинель, а приезжай сюда, я нашла очень подходящую портниху и советую тебе шинель перешить на поддевку, на твой рост и твою фигурку, это будет очень красиво. Ох, была бы ты здесь, сейчас и места есть в лазарете Истребительного полка. Ведь мы от тебя не имеем ни одного письма. Тебе же послали с Марусей и теперь имеем известия о тебе от Покорской, которую Леля случайно встретила. Как меня мучает твоя обувь… В чем ты ходишь? Ведь теперь холод, грязь. Детка ты моя бедная, как-то ты доедешь до нас и когда? Вот уж и октябрь кончается (по-старому), а тебя все нет. Сегодня (31 окт. нов. cm.) я видела тебя во сне, будто ты лежишь вся в белоснежно чистом, завернулась в белую мохнатую простыню и сама такая белоснежная, чистенькая, и я ласкаю тебя и чувствую теплоту, даже жар твоего тела и так рада тебя видеть. У нас теперь грязь, слякоть, Леле опять не в чем ходить, хотя уже месяц как отдала ботинки в свою истребительную мастерскую. А до этого она ходила в белых веревочных, которые я ей сделала, а теперь она меня точит, что у нее нет обуви. Дорогая детка, брезент твой цел, и я купила подошву, стельку и подборы, так что для тебя ботинки есть, но только вот нет денег, чтобы сшить. Я служила в истребительном ровно 11 дней, получила паек и успела из моего материала сшить себе ботинки, верх суконный, сшили мне в Истребит. И заплатила я 10 т. Ну, родная моя детка, приезжай скорей, если хочешь, если тебе плохо, повторяю, я не настаиваю, чтобы ты меня потом не укоряла, зачем я тебя вызвала. Получила недавно письмо от Наташи из Можайска, Герман, оказывается, в Москве, Ч. не приезжал и про него ничего не слышно. Петр Петрович, помнишь, инспектор, а потом доктор ТАОНа, сидит давно в тюрьме. Отец Дмитрий Троицкий служит в Транспортном отделе в Москве, а семья живет в Можае. Будь здорова, моя крошка. Христос с тобой. Не сердись на горячо, горячо любящую мамочку. Если приедешь, то постарайся с кем-нибудь, а то я очень беспокоюсь, чтобы ты одна не ехала. Приехали ли Тарасов и Миловидов? Как-то мы эту зиму переживем? Я тебе сшила очень красивую рубашку в роде малороссийской и Леле также, но твоя красивее. Перелицевала Лелин сарафан. Может, тебе удастся достать бумагу и на меня, мы бы с тобой съездили в Можай. Удивило нас, что Маруська выходит за Панкратова. Она говорила, что вы вместе приедете. Ходят слухи, что Истребительный полк уедет отсюда. Как-то сложится наша жизнь?! Как же ты не найдешь оказии, чтобы переслать нам письмо? Вот хотя бы с Покорской. Боюсь, что ты голодаешь. Покорская говорила, что ты бледная. Ах, как это меня беспокоит, что ты хоть и близко: 80 верст только, добраться до тебя почти невозможно. Леля сшила тебе две пары чулок».

В письмах открываются некоторые детали: несмотря на свои двадцать два года и несмотря на суровую обстановку, я, оказывается, как маленькая, предъявляла претензии к маме, что мне не в чем ходить: «…она меня точит, что у нее нет обуви». Такие вещи выгодно ускользают из памяти. И конечно, мамино письмо, как и все ее письма к нам, проникнуто глубочайшей материнской заботой. Весь смысл ее жизни был в нас. Сколько брала на себя повседневных, кропотливых забот! И поэтому нам легко жилось в самые тяжелые годы. Но должна сказать, что то время, которое я сейчас описываю, конец 1921 года и начало 1922 года, опять было очень нелегким. Засуха и страшный голод в Поволжье! Эта новая беда тяжело ранила нашу страну. Лично для меня понижение общего тонуса началось с отъездом полка и вместе с ним Таши.

В жизни, как в океане, приливы и отливы. Самое главное в человеке – это его деятельность, когда он живет ею – это самое лучшее время для него. И плохо, когда его деятельность не удовлетворяет его и мотор работает вхолостую. <…>

Ташино возвращение из Купянска. Сборы продуктов для голодающих Поволжья

С каждым днем становилось все холоднее. Таша не писала по-прежнему, и мама уже начинала плакать. На работе было нудное затишье. <…>

Однажды поздно вечером я шла домой продрогшая и голодная. В голове теснились мысли о Таше: как поедет она в такую стужу? И как она там живет? Вот сейчас я приду, и мама обязательно затопит железку, что-нибудь похлебаем или попьем горячее. А ее ведь никто не ждет, наверное, приходит в ледяную комнату. Почему-то они все трое живут в разных концах города. Заброшенный дом на пустыре, мимо которого я всегда прохожу по пути, имеет теперь, в эти морозные темные вечера, очень жуткий вид. Он просто отпугивает своей мрачностью и унынием, хочется пробежать мимо него побыстрее, и я, скользя по ледяным буеракам, мчусь в темноте к тусклым огонькам нашей улочки.

Еще в комнате я услышала мамин веселый голос, доносившийся из нашей комнаты. Кто-то у нас есть. Я быстро открыла дверь. Таша! Она сидела в гимнастерке около печки, волосы подстрижены в кружок, лицо осунувшееся, но разрумянившееся от тепла и еды. Глаза просто громадные, и сияют, и лучатся. Как я была рада!

После всяких приветствий и междометий она сказала:

– А ты знаешь, мама сначала не узнала меня, а когда узнала, то заплакала.

– Я смотрю, входит в комнату какой-то солдат, не постучавшись, – заговорила мама. – Он мне показался большим, лицо прикрыто буденовкой, на ногах громадные ботинки. Я говорю: что вам надо? И вдруг на меня блеснули Ташины глаза.

Я заметила около печки сушившиеся портянки и обмотки на расставленных поленцах. Таша поймала мой взгляд.

– На мне столько было всего надето, что немудрено, что я показалась маме здоровенным солдатом.

Сначала, как всегда при встрече, люди говорят о самом ближайшем – как ехала.

– Дорога была тяжелая и вдруг неожиданно легкая, – начала Таша. – Поезд отходил ночью. Меня провожала целая компания: Тося, Маруся, Панкратов, Михеев и, представь себе, Коля Гуркин, наш бывший суфлер. Он теперь начальник хозкоманды, важное лицо, а все такой же простой и милый. Он влюблен в Тосю, и не без взаимности, получается такая симпатичная пара, два аккуратненьких огурчика. Когда узнали, что поезд запаздывает и придет только в три часа, я, конечно, их всех погнала домой. Они отыскали мне свободную лавочку, и я устроилась с комфортом. Вскоре около меня очутилась девчушка лет шестнадцати. Она откуда-то раздобыла громадную кружку кипятка. Такие кружки редко встречаются. Помните, у нас была эмалированная, белая, большая, как кастрюля, отяковская. Мама ее потеряла на старобельском рынке. Я невольно загляделась на эту кружку, она была тоже эмалированная, но коричневая. Девчушка предложила мне кипятка. У меня была с собой жестяная кружка, она налила мне и весело сказала: «Хоть без хлебушка, а попьем горяченького». «Можно и с хлебушком», – сказала я и достала ей свой пай. Мне выдали паек на десять дней вперед. Я взяла хлебом только на два дня, на дорогу, а остальное мукой, чтобы привезти вам. Отрезала два одинаковых кусочка и один дала своей соседке. Она сначала отказывалась, а потом все удивлялась, как это ей вдруг свалилась удача. До трех часов мы продремали, прижавшись друг к другу на скамейке. Когда пришел поезд, нам удалось воткнуться в один вагон. Но она ехала дальше, а мне через несколько пролетов нужно было сделать пересадку. Поезд тянулся медленно, и я приехала только утром. За ночь промерзла и решила съесть кусочек хлеба. Только отрезала ломтик, как передо мной появилась маленькая девочка, лет четырех. Если бы вы видели, как она смотрела на мой хлеб; под этим взглядом я есть не могла и протянула ей свой ломтик. Она вцепилась в него обеими ручонками и ртом и быстро скрылась. Не успела я отрезать новый кусочек, как она опять появилась предо мной, на этот раз за ней шла высокая худая женщина с грудным ребенком на руках – ребенка я не видела, он был завернут с головой в лоскутное одеяло. Но лицо женщины я никогда не забуду: изможденное, бледное, с горящими от голода глазами. «Может, она из Поволжья», – мелькнуло у меня в голове. Я протянула ей оставшийся кусок хлеба. Женщина прижала его к груди и заплакала. Из-под одеяла раздался писк ребенка. Я быстро вышла из зала на платформу. Сцена эта произвела на меня тяжелое впечатление. Я стала бегать по платформе, чтобы согреться. Наконец издали загудел паровоз и подошел поезд. Около теплушек, конечно, сутолока. Опять, как тогда, когда ехала в Старобельск, я увидела открытую платформу с военными. Попроситься? Но тогда было лето, а в такую стужу на открытой платформе! И все же обратилась к ним. Мою красноармейскую книжку не стали даже открывать. «Лезь скорее, коли не боишься замерзнуть!» – крикнули мне и помогли взобраться. Когда поезд тронулся, начался ледяной вихрь.

– Господи, зачем же тебя туда понесло? – не выдержала мама.

– Слушай дальше, – спокойно ответила Таша. – Кто-то дернул меня вниз: «Садись на пол». Я присела на корточки. Толчок, неожиданно стало свободней, и я опустилась на пол, скорчившись, прижала к себе ноги и обхватила колени руками. Ветра внизу не чувствовалось. Рядом со мной были ноги в обмотках, изредка в сапогах, валенок не видно. Мне стало стыдно, что я боюсь холода. Они же терпят! Можете не поверить мне, но я вдруг почувствовала, что согреваюсь.

– Нет, я верю, – тихо сказала мама. – Это Бог тебя согрел, за то, что ты отдала последний кусок хлеба голодной женщине.

Таша улыбнулась и произнесла фразу, которую я слышала от нее не раз:

– От человека многое зависит.

– Ну, а дальше? – торопила я.

– А дальше мы приехали на большой разъезд, там постояли, и наш командир узнал, что в составе есть вагон с железной печкой, в котором едут «спекулянты» без всяких документов.

(«Спекулянтами», или «мешочниками», тогда называли всех граждан, провозивших продовольствие без каких-либо справок.) «Це не дило, – возмущался наш энергичный начальник, – красноармейцы мерзнут, а воны там жартуются». Переселение совершилось с помощью железнодорожной охраны очень быстро. И я волею судеб попала в вагон с топящейся железкой! Сколько было ликования! Поставили котелки с водой на печку и стали доставать еду. Меня все угощали наперебой. Я, конечно, отказывалась. «Та у тэбэ ж хлиба нема, – сказал дядька, который посадил меня на пол, щупая мой заплечный мешок, – тилько щось сыпучее. Не гребуй нашим угощением». И я не «гребовала», грызла сухари, ела хлеб и даже съела два кусочка сала. Я была так сыта, что мне казалось, до завтра есть ничего не буду, но, когда попала к вечеру домой, с таким наслаждением поела мамочкиного кулеша.

Ташин приезд внес в мою жизнь большую радость. Все было по-прежнему. Так же холодно и голодновато. Та же не удовлетворяющая меня работа. А настроение совсем другое. <…>

Через день после приезда Таша заболела. Была высокая температура. Врач, приглашенный мамой, сказал, что у нее паратиф и что он сейчас очень распространен. Болела она недолго, температура спала дня через три, и что это за болезнь – паратиф, мы так и не поняли.

За несколько дней до Нового года наш политком решил устроить бал-маскарад 31 декабря. Главная цель была – собрать побольше денег и послать их в дивизию, в комитет помощи голодающим Поволжья. Все военные части тогда собирали деньги на голодающих. О гражданских учреждениях я уж не говорю, повсеместно устраивались комитеты, так называемые помголы. Работы с подготовкой бала-маскарада оказалось очень много. Главным организатором был политком, а главным помощником я. Два последних дня перед Новым годом библиотеку я не открывала. Сначала нужно было писать билеты с корешками, а потом торговать этими билетами в кассе, так как наробразовская кассирша заболела, простудившись в ледяной конуре. Цены на билеты были назначены невообразимые, я теперь уже не помню, в каких цифрах они выражались, но все ахали, ахали и покупали. Торговля шла довольно бойко. Музыканты потребовали чаю с хлебом и сахаром – осложнение!

Я видела, что Руднев, наш комиссар, готов был лечь костьми, только бы выбить из этого предприятия как можно больше денег. Он брался за дела с таким энтузиазмом, что помогать ему хотелось во всем. Наконец пришло 31 декабря. В большом зале было поставлено несколько железок. Руднев пришел ко мне в мою ледяную конуру, где я усиленно торговала билетами.

– Я хочу, – сказал он, – чтобы вы стояли на контроле: я выделил ребят, но они какие-то непарадные, и переодеться им не во что, а вы, наверное, найдете что надеть, в зале будет тепло, ручаюсь!

Он смотрел на меня с просьбой. У меня мелькнуло в голове розовое шелковое платье, щипцы для волос, которые быстро нагреваются на железной печке. Но мысль надеть легкое, открытое платье в такую стужу заставила меня вздрогнуть.

– Вы не хотите, вы, наверное, устали, – с грустью сказал Руднев.

– Нет-нет, – быстро ответила я, – ничего я не устала, я согласна, только как же с кассой? Нужно посидеть здесь, по крайней мере до девяти часов.

Политком сразу повеселел.

– Ну и отлично, тогда идите сейчас домой, пообедайте, отдохните и приходите сюда, а я посижу в кассе.

Дома я была недолго, что-то перекусила, вернее, похлебала, завила локоны – волосы уже подросли и были до плеч, и надела розовое платье.

– Я буду твоим трюмо. – Таша оглядывала меня. Зеркало у нас было маленькое.

Таша поправилась, и дома у нас шли дебаты: она хотела возвращаться в Заволжский полк, а мама энергично протестовала. Одним из главных ее доводов была неизвестная Ташина болезнь. «А вдруг через несколько дней болезнь повторится, ведь мы не знаем, что это за штука паратиф», – говорила мама. Я, конечно, ее поддерживала. Наконец Таша написала в свою политчасть. Когда письмо было отправлено, она с грустью сказала:

– Главное, я дала слово, что вернусь, а Михеев не верил мне, он был убежден, что я останусь в Изюме, и оказался прав, значит, верить мне нельзя.

– Ты же не виновата, что заболела, – утешала я ее.

Когда Руднев увидел меня без шинели, развел руками:

– Из кокона вывелась бабочка.

Я бы не сказала, что в зале было тепло, но все же терпимо. И я приветливо улыбалась посетителям, проверяя входные билеты. Когда загремела духовая музыка, я не успела отойти от своего места, как меня стали приглашать танцевать. «Спасибо, некогда», – отвечала я. Приближался кульминационный момент: подсчет кассы. Сумма получилась большая. Руднев тут же отнес чемоданчик под охраной двух красноармейцев в штаб дивизиона. Вернулся быстро, нужно было готовить чай для музыкантов, резать хлеб. Я помогала ему.

– Подите потанцуйте хоть немного, – гнал он меня. Но я не шла. Странное дело, мне действительно не хотелось танцевать. А ведь вообще-то я очень любила танцы. Мы с Поляковым пользовались каждым случаем, чтобы покружиться в вальсе или пройтись в мазурке. Просто у меня выработалось какое-то странное отношение к этому балу-маскараду. Мне казалось, что он не для веселья, а для дела. Кроме того, в то время мне что-то веселиться не хотелось. Я уже писала, что общий тонус моей жизни понизился еще с осени.

Когда музыкантов усадили пить чай и каждый получил по кусочку хлеба и по два куска сахара, я почувствовала, что моя миссия окончена, и попросилась домой.

– Хорошо, – согласился Руднев, – только подождите меня в библиотеке, я сейчас приду.

Холод там был жуткий, я быстро натянула шинель, предварительно закутавшись в многострадальную шаль. На пороге появился Руднев со свертком в руках.

– Бабочка опять превратилась в кокон. – Он протянул мне сверток. – Ольга Сергеевна, каждому члену комиссии по устройству бала-маскарада полагается тоже порция хлеба и сахара, но так как вы были одновременно и членом комиссии, и кассиром, и контролером, то я считаю, что вам полагается три порции.

– Нет-нет, это несправедливо, – возразила я, не взяв из его рук сверток.

– Я знаю, что вас ждут дома мама и сестра, вот и будет справедливо.

Когда он упомянул о них и я представила себе, как они будут довольны, я почувствовала, что не могу отказаться.

– А вам тогда полагается десять порций, – ответила я.

– Что мне полагается, я получил, – сказал Руднев, но я ему не поверила: это был такой человек, что вполне мог отдать мне свою порцию.

С радостью шла я в ту холодную новогоднюю ночь через пустырь, мимо заброшенного дома, к маме и Таше. Много новогодних ночей было в моей жизни, веселых и скучных, богатых и бедных, счастливых и грустных, но эта новогодняя ночь запомнилась отчетливо. Они не ложились, ждали меня, потрескивала печурка. Я положила свой сверток на стол и сказала:

– Хорошо, что кипит чайник сейчас попьем чайку с хлебом и сахаром – и развернула бумагу.

Обе были довольны неожиданным сюрпризом.

– Ты как Дед Мороз, – радовалась мама, – пришла с подарками.

Может быть, эта ночь так хорошо запомнилась, потому что я впервые тогда почувствовала, какое счастье быть вместе с близкими людьми. Когда живешь долго вместе, не замечаешь радости, кажется, так и должно быть и так будет всегда. А после разлуки особенно ценишь близость родных тебе людей.

На другой день Руднев разрешил мне не приходить в клуб.

– Я и сам не приду, все свои дела запустил с этим маскарадом, надо привести их в порядок, – сказал он.

Я целый день просидела и проговорила с Ташей. Мама немного принимала участие в нашем разговоре. Она укладывалась на свой топчан, завернувшись в шаль.

– Ты рассказывай, Ташенька, а я полежу и послушаю, – и очень быстро засыпала. – Я лечусь от голода сном, – заявляла она.

Таша говорила о том, какой замечательный режиссер появился у них в кружке, Павлов, как интересно с ним работать.

Недавно ставили «Детей Ванюшина» Найденова. Таша играла горбатую и хромую женщину, роль характерная. Павлов очень хвалил ее и советовал ей обязательно учиться.

Когда я убедилась, что мама крепко спит, спросила Ташу про ее нарывы на ногах, отчего они у нее появились. Таша рассказала, что сильно растерла ноги во время похода по деревням, когда собирали продовольствие для голодающих.

– Понимаешь, бывают в жизни ситуации, когда очень ярко проявляются характеры людей и видишь в них то, что раньше казалось незаметным. Так случилось и со мной. Ты ведь знаешь Михеева. Человек он самый обыкновенный, даже иногда казался занудным. А он проявил себя кристально честным и самоотверженным. И наоборот, другие люди, которых я уважала, оказались не на высоте и готовы были запустить руку в продукты, предназначенные для людей, умирающих от голода. Незадолго до нашей поездки я слышала рассказ одного красноармейца, который недавно был в Поволжье. Он такие ужасы описывал, что, когда меня назначили в комиссию полкового помгола, я была довольна. Так хотелось что-то сделать для этих людей.

Когда мы приехали в первую большую деревню, наметили, кому в какие дома идти, и ходили по двое, по трое. У нас были с собой квитанционные книжки и удостоверения личности. Но дело сначала шло очень плохо. В одном доме нам сказали: «Вот говорят, при советской власти нет „старцев", – вон их сколько ходит!» «Старцами» в украинских деревнях называются нищие. Мы возмущались, перебивали друг друга, кто негодовал, кто слезно просил. В общем, ничего не получалось. Наконец кому-то пришло в голову ходить поодиночке. В первом же доме, в который я вошла, хозяева садились за стол. Я поздоровалась и показала свое удостоверение. Хозяин встретил меня недружелюбно. «Я продразверстку выполнил», – буркнул он и стал искать какую-то справку. «Мне справок не надо, – спокойно сказала я. – Если хотите, можете ничего не давать, пожертвования добровольные». Я рассказала, что слышала от товарища. Хозяин задумался, а потом произнес: «Ну хорошо, вот я оторву от своей семьи, дам вам пшеницы, а дойдет это до тех, кому нужно?» Я показала квитанционную книжку, предложила ему самому написать, сколько он дал, объяснила, что с нами несколько вооруженных красноармейцев. И он поверил, насыпал пшеницы и дал буханку хлеба. Мало того, предложил пойти со мной вместе к своим односельчанам.

Эта удача окрылила меня. В большинстве домов, куда мы с ним приходили, нам что-то давали, так что я чаще других вызывала повозку, которая потихоньку двигалась по деревне. В некоторых домах я рассказывала подробно, как засохли колосья на корню. Слушали внимательно. А в одной семье хозяйка резко ответила: «Что ж, нам самим теперь голодать!» «Зачем голодать? – возразила я. – Если каждый из вас один только день съест наполовину меньше, чем он ест всегда, и пожертвует свою долю, то это уже будет вклад». Мои слова очень понравились бойкому, вихрастому мальчишке лет десяти, и он весело крикнул матери: «Нехай мою долю беруть, я согласный». В ответ последовала затрещина.

Предложение об одном только дне, с разными вариациями, я повторила в нескольких домах, и большей частью оно имело успех, особенно среди молодежи. В общем, мы собрали порядочно. Обратный путь был очень тяжелый. Лошади устали, часть пути нужно было идти пешком. Так как я была единственная женщина, мне, конечно, предлагали не слезать с повозки, но я не люблю пользоваться этим несущественным преимуществом. Вот тут-то я и растерла ноги. Казенные ботинки были мне велики. <…>

Дня через два после Нового года Таша устроилась на работу. Начальник нашего пулеметного эскадрона, когда я спросила, нет ли свободных мест в штабе, сказал, что ему нужен письмоводитель, и на другой же день Таша работала.

Тоскливая зима в Изюме

Шла холодная и голодная зима 1922 года. К голоду, вернее, к постоянному недоеданию мы как-то привыкли. Такое положение началось для нас с зимы 1918 года, оно длилось пол года, а потом опять. Но с таким холодом, как в эту зиму, нам встречаться не приходилось. Почти не топили на работе и очень мало дома. А самое главное – работа нас не удовлетворяла. Таша в своем пулеметном эскадроне не нашла друзей, была одна. В Можайске и Старобельске была интересная работа, драматический кружок, и мы жили полной жизнью. Очень важно, когда ты ощущаешь себя нужной, очень хорошо, когда рвешься на части и одно дело набегает на другое. А здесь я чувствовала, что не открой библиотеку, никто этого не заметит. Постоянных читателей у меня почти не было, состав эскадронов все время менялся и передвигался. Чем бы ни заниматься, если ты знаешь, что твоя работа нужна, одно это удовлетворяет, пусть даже это будет домашнее хозяйство и готовка пищи: ведь это тоже приятно, когда с аппетитом едят блюда, приготовленные тобой, особенно если это близкие и любимые люди. Но вот этого чувства нужности и интереса к работе ни у меня, ни у Таши тогда не было. Встречаться нам с ней приходилось редко, только по воскресеньям. Она работала днем, а я вечером. Настроение у обеих было подавленное. Я понимаю, Таша недавно перенесла болезнь, это могло быть последствием неизвестного нам паратифа. А ведь я ничем не болела. Таша из бурной деятельности сразу попала в застой, а моя замирала постепенно. Но тем не менее настроение падало с каждым днем. Конечно, сейчас, издалека, мне ясно видно, что можно было и в тех условиях жить интенсивнее, в особенности в те годы, когда каждый грамотный человек был нужен. Но наша внутренняя энергия погасла, и вместе с холодом и голодом разрасталась апатия. Изредка мы беседовали с Ташей, большей частью в темноте, у прогорающей печурки.

– А жизнь разнообразна, – говорила Таша, закуривая. В Купянске она приучилась курить. Ей сказали, что если после еды выкурить цигарку, то есть не будет хотеться. Первое время она скрывала это от мамы. – И по-разному она складывается, да и города, в которых мы жили, тоже оказались непохожими. Насколько привечали нас Можайск и Старобельск, настолько холодным и чужим оказался Изюм. Один этот заброшенный дом чего стоит, мимо которого приходится ходить каждый день.

Тема заброшенного дома, применимая к Ташиному душевному состоянию, отразилась в одном ее стихотворении. Привожу его полностью:

В моей душе – забытом доме

Выбиты стекла давно,

И тщетно мыши в гнилой соломе

Ищут надежды зерно.

В пустые окна глядит ненастье

И серый сумрак ползет.

Порой не греза – тоска о счастье,

Летучая мышь скользнет.

Уходит юность, как тень от дыма,

День тускло-серый сменяет ночь.

О, поздний путник, спеши же мимо,

От черных окон скорее прочь.

1922 г. Изюм

В ту зиму в городе часто гасло электричество, и становилось еще тоскливее. <…>

Так тянулись унылые, холодные дни. Небольшое оживление внес в нашу жизнь Руднев. Он съездил в дивизию и привез оттуда книг для библиотеки. Были разрозненные тома Чехова, Лескова, Куприна и две новые книги, изданные при советской власти: какой-то журнал и Валерий Брюсов, сборник «В такие дни», стихи 1919–1920 годов Государственное издательство, 1921 год. Я в первый же день принесла эти книги на ночь домой, и мы с Ташей накинулись на них. Журнал она, оказывается, видела в Купянске. Он был в футуристическом духе. И ей, и мне очень понравилось стихотворение Маяковского:

Версты улиц взмахами шагов мну.

Куда уйду я, этот ад тая?

Какому небесному Гофману

выдумалась ты, проклятая?!

О футуризме мы и слышали, и читали еще в институте. Но он нас не увлекал. Были непонятны Хлебников, Крученых и другие. А Маяковский выделялся среди них.

Стихи Брюсова мы обе читали с большим удовольствием. Мне нравилась и раньше его отточенная поэзия. Правда, она всегда казалась мне немного холодноватой. <…>

НЭП. Махинации Ташиного начальства

Вскоре новая экономическая политика нашего государства, так называемый НЭП, о котором я много слышала от Руднева еще с самого начала моей работы, осенью, вдруг принесла нашей семье неприятность. В Изюме стали отдавать небольшие дома их бывшим владельцам. Такая участь постигла и наш дом. Причем Будяки снимали комнату у хозяина еще до реквизиции дома, и он их оставил, а выселять должен был только нас. Человек он оказался очень деликатный и сказал, что зимой выселять не станет, а к весне просит подыскать себе комнату. Мы, конечно, пошли в жилотдел, и, к нашему изумлению и огорчению, нам ответили, что выселяемых из частных домов на учет не ставят: им предлагается снимать комнату самим.

– И на какие же деньги? – невольно вырвалось у меня.

Жилотделец пожал плечами:

– Новая экономическая политика!

Как говорится в пословице, «беда не приходит одна». Вскоре у Таши вышла большая неприятность по службе. В дивизион привезли новое обмундирование, и Ташин начальник, командир эскадрона, и завхоз предложили ей совершить какую-то махинацию и утаить часть обмундирования в свою пользу. Таша с возмущением отвергла эту подлость. Они моментально перестроились и сделали вид, что хотели ее проверить. Стали фальшиво хвалить за честность. Но Таша почувствовала, что оба возненавидели ее. Работать стало очень трудно. На каждом шагу придирки. Главное Ташино слабое место то, что привыкла поздно ложиться, и ей трудно было рано вставать. Мы с мамой задолго начинали ее будить, не отставали от нее, но хоть на три минуты, да опоздает. Причем прекрасно понимала, что это недопустимо. Задерживаться ей не приходилось. Ее писанины едва хватало на законные шесть часов. И вот однажды Таша прибегает днем, запыхавшись, и говорит нам, что на нее наложено взыскание: она должна три вечера и три ночи провести на гауптвахте, а днем исполнять свои служебные обязанности. В этот день она опять опоздала и, кроме того, ее начальник рассердился на нее за то, что она задержала нужные сведения.

– А я в этом ни капельки не виновата, – объясняла Таша. – Сведения были готовы вовремя. Но не было ни начальника, ни завхоза, и некому было подписать. Я все же понесла их в штаб без подписи, и у меня их не приняли.

Мама, как только услышала про гауптвахту, пришла в ужас. Таша сказала ей, где она помещается и что в семь утра, наверно, ее отпустят на работу. Зайти к нам все три дня она не сможет.

Я еле дождалась десяти часов вечера, когда можно было закрыть библиотеку. Была уверена, что мама не будет ждать утра и сбегает к Таше еще вечером. Так и оказалось. Я нашла ее немного успокоенной.

– Конечно, это кошмар, – говорила она. – Но я рада, что туда сходила. Начальник оказался очень симпатичный. Даже получила от него комплимент: «Это ваша девчоночка у меня сидит? Больно мамаша-то молода». И он подвел меня к подвальному окошку с решеткой. Горел свет, и я увидела Ташу, сидящую на топчане. Топчан такой же, как у меня. Там было еще три красноармейца. Нас заметили, и он быстро увел меня. Я попросила передать ей кусочек хлеба. «Ладно, – сказал он, – не беспокойтесь, в сохранности будет ваша дочь».

На другой день мама понесла на гауптвахту котелок с супом и хлеба. Таша взяла только хлеб.

– «Хлебово здесь дают, не хуже нашего, а хлеба мне не положено, поскольку я получаю паек на руки. Ты не беспокойся обо мне, начальник очень хороший, – шепнула мне Таша (свидание было при начальнике), – и ребята все славные». Она веселенькая, – закончила мама даже удивленно.

В волнениях трое суток прошли быстро, а на четвертые Таша должна прийти домой. В этот вечер время в моей холодной библиотеке тянулось беспощадно медленно. Минуты казались часами. От волнения начинало познабливать. Я то и дело бегала в коридор, где висели настенные старинные часы, говорят, они были с боем, но сейчас бой испортился, и они громко и деловито тикали. Вот наконец десять часов. Я так бежала, что даже два раза хлопнулась. Когда я открыла к нам дверь, в комнате было очень тепло, хотя печка уже прогорела. Таша лежала на своей старенькой железной кровати во всем чистом и улыбалась.

– К ее приходу, – сказала мама, – натопила печь и нагрела воды. Боялась, что она там вшей наберется.

– Я же тебе говорила, что у нас было чисто, ведь не набралась.

– У нас, – презрительно повторила мама. Радость она уже пережила и постепенно входила в свою немного ворчливую норму. Она предупредила меня, что Таше надо раньше заснуть, чтоб, Боже упаси, не опоздать завтра утром.

– Полчасика-то можно поговорить, ведь не увидимся до завтрашней ночи.

– Но не больше чем полчаса. Заснуть, пока тепло, – добавила мама, укладываясь и зевая.

– Ты знаешь, какая комедия была с моей отправкой на гауптвахту, – начала свой рассказ Таша. – В конце занятий мой начальник сам написал мне сопроводиловку и вызывает красноармейца с винтовкой: «Поведешь временно арестованную». Один отказался: «Я не поведу», другой и третий. Он разозлился: «Какая же у вас дисциплина?» А я говорю: «Давайте мне бумажку, я сама дойду». Он помялся, но дал. Дежурный на гауптвахте решил, что я его разыгрываю, позвал начальника. Разобрались с трудом. Ребята попались симпатичные, один из нашего эскадрона. История с обмундированием дошла каким-то образом и до него, он очень стремился побеседовать со мной на эту тему, но я, конечно, разговор замяла, и, когда он говорил, что начальник ко мне придирается, я твердо отстаивала свою вину, ведь правда же я несколько раз опаздывала.

– Но о чем вы там говорили столько времени? – спросила я.

– Вот и не догадаешься о чем! Сказки рассказывали. Оказывается, это любимое дело на губе. Сначала я слушала их сказки, все больше про хитрого солдата и скупую старуху, разные варианты. В их передаче солдат делался довольно противным, а глупую старуху даже жалко. Должна сказать, что в смысле образных выражений они вели себя по отношению ко мне очень хорошо. Один только раз кто-то выругался от избытка чувств, но его сразу осадили: «Забыл, что с нами девушка!» Когда солдатские приключения приелись, я вдруг сама решилась рассказать им сказку про Василису Прекрасную. Помнишь, у няни был афанасьевский сборник с картинками. Мне особенно запомнилась одна картинка в красках, как Василиса подходит к дому Бабы-яги, кругом темь, а на заборе висят вместо фонарей человеческие черепа, и их пустые глазницы так жутко светятся. Ты знаешь, какой я имела успех, прямо как Шехерезада. Это было во второй вечер. А к концу третьего, когда мой запас страшных и таинственных сказок истощился, я стала им рассказывать детские: про Верлиоку, про лису и петуха, и они все слушали и просили еще, как дети. Они и показались мне большими детьми.

Через несколько дней на семейном совете решили, что Таше надо уходить со своей работы. Думали куда, и случайно мамино и Ташино мнение совпало. Таша слышала, что в Изюмских железнодорожных мастерских нужен работник в билетную часть, в отдел, где выдают бесплатные билеты железнодорожникам. Работа там довольно трудная, всегда очередь желающих получить билеты. Мама подхватила эту идею. Во-первых, сможет осуществиться ее мечта уехать в Можайск (в связи с НЭПом железнодорожный тариф очень повысился), а во-вторых, среди ее постоянных знакомых по рынку была некая Бромлей, муж которой работал в Изюмских мастерских. Таким образом, мама надеялась составить Таше протекцию. Чтобы поступить на новую работу, сходить туда нужно было не раз, в дневное время, отпрашиваться у начальника Таше не хотелось, и она решила уходить из эскадрона. Конечно, втроем на одном пайке еще голодней, но что делать? И вдруг выручило мое розовое шелковое платье. Маме удалось его променять за полпуда серой муки. Мы решили ее экономить, чтобы хватило до отъезда, но в первый же день не выдержали, напекли коржей и наелись с чаем досыта. В мастерской паек был плохой, давали воблу, спички, табак и т. п. Но время от времени, приблизительно раз в два месяца, вдруг выдавали по пуду муки. Как раз такая выдача у них прошла недавно, так что и надежд на дальнейшее у нас не было.

Время шло, и опять начиналась весна. Опять извечный весенний зов возрождал и ободрял. Как грязный снег растаяло упадническое настроение. И в сердце, правда, редко, но настойчиво стала стучаться радость жизни. Я откликнулась на весну стихами. <…>

Таша тоже написала стихотворение. Как все ее стихи, оно глубоко и значительно. Но настроение грустное.

А жизнь становилась все труднее и голоднее. На работу Та-ше нужно было вставать в пять часов утра. Путь ее лежал через мост на реке Донец. Вскоре Донец разлился, и мост снесло. Рабочих и служащих стали перевозить на лодке. Мама раза два ходила провожать ее и удостовериться, что она доехала до противоположного берега. Картина была страшная. По реке ходили льдины. Но на Украине ранняя весна короткая, и вскоре все пришло в норму, и опять соорудили мост.

Однажды Руднев, внимательно посмотрев на меня, сказал: «Что это вы уж очень похудели? Шинель на вас болтается, как на пятнадцатилетием мальчишке». Я грустно улыбнулась в ответ. И он неожиданно предложил мне дополнительную работу. В то время в каждом городе на Украине были части особого назначения, так называемые ЧОН. Командирами и красноармейцами этих частей числились коммунисты, проживающие в этом районе. Они жили у себя дома, выполняли определенную работу, но по тревоге в любое время должны были вставать под ружье. Штаб Изюмского 7-го отдельного батальона ЧОН был невелик. Руднев предложил мне работу приказиста в канцелярии. Дело было знакомое.

– А справедливо будет, что один человек два пайка получит? – спросила я.

– Справедливо, – не задумываясь, ответил Руднев. – Там занятия с девяти до трех, а у нас с четырех до десяти, два пайка вы фактически выработаете. Не то что наши артисты. А что вы с работой справитесь, я уверен.

И сразу жить стало веселее. Некогда было думать о еде, и недоедание переносилось легче. Очень мне понравился мой начальник адъютант Б. Лицом он напомнил мне Володю Сухотина, черномазый и добродушный, работа тоже нравилась. Приказистом я еще никогда не была, и придерживаться в своем слоге строгого рубленого стиля военного приказа было интересно.

– А главное, дело-то какое! Вы представляете себе, какая сила в этих ящиках, – сказал адъютант, показывая на картотеки личного состава. – И какого бережного и точного отношения они требуют.

Я это хорошо поняла и работала с картотеками с удовольствием.

Таша в билетной части тоже привыкла. Появилась и подружка, местная жительница Тосиного возраста, Ирина Середа. Одно мучило нас – квартира. Как только в окошко увидим приближающуюся фигуру нашего хозяина, настроение падало. А он стал наведываться часто. Постучится в дверь, поздоровается и молча станет у порога. Оправдываемся и выкручиваемся до следующего визита. Комнату найти было можно, но денег заплатить за месяц вперед не было. А как платить дальше? Все же решили снять комнату на месяц и постараться уехать в Можайск. Там у нас хоть вещи кое-какие есть, можно будет их продать.

– Нужно, по крайней мере, два месяца проработать, – прикидывала Таша, – чтобы получить на нас проездные бесплатные билеты.

Мама считала по пальцам:

– Март, апрель – значит, в мае можно уехать. – У нее были тайные надежды, что по случаю НЭПа, может, нам отдадут наш дом.

– Неужели ты хочешь жить в Отякове? – удивленно спрашивала Таша.

– Зачем жить, продадим и найдем квартиру в Можайске или даже в Москве.

Я была уверена, что дом не отдадут. Мама взялась усиленно искать комнату и подолгу сидела на базаре со своими старыми платьями. Наконец продала черную шелковую юбку – она часто нас выручала в спектаклях. Комната нашлась. У меня совсем не остались в памяти наши хозяева, помню только их фамилию – Ильины. Они были интеллигентные, но удивительно холодные и равнодушные. Ходили мы через терраску. На эту терраску хозяева выставляли, как на погреб, блюда с различной едой. Чего только там не было: и студень, и картошка с салом – все замечали наши голодные глаза.

– Удивительно, – сказала Таша, – как они не боятся выставлять все эти яства у нашей двери?

– Хозяйка уверена в нас, – ответила мама. – Она сказала мне, что очень рада, что у нее поселилась интеллигентная семья.

– Ей важно, что мы интеллигентные, и не важно, что мы голодные, – усмехнулась Таша.

– Что ж, она должна, по-твоему, нас взять на свое иждивение? – возмутилась мама.

– Все люди разные, – откликнулась я со вздохом. Эту истину я продолжала открывать до глубокой старости.

Вскоре пришла Пасха, мамин любимый праздник. Как-то получилось так, что в этот день у нас была только кринка с простоквашей и даже хлеба ни кусочка не осталось. В понедельник должны были получить. Грустно цедили мы кисленький напиток, а мимо окон проходили нарядные люди, они останавливались, христосовались, и у них настроение было праздничное.

– У меня такое ощущение, – вдруг заговорила мама, – что мы очутились в незнакомой местности и туземцы празднуют свой праздник, а мы для них чужие.

– Да, нигде мы не были так одиноки, как в Изюме, – признала Таша.

Глава III

Возвращение в Россию

В Можайск

Наконец получены билеты и назначен день отъезда. Сердце переполнено радостной и грустной тревогой. Таша остается в Изюме. Сейчас ее не отпускают, а месяца через два она думает приехать. Ей выдали три разовых бесплатных билета до Москвы. У мамы нашлась знакомая дама, опять же по рынку, она стала просить продать ей свободный билет для дочери, которая хочет ехать в Москву к родственникам. Продавать, конечно, мы не стали, а решили попросить ее позаботиться о Таше, поскольку мама возьмет на себя временно заботу о ее дочери. Так и уговорились. Дятленко тут же нашла комнату для Таши в конце Цыганской слободки, поближе к железнодорожным мастерским. Деньги на два месяца вперед мы оставили.

И вот в середине мая, весенним вечером, группа из пяти человек отправилась с тележкой, нагруженной вещами, на станцию. По пути сыпучие пески, и я помню, как Таша сняла свои сандалии, положила их на тележку и уверяла, что босиком идти по пескам гораздо приятнее. Была она в белой полотняной юбке и чесучовой кофточке, взволнованная и старалась казаться веселой. Прощаться было очень тяжело. Мы узнали, что поезд придет ночью, и отправили своих провожатых домой. Устроились рядом с вещами на скамейке в зале, но дремать не могли. Когда мы, грустные и молчаливые, сидели на скамейке, мимо нас несколько раз прошел Шелешпанов, актер и режиссер труппы наробраза. Он внимательно глядел на нас и был как бы символом прощающегося с нами неверного и чужого Изюма.

Ночью подошел поезд, когда вышли на платформу, мы глазам своим не поверили: перед нами стояли пассажирские вагоны. Уж мы забыли, как они выглядят и как у них там внутри. Народу было очень мало, разместились с удобствами, каждая заняла отдельную скамейку. Состав шел до Харькова, а там нам надлежало сесть в московский поезд.

В Харьков приехали солнечным утром. Мы шли с вещами по платформе, и вдруг знакомый голос:

– Оль-Оль, Наталья Сергеевна! – Это Коля Орлов, тот самый, из больших энтузиастов нашего драмкружка в 56-м полку. – Оставьте девушку с вещами, – говорит Орлов, – и пойдемте посмотреть моего сына. Он с Таней и с Пашкой в вагоне, здесь недалеко.

Мы пошли. Неутомимый путешественник, опять едет на новые земли. На этот раз в Крым.

– Виноград будем разводить, – бодро говорит он.

С удовольствием встретились с Таней. Она выглядит хорошо. А малыш просто замечательный, крепкий, ему полтора года. Видно, сумели они перенести эту голодную зиму.

«Токарь по металлу» тоже здесь. Но надо торопиться. Желаем Коле и его семье счастливого пути и тащим вещи дальше. Мама оставляет нас с Мурой в зале, а сама решает сходить к ювелиру и продать обручальное кольцо. В Изюме за него давали очень мало.

Мура Дятленко мне нравится. Ей двадцать один год, она развитая, умная и интересная. Рыженькая, с небольшими веснушками и зеленоватыми глазами. Она очень любит стихи. Мечтает поступить на филологический факультет. Стихов знает много, и мы тут же начинаем услаждать друг друга. Мама отсутствует долго, но мы этого не замечаем. Вкусы у нас почти одинаковые. Она также в ранней юности увлекалась Надсоном, сейчас относится к нему с нежностью и грустью. Ей была неизвестна последняя книжка Брюсова и последнее из знакомых мне стихотворений Маяковского: «Версты улиц взмахами шагов мну…» Находится бумага и карандаш, и начинается запись по памяти, а память у обеих хорошая. Я записываю некоторые незнакомые мне стихи Блока. Мура знает его хорошо.

Итак, на перепутье дорог, в проходной зале вокзала, в преддвериях абсолютно неизвестного, мы проводим время увлеченно и интересно. Я даже немного разочарована, когда появляется мама, правда, в руках у нее порядочный кусок сала, а это тоже из области волшебного. Мама в хорошем настроении, за кольцо она получила больше, чем хотела. «Сначала немного закусим, – говорит она. – Ведь Мура голодная из-за нас». Дело в том, что Муру ее мать снабдила салом, а у нас с собой был только хлеб. Утром мы хотели закусить, и Мура стала нас угощать салом. Мы, конечно, отказались: неизвестно еще, что ей предстоит в дальнейшем. Она же из протеста тоже не стала его есть. Так что теперь позавтракали мы все с удовольствием, и общее хорошее настроение было подкреплено хорошей едой. До поезда оставалось еще много времени, и мама предложила по очереди со мной и с Мурой походить по Харькову. Она уверяла, что город очень оригинальный. Таких узких улиц она еще нигде не видела. Очень большой и живописный базар. Меня почему-то Харьков мало интересует, а деликатная Мура изъявляет согласие. Увидев мою разочарованную физиономию, она шепчет мне: «Начитаемся еще стихов в вагоне».

Начинается посадка на московский поезд. Самотека уже нет, все идет под строгим контролем, хотя места еще не нумерованы. Вагоны по-прежнему «телячьи», как их называли тогда, но нар уже нет. Людям никогда не угодишь: какой-то старик жалеет, что полежать негде.

– Поезд идет двое суток с небольшим, – гордо заявляет проводница, – можно и без лежания!

В вагоне тесно, но терпимо. Все сидят на собственных вещах или на полу. Рядом с нами оказывается молодая симпатичная украиночка с мужем-военным. Видно, что родную Украину она покидает впервые. Я слышу, как она шепчет мужу:

– Ты поправляй меня, колы я неправильно щось скажу, а то твои родные пересмешничать надо мной будут.

– Не будут, – успокаивает ее муж.

И вдруг свисток к отправлению и тут же громкий гудок. «Ой, Москва, Москва!» – взволнованно вскрикивает украиночка, прижимая руки к щекам, и прячет свое лицо на груди растроганного мужа. А я слушаю гудок и невольно шепчу:

– Еще не все потеряно. Еще не все потеряно.

На остановках вагон атакуют пассажиры, но проводница бодро кричит: «Местов нет!» Она одна на два вагона. <…>

Чтение стихов продолжалось с таким же увлечением. Брюсовский «Романтикам» Мура тут же выучила наизусть. На ночь мы с ней сдвигали корзинки и как-то устраивались в полулежащем положении. Мама скрючивалась на своем чемодане.

В Москве 1922 года

Однажды утром, проснувшись, я ясно почувствовала запах черемухи.

Поезд стоял на станции. Мимо открытой двери вагона бегали девчонки с большими-большими букетами.

– А вот кому ляпешечек горяченьких? – повторял звонкий голос, и я поняла, что уже не на Украине. Русская речь звенела в ушах. Странное чувство овладело мной: мне было радостно встретиться с родными привычками, но одновременно как-то стало грустно, что теперь я больше не услышу певучей украинской мовы.

Поезд подошел к Москве незаметно, и вот мы уже очутились на площади Курского вокзала. Молодые современные москвичи даже не представляют себе, как выглядела Москва в 1922 году. Им бы она показалась городишком из глубинки. А перед нами, провинциалами, она предстала шумной и величественной. Ведь ни в Старобельске, ни в Изюме я не видела машин, а здесь они тарахтели и гудели оглушительно. Между прочим, слово «машина» в те годы применялось к поезду. «Мне домой на машине три дня ехать», – говорил кто-либо, и каждый понимал, что он имел в виду поезд. А автомобили так и назывались этим громоздким словом. Причем входило в оборот слово «грузовик», а слова «легковая», «легковушка» появились значительно позднее. В то время, о котором я пишу, на легковых ездили мало.

Итак, мы на площади Курского вокзала. Сначала направились прямо в зал ожидания, хотели сделать там привал и обсудить дальнейшие действия, но к нам быстро подошел гражданин, являющийся должностным лицом.

– Вы на какой поезд? Предъявите билеты, – сказал он.

Мы, не задумываясь, ответили, что мы только приехали.

– Ах, приехали, и направляйтесь, куда приехали, а зал загромождать нечего.

– Ну хоть немного отдохнуть можно? – просила мама.

– Площадь велика, отдыхайте на воздухе.

И мы удалились. Мама поворчала, но заметила с удовлетворением, что, видно, стали наводить порядок на вокзалах. И народу там меньше, и чище. Мы дотащили вещи до того места, где стояли небольшие деревья, и уютно расположились в тени. Таких групп на площади было много. Отсюда никто не гнал.

Мама предложила следующий план. Так как мы решили остановиться у маминой подруги Анны Степановны Шевченко, а Новая Басманная, где она живет, находится по пути к Муриному адресу, то мама решила сначала съездить на трамвае к Шевченко и узнать, возможно ли нам у них остановиться, и если да, то вернуться за нами. В общем, как всегда: «Вы посидите, а я пойду». Когда мы остались одни, о стихах уже никто не заикался. Мы были ошеломлены Москвой, весной и каким-то новым, совершенно еще неизвестным поворотом в нашей судьбе.

– Неужели я правда в Москве и буду здесь жить и учиться? – вдруг сказала Мура, глаза ее блестели, и она сжимала руки.

Я молчала, но в сердце росла радость и тревога за Ташу. Если бы она была сейчас рядом со мной!

Постепенно мы пригляделись к окружающему. Мимо сновал народ, бегали молоденькие девчонки, покупали ириски, – впрочем, ириски покупали не только девчонки, а буквально все, они заменяли, очевидно, мороженое.

– Смотрите, Леля, – показала Мура, – пояса на платьях короткие, только сзади и помещаются гораздо ниже талии. В Изюме я такой моды не замечала.

– Да, и много жакетиков, и все с такими же поясами, и юбки в складку, – ответила я. Мы перекидывались временами пустыми фразами и сидели взволнованные, притихшие.

Наконец появилась мама.

– Ну, едем, Анна Степановна ждет нас.

Наняли рикшу, как и два года тому назад, их было много, и потихоньку тронулись по Земляному Валу. Рикша ехал по краю мостовой, а мы шли по тротуару. Движение небольшое, главным образом битюги с телегами, попадались, правда, и извозчики, и у Курского вокзала я их видела, но мы к ним даже и не приценялись. Иногда профырчит грузовик. Мы шли, и все кругом нам очень нравилось: и казавшееся широким Садовое кольцо (оно во много раз было уже теперешнего), и изредка попадающиеся по пути зеленые деревья, и люди в летней одежде. Издали увидели скульптуру у Красных ворот. Ясно вспомнилось, как сжималось мое сердце при виде этой группы давно, в детстве, когда меня отвезли в институт. Я знала, что рядом с Красными воротами находится моя тюрьма, и я завидовала всем прохожим и даже пролетавшим мухам, что их не запрут в четырех стенах. Мы прошли Старую Басманную. Вот он, наш бывший институт. Что значит далекое прошлое! Никакой вражды к этому зданию я не чувствую, а смотрю на него даже с грустью. Мне жалко, что я уже не та девчонка-фантазерка, что томилась в институте.

– Вы не знаете, что помещается в этом доме? – спросила мама нашего возницу.

– НКПС, Народный комиссариат путей сообщения, – отвечает он.

Мы обогнули бывший институт, вот и Новая Басманная, дом 10 – красивое здание с балконами. Это был кооперативный дом. Незадолго до революции мама говорила нам, что Шевченко строят себе квартиру. Мы не поняли: «Как, сами строят?» Мама объяснила, что несколько богатых человек объединились и сообща строят дом, с тем что у каждого будет собственная большая квартира. Дом получился по тогдашнему времени шикарный. Сейчас это коммунальная квартира. Но семье Шевченко оставили две большие, очевидно лучшие, комнаты с балконом. Встречают нас очень приветливо. Мама хочет идти провожать Муру, но Коля, старший сын Анны Степановны, предлагает свои услуги.

– Отдохните, вы, наверно, очень устали.

Прощаемся с Мурой и просим писать по адресу Шевченко.

Когда я вошла в комнату, была потрясена роскошью и количеством мебели. Ее было чересчур много, ведь здорово уплотнили, и чувствовалось, что некоторые хорошие вещи были излишни и просто спасались.

Анна Степановна выглядела по-прежнему молодо. Она ровесница маме, ей сорок два – сорок три. Невысокого роста, брюнетка с большими черными глазами. В ее лице есть что-то схожее с картиной Крамского «Неизвестная». Конечно, сходство отдаленное, нет этого таинственного, немного надменного обаяния, которое так хорошо передано Крамским. Муж ее намного старше, ему за пятьдесят. Он работает в каком-то торгпредстве или внешторге, я не помню, как назывались тогда подобные учреждения. У них два сына, Коля и Юра, я немного писала о них. Старший перешел на последний курс Высшего технического училища. Младший готовится к вступительным экзаменам в Горный институт.

Хозяин и хозяйка нас буквально засыпали вопросами. Андрей Ефремович сам украинец, и его интересует все. За разговорами время пролетает быстро, а Коля все не возвращается; нас с мамой волнует, нашла ли Мура своих родных, как они ее встретили. И вдруг влетает Коля:

– Ее дядю мы не застали, он уехал на дачу, дома никого нет. Она хочет ехать к тетке. Это недалеко. Я оставил их на улице, а сам побежал сюда посоветоваться. – Коля запыхался, чувствуется, что искренне озабочен Муриной судьбой.

Мама всполошилась.

– Это я виновата, – говорит она, – надо было мне самой идти с ней.

– Ну и чем бы ты ей помогла? – спрашивает Анна Степановна. – Спасибо большое, Коля, теперь я пойду с Мурой сама, – решает она. Но Коля не отступает, и они удаляются вместе. Через некоторое время возвращаются. Все благополучно. Тетка приняла Муру ласково. Дядя, оказывается, вскоре вернется и будет рад приезду племянницы. Мы успокоились.

Я замечаю, что мама что-то очень веселая. Анна Степановна готовит нам ванну, уже поздно. Мы остались одни, достаем себе белье. И вдруг мама шепчет мне:

– Ты и не представляешь себе, какую приятную новость я тебе сообщу. Ты помнишь мою брошку с амурчиком? Странно, за два с половиной года, что мы выехали из Можайска, никто из вас ни разу не вспомнил и не спросил про нее, я была рада и молчала. Вы ведь не знаете, что я ее оставляла Анне на сохранение. С собой брать ее я боялась. В марте я написала Анне из Изюма, что мы думаем возвращаться в Москву, и просила ее подыскать покупателя. И вот покупатель нашелся, он дает очень хорошую цену.

Я просто поражена мамиными словами. Значит, у нас есть какая-то перспектива! Значит, полунищенское существование хоть на время прекратится! А так легко было Анне Степановне сослаться на воровство в квартире и присвоить брошку.

Какое все-таки большое удовольствие залезть в ванну. Мы с мамой вспоминаем, когда последний раз мы пользовались этим недоступным комфортом. Получается порядочно: пять лет назад. Последний раз мы влезали в ванну весной 1917 года. А все это время мылись в лучшем случае в провинциальных баньках, а большей частью в лохани и корыте.

Едва моя голова коснулась подушки, как я крепко заснула, а ведь мечтала, как буду вечером в постели осмысливать свои впечатления. Утром мама разбудила меня рано: во-первых, хозяева встают рано, во-вторых, за сегодняшний день она хотела провернуть много дел. Сначала я пыталась помочь Анне Степановне, но она откровенно сказала:

– Знаете, мне будет приятнее, если вы посидите в сторонке, дело это мне привычное, и все заведено раз и навсегда. А мы попьем чаю и поговорим, когда они уйдут. – И я с удовольствием наблюдала из своего уголка, как эта маленькая женщина с насмешливым лицом одновременно обслуживала и командовала тремя громадными мужчинами.

Она делала все это спокойно, без лишней суеты. Не сердилась и не ахала, когда Юра пролил стакан.

– Этого надо было ожидать! – Она тщательно оглядела каждого. – Что, это модно, когда рубашка пузырится сзади? – спросила она Колю.

Тот смущенно пробурчал, запихивая рубашку:

– Дай мне, пожалуйста, носовой платок.

– А ты протяни свою длинную руку и возьми сам, ты же знаешь, где они лежат. Пора привыкнуть, что горничных нет и не будет, – сердито сказал Андрей Ефремович, и вдруг его интонация переменилась: – Анечка, ты забыла мне ложечку в стакан положить.

– Ложечка лежит рядом со стаканом, у тебя глазки еще не проснулись.

«Да, дел у нее хватает до самого вечера», – подумала я. А вчера, когда я уже засыпала, слышала, как она сказала, открыв дверь в столовую, где ложились мужчины:

– Ну, что ж не несете ваши оторванные пуговицы и рваные носки?

Когда все ушли, мы сели пить чай, и Анна Степановна стала обсуждать с мамой наши дальнейшие планы. Очевидно, мама обдумывала все это заранее, потому что ее планы были разработаны. Я слушала их впервые и, конечно, с большим интересом. Главная мамина задача была подать заявление в Можайский исполком о возвращении нам дома, так как это дело длительное, необходимо снять комнату, то есть комната вообще нужна в первую очередь. В Можайске, она считает, жить будет дороже, и она решила снять комнату в деревне Отяково или Косьмово. Дальше, на что мы будем жить? Мама рассчитывает на сумму, полученную за брошку, купить корову. Продержать ее летом на пастбищном корму, а к осени, перед отъездом, продать. Таким образом, у нас будут деньги для начала зимней, оседлой жизни. Анна Степановна очень одобрила мамин план, а я просто пришла от него в восторг. Только меня удивляло, почему мама не хочет, чтобы я поступила на работу, но для этого, конечно, надо жить в Можайске.

– Не хочу! – воскликнула мама. – Ты не слышала, что рассказывал Андрей Ефремович о том, как трудно сейчас устроиться на работу. В Москве появилась биржа труда, и там колоссальные очереди. Так что на то, что ты скоро устроишься, надежд нет.

Это меня опечалило. Безработица была неожиданной новостью.

– У нас Юра целую зиму проболтался, не мог никуда устроиться, – сказала Анна Степановна, – несмотря на протекцию отца.

Но разговаривать больше некогда. Прежде всего мама хочет сходить со мной на Немецкий рынок, он здесь недалеко.

– Ведь вы же обе совсем раздетые, надо вам купить какой-нибудь недорогой материи, и в Можайске сошьем по платью. Потом надо съездить к Эйсмонтам, у меня на них главная надежда. Может, помогут Таше с работой.

– Вот ты материю хочешь покупать, она, наверное, безумно дорогая, а на корову-то хватит? – спрашиваю я.

– Должно хватить, у меня денег еще нет, это Аня меня пока выручает, а деньги принесет сегодня вечером Андрей Ефремович.

– Так имейте в виду, – обращается к нам Анна Степановна, – у нас обед в четыре часа, и вы обедаете с нами.

– Хорошо, – растерянно отвечает мама, – я куплю что-нибудь на рынке к обеду.

– Ни в коем случае, – раздается властный голос. – Денег зря не трать, а то отберу половину, обедайте и все. В четыре часа.

Когда мы вышли из длинного квартирного коридора на площадку лестницы, я заметила, что двери, выходящие из коридора, красивые и застекленные и площадка порядочная, на ней стоял столик с какой-то шипящей машинкой, на которой грелась большая кастрюля.

– Что это за машинка? – спросила я маму.

– Неужели ты примуса никогда не видела? – удивилась мама.

– А где я могла его увидеть? Занятная машинка. – Я разглядывала примус.

– Вот видишь, Аня не хочет готовить на общей кухне, там очень шумно, и поставила здесь себе столик – по-моему, уютно.

Немецкий рынок был громадный. Он произвольно занял все ближайшие улицы. Палаток и лотков очень мало. Вся торговля на руках и на земле. Сидели прямо на тротуарах с разложенными товарами, стояли у самых трамвайных рельс на мостовой. Трамвай проезжал медленно, непрерывно звеня. Мама оживилась, бегала от одной материи к другой. Щупала, разглядывала. То бросалась к готовым платьям, которые торговки держали на руках, на плечиках. Вдруг схватывала явно дорогое и неподходящее платье и прикладывала его ко мне. А меня эта суета совсем не увлекала, я боялась, что мама потратит деньги и мы не купим корову.

– Смотри, симпатичный материальчик, и наверно, недорогой, – показала мама. В отдалении на траве сидел человек, перед ним лежал большой кусок скромной серой ткани. Ткань была похожа на туальденор, но отличалась от него выработкой и казалась немного шелковистой. В моем воображении быстро возник костюм из этой ткани. Юбка в складку и жакет с поясом ниже талии, пришитым сзади. Человек запросил за материю очень дорого. Но мама торговалась, уходила, возвращалась. Когда наконец договорились и торговец стал отмеривать ткань своим аршином, я предупредила маму, что мне бы хотелось купить на костюм.

– А я так и думала на костюм, – сказала мама. – И кофточку сошьем беленькую. Там у нас в сундуке папин фрак лежит, так подкладка у него белая, канаусовая. Вполне блузка с коротким рукавом выйдет. – Мама вдруг запнулась, очевидно, подумала: «Лежит ли?»

С момента выезда из Изюма мы точно сговорились о вещах не произносить ни слова. Что ж гадать? Скоро сами узнаем.

– Ну вот, теперь поищем что-нибудь Ташеньке, – удовлетворенно заявила мама. – Смотри, вон ножницы! Мы свои потеряли в Изюме, а без ножниц как без рук. – И мама бросилась покупать ножницы.

Вдруг мы увидели пожилую женщину, уныло стоящую с отрезом на платье. Это была шерсть очень приятного темно-зеленого оттенка.

– Вот бы Ташеньке, к ее цвету лица пошло бы, но это нам, конечно, не по карману.

Женщина услышала мамину фразу.

– Купите, я уступлю, мне очень деньги нужны, – предложила она.

– А какой бы хороший костюм вышел, – мечтательно произнесла я.

– Ты знаешь, – подхватила мама, – а если сделать жакет на вате, чтобы он заменил пальто, которого у нее нет?

Мне очень захотелось купить для Таши этот отрез, маме тоже, и мы его купили, и хотя женщина много уступила, но цена все же была большая.

Когда мы зашли к Шевченко, чтобы отнести покупки, Анна Степановна одобрила зеленую материю.

– А что же Лелина такая бледная? – спросила она.

– Вам моя не нравится? – грустно заметила я. – А мне казалось, будет хороший костюм.

– Очень хороший, – сказал оказавшийся дома Коля. – И пойдет к вашему цвету лица.

– Ого! – засмеялась Анна Степановна. – Оказывается, мои сыновья умеют делать комплименты. Не знала. Ты прав, у Лели очень хороший цвет лица, но ее синий сарафан и вышитая рубашечка его подчеркивают, а серый цвет будет гасить.

Мама расстроилась.

– Она так торопила меня. Ну ладно, едем к Эйсмонт.

У Эйсмонтов мы застали одну Елизавету Васильевну. Антон Антонович, конечно, на работе. Мамин приезд был неожидан, и Лялечка очень радостно приветствовала нас. После всяких восклицаний и взаимных вопросов выяснилось, что Антон Антонович работал непрерывно.

– У него отдыха не было, как у многих бывших, ведь он влюблен в свой транспорт, а кроме того, всегда был «красненький», – рассказывала Лялечка своим изнеженным голоском. – Сейчас он начальник управления Белорусско-Балтийской железной дороги. Почему-то эти две дороги объединили, и от этого бедному Тонечке работы прибавилось. Он так мало бывает дома!

Елизавета Васильевна все такая же. Тяжелые годы не изменили ее, возможно, они не были для нее тяжелыми. Такая же интересная и изящная, тот же вид избалованной куколки.

– А ваша няня с вами? – спросила мама.

– Слава Богу, со мной, я бы без нее пропала.

У Эйсмонтов жила нянька, которая вынянчила Лялю. Обе они очень любили друг друга.

– Значит, вы хозяйством занимаетесь? – спросила мама.

– Что вы, Наташенька, какая из меня хозяйка, терпеть его не могу. Я работаю. Вы помните нашего знакомого доктора? – Ляля назвала длинную польскую фамилию. – Он открыл частную клинику и пригласил меня в качестве сестры. Сегодня я на приеме с двух часов.

Я невольно любовалась Елизаветой Васильевной. На ней было белое платье, все в прошивках. Свои очень густые черные волосы она причесывала всегда одинаково. Заплетала их на две косы и каждую укладывала над ухом. Получалось по бокам два пышных украшения, которые шли к ее удлиненным черным глазам. Я невольно сравнивала двух подруг. Мама выглядит еще молодо, но, конечно, старше. А руки, какие у них разные руки! Да, жизнь у них совершенно разная. Мама живет для нас и с нами, Ляля только собой и для себя. Даже если ее сравнить с обеспеченной Анной Степановной, жизнь которой полна забот и хлопот, сравнение не в пользу Ляли.

Итак, наша очаровательная хозяйка была любезна с нами в высшей степени. Она уверяла:

– Тонечка обязательно что-нибудь сделает для девочек, хотя должна сказать, что до сих пор, о ком я ни просила, он всегда отвечал: «Уволь, Лялечка, не могу». Уж если скажет «уволь», то все.

Я заметила, как вытянулось мамино лицо. Ляля, видно, тоже заметила.

– Нет-нет, Наташенька, не пугайтесь, он не любит маменькиных дочек, а ваши такие самостоятельные, работали в армии. Только мне хотелось бы, чтобы вы сами рассказали о них. Приходите сегодня вечером, часов в восемь, он будет дома, и я вернусь из клиники.

Когда мы вышли от Эйсмонт, мама посадила меня на трамвай, на Басманную, а сама решила проехать в Конюшки, поискать тетю Анюту и узнать что-нибудь о Лодыженских. Вернувшись к Шевченко, я застала Анну Степановну у своего примуса, а Коля нашел необходимым развлекать меня.

– Посмотрите, как у нас много видно с балкона, – сказал он, открывая туда дверь. Балкон выходил на Басманную, но сбоку видны были рельсы железной дороги, и по ним бегал паровозик, весело посвистывая.

– Какая прелесть, – сказала я, – люблю рельсы, вагоны, вокзалы – все, что связано с железной дорогой, и значит, с путешествием. Несмотря на то что 1920 году мы очень пострадали от этой железной дороги. А в детстве моя мечта была жить около станции. Мы часто ездили к маминой подруге. Садик ее дома выходил прямо на платформу, и мы любили наблюдать, как проходят и уходят поезда. Пассажиры, и особенно дальнего следования, мне всегда казались загадочными и таинственными.

– А вы романтик, – сказал Коля. – Еще я заметил, что вы вместо «я» говорите «мы». Вы, наверное, очень дружны со своей сестрой?

– Очень, и сейчас очень скучаю без нее. А вы дружны с братом?

– Да, но сестры всегда нежнее друг к другу, чем братья.

Мы непринужденно беседовали. Коля интересовался нашими путешествиями на Украину, но мне не хотелось вспоминать эту тяжелую историю.

– Как вы решились тогда на такой риск? Мама очень удивлялась. А я дальше Тарасовки нигде не был.

Коля производит на меня приятное впечатление. Развитой и веселый. Только он кажется мне совсем мальчишкой, как будто он не ровесник, а года на четыре моложе.

Наконец пришли Андрей Ефремович и Юра, вернулась мама, и всех пригласили обедать. Болтая с Колей на балконе, я не заметила, как Анна Степановна накрыла на стол. От такой сервировки я отвыкла. Белая скатерть, у приборов салфетки. В хлебнице горка нарезанного хлеба. Мама подала сало, которое мы купили в Харькове.

– Настоящее украинское сало, – весело сказал Андрей Ефремович.

Анна Степановна принесла большую фарфоровую супницу. Суп был изумительный, мясной, наваристый. В нем много картошки, морковь, лук. Я ела как во сне.

– Леля, почему вы едите без хлеба? – спросила Анна Степановна.

– Она стесняется, – сказала мама.

Я поймала на себе удивленные взгляды и протянула руку за хлебом. Почему они меня не понимают? Или у них голод кончился? Или я, как весной 1920 года, попала сразу в страну обетованную? Я доедаю суп и поспешно встаю, чтобы мне не предложили еще тарелку.

– Спасибо большое, я очень сыта.

– Как сыта, а второе? – изумляется Анна Степановна.

Я молча сажусь. Второе меня убивает окончательно. Котлеты, мясные котлеты с картошкой. Я ем крошечными кусочками, блаженствую и смущаюсь, мне кажется, что все смотрят на меня. А Анна Степановна еще говорит извиняющимся тоном:

– У нас сегодня картошка в супе и как гарнир.

Нет, я определенно попала на другую планету!

Мамина поездка в Конюшки оказалась безрезультатной. О тете Анюте она так ничего и не узнала. После обеда, вымыв и убрав посуду, мы втроем уютно уселись на диване и стали говорить о нашей будущей жизни. Коля примкнул к нам.

– А продавать молоко вам, наверно, некому будет? – спросила Анна Степановна.

– Конечно, некому, да нам и не надо: будем делать сметану, творог. Ведь мы в этом деле опытные, – ответила мама.

Я вдруг представила себе это предполагаемое существование, мне оно показалось сущим раем. И я стала с энтузиазмом описывать маленькую деревушку Косьмово, стоящую в лесу.

– В ней всего дворов пятнадцать, а кругом лес на три версты. Сколько в этом лесу грибов, а сколько земляники на просеках!

Вдруг Коля что-то зашептал матери на ухо.

– Господи, – возмутилась она, – как маленький: неужели ты не понимаешь, что неприлично шептаться в обществе. Наташенька, а что если я к вам подкину Колю на месяц, он просит, но, по правде сказать, я сама об этом подумала.

Мама ответила, что нам от этого только веселее будет и что она вообще чувствует себя очень обязанной Анне Степановне.

На другое утро мы встали раньше хозяев, поезд в Можайск отходил рано. С каким волнением ехали мы и как старались друг перед другом подавить в себе это волнение и казаться спокойными. Мама оживленно рассказывала о разговоре с Антоном Антоновичем. Он обещает перевести Ташу из изюмских железнодорожных мастерских в управление Белорусско-Балтийской железной дороги, в билетную часть. Это ему будет сделать легче, чем взять не зарегистрированную на бирже труда. А регистрации на бирже труда подлежат только имеющие московскую прописку.

– Видишь, как все это сложно, – сказала она и задумалась.

Промелькнули последние станции – Шелковка, Шаликово; следующая конечная, Можайск. Мы не отрываемся от окна. Вот видны вдалеке высокие елки Отякова. Вот деревня Рыльково, она стоит вдоль полотна железной дороги. Наконец Можайск. Станция как будто не изменилась, только немного оживленнее стала. Скажите пожалуйста, даже буфет торгует! На площади много извозчиков. Пришлось взять одного: у нас три вещи. Когда мы стояли на крыльце знакомого деревянного бледно-розового домика, скрывать свое волнение мы уже не могли.

– Ой! Как бьется сердце! – сказала мама, дергая проволоку звонка.

Дверь открылась, перед нами стояла Наташа. Она очень удивилась, и мне показалось, что в первое мгновение на ее лице мелькнула растерянность. Потом она долго обнималась с мамой, поцеловалась со мной и стала, как обычно, суетиться и усаживать нас за стол.

– Обед еще не упрел в печке, – говорила она. – Полчасика надо обождать.

– Да что ты уж сразу за обед, давай поговорим: как живешь? Неужели ты наши все вещи сохранила? – выговорила наконец мама заветное.

– Конечно, сохранила, вон они стоят, – открыла Наташа дверь в соседнюю комнату, и мы увидели мамин шифоньер под красное дерево, из такого же материала стол, который стоял в Отякове, в спальне, как туалетный, качалку, большой, называемый раньше «турецкий», диван. У вещей совсем хороший вид. Мама обнимает и целует Наташу.

– Спасибо тебе, дорогая.

Наташа вдруг отводит мамины руки и грустно говорит:

– А ведь я виновата перед тобой, Наталья Сергеевна. Ведь у нас несчастье уж давно случилось, правда, при советской власти это за несчастье не считается, да я и сама теперь очень люблю его. У Нюшки в январе ребенок родился, а мужа нет. Что ж поделаешь, за матерью пошла. Написать вам об этом я как-то не посмела. А помнишь, ты давеча узел мне с детскими вещами отдала на сохранение, Мишенькины. Я его и употребила, подумала, ведь живое существо, а вещи лежат, и взяла.

– Наташа, милая, я бы сама все тебе с радостью отдала, зря не написала.

– Я еще занавеску у тебя взяла, из нее одеялку ему сшили, а вторая целая, – продолжала каяться Наташа.

– Бери и вторую, пригодится, – говорила мама, продолжая обнимать и целовать свою подругу.

Наташа опять отвела ее руки и, заглянув маме в глаза, спросила:

– Нет, ты вправду скажи, тебе не жалко?

– Ну вот ни чуточки! – ответила мама. – Все равно бы вам отдала.

– Ну и хорошо, теперь у меня гора с плеч.

– Тетя Наташа, а можно ребеночка-то посмотреть? – попросила я.

– И я хочу, – присоединилась мама.

Наташа взглянула на висящие на стене ходики и сказала:

– Он еще поспит немного, а как проснется… Да еще наслышитесь его ору. А пока без крику-то давайте пообедаем.

На обед были постные кислые щи и драчена (запеченная в печке мятая картошка). Мы с мамой тут же стали расспрашивать Наташу, как питаются можайцы, как перенесли эту зиму. Наташа рассказала, что, с тех пор как появилась вольная торговля, жить стало легче. Но конечно, не все едят досыта, кой-кто еще недоедает. В их семье положение особое, свой огород, потом старик-священник до сих пор продолжает служить в церкви. Да и Нюша два года была в ученицах портнихи, а теперь стала мастерицей, зарабатывает.

– Главное, на деньги купить что хошь можно: захотелось тебе беленького хлебушка, у Петра Андреевича Тучнина в лавке и мука, и крупа, и маслице постное.

– Как, Тучнин торгует? – удивилась мама.

– Торгует, только один лавку свою не осилил, пополам с другим взял. А теперь, гляди, и наша кооперация откуда-то товар раздобыла, и подешевле, чем у частника. Так что жить стало лучше.

«Учитесь торговать», – вспомнила я крылатую фразу Ленина, о которой нам говорил Руднев.

– Почему же до нашего Изюма это не дошло? – спросила я, вспоминая, как мы голодали там.

– Дойдет! – уверенно сказала Наташа. – Больно вы от центру далеко!

Вскоре раздался властный крик, и Наташа внесла бело-розового голубоглазого младенца. Он тянулся ручонками, хватал всех за носы и очень потешно улыбался беззубым ртом. Ему было шесть месяцев, звали его Витя. Пришел и отец Семен из церкви. У меня в памяти сохранилась его маленькая фигурка. На лице у него была большая бородавка, на щеке около носа. Сейчас фигурка мне показалась еще меньше, а бородавка еще больше. Он приветливо поздоровался с нами, Наташа тут же захлопотала около него, благо мы с мамой с удовольствием занимались Витей. Наташа – еще один пример человека, живущего для других. Но это говорю я сейчас, тогда об этом не додумалась – казалось, что стареющая женщина, уже потерявшая личную жизнь и личные интересы, обязательно должна о ком-то заботиться и кем-то жить. Что это в порядке вещей. Какая-то доля истины в этом есть. Наверное, очень тяжело, когда тебе не о ком заботиться и ты никому не нужна. Но личная жизнь и личные интересы не заканчиваются даже до глубокой старости. Мама тут же поделилась с Наташей своими планами насчет коровы. Наташа и одобряла, и ахала на мамино легкомыслие:

– Ты всегда такая была беспечная! Надо же, все распихала по разным местам и уехала за тридевять земель.

– Ну и что? Все оказалось в сохранности, – парировала мама.

Но в сохранности оказалось не все. Старинный и очень ценный письменный стол красного дерева исчез в неизвестном направлении вместе со своей новой хозяйкой, Олечкой Прониной. Также исчезли ковры, отвезенные в Рыльково. Мамина приятельница сообщила, что она уже давно в доме не хозяйка. А молодежь распорядилась по-своему. «Мы голодать будем, а ты помещицыны ковры сохраняешь!» – заявили они матери. Между прочим, мы с Ташей так и думали. Было очень жалко один ковер ручной работы, а еще больше жалели мы комплекты «Сатирикона» и «Нового Сатирикона» за два года. Но корзинка с хорошей стеклянной посудой сохранилась. Мама попросила оставить ее до осени.

К вечеру вернулась Нюша. Она мне понравилась. Светлые, почти белые волосы, взбитые в пышную прическу, задорные серые глаза и немного вздернутый нос. Увидев своего Витю у меня на руках, она сразу отнеслась ко мне очень хорошо. Эти три или четыре дня, проведенные в уютном розовом домике, промелькнули для меня незаметно. Я или сидела с Витей в тенистом садике, или шила под руководством Нюши из подкладки папиного фрака себе блузку. Канаус этот пролежал в сундуке больше двадцати лет, и с ним обращаться нужно было бережно. Я неоднократно упоминала, что всю жизнь была бездарна к шитью. Нюша, приходя с работы и проверяя заданный мне урок, говорила, поджимая губы, видно подражая кому-то:

– Да, успехи ваши небольшие, шов очень неровный.

Но дело понемногу двигалось. Зато мама, как ей свойственно, развила невероятную деятельность. В первый же день она сходила к Корженевским, потом в Рыльково и безрезультатно поискала Олечку Пронину. На второй день был большой базар в Можайске, и они с Наташей ходили прицениваться к коровам; покупать мама решила, когда снимем помещение в Косьмове. По расчетам получилось, что и на корову хватит, и даже сможем купить пуд муки, полпуда пшена и картошки.

И вот мама отправилась в Косьмово искать там жилище. Туда она поехала на подводе, договорилась со знакомым крестьянином, возвращавшимся с базара, а обратно придется идти пешком. Я волновалась в этот день: вдруг мама ничего не найдет. На дачи в те годы никто не выезжал, временных рабочих тоже не было, и крестьяне чужих в свои избы пускать не привыкли. Шитье мое клеилось плохо, и я все старалась отвлечься с Витей. А Наташа, увидев, что мне очень понравилась кислая капуста, сохраненная в подполье, все подкладывала мне, приговаривая:

– Поешь капустки-то, да маслицем полей, ведь это ваше, твоя мать покупала-то. – Мама купила пшена, постного масла и хлеба.

Вот что осталось у меня в памяти об этих днях: уютные небольшие комнаты, на крашеных полах играют блики солнца, на окнах масса цветов – герань во всех видах, бегонии, столетник. Я сижу на кухне за чисто выскобленным столом и с наслаждением похрустываю кислой капустой. Или бегаю с Витей по садику. Он заливается, хохочет, ему очень нравится, что я бегаю вместе с ним. Останавливаюсь перед кустом сирени. Ее лиловые гроздья так красивы и так волшебно пахнут.

– Ты любишь сирень, Витенька? – спрашиваю я. Он быстро срывает цветок и пытается запихать его в рот. – Ты ничего не понимаешь. – И я начинаю бегать с ним, и опять он заливисто хохочет.

Вот я употребила выражение «чисто выскобленный стол». Должна сказать, что не только в старину или в двадцатых годах обедали без клеенки, за выскобленным столом. Уже в тридцатых годах, когда я жила в большой коммунальной квартире, у нас на кухне стояло девять деревянных выскобленных столов. Клеенки тогда продавались редко. Скоблить эти столы довольно трудно. Его чистота была доблесть и слава хозяйки. Затем, позднее, появились клеенки, стало намного проще. А какие изящные белые столики, отделанные пластиком, стоят сейчас на кухнях наших отдельных квартир.

Мама вернулась только к вечеру. Она была очень довольна.

– Все сложилось как нельзя лучше, – говорила она.

Ей удалось снять отдельную маленькую избушку у хорошо известной бобылки Натальи, которая приходила к нам стирать, когда Даша вышла замуж. Оказывается, старушку год назад разбил паралич, но она немного оправилась, ходит самостоятельно, только одна рука не действует. Рядом с ней живет хорошая семья: еще не старая женщина с двумя детьми-подростками, мужа убили в Гражданскую войну. Соседи приглядывали за Натальей, когда та лежала без движения, и она решила отдать свой дом и усадьбу, с тем чтобы они взяли ее на свое иждивение. Договорились. Но ломать избушку и делать пристройку к дому решили осенью, когда рабочие руки будут дешевле. Таким образом, выгода была взаимная. Дом бы простоял пустой все лето.

– Завтра к трем часам за нами подвода приедет, я уже договорилась. – Мама любила все делать быстро.

А я всполошилась: купить надо и уложиться, книги кой-какие я хотела отобрать.

– Столько дней здесь сидела и не могла книги подобрать, – возмущалась мама.

В общем, обычная история. Что же касается книг, я, конечно, выбрала время, порылась в них и кое-что отложила. Но, к моему огорчению, заметила, что самых наших любимых нет. Разрознен Чехов. Нет двух томов «Чтеца-декламатора». Нет «Школы чтеца» Озаровской с предисловием Сережникова. Этот сборник я очень любила. Там с большим вкусом были подобраны стихи, начиная с Жуковского и заканчивая нашими днями. Не весь оказался любимый Аверченко, а также нет Тэффи и Аркадия Бухова. Я, конечно, Наташе об этом не сказала, что ее расстраивать. Она сама обратилась ко мне:

– Небось книг-то недостает? Я, конечно, за ними присматривала, но разве углядишь: и жилец наш был любитель чтения, и зятек, Дуняшкин муж, приезжал, тот хоть и простой рабочий, а почитать любит.

У Наташи была младшая сестра. Когда я была еще грудная, временно оказалась без няньки, и Наташа привела двенадцатилетнюю сестру ухаживать за мной. Но вскоре нашли няню. Сейчас Дуняша замужем, у нее дети, она имеет свой небольшой домик под Москвой, в Немчиновке. Говорю об этом, потому что с семьей Кузнецовых нам в дальнейшем пришлось встретиться. Прощаясь с Наташей, мы очень благодарили ее.

– Вот отдохнешь от нас, – сказала мама.

– Уж какой с Витькой отдых! Эти дни я хоть кое-что поделала.

И я обещала Наташе, что, как устроимся, обязательно приду к ней на денек посидеть с Витей, с ночевкой.

– Я бы рада была, – ответила она, – только вряд ли: далеко, семь верст, да и небось свои дела там найдутся.

И как ни стыдно мне, но должна сознаться, что так свое обещание я и не выполнила. Приходила, и не раз, но наспех, за какой-нибудь книгой или вещью. А когда в августе спохватилась, то мама сказала, что не надо, сейчас Нюша взяла отпуск. «Суждены нам благие порывы…»

Косьмово

И вот мы идем за нагруженным возом. Взяли с собой и диван, и две кровати, и стол, и качалку, и шифоньер, и даже раздвижное кресло. Конечно, посуда, чугуны, горшки, крынки – готовить придется в русской печи. Мне очень радостно. Мама заботливо оглядывает воз, а я весело смотрю по сторонам, мне хочется петь и танцевать. Вот и Отяково, как разрослись деревья за три года. Когда мы проезжали мимо усадьбы, деревья у рва сплелись ветвями с такими же на противоположной стороне, что растут около Агуменника, и образовался густой зеленый потолок. Зато дорога на Косьмово появилась вся залитая солнцем. Чириканье птиц, цветы у самой дороги (езда-то небольшая). Делается так хорошо на душе, что кажется, ты слилась со всей этой красотой и тишью и тебе больше ничего не надо, только парить, как жаворонок, в голубом небе.

Домик оказался очень симпатичный, крошечное крытое крылечко. Входишь в небольшие сени, прямо выход во двор, налево вход в избу, а направо в горницу. Она высокая, светлая, кровати мы поставили туда. А остальное разместили в комнате и небольшой кухоньке. Вокруг всего дома широкая завалинка. Когда я наконец освободилась и вышла посидеть около дома, меня сейчас же окружила молодежь. Семь девушек и один-единственный парень. Одну из девушек я сразу отметила. Высокая, красивая, черноглазая Маня Булычева, по прозвищу Манька Большая. Была еще Манька Маленькая, розовая пышечка с писклявым голоском. Маня Большая вела себя очень просто и свободно. Остальные как-то стеснялись меня, жались друг к другу, хихикали. Но с ее помощью я быстро нашла с ними общий язык. На второй вечер они уже расспрашивали меня про Украину, и я с удовольствием рассказывала им все, и про махновцев, и про полк. Иногда пробовали петь и танцевать. Была среди девушек Надя Пестрякова, дочь бывшего старосты. У нее небольшой голосок, и под ее пение девочки танцевали.

Она пробовала аккомпанировать себе, ударяя деревянной ложечкой о жестяную мисочку. Но это не всегда удавалось, потому что на руках у нее постоянно была годовалая девочка, ее дочь. Отец был где-то в бегах, и Надя одна воспитывала ребенка. По тому, как девушки дружелюбно относились к Наде и ее дочке, я поняла, что деревенский быт здорово переменился, ведь раньше девкам с бабами водиться не полагалось. Единственный парень был брат Мани Большой, Петя Булычев. Когда я рассказывала им про наш полковой кружок, Петя очень заинтересовался.

– А я давно мечтал участвовать в постановках, – признался он, – я видел их несколько, и в городе, и на станции, и в Глазове, и, думается, я бы тоже мог сыграть какую-нибудь роль. Но у нас кружок организовать некому, да и народу мало, и как-то мы от всех далеко…

– А когда заниматься постановками? Летом самая работа, это осенью да зимой послободнее, – сказала тихая, худенькая Груня.

– Девки, – быстро вскочила Манька Большая, – до покоса еще целый месяц, успеем постановку сделать: попросим Лелю, она нам поможет.

– Я с удовольствием, – ответила я. – А где пьесу достать? Наверно, надо будет мне сходить в можайскую библиотеку.

– Не надо, – весело подхватил Петя. – Я завтра буду в городе, у меня товарищ в исполкоме работает, там у них какой-то агитпроп есть, вот там я пьесу и достану.

– Надо такую, чтобы только женщины были, мужик-то у нас только один, – насмешливо бросил кто-то.

– А я мужскую роль сыграю, – весело отозвалась Маня Булычева. – Разве плохой из меня парень получится? – Она выпрямилась и подбоченилась.

– А я деда могу представить. – И подвижная Надя Пестрякова согнулась, положила одну руку за спину, а вторая как бы опиралась на палку. Заговорила шамкающим старческим голосом. В общем, оживление возникло большое.

Я тоже загорелась. «Вот у меня и дело интересное появилось», – думала я. Решили, что Петя завтра достанет пьесу. Вдруг меня срочно позвала мама. Оказывается, она договорилась с матерью Мани и Пети, что Булычевы возьмут ее с собой на большой базар завтра в Можайск. Они едут торговать творогом и сметаной и помогут маме выбрать корову.

– Может, и мне поехать? – спросила я.

– Что ты, только мешаться, а ты стойло убери, травки нарви, принеси и обед сготовь.

Мама наутро встала рано. Только выпила кружку чая, как послышался скрип телеги и голос Марфы:

– Наталья Сергеевна, поехали, што ль.

Проводив маму, я посмотрела немного вслед тарахтевшей телеге. Какое необыкновенное чувство овладело мной! До сих пор я не могла привыкнуть к этой совершенно особой обстановке. После Изюма, просыпаясь сначала в поезде, затем у Шевченко и у Наташи, я сразу включалась в общую жизнь и немного волновалась о дальнейшем. А здесь, проснувшись, не могла понять, где я, выходила на улицу и чувствовала себя как в сказке. Действительно, кругом была зеленая сказка природы. Широкая, поросшая травой улица, дома только с одной стороны, а напротив сараи. За домом прямо лес, сначала кустарник, много орешника, его листья такие бархатистые, а дальше березки, осины, ветлы, клены, изредка точно выскочит откуда-то, елочка. А запах – каждый листик, каждая травинка пахнет свежестью! А звуки – это не звуки, а музыка, согласованная мелодия. Трели и посвистывание птиц, а с деревни доносится истовое кукареканье петухов, хлопотливое, настойчивое кудахтанье кур, и даже лай собак не дисгармонирует с общей симфонией. Симфонией, посвященной расцветшей весенней природе. Хотелось писать, выразить все это словами. Но стихи получались топорные. Кроме того, меня одолевали московские впечатления. Из головы не выходил почему-то изящный облик Ляли Эйсмонт. Иногда вставало перед глазами красивое лицо брата Коли Шевченко, Юры. Я еще не писала о нем, он был действительно красив. Тонкое, правильное лицо, большие синие глаза, длинные мечтательные брови. Так и представлялось мне его бледное лицо, склоненное над книгой.

– Почему я о нем думаю? – спрашивала я себя. – Ну пусть Юра произвел на меня впечатление, но ведь в Лялю-то я не могу влюбиться? – И тем не менее хотелось думать и писать о них. Теснились какие-то мысли о том, как они полюбили друг друга. – Все-таки я дикая фантазерка, – обрывала я себя.

Маня Булычева, увидев меня с кошелкой и узнав, что я отправилась за травой, посоветовала мне взять серп.

– Серпом удобнее нажать, а с косой тебе не справиться.

Я последовала ее совету и с тех пор за травой ходила с серпом. Убран хлев, кормушка наполнена свежей травой, подстелена солома на пол. Незатейливый обед готов. Подметена изба свежим березовым веником, и я сижу на завалинке в ожидании мамы, рядом со мной мои новые подружки. Вот въезжает в ворота деревни лошадь Булычевых. Ура! Сзади к телеге привязана рыжая корова. Когда лошадь остановилась около нашего дома, Марфа устроила целый ритуал. Пока отвязывали корову, она приказала маме выйти навстречу с куском черного хлеба, посыпанного солью. Сама она проследовала в хлев, осмотрела его, покрестила, затем они с мамой загнали корову, тоже покрестила ее и сказала:

– Ну, теперь напои и подои.

Молоко пробовали все присутствующие и одобрили. Должна сказать, что молока я давно не видела и мне оно показалось каким-то удивительным напитком. Когда немного утряслись переживания с коровой, ко мне подошел Петя, вид у него был разочарованный.

– Ничего не получилось, – сказал он. – У них только одна пьеса, «На баррикадах», там пятнадцать человек участвующих, одна женщина, остальные мужчины. И даже эту пьесу мне давали только на один день, чтобы я ее перепечатал. А где ее перепечатаешь? Роли и то не знаю, как мы все перепишем, ведь большинство малограмотные, а всю пьесу переписывать невозможно.

– Главное, она нам не подходит, – ответила я. И вдруг меня осенило. Я вспомнила, что недавно, роясь в книгах в Наташином сарае, я нашла сборник «Литературные приложения к журналу, Нива“». Там были пьесы, комедии и рассказы. Я немного заглянула в нее и оставила на месте. – Найдем пьесу, – уверила я Петю. – Завтра мне необходимо идти в Можайск.

Вечером я все думала, как начать разговор с мамой о завтрашней отлучке. И правда, первый день с коровой, она еще не приучена, придется ее за деревней встречать. Наконец решилась. И вдруг мама обрадовалась:

– А я сама хотела попросить тебя сходить за ситечком для процеживания молока. Я им никогда не пользовалась, предпочитала марлю. А сейчас марля у меня старенькая, надо и то и другое. Главное, когда я его увидела на дне горбатого сундука, я подумала: «Надо взять» – и, конечно, забыла. Хорошо бы его принести поскорее.

Решили, что завтра выйду утром. Легли мы рано, еще не совсем стемнело. В четыре часа маме вставать доить и выгонять корову. Засыпать так рано было непривычно, и вдруг мама заговорила:

– Это ситечко я приобрела, наверное, в 1910 или 1911 году. Был в Москве, в центре, очень хороший магазин металлической посуды Роберта Кентца. Однажды я зашла туда, мне нужно было купить ножей и вилок. Я купила по дюжине. Тогда все покупали дюжинами. Пока я разговаривала с приказчиком, в магазин вошел красивый, хорошо одетый человек, я сразу поняла, что это хозяин. С ним была замечательная сибирская лайка. Ты знаешь, как я люблю эту породу. Я просто залюбовалась ею. Хозяин подошел к нам и сказал приказчику, что при такой покупке, как моя, полагается бесплатное приложение, он подал мне ситечко. А я не могла глаз отвести от собаки, и представь, она, видно, почувствовала мое расположение, обнюхивала меня и виляла хвостом. Человек этот говорил плохо по-русски. Он стал объяснять мне, что у него от этой собаки есть щенята и он может привезти мне щенка, он просил адрес. Тогда я ответила ему по-немецки, что это неудобно, так как я не одна. Я, конечно, соврала, тогда я была совершенно одна, но слишком ясно было отношение этого богатого иностранца ко мне. Он оживился, по-немецки он говорил безупречно, он все же настаивал, чтобы я дала адрес, и сказал, что не приедет сам, а пришлет щенка с посыльным. Я останавливалась тогда в «Славянском базаре» и дала ему адрес. К вечеру в номер явился посыльный от Кентца с нашим Снежком. Ты помнишь, конечно, его?

– Еще бы, – ответила я. В моей памяти встал белый пушистый красавец с острой мордой и умными темными глазами. – Он был красивее всех наших собак. А помнишь, как мы с Ташей придумали, что он заколдованный принц? Как жаль его было, когда он случайно отравился!

– Да, заколдованный принц погиб случайно, – грустно сказала мама.

Мы замолчали. А я долго думала о маме. Я представляла ее себе совсем еще молоденькой. <…>

Волосы у нее были золотистые, и она любила их мыть хмелем, который обвивал наше затейливое крылечко в Отякове. Она была очень хороша, и представляю, сколько ей приходилось сталкиваться с такими поклонниками, как Роберт Кентц. «И не согнулась, не сломалась ее веселая душа!»

Поутру так было приятно идти по сырой от росы тропинке. Сначала за околицей поле, обрамленное со всех сторон лесами. Потом наша бывшая усадьба с вековыми деревьями. Пока я шла мимо усадьбы, вдыхала запах сирени. Она росла даже на канавках. При входе та же ветхая часовенка, те же наполовину разваленные красные столбы. Вон, в отдалении, за прудом, в самом начале деревни дом Дуни Танетовой. Очень хочется ее повидать, но идти в их дом как-то неловко. Дуня-то своя, а как взглянут на меня ее родственники. Скажут: «Бывшая помещица», а я уж давно забыла об этом. Удивительно, как просто и хорошо отнеслись ко мне девочки из Косьмова, ни разу не дали мне понять, что я «бывшая». Деревня Отяково очень широкая и длинная. Улицы такой ширины я ни в одной деревне не видела. Три пруда. Где-то посередке домик Алексея Крайнего, я его не узнала. Деревня мне показалась еще длиннее, неужели строились в эти суровые годы? Вот и конец. За воротами небольшое поле, затем край Шишкинского леса. Дорога по лесу всегда очень грязная, глубокие рытвины наполнены коричневой водой. После леса опять поле, на этот раз совсем маленькое, и станция. Я пересекаю ее и иду по нахоженной дорожке к городу. Вот она, дача Андреева, вид у нее какой-то обветшалый, стекла в оранжереях разбиты.

Я иду по Можайску и думаю о его жителях, о ком мы ни спросили Наташу, никого нет. Давно расформирован приемный покой, перевелся в Москву Герман. Уехала на юг Сима Лашина. А судьбой наших бывших хозяев Цвелевых мы с мамой очень опечалены. Они все болели тифом, и трое умерло. Мария Михайловна, Маня и Зиночка. Зиночка такой крепыш! Алеша работает в Москве, а Варя вышла замуж и живет где-то в Карповке. Про Колю так ничего и не узнали. А в их доме сейчас помещается какое-то учреждение. Очень печальная история! Еще грустную историю рассказала нам Наташа о нашей Даше, няниной помощнице. В начале зимы к ней пришла очень худая женщина с темным лицом и ввалившимися глазами, стала расспрашивать про нас. Наташа рассказала, что могла, и вдруг женщина говорит: «А вы меня, наверно, не узнали, я Даша, пять лет у Натальи Сергеевны в прислугах жила, от них и замуж вышла». Наташа говорила, что помнила румяную, кудрявую девушку, но узнать ее в этой изможденной женщине она не могла. Даша рассказала, что она приехала с мужем из Поволжья, там она потеряла двоих детей и родителей мужа. Все умерли от голода. Теперь они приехали к ее матери в деревню.

– Ну, конечно, их здесь откормят, а мужик ее, она говорила, на все руки мастер, – закончила Наташа.

Из окон розового домика я услышала крик Вити. Бабушка увертывала его в одеялку, хотела пойти с ним в лавку. Увидев меня, радостно улыбнулась, но мне пришлось разочаровать ее.

– Все же часика два-три я посижу с ним, а вы идите, куда хотели, – сказала я.

– Я мигом, – быстро собралась Наташа.

Потом, когда у меня был свой грудной ребенок, я поняла, какое это удовольствие, когда тебя ненадолго отпускают к своим привычным делам, которые приходится забрасывать. Конечно, я вполне могла раз в неделю, в будни, приходить с ночевкой, чтобы дать Наташе если не отдохнуть, то хоть справиться с запущенными делами. Ведь мы были так обязаны ей. Утром я это прекрасно понимала. А все было некогда. Эгоистические желания и развлечения заглушали, как обычно, чувство долга. Обратно я шла быстро и старалась ни о чем не думать. Стоило мне о чем-нибудь задуматься, как я замедляла шаги и могла пройти мимо нужного поворота дороги. Когда опять вошла под ветвистую сень нашей усадьбы и полной грудью вдохнула аромат сирени, мне послышался разговор и смех справа, и я увидела на горке Маню Булычеву, Надю Пестрякову с ребенком и Груню. Оказывается, они вышли встречать меня.

– Ну как, принесла пьесу? – спросила Маня.

– Принесла, – ответила я. – Девочки, я сяду с вами отдохнуть и почитаю тут одну комедию, по-моему, подходящая. – Я углубилась в книжку, а они сидели тихо и смотрели на меня. В пьесе было шесть действующих лиц. Трое мужчин и три женщины. Теща, ее дочь с мужем, приятель мужа, кухарка и ее любовник. Сюжет очень примитивен. <…> Когда я кратко рассказала им его и прочла некоторые смешные реплики, они пришли в восторг, больше всех восхищалась Надя.

Порешили на том, что я почитаю как следует пьесу, подумаю о ролях и завтра, после того как все вернутся с полден, соберемся. Также решили репетировать не в деревне, где нас всегда окружает ребятня, а иногда и выползают старики, а найти хорошее местечко в лесу. Между прочим, у меня было одно на примете. Небольшая полянка, окруженная березками, я ходила туда за травой. Я привела всех на выбранную мной полянку и торжественно заявила:

– Здесь будет наш репетиционный зал.

Как они внимательно слушали пьесу! Как весело реагировали на плоские остроты. <…> В нашем зеленом зале мы чувствовали себя хорошо. Порой мне было трудно. Я наталкивалась на очень косные взгляды. Актеры некоторым представлялись вроде клоунов, чем смешнее, тем лучше. Я пробовала объяснять им воспитательную роль театрального действа. И хотя я говорила простыми своими словами, меня понимали плохо. Тогда, помню, я привела наивный пример:

– Вот представьте себе, живет злой человек, он тиран всей своей семьи. От него страдают и жена, и дети. Однажды он попал в театр, на «постановку», как вы говорите. Там он увидел свой же портрет, такого же злыдня. Только у него в семье пока все благополучно, а в пьесе показали последствия жестокого отношения. Семья развалилась, и злой человек остается один, никому не нужный. Неужели, по-вашему, такая пьеса не произведет никакого впечатления на этого человека?

– Конечно, никакого, – уверенно ответил Петя. Его поддержала Маня Маленькая, а Маня Большая и Груня были согласны со мной, что эта пьеса заставит его задуматься. Остальные молчали. Петя настойчиво утверждал, что «злыдень злыднем и останется»: «Каков в колыбельке, таков и в могилке».

– Ну а какая-нибудь скандальная баба увидит хорошо сыгранную Надей склочную тещу, не подумает она, что скандалить плохо? – не унималась я.

– Нет, – отвечала Надя, – каждый про себя думает, что он хороший, а вот сыграть получше я постараюсь.

Так пробовала я вести воспитательную работу, но ничего не получалось. А безыдейность, вернее, бессодержательность пьесы меня порой мучила. Как они слушали меня, каким авторитетом я для них являлась, и ничего я им не давала. А такие хорошие, восприимчивые девушки! Больше других мне нравились Маня Булычева и Груня. Петя тоже славный и развитой парень, но его положение «восемь девок – один я, куда девки – туда я» (как говорилось в старинной русской песне) его избаловало. У него буквально глаза разбегались. По-моему, ему нравились одновременно Маня Маленькая и Груня. Два антипода. Первая кокетливая, немного жеманная, а Груня так прямо и строго смотрит своими синими глазами. Очень скромная, всегда старается держать себя в тени. Петя связался с можайским агитпропом, и ему обещали дать помещение для спектакля на станции. Маня Булычева взяла на себя обязанности реквизитора, и суфлер из Груни получился хороший. Но артисты мои, конечно, были слабые. Только у Пети и у Нади безусловно чувствовались способности. Если бы с ними месяца три позаниматься, тогда бы что-нибудь получилось. Но они так загорелись своей новой деятельностью, им так нравились закрученные фразы немудреного текста, и теперь они часто употребляли их в разговоре. Вот действительно пользу я заметила в том, что мои кружковцы стали говорить более правильно.

А от Таши писем опять не было. Уже прошло две недели июня. По всем расчетам ответ должен был прийти. Мама опять волновалась, а я знала Ташину нелюбовь к письмам. Но ведь должна же она понять, что неизвестность всегда пугает. И вдруг, как обычно, неожиданное событие. Оно смешало наши карты, и интересная игра закончилась. Петя получил повестку в военкомат. Ставить спектакль без Пети я считала невозможным. Помимо того что он главный организатор, заменить его как артиста некем. Больше всех грустила Надя. Но дружба моя с девушками не прекратилась. Мы собирались, и я читала им. Начала с «Литературного приложения к „Ниве"», а потом читала привезенных с собой Чехова и Гарина.

Питание наше с мамой становилось лучше. Ежедневно получаемое молоко в больших дозах пополняло и разнообразило наш стол. У нас был творог и сметана. Правда, сметану мы экономили на масло. Мама хотела натопить побольше русского масла (так тогда называли топленое). Она имела в виду приезд Коли Шевченко. О приезде Коли я тоже иногда задумывалась, особенно после того, как лопнула наша затея со спектаклем. Откровенно говоря, мне бы хотелось, чтобы он влюбился в меня, он, видно, увлекающийся, будет интереснее жить, но не думаю, чтобы смогла бы серьезно влюбиться в него. Во-первых, он какой-то невзрослый, слишком мальчик, да и вообще далек от моего идеала. К тому же строгость Анны Степановны, его матери, меня отпугивала. Наверняка она ждет для своих сыновей высокообразованных девушек. Мама по вечерам присаживалась к окошку с картами, гадала на Ташу и временами плакала. Решили написать в Изюм, матери Муры Дятленко. Ответ пришел неожиданно быстро и очень нас обрадовал. Дятленко писала, что она, получив наше письмо, в тот же вечер навестила Ташу и застала ее за письмом к нам; чувствует себя очень хорошо, говорит, не голодает. Свое молчание она объясняет так: она много раз принималась писать нам и не удосужилась отправить письмо. Наконец, когда соберется, чувствовала, что это послание устарело, и она принималась за новое. С новым получалась такая же история. Оправдание, конечно, весьма несущественное, да и неизвестно, правда ли, что она не голодает. Но все-таки немного мы успокоились. Мама часто отлучалась. Она решила к своему заявлению в Можайский исполком насчет дома присовокупить ходатайство отяковских крестьян. И когда она получила официальный документ, заверенный сельсоветом, то подала все это в исполком.

Заявление приняли, но сказали, что ответ будет нескоро. Лично я этих надежд не разделяла. Если бы у нас был только небольшой трехкомнатный домик, конечно, его бы нам отдали. Но ведь мы были помещики. Все же отговаривать маму я не стала. А зеленые, лесные косьмовские дни бежали быстро. Как-то появилась у нас Дуня Танетова. Обрадовались мы друг другу очень. В жизни так случается, что детская дружба не всегда остается среди взрослых. Случалось и со мной, что, встретив некоторых институтских подруг, я чувствовала, что говорить мне с ними не о чем – они для меня чужие. А Дуня была все та же, так же все понимала, и так хорошо мне с ней было. Ведь мы ее очень любили в детстве. Я помню, Таша в воскресенье утром, перед ее приходом, напевала модную в то время песенку: «Скоро миленький придет. Сердце сладко-сладко мрет. На душе легко-легко. Милый мой недалеко». Вместо слова «миленький» она пела «Дунечка».

В первый же вечер мы засиделись с ней долго. Потом я пошла ее провожать, и мы присели на горке у рва нашей усадьбы и никак не могли расстаться. Вечер был тихий, а из сада тянуло запахом смородинового листа и такой знакомой еловой прелью. Дуня рассказала, что зимой 1921 года она жила в Можайске у дальних родных и работала в аптеке. Познакомилась с одним парнем, он был военный. Когда их часть переводили в другое место, он обещал писать, но ни одного письма она от него не получила. Дуня еще больше замкнулась в себе. Когда совсем стемнело, мы простились и бегом побежали по домам в противоположные стороны. Дуня обещала приходить к нам и обещание свое сдержала: в это лето мы виделись часто. Бывают люди, с которыми интересно говорить обо всем: и о появляющихся грибах, и о хозяйстве, о только что прочитанной книге и о тайном переживании. Они не исчерпывают тему лаконичным ответом, и даже в молчании чувствуется понимание и интерес к тебе. Такой была Дуня, к тому же не лишенная юмора.

И вот получено письмо от Анны Степановны. Назначен день приезда Коли Шевченко. Мама подыскала ему маленькую избушку бабки Нади Пестряковой, а она сама временно перешла к родителям Нади. Наняли лошадь соседки, и я с четырнадцатилетним кучером, Настиным сыном, поехала встречать Колю на станцию. У моего юного кучера в дороге почему-то лошадь распряглась. В результате мы опоздали и встретили Колю, правда совсем недалеко от станции, на нанятой им подводе. Мы быстро переложили вещи и поехали домой. Коля был в замечательном настроении. Все кругом ему очень нравилось, он восхищался Шишкинским лесом, а нам с Ташей этот лес казался пародией: во-первых, его сводили, а потом, там были какие-то постройки. Я предложила ему приберечь свои восхищения до Косьмова. И вдруг, когда мы приехали, Коля обнаружил, что он оставил в нанятой им подводе проект дипломной работы: начатый чертеж, которым он думал заняться летом. Когда он перекладывал из телеги вещи, очевидно, не заметил в сене рулон бумаги. Я очень расстроилась за него. Но Колиного расстройства я не заметила, возможно, он сумел сдержать себя, так как продолжал восхищаться и местоположением Косьмова, и настоящим лесом и избушками, и нашей, и его, и даже варениками с творогом и сметаной. Мама предложила сегодня же написать записки и завтра сходить на станцию и прикрепить их в нескольких местах. Принесшему рулон обещалось вознаграждение. Мамин совет мы выполнили, но безрезультатно.

Погода стояла замечательная. Яркое солнце перемежалось с короткими дождями, и пошли грибы. Я целые дни пропадала в лесу. Я поставила себе задачу насушить как можно больше грибов, это будет хорошее подспорье к питанию. И действительно, всю зиму 1922/23 года мы ели картофельные котлеты с грибным соусом. А так как наши вкусы воспитывались длительными голодовками, то нам это не надоедало. Я вставала в четыре часа вместе с мамой и отправлялась с большой кошелкой в лес. Население деревни было занято полевыми работами, и в лес ходили мало. Главным моим конкурентом была Пестричиха – так все звали бабку Нади Пестряковой, Колину хозяйку. Ходили в лес и ребята, но они всегда шли гурьбой и больше топтали, чем набирали. А с Пестричихой у нас было форменное соревнование. Я, бывало, как только увижу рано утром в окошко ее темный полушалок, мигом вылетаю из дома. А она после полден обязательно забегала ко мне справиться о моих успехах. Конечно, грибов у нее бывало больше, она хорошо их знала и брала все неизвестные мне сорта – разные волнушки, чернушки, валуи. Я же брала только подберезовики, маслята, рыжики, лисички, грузди (в Косьмове они назывались белянками), из сыроежек выбирала только самые крепкие. Конечно, главная охота была за мечтой всех грибников – белыми, боровиками. В сушку, кроме белых, шли подберезовики и подосиновики, их было больше всего. Остальные сорта солили, жарили. Жареными грибами увлекались все трое. Коля просился ходить со мной по ранним утрам в лес, но я не соглашалась. Зато после обеда ходила с ним второй раз. До сих пор помню, как приятно было с восходом солнца, по росе, забираться в глубь леса. Я уже изучила грибные места, и какое наслаждение испытываешь, когда наклонишься в знакомом местечке и вдруг увидишь такой хорошенький, крепенький белый грибок, спрятавшийся под сухим листиком, а рядом другой, еще меньше. Срежешь их аккуратно и бережно кладешь в кошелку. А подберезовики попадались сразу по несколько штук на березовых полянках. Второй поход, с Колей, после обеда, был уже совсем другой, мы больше разговаривали, отдыхали и попутно собирали грибы. Мое желание исполнилось, Коля влюбился в меня. Немудрено: обстановка была подходящая. В наши лета находиться часто вдвоем среди такой волшебной природы и не влюбиться было бы неестественно. Но серьезного, настоящего чувства ни с его, ни с моей стороны не было. Мне нравилась его наивность и застенчивость, полная противоположность Полякову, которого приходилось все время осаживать, да и вообще оставаться с Поляковым долго вдвоем было невозможно. К тому же Коля намного развитее Полякова. Мы читали вместе Шопенгауэра. Его философией я искренне возмущалась, а Коля, посмеиваясь, принимал некоторые его теории. Взгляды у нас почти на все были разные. С начала полевых работ мое общение с косьмовскими девушками стало реже, а с появлением Коли почти прекратилось. Пошел слух, что ко мне приехал жених, и девушки решили не мешать мне. Только Маня Булычева изредка навещала меня. О том, что меня посватали за Колю, я узнала от нее же. И хотя я всячески старалась опровергнуть этот слух, чувствовала, что мне не верят. Только Маня поверила, когда я объяснила, что мы с мамой очень обязаны Колиной матери и взяли его, так как ему необходимо отдохнуть перед будущей зимой, во время которой он должен закончить вуз. Я чувствовала, что Маня верила только потому, что очень хорошо относилась ко мне. А остальные приняли это за выдумку: «Отчего отдыхать-то? От учения? Да в Москве куда веселее можно отдохнуть, чем в нашей глуши!» Вот таковы были тогда взгляды, и молодежь вполне соглашалась с мнением Пестричихи, которая, наверно, первая пустила слух о женихе, а на мои возражения отвечала: «Как ни крой концов, а швы наружу выйдут».

Писем от Таши все не было, уже шел жаркий июль. Как-то Маня Булычева предложила мне ночевать у нее в сарае, на свежем сене. Одна она боялась. Я согласилась с удовольствием. Запах свежего сена, лесной аромат, льющийся из щелей сарая, не располагал ко сну, и Маня рассказала мне свою историю. Конечно, история эта теперь покажется невероятной, но все сущая правда, таковы были нравы в начале 1920-х годов в глухих деревнях. Косьмовские девушки снимали избушку бобылки Натальи, в которой мы жили, под посиделки на осень и зиму. Из парней у них был один Петя, и к девушкам стали захаживать на огонек ребята из других деревень. Девушки приходили обязательно с работой, пели песни, беседовали. Парень с гармошкой или даже с балалайкой был желанный гость: можно потанцевать. И вот один такой гармонист зачастил к ним.

Ему приглянулась Маня. Был он красивый, веселый и, видно, положительный, так как объявил ей, что на Красной горке пришлет в ее дом своих родителей договариваться о свадьбе. «Я как на крыльях летала, дожидаясь сватов», – говорила Маня. Но тут-то и получилась заминка. Маню брали в дом, и, по тогдашним правилам, невеста должна привезти приданое. Вопрос о приданом обсуждался очень тщательно. В деревне существовали твердые нормы. Я помню, Дуня еще до революции рассказывала нам, что невеста должна иметь десять платьев, причем одно из них шерстяное и одно шелковое или атласное. Возможно, что в связи с трудным временем эти требования стали не такими строгими, но обсуждалась каждая простынка, щупался каждый полушалок. И вот из-за подзора вышел спор. Родители жениха требовали обязательно подзор с кружевами, а у Мани его не было. Сначала просто спорили, потом Марфа, мать Мани, сгоряча сказала: «Видать, вам моя девка не нужна, раз из-за подзора готовы свадьбу нарушить». Родители жениха обиделись на эту фразу. Слово за слово, начали переругиваться. Свадьба не состоялась. И как боевой парень не мог пойти супротив родителей и отстоять свою невесту? Манино положение было другое. Семья их бедная, были еще маленькие дети, и она знала, с каким трудом отец с матерью готовились справлять свадьбу. «Но все же как-то помочь мне мать могла, кабы жалела по-настоящему, – вздыхала Маня. – А сраму-то сколько!»

На другой день я рассказала Коле Манину историю. Мы ходили по лесу после обеда. Колю не так возмутил этот факт, как меня.

– Что ж, лишнее доказательство их бескультурья, – спокойно сказал он.

На небе собирались тучи. Я предложила возвращаться домой. Но Коля, поглядев на тучи, уверил, что они скоро разойдутся. Не успел он сказать эти слова, как прямо над нашей головой грянул гром и засверкала молния. Я и сейчас боюсь грозы, а тогда просто трепетала перед ней. Я, вздрогнув, невольно прижалась к Коле, а он, вдруг обняв меня, стал целовать, приговаривая:

– Лелечка, я люблю вас.

– Бежим скорей домой, – предложила я, освобождаясь, – сейчас ливень будет, промокнем. – И кинулась из леса, рассыпая грибы. Коля едва поспевал за мной.

Мама стояла около нашего крылечка и напряженно вглядывалась в дорогу.

– Слава Богу! – сказала она.

Только мы взошли на крылечко, как хлынул дождь.

– Вот удача, – весело смеялась я.

– Удача, да не совсем, – возразила мама. – Завтра я с утра поеду с оказией в город, дорогу развезет! Я хочу переночевать у Наташи. Завтра мне должны дать окончательный ответ насчет дома. Может быть, придется несколько раз в исполком сходить. Вернусь только послезавтра и, наверное, пешком.

В этот вечер мама ушла рано спать в горницу. Я видела, что Коля ждет момента остаться со мной наедине, но я шепнула ему, что завтра мы будем одни, и сказала, что тоже рано лягу спать. По правде сказать, время до объяснения я любила больше, чем последующий период. Наутро мама уехала, а Коля явился очень рано, я даже еще не успела приготовить завтрак. Он держал себя скромно, но все время пытался говорить комплименты. Выражал свою радость, что я ухаживаю за ним и он из моих рук берет тарелку и стакан. Пытался целовать мне руки.

– Леля, а вы дождетесь меня до весны? Я только весной защищу диплом и буду самостоятелен.

Эти слова мне показались очень трогательны, но я не могла не среагировать по-своему:

– А этот вопрос вы не один будете решать.

– Вы имеете в виду маму? Она о вас хорошего мнения. Она говорит, что вы очень миленькая и что у вас замечательный характер.

– Разве этого достаточно? – шутя, спросила я.

Коля мог ответить только поцелуями. Но я уговорила его идти сейчас позаниматься немного, пока я приготовлю обед.

– Пообедаем пораньше и пойдем в лес, там, наверное, после дождя много грибов нас ждет.

Мы долго бродили по сырому, еще не просохшему лесу. Пахло влажным мхом, землей, чуть начавшими гнить мелкими сучками, валяющимися на траве. Влага стояла в воздухе, и вдруг луч солнца прокрадывался сквозь густую листву деревьев и так весело играл на белых стволах березы, расцвечивал цветами радуги крупные капли, висящие на мягких зеленых листьях орешника. Казалось, что в одной капле заключен весь мир. Грибов было много, мы набрали полные корзины и отдыхали на поваленных деревьях и на пнях. Коля рассказал мне про свою первую любовь. Это была девочка из их дома. По его словам выходило, что наибольшую активность проявляла она, а не он.

– Загонит меня в какой нибудь угол и давай целоваться, – говорил Коля, – я тогда еще в шестом классе гимназии учился.

О дальнейшем он не рассказывал. Я и не спрашивала, а то начнет допытываться у меня. Я не люблю говорить о самом тайном. А собственно, что я могла ему рассказать? О необыкновенном и безответном чувстве к доктору Ч., в котором я постепенно разочаровалась? А Миша? Его образ долго жил в моем сердце как легенда, как сказка. Рассказать же было нечего. Когда мы вернулись домой, на ступеньках крылечка меня ждала Дуня. Я ей очень обрадовалась. Тут же на улице, у завалинки организовали чистку грибов. Подошла и присела к нам Маня Булычева. И вдруг появилась Пестричиха со словами: «У наших ворот всегда хоровод». Она хвалила собранные грибы, но оказывается, что белых она нашла больше, чем мы вдвоем. «Хоть стар, да удал, за двоих стал», – сказала она. Всяких пословиц и присказок она знала без конца.

Мы весело беседовали. Коля тоже держал себя просто и не чурался моей компании. Я заметила, что Дуня несколько раз пристально взглянула исподлобья на Колю, как бы изучая его.

Пришлось второй раз истопить печку, чтобы отварить грибы для солки. Часть нажарить и, главное, высушить. Дуня пошла со мной в кухню, остальные были на улице.

– Что он за тобой прихлестывает, я вижу, – сказала Дуня, – а тебе-то он нравится?

– Вроде да, – откровенно ответила я.

– Вроде! – усмехнулась Дуня. – А родители его – это те богатые, у которых вы останавливались?

– Да.

– А он, видать, у своей мамы в подчинении: чего-то он рассказывал и ее два раза упомянул.

Мне показалось, что Дуня не очень его одобряет. Когда я закончила дела, тоже вышла посидеть на завалинку. В избе было жарко, трубу пришлось закрыть, чтобы грибы лучше сохли. Начинало уже темнеть. Дуня собралась домой.

– Я тебя до околицы провожу, вернусь, Колю ужином кормить буду. – Деревенька наша коротенькая, и я только успела спросить Дуню: – Тебе Коля не понравился?

– Ничего, – ответила она. – Только какой-то он несамостоятельный.

– Вот и мне так кажется.

Уже у самой околицы я сказала, вздохнув:

– От Таши до сих пор ни одного письма не получали.

– Придет, – бодро успокоила Дуня, и мы простились.

Когда сели ужинать, Коля сказал:

– Я так рассчитывал на сегодняшний день, и так мало мы были вместе.

– А в лесу полдня ходили.

– Ну, в лесу грибы отвлекали наше внимание, и вообще, эти грибы заполнили собою всю вторую половину дня.

– Однако вы кушаете их с удовольствием, – сказала я, подкладывая ему в тарелку со сковородки.

Коля рассмеялся.

– А после ужина вы будете гнать меня домой.

– Коленька, вам же самому будет неприятно за меня, если Пестричиха скажет маме, что вы без нее возвращались домой позднее обычного.

– Это верно, – сказал Коля, и мы попрощались долго и нежно.

Спать я легла не сразу – помыла посуду, процедила молоко. В мамино отсутствие корову доила соседка Настя. Хотя я и училась доить, но мама мне не доверяла. Грибы мои сохли хорошо, и я поставила в еще горячую печку большой чугун с водой – теплая вода всегда пригодится. В горнице после жаркой избы было хорошо и прохладно. Я оставила дверь, выходящую из сеней во двор, незапертой. В четыре часа Настя придет за подойником, а потом принесет молоко. Засыпалось, конечно, мгновенно. Мне казалось, что я только-только закрыла глаза, как вдруг меня разбудили шаги по горнице.

Неужели мама вернулась? Не может быть, так рано, или Насте что-нибудь понадобилось? А как спать хочется. Недовольно щурясь, я открыла глаза. На моей постели сидела Таша.

– Это что, сон? – воскликнула я. – Неужели ты приехала? Ущипни меня.

Таша, смеясь, целовала меня.

– Господи, как хорошо, как мама обрадуется, когда из Можайска приедет, – твердила я, вскакивая и одеваясь. – Ташенька, сейчас я накормлю тебя на славу. Да, у меня в печке большой чугун с водой стоит, она, наверно, еще не остыла. Сначала помоешься, в избе тепло.

– Помыться очень хочу. Но ведь я свою корзинку на станции оставила, у маминых знакомых. Она мне так в письме написала.

– Ну и что, у меня все найдется.

– Я хочу сначала посмотреть, как вы устроились. В Изюме, думая о вас, я так часто представляла себе ваш домик.

Я с радостью показывала ей все. Таша разделяла мою радость. Поднимая крышки горшков и мисок на полочке в горнице, я чувствовала себя метрдотелем нашего ресторана.

– Смотри, здесь вареники, в горшочке сметана, на сковороде жареные грибы, а вот белые лепешки и черный хлеб, мама сама пекла. А молока сколько хочешь.

– Прямо рог изобилия! – восхищалась Таша. – Не верится, что так быстро все изменилось.

– Со мной было то же самое. Ну, идем в избу: ты будешь мыться, а я поставлю самовар.

Мы делали свои дела и говорили. Оказывается, Ташин поезд пришел вчера вечером, она оставила корзинку у маминого знакомого железнодорожника и пошла в Косьмово. Когда она входила в Отяково, уже темнело. Выходит, что в то время, когда прощались с Дуней и она так уверенно сказала: «Приедет!», Таша уже шла по широкой отяковской улице. Они встретились у красных столбов, при въезде в нашу бывшую усадьбу. Обе были поражены. Дуня не пустила Ташу идти дальше и уговорила ее переночевать у них. Она сказала, что идти темной усадьбой и полем очень жутко. Таша согласилась, но, как только рассвело, побежала в Косьмово. Натальину избушку она узнала. Вошла во двор, дверь в сени была открыта. Я дала Таше белье, свой сарафан с вышитой рубашкой, а сама на радостях надела так называемый греческий костюм – он еще был цел. Туалеты наши жили долго. Когда я все приготовила, на ходиках было семь часов.

– Ты покушай сейчас, Колю ждать не будем, он раньше полдевятого не приходит, – сказала я.

Какое наслаждение было кормить Ташу, ей все очень нравилось.

– Даже картошка у вас есть, – заметила она, когда я подала к грибам жареную картошку. – Она, наверно, очень дорогая?

– Представь, она досталась нам почти бесплатно. – И я рассказала, что еще в мае к нам пришел Алексей Крайний. – Ты бы его не узнала, помнишь, такой высокий, статный, а сейчас постарел сильно и ростом стал меньше, сгорбился. Пришел нас навестить. Так же интересуется политикой, все про НЭП меня расспрашивал. Не хотят ли к старому повернуть? Я рассказала ему все, что могла, вдруг он обратил внимание на мою шинель, которую я повесила сушить на заборе. Он с удовольствием щупал ее и приговаривал: «Какая теплая, мягкая. Продай ее мне». «Да она вам, наверно, не годится», – сказала я. Он тут же надел ее, и оказалась впору. «Давай подарим дяде Алексею мою шинель», – сказала я маме. Не успела мама ответить, как Крайний рассердился на меня: «Ты что, помещица, что ли, богатая, такие вещи раздаривать, я вам картошки за нее привезу». И представь себе, на другой день его сын привез нам чуть не полный мешок картошки.

Позавтракав, Таша села в качалку и сказала:

– Давно я в нашей качалке не сидела.

В этот момент я увидела в окошко поднимающегося на крыльцо Колю.

– Я спрячусь, а ты сиди: интересно, как он будет реагировать, – быстро шепнула я и спряталась за печку, но тихонечко выглядывала из-под старой занавески.

Коля остановился у порога и отвесил низкий поклон, даже рукой пола коснулся. Таша быстро встала и тоже ответила поясным поклоном. Коля, смеясь, протянул к ней руки, и вдруг лицо его вытянулось, а руки безвольно опустились. Я, смеясь, выскочила из-за печки.

– Вот видите, какая у меня радость!

– Это та самая Таша, которая столько волнений доставила родственникам своим молчанием? – смущенно говорил Коля.

– Не упрекайте меня за молчание, мне еще столько предстоит выслушать неприятных слов, – вздохнула Таша.

Вскоре мы наняли у Насти лошадь и поехали на станцию за Ташиной корзинкой. Все шутили, смеялись, настроение было приподнятое. Выезжая из бывшей усадьбы, мы увидели маму. Она стояла у колодца, находящегося в начале деревни Отяково, налево. У колодца также стояла лошадь, запряженная в телегу, мужчина поил ее из ведра, а мама оживленно беседовала с женщинами, достающими воду. Таша уже несколько раз спрашивала, как выглядит мама. Я отвечала ей, загадочно улыбаясь: «Сама увидишь». Я уже писала, что мама обладает способностью очень быстро худеть и полнеть, смотря по обстоятельствам. Таша видела ее в последний раз на станции в Изюме, очень худой. За эти два месяца она поправилась и выглядела если не полной, то во всяком случае упитанной.

– Вон мама, у колодца, – первая заметила ее я.

– Боже мой, неужели это она, ее узнать нельзя, – взволнованно говорила Таша.

Мы повернули к колодцу.

– Мамочка! – громко крикнула Таша. – Почему она на меня не смотрит?

Мама недоуменно смотрела на меня, а Ташу не замечала. Лицо ее было как будто недовольно. Не успел наш кучер остановить лошадь, как Таша соскочила с телеги и бросилась к маме на шею.

– Ташенька, Ташенька, – повторяла мама. – А я тебя за Лелю приняла и смотрю, еще какая-то девка с красной лентой вокруг головы, и так развязно улыбается. Оказывается, это Леля. Вот неожиданная радость. Вчера была большая неприятность, дом вернуть отказали, а сегодня ты приехала! Куда вы едете?

– За моей корзиной, к Ивану Андреевичу.

– Знаешь что, Ташенька, – опять взволнованно заговорила мама, – поедем со мной, а они с Колей пусть за корзинкой съездят.

И Таша осталась с мамой.

– Какая Таша красивая, – вдруг неожиданно сказал Коля. Когда он водрузил корзинку на телегу, то заметил: – Сестре вашей, наверное, трудно было в дороге с такой тяжелой ношей.

Я вспомнила, она говорила мне, что в корзинке больше полпуда белой муки. «Недоедала и экономила для нас», – подумала я. А у нас теперь белая мука не переводится, Коля тоже привез. Первое время мы все просили Ташу рассказать, как она жила, поподробнее. Но она отвечала, что рассказывать нечего, жила очень скучно и однообразно.

– Помнишь, как ты много рассказывала нам, когда приехала из Купянска, – сказала мама.

– Разве можно сравнить. Там была жизнь, а здесь прозябание. Потому и не писала, что просто писать было нечего.

– И никаких друзей не приобрела? – спросила я.

– Мы дружили с Ирой Середой, она очень славная, а компания молодежи, в которую меня приглашали, мне не понравилась, там ничем не занимались, кроме игры в фанты с обязательными поцелуями. Ира тоже их чуждалась. <…>

Время побежало еще быстрее и веселее. Таша, так же как и я, увлекалась грибами, вместе с нами читала Шопенгауэра и, так же как и я, возмущалась. В конце очень толстого тома его сочинения, имевшегося у нас, было напечатано несколько его стихотворений, весьма беспомощных. В одном он всячески восхваляет свою философию и свою персону и заканчивает такой фразой: «Наверно, памятник поставит мне потомство». Эта фраза скоро стала у нас ходовым выражением. Коля продолжал поглядывать на меня ласковыми глазами, но вскоре я заметила, что такие же взгляды он устремляет и на Ташу. До чего же я любила свою сестру, что чувства ревности не испытала. Избегала оставаться с ним наедине и старалась постепенно превратить наши отношения в дружбу. Конечно, наше увлечение было поверхностным.

Таша привезла даже немного денег, и мама решила отдать шить в Можайске наши костюмы. Ходили в город на примерку. Коля, конечно, сопровождал нас. <…>

Коля чувствовал себя среди нас как Петя между Маней Маленькой и Груней. В самом начале своего приезда Таша как-то наедине спросила меня:

– Неужели тебе этот гусенок нравится? Он очень славный, но влюбиться в него я бы не могла.

Действительно, он был похож на гусенка. Высокий, долговязый, глаза большие, немного выпуклые, толстые губы. Дуня и Таша заметили, что его брюки ему немного коротковаты и это делало его еще беспомощнее. У меня на всю жизнь осталась привычка не обращать внимания, как одет человек, вернее, видеть это в последнюю очередь. Это, конечно, недостаток внимательности, и помню, мои друзья часто обижались на меня, когда хотели щегольнуть передо мной какой-нибудь новой вещью, а эффекта не получалось. На вопрос Таши, нравится ли мне «гусенок», я ответила, что он как бы являлся для меня приложением к живописному косьмовскому лету среди природы. Таша иногда слегка подтрунивала над ним, но Коля сам был остроумен и беззлобен, так что дружба между нами сохранялась. Грибов мы собрали очень много, и лежавший в избе на печке мешок с сушеными грибами все увеличивался в размере. Мама переписывалась с Лялей, и последняя подтверждала желание Антона Антоновича устроить Ташу в управление Белорусско-Балтийской железной дороги, но раньше сентября он это сделать не обещал. А пока мы предавались беззаботной жизни, так волшебно свалившейся на нас и открывшей нам возможность наслаждаться природой, отдыхать и быть сытыми ее дарами. Корову мы тоже воспринимали как сказочный дар косьмовской природы. Мы ходили босиком, Таша даже не обувалась, идя за грибами. Сидели, отдыхали прямо на земле и чувствовали себя великолепно. Ташино настроение после тяжелых дней Изюма улучшилось. <…>

И вдруг, совершенно неожиданно, Таша заболела. Поднялась высокая температура. Ночью она сильно пропотела, а утром встала совершенно здоровой. Она даже в лес за грибами пошла. Мы решили, что это так, что-то случайное. Но через два дня на третий температура опять поднялась. Странный озноб, ее трясло. Мы с мамой поняли: это малярия. Болот в лесу много и комаров достаточно. Я решила сходить к Дуне за хиной. Как-то в разговоре она упомянула, что у нее есть кой-какие лекарства. Потихоньку от Коли я ушла, мне хотелось идти одной. Дуню застала дома, хины она мне дала и сказала, что случаи «лихоманки» в Косьмове бывают, но последнее время она о них не слышала. Утешила меня, что от хины все пройдет. Я быстро отправилась в обратный путь. Стоял тихий вечер последних дней июля. По дороге через усадьбу я прошла быстро. На душе становилось спокойнее. Дуня так уверила меня, что если с самого начала перебить хиной, то малярия исчезнет бесследно. Ведь у нее раньше таких приступов никогда не было. Когда я вышла из-под густого свода деревьев усадьбы, передо мной открылась хотя и знакомая, но какая-то необычная картина. Я даже остановилась. Уже смеркалось, но в потемневшем небе, где-то за тучками, спряталась луна, и ее свет как бы через темно-синюю ткань проливался на поле, обрамленное полосками леса. Особенно далеко виднелась бегущая узкой змейкой дорога. По левую ее сторону стояла уже созревшая рожь, а луг направо был оставлен под зябь, и оттуда доносился ни с чем не сравнимый запах спелого лета. Дорога то пропадала в невысоких кустиках, то опять появлялась, как бы зовя и маня. Тишина пропитала собой все насквозь. Мной овладело какое-то необыкновенное чувство. Я вдруг ощутила в себе невесомость, мне казалось, что я сейчас полечу и сольюсь со всей этой сумеречной, прозрачной красотой. Непонятная радость наполняла душу, и я бегом побежала по манящей меня дороге. Но вдруг, опомнившись, заметила, что из куста выходит навстречу мне Коля. Я быстро пришла в себя, но память об этом странном чувстве осталась надолго. Оно повторялось в моей жизни не раз. Как всегда в таких случаях, захотелось выразить свое настроение стихами. Таша, приняв хину, заснула, а я написала стихотворение. <…>

Наутро Таша проснулась опять здоровой и лежать не пожелала. Мне очень хотелось поделиться с ней своими вчерашними чувствами, я была под их впечатлением, но Коля неотступно следовал за нами, и вдвоем мы не оставались. Я решила рассказать все при нем и прочла стихи, как бы подтверждающие мое настроение. Таша ответила, что это чувство радости жизни ей знакомо и оно у нее бывает обычно связано с чем-то выдающимся, необыкновенным: красивой музыкой, хорошими стихами, природой, иногда от отличного впечатления, какого-нибудь человека. При этих словах Таша многозначительно взглянула на меня. Я поняла, что она намекала на Батищева.

– Но мне грустно, – закончила она, – что к тебе эта радость пришла, когда мне было так плохо.

Коля тоже заговорил с обидой:

– А мне грустно, что в Лелиных стихах я являюсь какой-то будничной силой. Отвлекающей ее от неземных настроений. «Кто-то вырос за кустом, радость тает, тает…» – процитировал он. Так закончился наш разговор, и я почувствовала, что меня не поняли.

Благодаря хине Ташины приступы стали слабее, но совсем не прошли. Они длились теперь только несколько часов. Таша не сдавалась. Говорила беспечно «пройдет» и по-прежнему была веселой.

В середине августа собрался в Москву Коля. Перед тем как ехать его провожать, Таша сказала мне:

– Поезжай ты одна, а я отговорюсь нездоровьем: мне кажется, ему хочется, чтобы ты его проводила.

– С чего ты взяла? Он относится к нам одинаково.

– А все-таки к тебе немножко лучше.

И я поехала с ним. По дороге Коля пытался получить от меня какие-то обещания. Но я обратила все в шутку. Мне было легко это сделать, поскольку мы ехали одни. Я дружески простилась с этим славным мальчиком. Чем он виноват, что влюбился сразу в двух?

Вскоре после Колиного отъезда произошло неприятное событие. Наша соседка Настя договорилась с плотниками, что они придут ломать дом в середине сентября, а они неожиданно освободились раньше и должны приступить к работе на днях. Что делать? Надо снимать другое помещение. Ведь к Эйсмонту раньше начала сентября обращаться нельзя. Его нет в Москве. Мама решила снять временно комнату в деревне Отяково, поближе к станции. В Москву, наверно, придется съездить не один раз. Конечно, первым делом надо продать корову, и мама на другой же день, с утра, поехала с Марфой Булычевой на базар, в Можайск, продавать корову. Так внезапно закончилось наше блаженное существование, и начался совсем другой период.

Комната нашлась в доме одинокого семидесятитрехлетнего старика, Ивана Петровича Бутылина. На самом деле он не был одинок, у него имелся двухлетний сын, а жена умерла вскоре после родов. Над стариком висел какой-то рок, это третья жена у него умирала. Причем последний раз он женился в семидесятилетием возрасте и пережил свою еще молодую жену. Старик был невысокого роста, очень крепкий и плотный, на голове кудрявые и светлые волосы без седины. Мальчик вылитый портрет отца, такой же кудрявый и голубоглазый. Старик приводил его только вечером, ночевать, а весь день ребенок находился у одного из своих многочисленных сводных братьев, уже немолодого хозяина большой семьи, живущего тоже в Отякове. А хозяин наш с пятидесяти пяти лет работал на станции Можайск.

Комната была небольшая, еле встанут две кровати, стол и какое-нибудь логово для меня, а шифоньер, большой диван (на котором я всегда спала) и качалку придется поставить куда-нибудь еще. Из сеней выходишь в небольшую прихожую, направо маленькая кухня, рядом наша комната, а налево совсем маленькая комнатушка хозяина. В то время в крестьянских избах дверей между комнатами и кухней не ставили, были только проемы, на них в лучшем случае висели ситцевые занавески. У нашего хозяина даже занавесок не было. Занавеску-то найдем, но тесно будет очень. А что делать? Главное, это временно. Мама, как всегда, действовала энергично. Она узнала, что Анна Христофоровна, отяковская учительница, вернулась из отпуска. Она уезжала с семьей к родным. И мама договорилась, что поставит к ней временно диван, качалку и шифоньер.

И вот назначен день переезда. Накануне мы укладывались, и, хотя было очень жалко уезжать из милого Косьмова и знали, что едем на худшее, наша суета была веселой. Я вбежала в избу к Насте отдать ей противни и застала ее в какой-то растерянности. Она стояла у припечки и пробовала деревянной ложкой из большого чугуна суп. «Что я наделала? – сказала она. – Как теперь быть?» Оказывается, она ждала сегодня плотников для окончательных переговоров и сварила им обед. Каша томилась в печке, а похлебку она вытянула ухватом и обнаружила, что забыла положить сухие грибы. Картошка есть, перловка есть, и посолить не забыла, а самое главное, с чего навар должен быть, забыла положить. Она стояла и продолжала машинально пробовать похлебку, как будто ждала, что какой-то вкус появится.

– Попробуй, Леля, – нерешительно предложила она.

– А вы больше ничем не заправляли? – спросила я.

– А чем же еще? У меня ничего нет.

– Вон масло постное у вас на полке стоит, небось и лук найдется. Пожарьте его на таганке и заправьте.

Настя оживилась, стала разводить огонь на припечке и взялась резать лук.

– А я раньше никогда так не делала, – сказала она, когда мы выложили румяный, поджаристый лук со сковородки в чугун. После она рассказала мне, что один из плотников заметил: «Чудная у тебя похлебка, хозяйка, скусная, а грибом не пахнет».

Я рассказала этот эпизод, чтобы подтвердить мое мнение о том, что готовить у нас в деревне совершенно не умели даже и в 1922 году.

Назавтра друзья помогают нам таскать вещи на повозку. Настина лошадь была занята, возила лес, пришлось нанять у кого-то еще. Попалась молодая, норовистая. Только положили шифоньер и я поставила свой чемоданчик (нашла у Наташи в сарае старый, еще папин чемодан, немного дырявый, и употребила его под свои дневники, стихи и разные реликвии), как лошадь чего-то испугалась и вдруг понесла. Ее остановили, вещи вывалились, шифоньер оказался разбитым, а все мои реликвии и тетради рассыпались в траве у сарая напротив. Хозяин лошади обещал маме починить шифоньер, оставили мы его в Косьмове и так за ним и не приезжали. А мелкие вещички мне бы не собрать, если бы не налетели мои подружки, да так все хорошо собрали, что я успокоилась. Лошадь при дальнейшей погрузке держали крепко.

Итак, мы переехали в Отяково. Жизнь переменилась сразу круто. Уютная избушка, кругом лес, хорошее питание – все уплыло от нас мгновенно. И даже погода сразу испортилась, пошли дожди и похолодало. Теперь у нас имелась комната, в которой можно было или сидеть, или лежать, ходить негде. Деньги, полученные за корову, нужно было экономить, неизвестно, когда еще будет первое жалованье (тогда употребляли это старинное выражение, слово «зарплата» не вошло в обиход). Предстояли большие расходы на переезд, да и комната под Москвой, наверно, будет стоить дорого. О Москве мы и не мечтали. Мама купила старой картошки, она у многих крестьян осталась и очень подешевела ввиду того, что уже начинали копать новую, дешевой крупы – пшена и перловки, постного масла, а сушеных грибов у нас было фунтов десять (четыре килограмма). Купила, конечно, ржаной муки, но хлеба самим печь не пришлось, хозяин наш оказался скуп на дрова, и мы пекли лепешки на закваске, они получались очень вкусные. Скупость хозяина нам была непонятна. Жители Отякова и Косьмова вполне обеспечены дровами и частенько возили их на продажу в город. А мы после степной Украины так наслаждались летом вольным топливом и сами с удовольствием ходили за ним в лес. Главное, у нашего хозяина дров было полно. Такие аккуратные поленницы красовались во дворе под навесом. Но он не разрешал нам часто топить печку и сам варил себе обед по вечерам на таганке. Сначала мы с Ташей думали сходить в лес за сучьями, что лес далеко, нас не пугало, но обратный путь с вязанками через всю деревню смущал нас. «Вот, – скажут, – помещики из крестьянского леса дрова себе таскают». Ведь это клеймо на себе мы часто чувствовали. Главное, что нас удручало в нашей новой жизни, это полная бездеятельность. В Косьмове день был наполнен пусть мелкими, но очень приятными и непрерывными делами. Все время в лесу, то за грибами, ягодами, дровами, то за травой для коровы. Дома тоже дела: чистка и приготовление грибов, топка печи, корова. Что резко ухудшилось питание, нас не тревожило, едим досыта, это самое важное, слишком живо остался в памяти голод в Изюме. Было и радостное явление. С первого же дня в Отякове у Таши совершенно прекратились приступы малярии. И больше никогда в жизни не повторялись. <…>

Приходила Маня Булычева. Она принесла нам два письма. Первое от Елизаветы Васильевны Эйсмонт, она звала маму с Ташей приехать 15 октября. Итак, нам предстояло больше месяца прожить в Отякове. Второе письмо было от Коли Шевченко. Я уже получила одну весточку от него, еще в Косьмове, примерно дня через три после его отъезда. Настроение у него грустное, он жалел о быстро пролетевшем отдыхе, писал, что в деревне ему было очень хорошо. Сразу я не ответила, а когда на нас неожиданно свалились плотники, под влиянием событий написала ему коротко и тоже грустно: «Все рухнуло, дальнейшее неизвестно».

И вот очень скоро пришло второе письмо. Он писал, что мобилизовал все возможные силы, чтобы устроить меня на работу. Отец обещал ему, и думает, что при моем знании языков это возможно. Кроме того, у него есть друг-студент, отец которого занимает большое место, и его друг тоже что-то обещает ему. Все это, конечно, были наивные, трогательные обещания. Андрей Ефремович своего сына не мог устроить год, что же он сможет сделать для меня? А уж об отце друга и говорить нечего. Кто будет думать о знакомом товарища сына!

Потекли скучные, серенькие дни. Общительная мама часто уходила в Можайск к Разумовским, к Наташе. Мария Дмитриевна по-прежнему работала в военкомате, а Варвара Дмитриевна занималась рукоделием: теперь она уже не носила свои работы на рынок, а получала заказы на дому. Обе по-прежнему хорошо относились к маме, а она иногда даже оставалась у них ночевать. День начинался рано. Старик вставал часов в пять, ему нужно было накормить и собрать ребенка, потом отвести его к сыну и идти на работу. Причем, видно, он любил приходить на работу раньше всех. Собираясь, он все время поглядывал в окошко, а иногда сердито говорил:

– Вон уж люди в депо пошли, а мы все сватаемся.

Сын его, маленький Ваня, отвечал ему звонким голоском. Он звал своего отца «атять» и задавал ему много смешных вопросов:

– А мухе тоже на работу надо? А где ее дом?

Ваня нам очень нравился – такой ласковый, приятный мальчонка. По вечерам мы зазывали его к себе за занавеску и с удовольствием занимались с ним. А отец, сварив в кухне обед на завтра на таганке, подкладывал щепочки и вздыхал. Приготовив, он ложился у себя в комнате на кровать, клал руки под голову и опять громко и протяжно вздыхал. Эти вздохи действовали на меня удручающе. Я очень ясно представляла себе, что должно быть на сердце у этого очень древнего (как мне казалось тогда), хотя и очень крепкого старика. Как тяжело ему приходить в одинокую свою избу. Как тяжело смотреть на маленького сына и знать, что растить его будут другие. И мне было очень жалко старика, несмотря на его скупость и суровость. Когда приходило время Ване ложиться спать, отец вызывал его, мальчик уходил от нас с неохотой и обязательно докладывал:

– Мы с ними посмеялись, атять.

Однажды к нам пришла Ульяна Воронина, та самая Ульяна, которая помогала нам уезжать из Отякова в 1917 году. Наговорившись с мамой досыта, она собиралась уходить, как вдруг на пороге двери появился Иван Петрович с маленьким Ваней.

– Здорово, дядя Иван, – приветствовала его Ульяна. – Никак ты еще на работу ходишь? Пора бы старым костям и отдых дать.

Хозяин молча сопел, снимая с себя брезентовый плащ, а потом сердито сказал:

– А как же не работать? Я только там и свет вижу, а иначе с тоски помереть можно.

В этот вечер он был еще сердитее, даже сердился на другое утро. Ворча на Ваню, он сказал:

– Ишь, балаболка, «костям отдых», да что б я делал, если бы не работа.

– Где бальболька? – оживился Ваня.

– Ладно, стой смирно, пока пальтишко застегиваю, давно пора идти.

– А мы все сватаемся, да, атять? – Последние слова прозвучали под захлопнувшуюся дверь.

Мы с Ташей тоже иногда ходили в город, набирали книг в Наташином сарае и много читали. По вечерам частенько наше существование скрашивала Дуня. А когда мама ночевала в Можайске, она задерживалась у нас долго. Она почти всегда приходила с угощением: семечки, репа, морковь. Но больше всего мы любили бушму – так называли у нас этот овощ, похожий то ли на турнепс, то ли на кормовую репу. Нам с Ташей она очень нравилась, остренькая и сочная. Сажали у нас ее много. Дуня говорила, что она выгодная, не боится заморозков, ни весенних, ни осенних. С Дуней мы по-прежнему чувствовали себя хорошо. Мы разговаривали с ней как между собой, и она во всем соответствовала нам. Хотя высказывалась редко, но ее краткие замечания были существенны. Мы вместе читали. Помню, в то время мы увлекались рассказами Гарина-Михайловского о деревне, и Дуня слушала с большим интересом. Однажды кто-то принес из Косьмова третье Колино письмо. Не получая от меня ответа, он интересовался нашей судьбой и просил написать, где мы. Письма Шевченко я не сохранила, но это осталось у меня в памяти. Запомнились фразы: «Сейчас идет дождь, на улице слякоть, и я вспоминаю ваши босые ножки. Боюсь, что вашу единственную драгоценность, корову, вы уже продали». Он подкреплял свои обещания такими же призрачными утешениями.

Я, конечно, прочла это письмо Таше и Дуне. Таша сказала:

– У гусенка появился довольно снисходительный тон.

Дуня была просто возмущена:

– Что это, он тебя за нищую считает? «Ваши босые ножки», «единственная драгоценность», вот еще! – и предложила всем вместе ответить ему похлеще, чтобы не задавался.

Я чувствовала в этом письме какую-то заботу, но они убеждали меня, что одна из последних фраз ее исключает. А фраза была такая: «О себе скажу, что занимаюсь много, но все-таки успеваю бегать в кино и к товарищам и даже был раз в театре».

– Он хочет показать: вот как я живу, – говорила Дуня.

Хлесткого письма мы с Ташей писать не стали, а просто решили не отвечать. Подвигалось время к 15 октября. Незадолго до отъезда Таша наткнулась в нашем горбатом сундуке у Наташи на свой старый костюм. Эти костюмы нам сшили еще в 1914 году перед поездкой в Крым. Я свой носила на работу в приемный покой, и он пришел в негодность, а Ташин как-то уцелел. Не сказать чтобы он имел блестящий вид, но при нашей бедности сойти вполне мог. Таше загорелось покрасить его и сшить самой платье. Она уже представляла себя в скромном черном платье с белым кружевным воротничком. Купила у частника краску, но она оказалась негодной, цвет получился линялый, грифельный. По совету Наташи купили краску в аптеке. На маленьком пакетике было написано крупными буквами: «Глубоко-черная». Эта надпись произвела на нас должное впечатление. Наташа тут же предложила перекрасить, она сама заинтересовалась, что получится. Получился очень хороший черный цвет. «Действительно, глубоко-черная», – восхищалась Таша. Решили, что материю она оставит здесь и, приехав из Москвы, придет раскроить под руководством Нюши. Наконец мама с Ташей уехали в Москву. Наташа дала им добрый совет. Если с работой уладится и мама будет искать за городом квартиру, обратиться к Дуняше, ее сестре: она давно живет в Немчиновке и поможет там найти что-нибудь подходящее.

Прошло два томительных дня, на третий я уже начинала их ждать. Накануне весь вечер мы провели с Дуней. Утром я пошла за водой. Подморозило, и так приятно было вдыхать в себя воздух, освеженный первым морозцем. Только я поставила на слегка припорошенное снежком крылечко ведра с водой, как услышала, что меня зовут:

– Леля, Леля, обожди, не входи в избу, я на минутку. – Ко мне бежала Дуня. – Ты знаешь, вчера вечером Вознесенский поп сгорел, брат с ночной пришел, сказал.

Я ничего не поняла.

– Как сгорел? Совсем, умер?

– Нет, все живы, а дом сгорел. Со станции пожар было видно, ихние ребята бегали смотреть.

Тут только я поняла, что случилось.

– Да ты не расстраивайся, может, что и вытащили. Ну, я пойду, сегодня дрова возим.

«Как я их встречу? Как им скажу? – вертелось у меня в голове. – Может, и так расстроенные приедут». Из рук все валилось, я топила печь, готовила обед и поглядывала в окошко. Время тянулось медленно, и вместе с тем обед мой долго не поспевал. «Вон они», – увидела я обеих из кухни и выскочила на крыльцо. Мама и Таша шли веселые и бодрые. «Пусть сначала они расскажут, не буду сразу их ошарашивать», – подумала я.

– Все на редкость удачно, – весело сказала мама.

– 25-го я уже иду на работу, – подхватила Таша.

– И квартиру нашли, – продолжала мама. – В Немчиновке, хорошие две комнаты, первый дом от станции. А главное, замечательная новость. Антон Антонович дал распоряжение выделить нам товарный вагон для вещей на Немчиновку, и мы можем переехать хоть завтра. – Мама даже показала бумажку. – А что с тобой? Ты какая-то растерянная, и, смотри, на щеке у тебя сажа.

Я растерла на лице сажу и сказала:

– Вчера Вознесенский поп сгорел.

– Как? Совсем? Бедный старик! – вскрикнула Таша.

– Нет, все живы, – ответила я по-дуниному, – дом сгорел.

– И глубоко-черная сгорела?

– Боже мой, бедная Наташа, – говорила мама. – Каково ей, не заболела ли с горя?

Решили, пообедав, всем отправиться в Можайск. Нас ждало страшное зрелище. Вместо веселого розового домика и уютного двора с сараями был черный, засыпанный пеплом пустырь. И хотя мы знали, куда идем, но невольно остановились в остолбенении. Мальчишки, рывшиеся в горелых кучах, сказали нам, что тетя Настя с батюшкой у соседей, а тетя Нюша с Витей перешла к подруге. Наташа сидела в комнате, в пальто, замотанная платком, и смотрела как-то безучастно. Мама обняла ее, они обе заплакали. Вскоре мама послала нас домой, а сама сказала, что придет позднее. Соседка вышла с нами и подробно рассказала про пожар. Она уверяла, что это поджог, будто даже нашли железную банку из-под керосина. Вещи вытащили почти все, даже наш стол, про который я писала, под красное дерево с большим количеством ящиков. Только не взяли наш гардероб и горбатый сундук: они стояли в чулане, а загорелось как раз с той стороны. В сундуке было кой-какое наше имущество. Конечно, книги сгорели все. Они горели, как фейерверк. Когда мама вечером вернулась домой, рассказала, что ей удалось немного вывести Наташу из ее прострации.

– Конечно, это все ужасно. Но вещи почти все вытащили, помещение им жилотдел должен дать в первую очередь, как погорельцам. Будут строиться потихоньку, деньги, видно, у старика есть. Когда я уходила, Наташа вспомнила, как там Витька с Нюшей, стала заботиться о старике. В общем, если человек живет для других, ему отчаянию предаваться некогда, – закончила мама.

Причина же пожара для нас так и осталась неясной. Мы не могли себе представить, чтобы у этих мирных и скромных людей были такие враги, которые могли поджечь их дом. На другой же день мама пошла на станцию оформлять вагон. Его обещали дать через два дня. Сборы наши были короткие. И вот мы уже в поезде. Привезли из Можайска, увы, один стол от Наташи и корзинку со стеклянной посудой от Корженевских.

– Опять мы в вагоне, на перепутье, – шутит Таша.

– Вагончик-то пустой, – говорю я.

– Если бы не пожар, был бы полнее.

– Ну, знаешь, – сердито возражает мама, – нечего Бога гневить, это счастье, что мы так много вещей взяли с собой в Косьмово. Что вам еще надо? Две кровати, диван, два стола, выдвижное кресло, три стула, табуретка. Вот ни гардероба, ни шифоньера! Но, надеюсь, Архаров починит, и я как-нибудь доставлю его на Немчиновку. О чем я волнуюсь, это как мы появимся у нашей хозяйки на кухне со своими чугунами. Ты обратила внимание, Таша, какая у нее аккуратная плита и уютная кухня? Что бы нам взять в Косьмово хоть одну кастрюльку!

– Да, горбатый сундук очень жалко, там кое-что было, занавески желтенькие с розовыми букетиками. Какое бы летнее платьице вышло! А «глубоко-черная», а книги как жалко! – вздохнула Таша.

– Ну, нечего Бога гневить, – опять повторила мама.

Уже начинало темнеть, а прицеплять нас что-то не собирались. Мама поняла, что «не подмажешь – не поедешь», и кому-то что-то сунула. Прицепили быстро. Мы проехали всю ночь, а утром оказались в Немчиновке.

В Немчиновке

Дом мне очень понравился, окруженный большим садом. Если ехать из Можайска в Москву, то по ходу поезда, направо от станции, первая просека и на ней первый дом налево. От станции буквально две минуты ходьбы, а то, что слышны гудки и шум поездов, так это нам с Ташей нравилось. Да и движение, конечно, сравнить с теперешним невозможно. Дом большой, пять комнат, просторная кухня. Два входа, один из сада через террасу, другой через кухню со двора. В наши две комнатки мы попадали через кухню. Они были смежные, очень симпатичные, светлые. Двери наполовину застекленные. Мы устроились хорошо.

Жизнь потекла совсем на новый лад. Теперь в роли домашней хозяйки оказалась я. Мама тоже уезжала с утра искать уроки. Мое же трудоустройство было самым тяжелым. На бирже труда состояли тысячи людей, и все с московской пропиской. Безработица явилась для меня странным и совершенно непреодолимым препятствием. Это, конечно, очень отразилось на моем моральном состоянии, но постепенно я привыкала к мысли, что и домашними делами кому-то заниматься надо. А их много. Носить воду (колодец был довольно далеко), пилить и колоть дрова, топить плиту и печку в комнатах, готовить обед, ходить в лавку, стирать. Конечно, в стирке мама львиную долю брала на себя.

Лавок в Немчиновке тогда было две: одна – частная и другая – кооператив. Конечно, мы стремились все брать в кооперативе, там намного дешевле, но и народу зато больше. Помню, там появился сахар-песок коричневого цвета, он был менее сладок, чем белый, зато дешевле вдвое или втрое. Мы с удовольствием брали его. Особенно полюбила его Таша. Когда мы уже переехали в Москву и жизнь наладилась настолько, что проблема сахара для нас уже не существовала, Таша иногда говорила:

– А я бы с удовольствием сейчас поела коричневого песочку с хлебом.

Человеком, с которым мне приходилось общаться чаще всего, была наша хозяйка, Александра Ивановна Костина. В доме жили она и ее муж. Хозяйке было лет пятьдесят. Лицо у нее интересное, цыганского типа, большие черные глаза, и даже длинные золотые серьги позвякивали в ушах. Мужу – лет семьдесят. Он перенес удар, но ходил, только руку держал на перевязи. Мы его очень мало видели, на кухню он выходил редко. Мне запомнилась его седая голова, вежливое лицо и изысканные поклоны. Александра Ивановна рассказывала мне обо всем подробно. Она любила поговорить во время готовки.

– Ведь мы с моим стариком не венчанные, я фабричная, на фабрике работала. А собой хороша была. Вам, наверное, смешно теперь про это слушать?

Мне не было смешно. Она и сейчас интересная.

– Вздыхателей за мной целый хвост ходил, но все без серьезных намерений. А я выбрала своего старика. Он тогда еще хорош был, даром что на двадцать лет старше меня, и богатый. На семью его я наплевала и пошла к нему на содержание. Вот тогда-то он мне эту дачу и купил. Сыновья его ненавидели меня, а на дачу и сейчас завидуют. Когда его удар хватил, никто не приехал, я одна его выходила.

Несмотря на ее циничность (иногда она любила употреблять словечки, коробившие меня), она была очень простодушна и относилась ко мне хорошо и ласково.

В первое же воскресенье мы отправились с мамой на Ваганьковское кладбище, к папе на могилу. Стоял конец октября, но живые цветы возле ограды продавались. Мы купили астр и хризантем. И случилось что-то странное. Мама не могла найти место, где похоронен папа.

– Ведь там не одна его могила, ведь там и Володя, муж Натули, тетя Настя Сухотина, сестра вашей бабушки, – говорила мама взволнованно, – как же я не могу найти?! Подождите, вот угол ограды, отсюда я всегда шла к большому вязу. Дерева нет.

– Вон какой-то пень, – робко сказала Таша.

– Его срубили, а под деревом была могила тети Насти, папина рядом. Ни одной старой могилы я не вижу. Это все новые. Их просто срыли и похоронили других.

Мама села на уцелевшую скамеечку и заплакала. Мы стояли растерянные, с цветами в руках.

– Это я сама виновата, – говорила она, всхлипывая, – даже могилу мужа не уберегла. Зачем меня понесло в такую даль от Москвы! Это ты меня сманила, – обратилась она к Таше.

– Мамочка! – Таша присела на край маленькой скамеечки.

– Когда ты последний раз была на кладбище? – спросила я.

– Весной 1917 года.

– Вот видишь, возможно, что срыли могилу в 1919 году, когда мы жили в Можайске.

Мама опять заплакала.

– Пять лет не навещали его!

– А время-то какое было, еле живыми остались, – успокаивала я ее.

– Не надо было ездить, – причитала мама, вытирая глаза и сморкаясь.

– Цвелевы никуда не ездили, а из пяти человек трое умерли дома от тифа, – заметила Таша.

Мама как-то сразу перестала плакать.

– Давайте положим цветы вот на эту могилку, здесь близко был похоронен папа, – предложила она.

Мы положили цветы на запущенный холмик с покосившимся крестом и грустно направились домой.

К теме о трагической гибели Цвелевых мама возвращалась не раз.

– То, что Мария Михайловна не перенесла тифа, понятно, у нее был порок сердца. Но Маня и Зина – молодые!

– Маня меня не так удивляет, как Зиночка, – отвечала Таша. – Помните, Наташа рассказывала, что, когда заболела мать, чуть ли не на третий день болезни, дома Маня потеряла сознание. Обе дочери были уже больны, и их увезли в тифозный барак. Подавленное состояние Мани, обожавшей мать, не содействовало выздоровлению. Но жизнерадостная и крепкая Зиночка меня удивляет. Я уверена, что в человеческом организме есть силы, которые мы еще недостаточно изучили. Это сила воли, она физиологически связана с функциями организма. Она может заставить перебороть боль, она же может поставить организм на путь выздоровления. Вспомните, в Сватове вы собирались нести меня, а я прошла сама около полверсты и несла мамин чемоданчик. И в Старобельске, стоило мне поверить в доктора и в «индивидуальный пакет», как мои нарывы прекратились. Зиночка меня удивляет. Правда, мы не знаем обстоятельств, и Наташа ничего про это нам рассказать не могла.

С Ташиной теорией о физиологической силе воли я вполне соглашалась. А спустя двадцать пять лет, когда мы читали с ней книгу Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке», эта теория опять подтверждалась.

Дни шли однообразно. Я готовила суп или щи, а на второе неизменные картофельные котлеты с грибным соусом. Мама и Таша ели их с удовольствием, а когда я, бывало, сварю для разнообразия пшенную кашу, они протестовали.

Был еще у меня четвероногий друг, старый хозяйский фокс Джек. Он постоянно спал в углу, в кухне, на таком же старом, как он сам, кресле. Он очень любил ходить со мной за водой. И понимал мои намерения заранее. Оживлялся только тогда, когда я начинала громыхать ведрами, а стоило мне заметить в раздумье: «Воды-то мало осталось», Джек, как бы он крепко ни спал, оказывался у входной двери. На улице он забывал про свою старость и носился как угорелый. Мороз и солнце приводили его в восторг. Мне они тоже нравились.

Но самое любимое время было, когда приезжала с работы Таша. Теперь я жила целиком ее интересами. Я знала по имени и отчеству всех ее сотрудников. Знала, чем живет в настоящий момент ее отдел. Сначала она исполняла роль девочки на побегушках, ей поручали самую легкую работу. Иногда помогала машинистке. Потом, видно, пригляделись и стали давать работу посложнее. Самый ответственный и трудный участок у них был – выдача бесплатных билетов железнодорожникам. В то время бесплатные проездные билеты выдавались не только работающим, а и членам их семей, самым близким – жене, родителям, учащимся детям. Кроме проездных, каждому работнику один-два раза в год полагалась так называемая провизионка. Это был разовый билет, дающий право съездить на известное расстояние за продовольствием. Конечно, существовала строгая инструкция относительно этих билетов. У стола выдачи всегда стояли шум и ругань. Многие пытались получить то, что им не положено, и ругали сотрудницу «бюрократкой». Этим делом ведала знакомая мне по Ташиным рассказам довольно строгая и деловая женщина, Клара Робертовна. Но и она иногда срывалась со своего спокойного тона, а порой и плакала. Таша с самого начала говорила мне, что ее поразили взаимоотношения в их отделе между рабочими и служащими. В Изюмских мастерских такой резкой грани не ощущалось. Там канцелярия была небольшая, и в ней часто работали дети кадровых рабочих. Все жили общей семьей. Здесь было совсем по-другому. Рабочие, которым в трудных условиях приходилось восстанавливать разрушенное хозяйство, смотрели на канцелярских служащих как на паразитов, занимающихся ущемлением их законных прав.

– Вы тут перышками целый день машете, а вы бы кувалдой помахали! – слышалось часто от них.

Клара Робертовна отличалась аккуратностью и педантичностью. Она была из немцев. Обязанности свои выполняла четко, но задержаться на работе никогда не соглашалась. Из-за этого тоже бывали неприятности. Однажды после очередного скандала она не вышла на работу (она была к тому же простужена). Заведующий отделом, очень гуманный и добрый человек, стал назначать на эту работу старших сотрудниц, но все отказывались. Таша нерешительно подошла к нему. Она объяснила, что в отделе к ней относятся как к девчонке, а ей уже двадцать лет, и она работает с шестнадцати. Последней ее работой в Изюме был как раз такой участок, причем все это подтверждается документами.

– У меня создалось впечатление, что на меня смотрели как на протекцию Эйсмонта и документами моими никто не интересовался, – говорила Таша.

Итак, Таша стала работать на выдаче билетов. Я очень радовалась и гордилась ею. Каждый вечер она подробно рассказывала мне о своих неудачах и достижениях. Перед тем днем, когда должна была выйти Клара Робертовна, Таша очень волновалась. Как все обернется? Но Клара Робертовна была рада, что ей нашлась заместительница. Она осталась делопроизводителем на другом участке, а Таша продолжала работать конторщицей. Мама спросила:

– А что же тебя не сделали делопроизводителем?

Таша уверенно отвечала, что для того, чтобы быть делопроизводителем, надо проработать не менее года. Медленно, постепенно налаживала она отношения на своем участке. Формальный, равнодушный, а порой и надменный тон вызывает у клиента нежелательную реакцию, а Ташино искреннее сочувствие и всегда веселая и доброжелательная речь обескураживали даже того, кто заранее шел на бой, чтобы сразиться с бюрократами. Уже часто посетители стали вступаться за нее перед каким-нибудь заядлым скандалистом. Бывали случаи, когда формально человеку не полагался билет на иждивенца, но чувствовались его тяжелые материальные условия, и Таша хлопотала за него перед своим начальством. Один из посетителей принес ей кусок сала в благодарность. Таша вспыхнула до слез.

– Как же вам не стыдно, – сказала она, – я хотела сделать вам как лучше, а вы меня за взяточницу считаете! – Парень смутился и сало убрал.

Однажды Ташу вызвали на какой-то инструктаж: менялись правила выдачи билетов. Временно за ее стол посадили кого-то другого. Когда Таша вернулась, ей сказали, что чуть ли не каждый спрашивал:

– А где же та чернявенькая, глазастая, которая здесь работает?

В общем, в управление Таша ездила с удовольствием и в коллективе к ней относились хорошо. Мама в своих поездках по поводу уроков разыскала родных и знакомых и наконец нашла тетю Анюту и дядю Володю Сухотиных. Встреча была радостная, но сведения, которые мама получила от них о бабушке, тете Соне и дяде Илюше, были самые печальные. Все умерли. Сначала бабушку и тетю Соню Миша Сухотин перевез из имения в Пензу. Снял им небольшую квартирку. Сам остался жить на мельнице в Загоскине и работал мельником. У него уже была семья. Он женился на местной крестьянке. Миша ухитрялся содержать сразу две семьи. Правда, тетя Соня нашла в Пензе уроки музыки. Бегая по урокам в коротеньком жакетике (уехали они из имения не так, как мы, а внезапно), она простудилась, заболела воспалением легких и умерла. Все это рассказывал Миша Сухотин брату Володе, когда тому удалось съездить в Пензу. Умирая, тетя Соня не думала о себе. Ее мучила судьба одинокой парализованной матери. Но Миша не бросил свою вторую мать. Он нанял женщину для ухода за бабушкой и возил пропитание обеим. И только не так давно, уже в 1922 году, пришло письмо от Миши, что бабушка умерла в возрасте восьмидесяти одного года. Из них три последних она прожила с чужой женщиной. О дяде Илюше было известно только то, что после Октябрьской революции он остался в армии в своей прежней должности уполномоченного по доставке лошадей. В Пензу к своим близким он так и не приехал. Году в 1919 прошел слух, что он был убит при наступлении белых. По другому слуху, его расстреляли в Красной армии. Бабушке об этом ничего не говорили.

О тете Натуле никто ничего не знал. Первые годы революции она жила в своем Шереметевском переулке и работала в канцелярии Моссовета, тогда его называли Совдепом. Но вот уже года два, как она куда-то уехала. Сам дядя Володя уже несколько лет служит военным юристом, а тетя Анюта не работает – она неграмотная. С ними все время живет Дуняша, вынянчившая дядю Илюшу и Володю и Мишу Сухотиных.

Это известие очень тяжело подействовало на нас. Хотя и раньше какое-то интуитивное чувство подсказывало, что с нашими родными неладно, но иногда появлялась надежда и казалось, что мы еще увидимся. Мы с Ташей очень казнились своим бездействием.

– Ведь мы самые близкие им родные, не узнали ничего о них и остались в стороне в самое тяжелое для них время, – говорила Таша.

– Ты забыла, что это время было таким же тяжелым и для нас. Что мы могли бы сделать? – возражала мама.

– Стоит только захотеть, помочь людям всегда можно. А мы даже и не думали о них.

Я чувствовала горькую правду в Ташиных словах, и на всю жизнь у меня осталось чувство вины перед бабушкой и тетей Соней.

Вскоре у меня появились новые друзья и новое, правда очень маленькое, дело. Родная сестра нашей Наташи, Дуняша, которая помогла маме найти эту квартиру, жила от нас недалеко и принимала в нас горячее участие. На первых порах мама попросила ее испечь нам черного хлеба. Дуняша привезла нам аккуратные буханочки на салазках. Салазки везла ее четырехлетняя дочь Ира, а младшая, шестимесячная Сима, была на руках у матери.

– Как же вы с такой гвардией сумели нам столько хлеба испечь? – ахала я, принимая буханки.

– Сегодня воскресенье – муж дома, вот и испекла, – отвечала Дуняша. – Это-то еще ничего, а вот как я с ними двумя за пособием в Москву в собес езжу. Это труднее.

В то время на каждого грудного ребенка выдавалось матери пособие. Для родителей это было заметной поддержкой.

– Так давайте я с ними посижу, ведь я безработная, – предложила я.

Дуняша оживилась.

– Правда? А вам не трудно будет? Симу-то я все равно с собой возьму – ее там врач посмотрит, а с Ирой хорошо бы! Вот в Москву другой раз просто необходимо съездить, а оставить их не с кем.

Мы договорились, что Дуняша заранее предупредит меня. Мама уже нашла один урок и усиленно искала еще. Она охотно согласилась заменить меня дома.

Итак, я стала бывать в очень приятной семье в уютном домике с маленькой комнатушкой и большой русской печью. Днем я с удовольствием занималась с Ирой, развлекая ее сказками, а вечером вся семья собиралась за столом. Дуняша подробно рассказывала о своей поездке в Москву. Эта молодая, симпатичная, веселая женщина жила в замкнутом кругу своей семьи, маленьких детей, готовки, стирки, и, когда она вырывалась из него, она как губка впитывала в себя все впечатления. Ее быстрые глаза замечали все по дороге в поезде, в собесе. И сейчас, сидя за чашкой чая с ситным, она с наслаждением рассказывала очень подробно и сочно, а маленькая Сима лежала у нее на груди. Хозяин дома и отец семейства, очень скромный и неразговорчивый человек, как-то заметил:

– Я каждый день туда и обратно еду, а столько случаев, сколько Дуня рассказала, мне за месяц не рассказать.

– Тебе все в привычку, а мне в новизну.

Я ее очень хорошо понимала.

Последнее время я стала замечать, что наша хозяйка какая-то взволнованная и часто общается с пожилой соседкой. Однажды она выбрала время, когда мы остались одни в кухне, села в раздумье за свой стол и сказала:

– А я, знаешь, Леля, замуж собираюсь выходить. Присватала мне соседка одного одинокого нэпмана, буфет в Одинцово держит. Что ты об этом думаешь?

Я была ошарашена. Выходить замуж при живом муже, находящемся с ней в одном доме, за какого-то неизвестного, присватанного соседкой нэпмана?! Но что я могла сказать? И я решила держать свое мнение при себе.

– Старика я до его смерти не брошу и ухаживать за ним буду, а жить мне одной тяжело. Баба без мужика что собака без хвоста. Обидеть меня есть кому. Враги ядовитые. А жить на что? Все стариковыми подарками трясу. Скоро одни серьги останутся. Живу только жильцами. И то только летом, а зимой сама знаешь, какая плата за мои комнаты. А тут я при деле буду и не придется последние хундры-мундры продавать. Ну, что ж ты молчишь? Говори, не стесняйся!

– Александра Ивановна, – робко начала я, – ведь вы его совсем не знаете. Все-таки, мне кажется, сначала надо к нему приглядеться, что он за человек.

– Я Степаниде Карповне верю. Она говорит, мужчина положительный. Она даже его мать знала. А рассуждать тут некогда, «куй железо, пока горячо»! Она говорит, что таких невест, как я, много.

Все это мне было дико и непонятно, точно мы говорили на разных языках. С другой стороны, в отношении нее у меня проскальзывала какая-то жалость. Вскоре я увидела жениха. Именно таким он мне и представлялся: здоровенный дядька с красным толстым лицом. Типичный буфетчик-нэпман.

Александра Ивановна вышла за него замуж. Жизнь ее стала другая. С утра она закутывалась в несколько платков – «на станции сквозняки», – надевала старую шубенку. Новый муж поджидал у двери. Торопясь, она просила меня подогреть старику обед, когда буду топить плиту.

– Он сам придет возьмет. Ты только крикни ему, – доносилось от двери. – Джеку супа налей.

В окошко я смотрела, как они шли по двору. Он шел важно, выбрасывая вперед ноги, как Сергей Федорович. Она семенила за ним.

Начались морозы. У Таши шубы не было. Шинель стала очень потрепанная, и она ходила в темно-зеленом костюме, который ей сшили в Можайске. Правда, жакет положили на ватку и Таша поддевала под низ старую шерстяную кофту, но для тридцатиградусного мороза этого было мало. Я с болью в сердце следила в окошко, как она бежит по двору.

– Ты сожмись, теплее будет! – кричала я в форточку и невольно вспоминала рассказ о цыганенке в одной рубашонке, который жаловался матери, что ему холодно. Она отвечала ему: «А ты подвяжись веревочкой». Я утешала себя мыслью, что до станции близко, добежать две минуты. В поезде, правда, тоже холодно, но ветра не будет. Управление Белорусско-Балтийской железной дороги находится на Страстной площади. Туда ходит трамвай от вокзала. И так всю зиму проходила моя сестричка в этом легком жакетике и ни разу не болела!

К Новому году Таше дали на работе ордер на шерстяное платье. Выхлопотал его заведующий. Я очень хорошо его помню, темно-синее, кашемировое. Стоило оно буквально гроши. По ордерам тогда все было очень дешево. В те годы изделия «Москвошвея» отличались топорностью, но Таше повезло, ее платьице было изящным и скромным.

У мамы еще с осени нашелся урок в Можайске. Какой-то взрослый человек, кажется преподаватель средней школы, решил изучить немецкий язык. И мама каждое воскресенье ездила в Можайск. За вычетом стоимости железнодорожного билета маме от уроков оставалась немного, но она все же продолжала ездить.

– Мне доставляет удовольствие заниматься с этим трудолюбивым человеком, да и поездка в родной Можайск приятна, – говорила она.

Когда Александра Ивановна узнала об этих маминых почти ничего не дающих ей поездках, ахнула:

– Надо вам зря метаться. Хотите, я выгодное дело предложу? Я знаю адрес одного мыловара, только это секрет. Я его адреса никому не говорила. Сама одно время мылом торговала. Он только хорошо знакомым продает и только партиями товар отпускает. Возьмите с собой кусков двадцать и знакомым продадите, все хоть немного заработаете. Здесь у нас с мылом плохо, а в Можайске еще, наверное, хуже.

Действительно, хорошего мыла в продаже почему-то не было. В кооперативе продавали жидкое, коричневое, оно расплывалось и не мылилось. Конечно, на Сухаревке все можно было купить, и мыло в том числе, но там оно было очень дорого. Предложение Александры Ивановны мама приняла. Со стороны хозяйки это был добрый поступок – открыть нам свой секрет. Мама брала мыло не каждый раз, но, когда она им нагружалась, меня это очень волновало. Уж одно то, что она занимается каким-то противозаконным делом, нам с Ташей не нравилось, а вдруг наткнется на милицию. Но мама рассказывала, что ей помогают и Разумовские, и Наташа. Их знакомые заказывают, сколько им надо привезти. Цену мама назначала дешевле рыночной. Каждый вечер в воскресенье я выходила ее встречать к можайскому поезду. Помню, как я всегда волновалась на платформе, нетерпеливо всматриваясь в темную даль. Но вот появлялась огнедышащая громада паровоза, заволакивая все паром. Я пристально вглядываюсь в площадки мелькавших вагонов и еле угадываю в темноте знакомую фигуру со стареньким портсаком, серым, в темную клетку, и только тогда вздыхаю облегченно. В этом портсаке иногда привозились нам гостинцы: творог с можайского рынка или бушма. Возвращаясь с мамой домой, я каждый раз просила ее не брать с собой мыла. К весне, когда у мамы появилось еще несколько уроков в Москве, ее поездки в Можайск прекратились.

Глава IV

Рублево

Первый раз у Барсовых

Недалеко от нашего дома маневрировали большие, пыхтящие паровозы. Иногда они почему-то спускали воду в канаву. Увидев это, мы с мамой выскакивали с ведрами и подставляли их под струю. Ведь колодец был от нашего дома раза в три дальше, чем станция, а этой водой можно было помыть посуду или пол, намочить белье. Таким образом мы познакомились с некоторыми веселыми и закопченными кочегарами. А еще был маленький паровозик, его называли «кукушка». Свистки он давал тонкие и пронзительные. «Кукушка» дважды в день возила два вагончика в поселок Рублево. Тогда его называли Рублевская водокачка. Он находился в верстах восьми-девяти от Немчиновки, туда шла узкоколейная ветка. Мама познакомилась с солидным кондуктором этих двух вагончиков, на нем была какая-то старинная железнодорожная шинель. За проезд на Рублевскую водокачку тогда денег не брали, возили пассажиров бесплатно, и функции Николая Николаевича, так звали кондуктора, были необременительны. Он часто сидел на лавочке, на платформе, поглядывая по сторонам. Мама разговорилась с ним, преследуя свою постоянную цель – поиски уроков. Она стала расспрашивать, большой ли поселок Рублево и не найдутся ли там желающие брать уроки немецкого или французского языка. Николай Николаевич был общителен, он ответил, что спросит кой-кого, и попросил маму дать свой адрес. Читая бумажку, написанную мамой, он сказал:

– Лодыженская… интересно, а вам не родственница Наталия Ивановна Лодыженская? Она у нас в конторе работает, а живет в семье Барсовых. Старший Барсов, помощник заведующего Московским водопроводом, он в Москве живет, к нам только приезжает, а младший, его сын, у нас в лаборатории работает и живет в Рублеве.

Мама взволновалась:

– Я Наталию Ивановну уже несколько месяцев по Москве ищу, она моя золовка, и Барсовых я хорошо знаю. Передайте, пожалуйста, мой адрес Наталии Ивановне, пусть мне напишет или приедет к нам.

Таким образом, сидя на лавочке, на платформе, мама нашла тетю Натулю. Мы очень обрадовались, что она жива, здорова и здесь, близко от нас. Ждать ответа долго не пришлось.

На другой день, рано утром, с рублевской «кукушки» к нам пришла незнакомая женщина, она оказалась домработницей Барсовых, Шурой, и передала нам, что Наталия Ивановна очень обрадовалась, что мы нашлись, и просит приехать нас в ближайшее воскресенье. Хотя времени для разговоров было мало, все торопились, но Шура успела нам поведать, что живет у Барсовых два года и привыкла к ним, как к своей семье.

– Так вы обязательно приезжайте, поезд от вас в десять часов отходит, а в Рублеве вас встречать выйдут. – С этими словами все разошлись, а я осталась одна с неожиданно радостным чувством.

Весь день, занимаясь обычными делами, я ощущала в себе эту радость. Человек не может заранее предугадать, что ждет его от той или иной встречи. Недаром говорится в пословице: «Не знаешь, где найдешь, где потеряешь». Но я радовалась не только тому, что увижу тетю Натулю, но еще чему-то неизведанному. И это интуитивное чувство оправдалось: встреча с Барсовыми дала нам очень много. Она изменила нашу жизнь.

И опять началась весна. Было начало апреля, и когда я пишу название этого замечательного месяца, вспоминаю стихотворение моей сестры, которое так и называлось – «Апрель». Стихи эти она написала через двадцать шесть лет, и я не могу удержаться, чтобы не привести их:

Апрель

Апрель – люблю я это слово,

В нем теплый, золотистый свет.

Проталинки и Отяково.

И нежный запах детских лет.

Апрель, в нем юность и Рублево.

Весь мокрый, полуголый сад.

Окно, открытое в столовой,

И чей-то милый долгий взгляд.

Жизнь беспощадна и сурова.

В ней нету места для мечты.

Апрель, апрель! Зачем же снова

С улыбкой ясной смотришь ты?

1948 г. Апрель. Москва

И опять весна звала и будоражила. Тогдашняя Немчиновка представляла из себя небольшой дачный поселок, окруженный лесами и полями. Гулять, правда, как-то все было некогда, но когда я ходила с Джеком на колодец или выбегала во двор поколоть дрова, всем своим существом чувствовала весенний зов и ощущала в сердце извечную радость жизни. Радость, несмотря на свое безнадежное, безработное положение. Казалось, что как-то все уладится и я поступлю на работу и займу свое место в жизни. Приближалось воскресенье.

В субботу вечером к нам ненадолго зашел Константин Константинович Барсов – старший. Они оба были Константины Константиновичи, и отец, и сын. Отец – муж Екатерины Ивановны, родной сестры нашей тети Натули, дядя Костя (он так отрекомендовался нам с Ташей и так велел себя звать), сказал:

– Я специально зашел, чтобы узнать, собираетесь ли вы завтра ехать, тетка очень ждет вас.

Нас это растрогало. Интересно, что Наталию Ивановну у Барсовых так же, как и у Лодыженских, звали теткой. Выяснилось, что мама с нами ехать не может, ее ждут в Можайске, и мы отправились с Ташей вдвоем. Когда мы сели в «рублевский вагончик», я с удовольствием смотрела в окно. Вся узкоколейка шла чудесным сосновым бором. Он стоял задумчивый и тихий, как бы пробуждаясь от долгого зимнего сна. Выходя из леса, «кукушка» пронзительно засвистела и вскоре остановилась.

Ни станции, ни даже полустанка не было. Была просто небольшая деревянная платформа и на ней какая-то будка. С левой стороны еще немного продолжался лес, а с правой стоял высокий забор с широко открытыми воротами. На платформе мы увидели тетю Натулю и уже знакомого нам дядю Костю. Тетка наша мало изменилась, то же румяное моложавое лицо, только голова совершенно седая. Черный шарфик на волосах оттеняет их серебристость. Как мы обрадовались друг другу! С самого первого момента, как я села в поезд, я не переставала восхищаться и радоваться. Сначала сосновому бору, потом встрече с тетей Натулей; когда мы вошли в ворота, мне показалось, что я попала в чудесный сад. Прямо шла аллея из высоких деревьев, она проходила через всю огороженную водопроводную насосную станцию. Направо шли небольшие причудливые здания, похожие на башни, – служебные помещения, фильтры, как я узнала потом. Налево стояли уютные деревянные коттеджи с террасами и с большими садами-огородами. К одному из них в самом начале мы подошли.

– Как у вас хорошо, – невольно сказала я, оглядываясь кругом. Дядя Костя объявил нам, что это один из самых лучших и культурных рабочих поселков и что в одно из ближайших воскресений он покажет нам всю станцию. Сюда часто приезжают экскурсии из Москвы, и мы присоединимся к одной из них. С террасы мы прошли в светлую переднюю, там разделись и попали в большую столовую, где, как мне показалось, было очень много народа. Мы поздоровались, и тетка провела нас в свою небольшую комнатку, в которую шла дверь из столовой. Она усадила нас, и мы стали засыпать друг друга вопросами.

– Вы обе хорошо выглядите, – сказала она, – а я помню, какие вы были слабенькие и часто болели в институте. Вспоминая вас, я думала, как перенесли вы эти тяжелые годы.

– Ничего, – улыбнулась Таша, – суровая жизнь закаляет.

– Я даже посылала к вам Шуру, просила ее внимательно разглядеть вас, какие вы. И Шура, вернувшись, сказала: «Куда там слабенькие, здоровущие и красивущие».

Вдруг в комнату вошла Екатерина Ивановна:

– Тетка, почему ты одна завладела твоими племянницами, мы все хотим познакомиться с ними поближе. – И мы перешли в столовую.

Екатерина Ивановна была старше своей сестры лет на пять. Они были совершенно разные. Очень моложавая тетка следила за собой, из своих седых волос делала пышную прическу и завивала их. На скромном платье всегда носила белый кружевной воротничок. Екатерина Ивановна казалась равнодушной к своей внешности и своему костюму. Она выглядела даже старше своих пятидесяти семи лет. Но это только лицом. Ее невысокая фигурка была очень подвижная, а на увядшем лице совершенно особой жизнью жили молодые и удивительно жизнерадостные глаза. Они внимательно вглядывались в каждого нового человека, как бы спрашивая его: «Кто ты? Куда ты стремишься? Чего хочешь?»

В дальнейшем я узнала, что Екатерина Ивановна часто приписывала заинтересовавшим ее людям качества, которых в них вовсе не было. А иногда, правда в редких случаях, заставляла их поверить в эти свои качества и под ее влиянием развить их в себе. Она была очень литературно образована. До революции работала в издательстве Саблина и много перевела книг из художественной литературы. Конечно, все это я узнала позднее, а первое, самое большое, впечатление на меня произвели ее очень молодые, внимательно в нас обеих всматривающиеся глаза. Она задавала нам много вопросов и под конец заявила:

– Собственно говоря, я вам такая же тетка, как Натуля, ведь я двоюродная сестра вашего папы, а поэтому прошу звать меня тетей Катей (реально ее звали Котик), я очень рада, что у меня появились племянницы.

У Барсовых было много народу, но мы сразу с Ташей ощутили себя дома. Чувствовалось, что обе сестры, хотя и совершенно разные, притягивали людей своей общительностью, эрудицией, остроумием, а главное, доброжелательностью. Дядя Костя был тоже очень общителен. Каждого вновь входящего он приветствовал громким и радушным: «А-а-а!» Впоследствии я заметила, что ему нравились именно калейдоскопичность и разнообразие лиц. Одно и то же ему скоро приедалось. Вообще, разница между ним и сестрами была большая. Главную любовь теток, к литературе, он совершенно не разделял, был к ней равнодушен, а книги читал только специальные, за что тетка и окрестила его инженером. Но любовь всей семьи к искусству он разделял вполне, был музыкален, сам немного пел.

У Барсовых постоянно пели и играли на пианино, и часто открывались молодые таланты. Екатерина Ивановна некоторое время, между гимназией и замужеством, училась в консерватории и постоянно всем аккомпанировала.

Константин Константинович, сын Барсовых, обладал довольно заурядной внешностью. Невысокого роста, с небольшой лысинкой, он совершенно не походил на своего представительного отца. Но как человек младший Барсов был исключительно интересен и оригинален. Он готовил себя к деятельности врача, учился на медицинском факультете и вдруг на последнем курсе заинтересовался биологией. Бросил медицину и поступил в университет, на биофак, который и закончил. В биологию влюбился прочно. В настоящий момент с увлечением занимался вопросами очистки питьевой воды. У него уже были изобретения, дающие возможность сократить время, требуемое для анализов воды. Кроме увлечения своей специальностью, Костя очень хорошо рисовал. Писал преимущественно портреты. В них талантливо улавливал самую сущность человека. Кроме того, он пел, имел очень приятный баритон и даже ездил на уроки пения в Москву к И.Я. Соколову, тому самому, у которого тетя Натуля снимала когда-то комнату. Я помню, как Костя, очень внимательно всмотревшись в Ташу, подошел к шкафу, достал оттуда художественно изданную книгу, в которой был портрет артистки Иды Рубинштейн.

– Смотрите! Правда, Таша на нее похожа? – сказал он. – И похожа, и есть что-то другое. Вот это «другое» мне очень хотелось бы уловить. Можно будет нарисовать вас? – закончил он.

Позднее Костя нарисовал Ташу пастелью. Портрет был сделан замечательно. Сочетание красок, выражение глаз, какая-то еле уловимая грусть и нежность были воспроизведены очень тонко и создавали истинный образ моей сестры. К сожалению, этот портрет к нам не попал. После гибели Кости в 1937 году он находился в квартирке его жены, Елены Александровны Барсовой, пока фашистская бомба не разрушила мирный дом в Мерзляковском переулке. Зато фотокопия с портрета Александра Семеновича Разумова до сих пор хранится у его дочери, Аси. В этом портрете тонко схвачена сущность человека, о котором я в дальнейшем еще буду писать.

Приближалось время обеда. Тетки с Шурой стали хлопотать у длинного стола, стоящего посередине комнаты. Мы с Ташей отошли в сторонку и тихонько решили, что обедать вроде неловко. Когда нас стали приглашать садиться за стол, мы твердо сказали, что хорошо позавтракали и есть не хотим. В ответ послышался удивленный смех теток, а дядя Костя даже свистнул:

– Никогда не было, чтоб из этого дома кто-то уходил голодный! Слава Богу, не двадцатый год!

– Смешные девочки, – сказала тетя Натуля, – для вас Шура свое коронное блюдо приготовила, мясной рулет! – После этого уже неловко было отказываться.

В дальнейшем мы увидели, что это действительно был дом, где каждого гостя накормят, напоят и, если нужно, спать уложат. Дядя Костя налил мужчинам из графинчика вина и торжественно произнес:

– За присутствующих дам!

– Традиционно, – усмехнулась тетка.

Я заметила, что он любил повторять одни и те же фразы и пословицы. У тетки случайно выскочила из рук тарелка, но она ее ловко подхватила, и тарелка не разбилась.

– Брось, а то уронишь! – сказал дядя Костя.

Первый раз мне это показалось остроумным, что нельзя было сказать после третьего и, особенно, после десятого раза. Пословицы он любил назидательные и осаживающие: «Волос долог, да ум короток», «Всяк сверчок знай свой шесток» и т. д. Иногда его высказывания были грубоваты. Носил он модные в то время френч и галифе и сапоги из тонкой кожи до колен, которые при нужде кто-нибудь должен был помогать ему стягивать. За бородой и усами он тщательно ухаживал, как и за своей прической. В маленькой комнатушке Екатерины Ивановны, вернее, не комнатушке, а уголке столовой, отгороженном фанерой не доверху, на комоде лежали две головные щетки. Я видела, как он ловко орудовал ими по несколько раз в день.

Обед был вкусный и проходил весело и шумно. К щам дяде Косте подали отдельно небольшой чугунок с гречневой кашей.

– Люблю нашу русскую пищу. – Он накладывал кашу прямо в тарелку со щами. – В трактире, где я обедаю по будням, таких щей и каши не получишь.

– А в каком же вы трактире обедаете? – удивленно спросила Таша.

– Ну, по-вашему – столовая, а по-моему – трактир, – ответил он.

Мясной рулет с рисом оказался очень вкусным. Мы с Ташей давно забыли про такие деликатесы и выражали свое одобрение Шуре.

– Это меня Наталия Ивановна научила, – скромно сказала Шура.

– И ученица превзошла учительницу, – добавила тетка.

Шура была некрасива. Она немного косила, но ее лицо освещалось такой приятной улыбкой, она так ловко ухаживала за всеми, раскладывая кушанья по тарелкам, и живо соответствовала царящей шутливой атмосфере. Шуре, видимо, нравилось играть роль хозяйки в таком большом сборище. А тетки и подавно были довольны – ведь куда приятнее поговорить о чем-нибудь отвлеченном, чем следить за тарелками гостей. Потом пили чай из большого никелированного самовара. Шура сидела за самоваром и хорошо знала, кому наливать покрепче, а кому пожиже и сколько сахару класть в чашки и стаканы.

Время приближалось к семи часам. В семь уходил паровичок на Немчиновку.

– Девочки, – сказала тетка – в следующий раз приезжайте не в воскресенье, а в субботу. Переночуете у нас, а вечером игранем в секретер. Игранем?

– Игранем! – с удовольствием ответили мы.

Когда паровичок приехал в Немчиновку, нам удалось встретить маму из Можайска. Мы обе были в радужном настроении. Барсовы нам очень понравились. Особенно было приятно их родственное и ласковое отношение к нам.

Жизнь пошла по другому руслу. Теперь мы ждали субботу, как праздника, и каждую субботу ездили в Рублево. А тем временем весна опять овладевала природой и с каждым днем меняла все вокруг, и с каждым утром ярче и ярче ощущалась радость жизни.

Трудности с жильем и радости в Рублеве

Барсовы очень сочувственно относились к моей безнадежной безработице. Тетка перебрала всех своих знакомых, кто мог бы что-нибудь сделать для меня. Кому написала, кому звонила. Из их квартиры можно было в определенные часы соединяться с Москвой. Но все было безнадежно. Екатерина Ивановна сетовала на своего супруга, бывшего чересчур принципиальным в некоторых вопросах. Она считала, что он по своему положению может что-то сделать, но просить кого-либо из принципа не станет.

Нам предстояло на лето переехать в мезонин нашего дома, ввиду того что Александра Ивановна рассчитывала сдать на лето наши комнаты дачникам за более высокую цену. В мезонине за туже плату мы имели небольшую комнату с балконом. Как только мы переехали, хозяйка сказала, что она на зиму нас назад не пустит и чтобы мы подыскивали себе другое жилье. Нас это очень огорчило. Мама решила, что это влияние ее нового мужа. Она один раз уже с ним ссорилась и прогнала его в Одинцово, но он опять вернулся. Таша решила посоветоваться на работе с юристом. Ей сказали, что выселить нас хозяйка имеет право только за какой-нибудь неблаговидный поступок.

– Скажите, что вы никуда не уедете, и пусть она подает на вас в суд, а мы дадим вам адвоката, – посоветовали Таше в юридическом управлении.

Жизнь наша очень осложнилась. На кухне появились две семьи дачников – она сдала, кроме наших, еще одну свою комнату. А главное, впереди ждало судилище. Но мы с Ташей продолжали пребывать в отличном настроении – мы жили Рублевым.

Время там проходило интересно и весело. После немчиновского безлюдья вдруг оказаться среди очень содержательных и остроумных людей было для нас большой радостью, свалившейся неожиданно. В Рублеве, кроме теток, дружба с которыми становилась все крепче, нас ждала компания местных жителей, постоянно бывавших у Барсовых. Это врач больницы Николай Иванович Смирнов, фельдшерица Елизавета Михайловна, сослуживица тети Натули по конторе, Леля Трегубова, дочь главного мастера машинного отделения. Леля была мне ровесница, хорошенькая брюнетка, увлекающаяся стихами. Был приятель Кости Владимир Викторович Васнецов, сын художника Виктора Михайловича Васнецова. Владимир Викторович работал в университете, зоологом. Он приезжал в Рублево к своей жене, учительнице местной школы. Каждую неделю приезжал из Москвы и друг Кости Константин Никитич Корольков. Он был связан с Костей и дружбой, и работой. Эта компания – основное ядро. С ними каждое воскресенье устраивали шарады. Кроме них, заходило еще много народу. Они в основном были зрителями. Я запомнила одну шараду: «на в ухо донос ор». Мы так увлекались импровизацией, что даже для изображения какого-нибудь предлога устраивали целые спектакли. Никитич (так мы звали Константина Никитича) с Васнецовым очень интересно изображали двух старых известных профессоров. А в заключительной сцене Навуходоносора изображал доктор Смирнов, который так увлекся, что забыл про свою больную ногу и чуть не повредил ее.

Режиссировали шарадами обе тетки. Их выдумки и импровизации блистали оригинальностью. Большинство любило оставаться в зрителях, в том числе и Костя.

Костя был женат вторично. В это время его жена, Елена Александровна, урожденная Свинарская, ждала ребенка. На субботу и воскресенье она часто уезжала в Москву к родителям. И тогда Костя предоставлял в наше распоряжение свои две комнаты. Квартира у Барсовых состояла из четырех комнат, не считая пятой, отгороженной фанеркой. Квартира очень светлая и хорошая, с кухней, ванной и маленькой кладовой. Из пяти членов их семьи двое работали на рублевской насосной станции. Аналогичные квартиры имели и другие служащие станции. Почти каждая семья держала корову, в том числе и Барсовы. Летом разводили огороды.

Со своей первой женой, Валерией Владимировной Барсовой, будущей народной артисткой Советского Союза, Костя разошелся еще в 1920 году. Я не знаю причин этого развода, да и не хотела бы касаться их, но знаю, что Костя и Валерия Владимировна остались большими друзьями. Каждую свою новую роль, каждое новое концертное исполнение она показывала Косте, советовалась с ним. Также сохранилась у нее дружба и с Екатериной Ивановной. Мне довелось провожать как-то тетю Котика во время ее приезда в Москву на квартиру к Валерии Владимировне, и я с удовольствием слушала ее изумительное пение.

В отношениях же Елены Александровны и Костиных родителей ощущался холодок. Но ведь это так часто случается. К нам Елена Александровна относилась очень радушно и приветливо.

Левка Каннибах

Однажды в мае случилось, что мы опоздали на рублевский паровичок. Ждать до утра нам не хотелось. Вечер субботы – самое лучшее время у Барсовых, и мы решили идти пешком. Возможно, была и более близкая дорога в Рублево, но мы ее не знали и пошли по шпалам узкоколейки. Но небольшую петлю мы сократили – не стали огибать поселок, как это делал паровичок, а прошли его насквозь и вышли к лесу /…/

Сначала мы шли по лесу с большим удовольствием. Попадались полянки с подснежниками и желтыми весенними цветами.

– А ты знаешь, пожалуй, так лучше, чем в поезде ехать, – сказала я.

– Посмотрим, что ты запоешь дальше!

Я норовила сесть отдохнуть, но Таша разрешила сделать только один привал в середине пути. Наконец я села в изнеможении, положив около себя охапку цветов. Таша дошла до поворота и крикнула мне оттуда:

– Смотри, отсюда уже рублевскую платформу видно. – Это сообщение мне придало сил, и я кое-как доплелась.

Когда мы подходили к дому Барсовых, в открытые форточки донеслось пение.

– Это «Травиата», – заметила Таша.

– «Для чего вы меня звали?» – провозглашал незнакомый тенор.

– «Чтоб скорей вы уезжали», – отвечал голос Елены Александровны. Она являлась обладательницей сильного сопрано.

– Давай постоим у окошка, чтобы не прерывать дуэта, – сказала Таша, и я, наблюдая в окошко обитателей барсовской столовой, забыла о своих ногах.

Елена Александровна и незнакомый молодой человек стояли у пианино и пели. Аккомпанировала Екатерина Ивановна. Как всегда во время игры, лицо ее делалось напряженным, а глаза немного испуганные, волосы растрепались, и она сдувала их, чтобы не лезли в глаза. Костя находился недалеко от пианино. Он был весь внимание, вслушивался в «Лелюшкин» голос и следил за аккомпанементом «мамочки». За столом около самовара сидела тетя Натуля и задумчиво перетирала чашки, а в углу около окна – в кресле Константин Никитич и невозмутимо читал книгу. Между прочим, это была его манера: он всегда возил с собой книгу и любил погрузиться в нее, но по репликам, которые подавал, не отрываясь от чтения, было видно, что он за всем следит и все слышит. Больше в комнате никого не было, даже дяди Кости. Вдруг мы заметили какое-то движение: нас увидел в окно Константин Никитич и сделал знак тетке. Они пошли к нам навстречу.

– Девочки, дорогие, как я рада! – говорила тетка, целуя нас. – Так ждешь субботу, и вдруг вы не приехали! – Тетка, оказывается, как и мы, ждала субботу.

– А почему нет дяди Кости? – спросила я.

– А кто этот молодой человек? – последовал Ташин вопрос.

– Ах, вы еще не знаете Левки Каннибаха. Давайте посидим на терраске, чтобы не прерывать пение.

– Тем более что оно слышно и отсюда. – Константин Никитич подставлял нам стулья и ласково поглядывал на Ташу. Я уже давно заметила, что она ему нравится.

– Левка Каннибах, – начала тетка, закуривая, – такой же наш с Катей племянник, как и вы, только со стороны отца. Его мать – наша двоюродная сестра. Отец его известный врач, невропатолог. Он давно ушел от Маруси, которая воспитывала это сокровище одна.

Тетка рассказала, что Левка с детства обладал странным характером. Мать буквально обожала его. Жилось ей трудно. Сидя за корректурами, она временами спрашивала сына, игравшего в детской:

– Левочка, ты что там делаешь?

– А я, мамочка, – отвечал четырехлетний мальчик, – открыл окошко, сижу на нем и свесил ножки. – Они жили на пятом этаже. И конечно, мать кидалась, как безумная, в комнату и заставала весело хохочущего сына на полу среди игрушек.

У Левы оказался хороший голос и слух. Мать на последние деньги учила его пению. Он стал самостоятельно зарабатывать. В 1920 году его пригласили в организованную для Новосибирска оперную труппу. Он уехал. Вскоре мать получила от него письмо, где он описывает райскую жизнь в Новосибирске и зовет мать и бабушку бросить голодную Москву и ехать к нему. Мария Ивановна забрала мать и поехала к сыну. Дорога была, конечно, очень трудная, и каково же было их удивление, когда Левы в Новосибирске не оказалось. Он воспользовался каким-то другим, более выгодным предложением и вскоре после написания письма матери отправился куда-то, не оставив никому даже адреса. Много мук претерпели несчастные женщины. Болели тифом. Бабушка умерла, а совершенно нищая Мария Ивановна вернулась в Москву. Барсовы, чем могли, помогли ей, а дядя Костя сказал: «Чтоб я этого мерзавца больше в нашем доме не видел!»

И до сих пор Левка приезжает к Барсовым только в те дни, когда нет дяди Кости. В этот день он знал, что дядя Костя останется в Москве.

– А сейчас, – закончила тетка, – Левка приглашен в труппу Большого театра, правда, ему поручают эпизодические роли. Например, он поет роль мсье Трике в «Евгении Онегине». Ведь ему только двадцать четыре года! Но он считает, что его затирают, и хочет уходить.

Когда наступил перерыв в пении и мы вошли в столовую, нас встретили очень радушно. Тетка тут же бросилась нас кормить, а тетя Котик и Костя восхищались нашим мужеством.

– Ну, мужество невелико, – возразила я, вспоминая свою слабость. Усталости почему-то я больше не чувствовала. Таша с юмором рассказывала, как я сдрейфила за несколько шагов до Рублева.

– Еще бы, она разрешила мне, как паровичку, отдохнуть только в Ромашкове (это остановка между Немчиновкой и Рублевым).

– Так значит, игранем в секретер, – предложила тетка.

– Лева тоже любитель писать стихи, – заметила тетя Котик.

Я с интересом вглядывалась в этого на вид очень приятного молодого человека. Он держал себя просто, был остроумен и весел, и поверить в его безобразный поступок было непросто. «Вот они, жизненные противоречия», – подумала я.

В дальнейшем Таша как-то сказала:

– А все-таки есть в этом Левке что-то неприятное.

– Ты знаешь, Ташка, – задумчиво произнесла тетя Котик, ломая спички в пепельнице, – он очень талантлив, а я люблю талантливых людей.

Накормив нас, она стала нарезать бумажки для секретера.

– Да, сегодня барин не помешает, – сказал Константин Никитич.

– А почему вы дядю Костю, кроме «инженера», зовете еще и барином? – спросила я.

Обе тетки засмеялись.

– Я уже слышала от него, – продолжала я, – что его дед был крепостным. Он, по-видимому, гордится этим. Да и вы мне рассказывали, что при водопроводной аварии он сам в каждую яму лезет, так что барского я в нем ничего не вижу.

– Значит, не наблюдательны, – съязвил Никитич. – И хотя про деда крепостного на сто верст всем известно, все же он барин.

– А прозвище это появилось давно, еще до революции, – начала тетя Котик. – Никитич еще учился с Костей в университете. Он тогда жил у нас, и мы прозвали его Никитич, ведь он уже был в нашей семье третьим Костей. В то время у нас работала прислугой довольно тупая женщина, но с хозяйством она справлялась великолепно. У меня было много работы, и мы очень ценили ее. Была у нее неприятная манера звать нас «барин» и «барыня». Наши имена и отчества она запомнить не могла. Я заявила ей: «Называй меня как хочешь, но на „барыню“ я откликаться не буду». Тогда она стала звать меня Катюха.

– Между прочим, так звал ее супруг в молодости, вопреки обычаям света, – сказала тетка.

– Так вот, Костю она продолжала звать барином. Он очень злился. Иногда называла его «Кинтистин» – это ему тоже не нравилось. И тут Никитич, со свойственной ему методичностью, стал вежливо доказывать барину, что он действительно барин.

– Я ловил его на словах, движениях. Я думал, что он возненавидит меня, – нет, обошлось, – засмеялся Никитич.

– И тогда мы все вслед за нашей Матреной стали звать его «барин». Он сначала ругался, злился, а потом притерпелся.

– Бедный барин! – вздохнула я.

– Да, бедный! А как он преследует наш секретер!

Я уже по опыту знала, что дядя Костя сердится, когда мы играем в нашу любимую игру, и всячески насмехается над нами. Но недавно, в одну из суббот, заявил:

– Сегодня я буду играть с вами.

– Это какой-то подвох, – шепнула тетка, но карандаш и бумагу ему дала. Подвох заключался в том, что он каждому написал: «Неужели вам не надоела эта глупая забава?» На все записки, полученные им, ответ был один: «Нескладушки, неладушки, мокрой тряпкой по макушке!»

Секретер на этот раз получился веселый и смешной. Лева писал длинные туманные стихи с плохими рифмами. Направлял их почему-то главным образом тетке. <…>

После прочтения всех записок мы много смеялись. Никитич обратился к Леве:

– Чтобы поддержать веселое настроение перед сном, в заключение расскажите нам, как вы пели в Харькове Фауста. Это очень забавный случай.

И Лева, нисколько не смущаясь, рассказал. Этой осенью он возвращался с юга в Москву. В Харькове поезд стоял час. Дело было утром. На стенах вокзала он увидел афиши местного оперного театра, извещающие, что сегодня идет «Фауст». И вдруг заметил, как рабочий срывает эти афиши и взамен наклеивает бумажки, где от руки написано: «Ввиду болезни артиста, исполняющего роль Фауста, спектакль отменяется». Мысль о возможном заработке пленила его, и он отправился в театр. Там он застал суматоху. Касса еще была закрыта, но народ толпился около нее. Лева прошел прямо к директору, показал удостоверение из Большого театра и предложил свои услуги.

– А надо вам сказать, что первые два действия из этой оперы у меня сделаны, третье и четвертое – слабоваты, и петь их я не собирался.

– А как же? – широко раскрыла глаза Таша.

– Нет, второй раз слушать эту позорную историю я не собираюсь! – сказала тетя Котик и сердито удалилась в свою комнатку.

– Стали пробовать. Голос у меня звучал хорошо. Я чувствовал, что все довольны. Провели несколько репетиций. Я сумел сделать так, что репетировали главным образом из первого и второго действия и одну хорошо мне знакомую сцену из четвертого. Артисты очень просили не задерживать их, и вскоре все разошлись. Я с удовольствием и не без удачи погулял по городу. Все шло великолепно. Даже костюм не надо было переделывать – их премьер оказался моего роста. Первое действие прошло отлично. Ввиду полного успеха директор расплатился со мной между первым и вторым действиями – я сказал, что хочу послать кого-нибудь в буфет. В антракте после второго действия успех начинал мне вредить: нужно было скорее разгримироваться и переодеться, а вызовы на сцену затягивались. Наконец я оказался в своей уборной. На счастье, этот крохотный закуток запирался. Ну и все. Я вылез в окно, как Подколесин в «Женитьбе» Гоголя. Выручил извозчик. Их около театра много было.

– А вы не побоялись, что вас пойдут искать на вокзал? – спросила Таша.

– Было бы непозволительно глупо с моей стороны околачиваться около вокзала.

– А куда же вы делись? – продолжала она допытываться.

– Я же сказал, что, гуляя по городу, провел время не без удачи!

Александр Семенович

Наутро в воскресенье тетка объявила нам, что сегодня придет к ним еще один Костин друг – Александр Семенович Разумов. На Поповке, в двух верстах от Рублева, московское учреждение открыло на лето лабораторию для анализов воды из разных мест Москвы-реки. Там Костин друг работает бактериологом и часто бывает у Барсовых.

– Он удивительно приятный, – говорила тетка. – Лицо красивое и правильное. Вьющиеся волосы. Но он невысокого роста и при своей моложавости выглядит мальчиком. Я даже поинтересовалась у Кости, сколько ему лет. Оказалось – двадцать восемь. Он помоложе Кости и Никитича.

Александр Семенович произвел на нас с Ташей чарующее впечатление. Его голубые глаза, оттененные длинными ресницами, смотрели очень дружелюбно и как-то по-детски доверчиво. Он сразу вошел в нашу компанию и всем полюбился. Активно участвовал в шарадах и секретере. В шараде однажды изобразил балерину: обмотался скатертью и выдавал пируэты, ловкие и смешные, а в секретере писал целые баллады.

С первого же дня его появления мы по воскресеньям с утра стали уходить гулять. Он хорошо изучил все окрестности Рублева. Они были изумительны: сосновые леса и заливные луга. Александр Семенович поведал нам, что флора этих мест на редкость разнообразна и совмещает в себе флору нескольких областей. Гулять с ним было большое удовольствие. Его глаза замечали то, что не видели все остальные. Он срывал какую-то травку и очень интересно рассказывал о ее особенных свойствах. И вдруг мы замечали, что травка, мимо которой мы много раз проходили, не замечая ее, обладает приятным и нежным запахом или что рисунок ее листков красив и оригинален. Еще тогда мы научились собирать душистый колосок на зиму. Этот обыкновенный полевой колосок обладает тонким и очень приятным запахом. Его надо набрать в пучок, перевязать ниткой и повесить на стену. Осыпаться он не будет, а временами, когда из форточки повеет ветерок, вы вдруг почувствуете запах летнего луга.

– Когда я был студентом, – говорил Александр Семенович, – я думал, что изберу своей специальностью ботанику, но в дальнейшем проблемы биологии увлекли меня. Там столько неразрешенных задач! Вообще, в жизни очень много интересного, но нельзя разбрасываться. Чтобы что-то сделать для науки, нужен колоссальный труд и скрупулезность. Я даже в занятиях музыкой стал ограничивать себя. – Александр Семенович очень любил музыку, сам играл на скрипке и часто посещал концерты в консерватории.

Эта любовь к музыке сдружила его с тетей Котик. Между ним и Костей была трогательная дружба. Костя нарисовал его портрет. Он сохранился у нас в виде фотокопии. По-моему, это замечательное произведение. В портрете схвачена вся сущность Александра Семеновича, его доброжелательность и какая-то возвышенная поэтичность.

«Да, он прав, – думала я, – разбрасываться нельзя. А вот Костя разбрасывается и как-то успевает». Впрочем, слово «успевает» я здесь употребляю как производное от слова «успех». А поспевать он не поспевал. Обычно всюду опаздывал и сделался басней для рублевских жителей. Но так как там все было по-домашнему, все привыкли к тому, что младший Барсов просидел всю ночь в лаборатории и утром опаздывает на паровичок, что ему с утра надо в Москву на урок пения, тоже знали. И паровичок иногда даже задерживали. Костя на ходу надевал пальто и шапку, шмыгая калошами, раскланивался, извиняясь перед пассажирами. <…>

О ту пору с учителем пения расплачивались не деньгами, а хлебом.

В следующее воскресенье мы опять совершили интересную прогулку. Днем приехала мама. Она иногда приезжала от паровичка до паровичка, а мы уже стали оставаться на понедельник и уезжали утром в шесть часов. Таша и Никитич ехали прямо на работу. Мы вернулись с прогулки очень довольные и с восторгом рассказывали о красивых местах, которые посетили. Елена Александровна слушала с грустью. Ей скоро предстояло рожать, и она старалась побольше ходить. Но в будни ходить было не с кем.

– Если бы Оля, – сказала она, – посвятила мне один будний день, я бы исполнила свою мечту сходить в Барвиху. Дорогу я знаю.

– Что ж, – ответила мама, – пусть хоть завтра остается. Я как раз не поеду в Москву и приготовлю обед.

Мы были довольны. Остаться еще день в этой чудной семье, побыть лишние часы на этой изумительной природе – что может быть лучше? Такие моменты отвлекали меня от грустных мыслей о моей безнадежной безработице.

В мае исполнился год, как я не работала, жила без коллектива, без ежедневных интересов, впечатлений. И сколько еще будет длиться такое положение? К тетке как-то приехала ее знакомая, которая несколько лет была ее соседкой по комнате в Москве. Ее знакомый открыл небольшую фабрику, в которой клеили коробки. В общем – нэпман. Она пыталась меня устроить туда работницей. Я было обрадовалась, но не получилось.

К тетке изредка приезжал Борис Маркович Ольховский – ее друг, о котором я писала, когда рассказывала о своей жизни в Москве в 1917 году. Интересные отношения складывались у нее с Борисом Марковичем. Хотя она была намного старше его, была большая любовь. Но именно тетка первая настояла на разрыве. Родители Ольховского очень страдали от этой связи. Они хотели, чтобы он женился на девушке, которую они давно сулили ему в жены. Это была патриархальная еврейская семья. И тетя Натуля настояла, чтобы он женился на этой девушке. Теперь Борис Маркович приезжал в Рублево с женой и чудесным четырехлетним мальчишкой. К тетке он относился заботливо и уважительно, как к матери.

Борис Маркович принял во мне большое участие. У него был товарищ, начальник одного из отделений милиции Москвы. Он пытался устроить меня туда в канцелярию. Как будто дело налаживалось, и вдруг все провалилось. Товарища откомандировали в другой город.

От прогулки с Еленой Александровной в Барвиху у меня осталось самое хорошее впечатление. Таких красивых мест я еще не видела. Барвиха от Рублева верстах в восьми, и вся дорога исключительно живописна. Современникам, наверно, трудно представить себе вместо модного разросшегося дачного поселка глухую деревеньку в вековом сосновом бору. Мы переходили лесные ручейки через утлые мостики, сделанные заботливой рукой прохожего. Мы пили воду из ледяных ключей, бьющих фонтанчиками из-под небольших холмиков, а главное, вдыхали запах нагретых сосен. Мы отдыхали и разговаривали. Елена Александровна, оказывается, ходила сюда один раз с Александром Семеновичем. Ей он тоже очень нравился.

– Подумайте, специально посвятил полдня. «Сколько времени вы потратили на меня, – говорю ему, – как теперь разделаетесь со своей работой?» – «А ночь на что? Керосина много, и лампа есть хорошая у меня на Поповке».

Он какой-то особенно обязательный. И я подумала, что он проявляет внимание к людям не только не навязчиво, но, наоборот, незаметно, как бы боясь смутить людей этим вниманием.

Тетка уговорила меня переночевать с понедельника на вторник. Выйдя утром с паровичка, я быстро перешла на платформу, к которой подходят поезда, идущие на Москву. Таши не было видно. И вдруг слышу знакомый голос:

– А я тебя встречала у паровичка, и мы разошлись. На днях будет суд, а сегодня вместе со мной приедет адвокат, посмотреть на наш мезонин. Уж ты прибери там все, а то за два дня без тебя стало похоже на цыганскую кибитку.

Суд и знакомство с адвокатом

Вечером она появилась с высоким молодым человеком, белокурым и очень интересным. Он внимательно осмотрел мезонин, обошел вокруг дом, наведался на кухню и уехал. И вот назначен день суда. С утра у меня валилось все из рук. Я выходила на балкон и смотрела на дорогу, хотя знала, что раньше девяти часов вечера их ждать нельзя. Но вот они наконец явились, веселые и довольные. «Решение суда в нашу пользу!» – первая выпалила мама. Оказывается, Александра Ивановна проявила себя очень порядочной. Она была немного растерянной, чего нельзя сказать о ее свидетельнице, той соседке, которая ей присватала супруга. Последний тоже подавал ядовитые реплики с места и все время получал замечания от судьи. Мы думали, что хозяйка наговорит про нас всяких небылиц, чтобы выиграть дело, но она говорила правду: что эти комнаты просит у нее приятель мужа и предлагает плату большую, чем платим мы. Судья ее спросил, какие претензии она к нам имеет. Она ответила, что зимой мы вешали свои «хундры-мундры» над плитой и что бывало шумно, когда собирались подружки и «выкрикивали» стихи.

– А больше, – закончила она, – я ничего сказать не могу. Мужиков не водили.

– Речь адвоката была блестящей, – говорила мама, – он сказал, что истица облегчила ему работу своей характеристикой жильцов. Он даже сделал комплимент хозяйке, сказав, что она не проявила себя склочницей. Сказал, что жить в мезонине зиму мы не сможем, так как помещение не отапливается и построено из фанеры. Суд решение вынес очень быстро.

На другой день Таша рассказала, что адвокат заходил к ней на работу. Таша благодарила его. Он признался, что его заинтересовала фраза нашей хозяйки о стихах. Оказывается, он их тоже любит и знает много. В общем, попросил разрешения приехать к нам в воскресенье.

– Ты знаешь, я просто не представляю себе, как можно остаться на выходной без Рублева. Я сказала, что в это воскресенье мы уезжаем, а на следующей неделе пригласила его. По крайней мере, хоть предупредим, что не приедем. Он вообще-то ничего, приятный, но без Барсовых я не могу. А потом, на это воскресенье Александр Семенович разработал новый маршрут для прогулки от Поповки.

Барсовы с интересом слушали Ташин рассказ о суде и адвокате. А когда речь зашла о приглашении его к нам и о том, что в следующее воскресенье мы не приедем, барин вдруг объявил:

– Да тащи его сюда. Одним больше, одним меньше… – Тетки дружно поддержали, и все обошлось к общему удовлетворению.

Дядя Костя относился к нам очень хорошо, но любил поддразнивать и подтрунивать, причем чаще всего делал это при посторонних, подчас незнакомых людях. Я поддавалась на его удочку и смущалась, а он именно этого и добивался. А Таша смело парировала. В то время модно было носить ленту вокруг головы, и я следовала моде. Однажды за столом он спросил меня:

– Что у тебя, голова плохо держится, что ты ее подвязываешь?

Я ничего не ответила, а Таша проговорила:

– Она месяц под косой прячет.

– Ах ты, воображалка! – презрительно сказал он и потянул носом. – Зачем ты надушилась, разве от тебя плохо пахнет?

Но Таша, не смущаясь, быстро ответила:

– Профилактика. А вдруг запахнет!

Все засмеялись, и барин почувствовал, что смеются не над его остротой. С тех пор задевать Ташу он перестал и свою любимую поговорку обращал только ко мне. Стоило мне сказать «знаю», он обязательно добавлял:

– Знаешь ты из носа да в рот.

На следующее воскресенье адвокат приехал к Барсовым. Он стал читать стихи Гумилева. Мы с Ташей очень любили этого поэта. Достать книги тогда уже было невозможно. Многое оказалось для нас новостью. Но стихи он читал с подвыванием. Видно, шумная барсовская обстановка ему не пришлась по душе. Он хотел тишины и уединения, преимущественно с Ташей. Это было время исключительного ее успеха. Она всем очень нравилась, включая Александра Семеновича. <…>

А лето, как всегда, пролетало быстро. Осень не сулила ничего хорошего. Мама уже начинала тихонько поговаривать о том, что, может, начать подыскивать помещение в Немчиновке: «Это нужно сделать загодя» (ее любимое слово). «Для чего же тогда была история с судом?» – возражала Таша. А в общем, мы старались об этом не думать. У Барсовых было так хорошо и весело. Немного тревожил вопрос, что мы с Ташей полтора дня в неделю бывали на их иждивении, и мы как-то поделились с тетками своими сомнениями. Обе очень возмутились. «Значит, вы не считаете нас за родных; мы чужой народ постоянно кормили, а своих племянниц не можем раз в неделю обедом накормить». Конечно, был не только обед. На ужин тетя Натуля с Шурой обычно приготовляли большую миску винегрета. Он был очень вкусный и острый, с маринованными грибами, и все с удовольствием уплетали его. Грибы у Барсовых не переводились. Обе тетки, хотя и близорукие, за грибами ходили, и мы принимали в этом участие. Леса кругом, а рыжики даже росли у них в саду, под сосенками.

В следующую субботу после нашего разговора об обедах тетки вдруг преподнесли нам с Ташей по подарку. Материал на блузки, с веселым рисунком, яркий, темно-красный.

– Завезли на днях нам мануфактуру, ну, как было не взять для вас, – как бы оправдывалась тетя Натуля. Мы были довольны и растроганы, мало того, они уже договорились с местной портнихой и нам нужно было только сходить на примерку. Обе тетки удивительно заботились о нас. А с мануфактурой тогда было туго. То есть в многочисленных частных магазинах в Москве ее было изобилие, но она очень дорого стоила. А в кооперативе (государственные магазины тогда так назывались) она встречалась редко. Конечно, выстраивались колоссальные очереди. Выдавали мануфактуру и по ордерам. Летом Таша получила, в виде награды, опять ордер на летний материал, маркизет. По ордерам товар стоил очень дешево. Таше достался чудесный маркизет, гладкий, светло-голубого цвета. Сотрудницы порекомендовали ей недорогую портниху, и вскоре Таша появилась в модном голубом платье с оборками. Оно очень шло к ее тоненькой фигурке и нежному цвету лица. Таша пользовалась в Рублеве большим успехом. А я исполняла роль верной сестры.

Дела жилищные

Неожиданно мама получила приглашение на место внештатной преподавательницы немецкого языка в рублевской школе. Это благодаря знакомству с местными учительницами.

Александр Семенович очень сочувственно относился к нашему жилищному вопросу. Он часто заговаривал с нами на эту тему и доказывал мне, что устроиться без биржи труда на работу невозможно и нам необходимо прописаться в Москве. Я прекрасно это понимала, но что мы могли сделать. И вдруг совершилось неожиданное чудо. Оно, конечно, совершилось не само, а творец его был Александр Семенович Разумов.

Однажды вечером мы сидели на своем балкончике и пили чай. Привычно посвистывала рублевская «кукушка», поджидавшая рабочих и служащих, возвращающихся домой из Москвы. Я заметила знакомую фигуру, идущую по улице по направлению к нашему дому.

– Смотри, это Александр Семенович, – сказала Таша. – Он, наверно, к нам. – И она быстро спустилась по лестнице ему навстречу.

Александр Семенович казался взволнованным.

– Я хочу попробовать прописать вас в своей квартире, но не знаю еще, что из этого получится. Так что я приехал за вашими документами.

Он рассказал, что в их квартире одну комнату взял жилотдел. Последнее время владелец комнаты куда-то исчез, а на днях к ним пришел представитель милиции с обыском. Оказывается, жилец проворовался и арестован. А по действующему законодательству ученые (Александр Семенович уже тогда принадлежал к их числу) имели право самоуплотняться на освободившуюся в квартире площадь. Нужные документы на работе он получил, остановка была за нашими удостоверениями личности. Мы, конечно, были ошеломлены. Но он все время предупреждал, что не уверен в успехе. Он торопился на «кукушку».

– У меня на Поповке опыты стоят, а завтра с утра поеду в Москву, в жилотдел.

Мы дали ему Ташино и мое удостоверение.

А мама предполагала на эту зиму снять комнату в деревне Рублево. И получилось! Все получилось! Нас прописали! Большую радость, так же как и большое горе, словами не передашь. А Александр Семенович, видя наше ликование, все время старался его уменьшить, пугая нас, что комната маленькая, семь с половиной квадратных метров, при кухне, и оттуда все слышно.

– Правда, на кухне одна наша мать, но примус она зажигает больно рано, – говорил он, но его слова звучали музыкой. Биржа труда! И Москва! Москва!

Мама сняла себе комнатку в Рублеве. Эту деревеньку через несколько лет снесли по требованию водопроводных властей. Жителей разместили по соседним деревням, и сейчас даже не найдешь места, где она стояла. А стояла она недалеко от платформы, начинаясь прямо от рублевского забора.

Разделили вещи, какие поедут с мамой, какие возьмем в Москву. Хозяйка, как узнала, что мы уезжаем, даже стала извиняться, что подавала на нас в суд, хотя в этом виновата была не она, а мы сами. Простились мы друзьями. С мужем она уже тогда рассталась. Забегу вперед, чтобы рассказать о дальнейшей судьбе Александры Ивановны. Через несколько лет мама встретила случайно знакомую из Немчиновки, узнала, что после смерти первого мужа нашей бывшей хозяйки его сыновья отсудили у нее дачу, а ее, по выражению маминой знакомой, «запрятали в сумасшедший дом». Добиться от немчиновской жительницы, правда ли Александра Ивановна сошла с ума, мама так и не смогла. <…>

Даев переулок

И вот два ломовика выезжают с дачи Александры Ивановны. Один направляется с мамой в Рублево, а на другом я еду в Москву. Таша с работы приедет в новую комнату. Адрес: Сретенка, Даев переулок, дом 7, квартира 1. Во многих помещениях пришлось нам с Ташей обитать за время нашей юности. И каждое имело свой облик и оставляло свое неизгладимое впечатление. Некоторые холодные и чужие, как, например, все три комнаты в Изюме или комнатушка в Отякове, ее мы называли «у старика, за печкой». Некоторые были какие-то безличные. Например, дом Власова в Можайске, да и Немчиновку можно отнести к этой категории. А некоторые просто дышали на тебя уютом и доброжелательностью, хотя, если разобраться справедливо, не только уюта, но даже обстановки в некоторых не было. К этой категории относились: раннее Отяково, позднее было враждебно, дом Цвелевых в Можайске, милый Старобельск, избушка в Косьмове и, наконец, чудесный старый дом № 7 в Даевом переулке. Разделяя все наши жилища на категории, я, конечно, понимаю, что те квартиры, которые я отношу к хорошим, связаны с нашей духовной жизнью, полной интереса и деятельности. Например, дом Цвелевых в Можайске. Мы въехали туда в конце лета 1918 года, вначале жутко голодали, болели испанкой с ее «испанской тоской» и чувством остракизма. Дальше наша жизнь изменилась, она наполнилась и деятельностью, и эмоциями. Мы прожили там до января 1920 года и отправились в свой тяжелый поход на Украину. Уезжали мы не такие уж голодные, но и не сытые. За время жизни в доме Цвелевых были и тревоги, и неприятности, но стены этого дома и окружающая среда согревали и утешали нас. Мне думается, если бы в Старобельске мы не попали в дом Изубилиной, а остались бы жить во враждебной нам обстановке квартиры Носаль, радость нашей работы и интересы тогдашней жизни здорово бы омрачились.

Мы продвигались с возом медленно, наверно, полдня проехали.

– Даев переулок я знаю, – говорил мой возница. – Он хорошо стоит, возле двух рынков. Первый – известная всем Сухаревка, а второй – Ананьевский переулок пересекает Даев, там и рынок маленький, но зато нет в нем этой Сухаревской толчеи.

А толчея на Сухаревке была невообразимая. Вся громадная площадь, теперешняя Колхозная, кишела народом. Люди не считались ни с каким транспортом и толпились на трамвайных рельсах. Трамвай шел медленно, и вожатый непрерывно звонил. Вожатые тогда были только мужчины. Кондукторами стали женщины лишь с 1917 года. А раньше это была мужская профессия. Мой возница сдерживал лошадь и все время кричал: «Берегись!»

– Жулья здесь полно, – объяснял он.

Вот она – Сретенка. Она служит как бы воротами к рынку. Народ шел прямо по ее узкой мостовой, несмотря на отчаянные звонки трамвая. Второй поворот налево, и вот наш Даев переулок. Подъезжая к дому № 7, я увидела, что с крошечного балкончика бельэтажа нам машет рукой Александр Семенович.

Новая квартира мне показалась верхом удобств: еще бы, теплая уборная, в кухне водопровод с узенькой темной раковиной и маленьким медным краником. Раковина одна на всю квартиру. И возможности, и требования к жилищу тогда были совершенно другие. И то, что нам, избалованным комфортом, сейчас представилось бы убожеством, тогда оказывалось самым желанным. Не ходить далеко за водой, не таскать зимой полные ведра с обледенелыми дужками.

Маленькая наша комнатка была очень теплая, в нее выходило зеркало от кухонной плиты. К этой комнатке, покрашенной розоватой клеевой краской, у меня осталось теплое чувство, и вся жизнь в ней мне казалась розовой.

Поиски работы

На другой день, проводив Ташу, я поспешила в Рахмановский переулок, на биржу труда, забрав с собой все свои документы. Громадный двор, и внутри длинными змеями очереди к разным окошечкам. Я узнала, где стоят в первый раз.

Простояла, наверно, часа четыре, боясь отойти и потерять очередь. Подойдя поближе, я прислушалась к репликам раздраженной девушки, сидящей в окошке. Она все время переругивалась с посетителями. Порой слышалась, с нашей стороны, уже тогда рожденная классическая фраза: «Вы для нас, а не мы для вас».

Стоя в очереди, я долго решала вопрос, кем зарегистрироваться мне – конторщицей или библиотекаршей. Дело в том, что последнее время в Изюме я работала на двух работах, в библиотеке кавполка и в штабе ЧОНа. У меня были две справки о том, что я увольняюсь в связи с отъездом на родину. Посоветовавшись с окружающими, решила, что хотя библиотекарей состоит на учете не так много, как конторщиц, но зато и спрос на них бывает редко. А конторщицы требуются чаще. Даже сегодня висело об этом объявление около ворот. И я решила зарегистрироваться конторщицей. С трепетом подала свои документы. Девушка долго листала их, зевая. Потом стала выписывать мне заветный билет.

– А какой у вас стаж? – спросила она, возвращая мне документы.

– Не знаю, – проговорила я с волнением.

Но к девушке уже настойчиво тянулась рука с бумажками, и она отвела от меня глаза. Я прежде всего проверила свой билет, фамилию и печать, затем сосчитала свой стаж по документам. Стаж оказался три года. Я чувствовала себя довольной, хотя фактически ничего еще не имела. Таких, как я, толпы в этом дворе. Но тем не менее мне даже не хотелось сразу уходить, и я бродила по двору, внимательно читая разные объявления. И вдруг… Я перечла это объявление несколько раз: «Лица, имеющие стаж работы в советских учреждениях два года и больше, имеют право на получение пособия». Далее говорилось, где принимаются заявления и какие документы требуются. Кроме тех, что у меня имелись, нужна была еще справка от домоуправления о членах семьи и справки об их заработках.

Я летела домой как на крыльях. Дома нужно было приготовить к приходу Таши хотя бы отварной картошки. Мама за несколько дней до нашего отъезда из Немчиновки купила нам примус, и я вчера впервые училась обращению с ним у Марии Евграфовны, матери Александра Семеновича.

Об этой женщине, которая в дальнейшем стала нам близким человеком, я должна рассказать. На моем жизненном пути попадались простые русские женщины, малограмотные, но одаренные внутренней силой. Такой была Мария Евграфовна Разумова. Родившись в деревне Владимирской губернии и проведя там детство и раннюю юность, она, несмотря на то что много лет прожила в Москве, сохранила облик простой деревенской женщины. Но когда вы поговорите с ней и узнаете ее поближе, вы почувствуете в ней столько внутреннего такта и деликатности, что ей мог бы позавидовать любой универсально образованный человек. Кроме мужа Марии Евграфовны, отца Александра Семеновича, Семена Михайловича, в квартире жили четыре взрослых сына. Известный нам Александр, затем Владимир, он был мне ровесник и учился в вузе. Третий, Миша, на год моложе меня, работал бухгалтером, и, наконец, совсем еще юный Сережа учился в техникуме. Кроме того, у Разумовых был еще старший, женатый сын, Николай Семенович, он жил отдельно в Дорогомилове.

Чтобы подтвердить сказанное мной о Марии Евграфовне, хочу рассказать про один случай, имевший место приблизительно через год после нашего переезда в их квартиру. Однажды Миша долго не возвращался с работы. Мария Евграфовна ждала его, грела несколько раз ужин и вздыхала:

– Что-то Мишенька не идет!

Наконец время подошло к двенадцати часам. Таша не ложилась спать, просидела всю ночь с Марией Евграфовной и только под утро уговорила ее лечь, с тем что в семь утра она с ней пойдет в Мишино учреждение. Александр Семенович был в командировке. Когда Таша вышла в кухню, там ждала ее успокоенная Мария Евграфовна.

– Он пришел, – произнесла она, – в шесть часов.

– А что с ним случилось?

– А я не спрашивала, – тихо ответила она, – захочет – сам скажет.

Но мы с Ташей не оказались столь деликатными и пожурили Мишу, рассказав, как его «маменька» волновалась. Между прочим, они все так звали мать.

Миша объяснил, что у них оказалась очень срочная работа, которую нужно было выполнить к утру. Телефона в их квартире не было, а съездить домой, чтобы предупредить мать, он считал неудобным перед остальными, которые остались все на ночь безоговорочно. Вот сколько деликатности и такта было у простой малограмотной женщины.

Когда Таша вернулась с работы, я с радостью рассказала ей свои новости и попросила завтра принести справку о зарплате.

– Неужели правда получишь пособие? – удивилась она. – Вот здорово будет!

Я не могла не поделиться своей радостью с Марией Евграфовной, ведь она единственная, с кем я общаюсь в течение дня. По ее лицу я поняла, что она в пособие не верит, но, видя мой энтузиазм, своих сомнений мне не высказала, только произнесла спокойно:

– Дай Бог!

Конечно, ходила я не раз со своими документами, и то кого-нибудь не было, то заседание комиссии, которая должна была вынести решение, не состоялось. Но вот наконец мне выдана книжка на пособие, а вскоре и получены первые деньги. Я ликовала. Ведь только недавно я жила в Немчиновке в полной безнадежности относительно работы, а сейчас я не только состою на бирже труда, но и получаю пособие! Причем деньги немалые. Я точно не помню сумму, но приблизительно соотношение было такое: если Таша у себя в управлении получала двадцать пять рублей, то мне выдавали восемнадцать. Это был период, когда одновременно в оборот шли миллионы и твердый рубль – червонец (10 рублей) и сертификат (5 рублей). Выдавали зарплату миллионами, и домой приносили длинные, неразрезанные листы дензнаков. У меня осталось в памяти, как Александр Семенович однажды, перед уходом на работу, зашел в кухню сообщить матери:

– Я вам, маменька, на стол миллиард положил.

А по центральным улицам блуждали молодые люди, небрежно бросавшие прохожим: «Даю, беру червонцы». Цены на червонцы росли каждый день, и денежная спекуляция принимала колоссальные размеры, отчего очень страдали рядовые жители. И вот когда наконец была произведена денежная реформа и установлен твердый рубль, исчезли миллиарды и появились копейки, жить стало намного легче.

Марии Евграфовне я показала книжку и рассказала о деньгах. Она отнеслась очень сочувственно, но мне показалось, что всю эту удачу она приписала моей энергии и называла меня «молодчиной».

– Это не меня хвалить надо, – отвечала я, – а советскую власть за то, что она о людях заботится.

К Барсовым мы продолжали ездить каждую субботу. Это были одновременно и поездки к маме. Когда явилась к ним, окрыленная своей радостью, то долго и подробно рассказывала все теткам, так что дяде Косте, видимо, надоело слушать и он спросил:

– А когда же мы, Катюха, будем ужинать, а то у меня кишка кишке кукиш показала.

Наверное, месяца два я получала пособие и часто ходила на биржу труда то отмечаться, то хоть почитать объявления. Но очередь моя была очень далеко. И вдруг однажды Александр Семенович пришел с работы взволнованный и сказал, что на рабфаке Высшего технического училища (МВТУ) требуется библиотекарь. Когда Александру Семеновичу нужно было хлопотать по частным делам, он всегда волновался: он не любил это делать, да и не умел. Причем надо сказать, что такими хлопотами он занимался только для других, о себе он никогда так не заботился. Он бегал по нашей длинной и узкой комнатушке и без конца курил.

– Вам надо завтра с утра пойти туда и подать заявление. Это очень близко от нас, Костянский переулок, дом 6. Я попросил своего начальника Курсанова, он знаком с рабфаковским завучем, походатайствовать о вас. Курсанов обещал, но предупредил, что желающих на это место много и он не уверен в успехе.

Александр Семенович работал тогда в МВТУ.

Всю ночь я проворочалась с боку на бок, а утром пошла на рабфак. Костянский переулок в конце Даева. Нашла трехэтажное серое здание. Библиотека оказалась на третьем этаже, в одной из многочисленных аудиторий. Меня встретила дама в строгом синем костюме – именно дама, другого слова к ней не подберешь, – Екатерина Антоновна Мацкевич. Она любезно усадила меня за стол, дала бумагу, ручку и предложила написать заявление.

– Только я должна предупредить вас, – сказала она с улыбкой, – что имеется уже четырнадцать заявлений, и об одном я лично ходатайствую.

У меня опустились руки.

– Тогда, может, не стоит писать, – проговорила я, поднимаясь.

– Нет, нет, – властно удержала она меня, – обязательно пишите, пусть будет выбор.

Я написала и приложила документы. Она назначила мне день, когда прийти, состоится заседание президиума и рассмотрят заявления. Должна сказать, что в то время в учебных заведениях для взрослых – и средних, и высших – не было ни декана, ни ректора, а всеми делами управлял президиум, состоящий из трех человек: директора и двух выбранных лиц от студентов – один по учебной части, а другой председатель студенческого профкома.

Несколько дней промелькнуло быстро. И вот, с замиранием сердца, я собираюсь на рабфак. Сильно похолодало, а вообще осень 1923 года оказалась на редкость теплая. Пальто у меня не было, имелась короткая курточка, перелицованная из старого драпового пальто. Белый мамин шерстяной платок стал моим. Мне очень хотелось его надеть. Я вспомнила, как ходила в нем наниматься в приемный покой. Он был такой счастливый, но тогда он еще не расползался, ведь прошло пять лет, и пришлось его подштопывать, наверное, в десятый раз.

Внизу, около раздевалки, я заметила сидящих на стульях несколько человек, мужчин и женщин.

– Вы, наверное, тоже насчет работы? – спросила меня полная, приветливая раздевальщица. – Так присаживайтесь здесь, в коридоре.

Я села, оглядываясь, народу мне показалось больше четырнадцати человек. Сначала было тихо, потом из двери, на которой написано: «Президиум», стали вызывать людей по фамилиям. Первая вызванная женщина села опять на свой стул, сказав:

– Велели подождать.

Вызывать продолжали дальше. Четвертым, я заметила, вызвали парня в студенческой куртке. Пятой – меня. Я очень волновалась. Но картина, увиденная мной, до сих пор осталась в памяти. Большой стол, накрытый красной скатертью, за ним сидят три человека, а рядом на стульях и креслах другие. Самое первое, что мне бросилось в глаза, – это сидящий посреди стола высокий молодой парень. Удивительно, как он похож на того работника Чека, в Белгороде, который усаживал нас в вагон. Те же кудрявые волосы, красивое лицо, большие глаза, и та же красная ленточка, только у того она была на папахе, а у этого прикреплена на гимнастерке. Неужели это он? Нет, этот моложе. Первый вопрос мне задал сидящий рядом со столом человек с лицом типичного интеллигента и с проседью в волосах. «Это, наверное, завуч, которому звонил Курсанов», – подумала я.

– Скажите, вот у вас тут написано в справке, что вы работали заведующей библиотечной секцией, значит, в вашем ведении было несколько библиотек? – спросил он.

Только придя домой, я сообразила, что этот вопрос был задан, чтобы поддержать мои акции, но тогда мне это в голову не пришло, и я ответила правду:

– Это так только называется секция, а на самом деле я просто ведала передвижками, которые сама же выделяла в эскадроны. Да и в библиотеке кавполка я была одна, и заведующая, и библиотекарь.

По лицу завуча пробежала тень, а красивый парень поднял голову, внимательно посмотрел на меня и произнес с сочувствующей улыбкой:

– Понятно.

От этой улыбки я стала бодрее. Следующий вопрос опять задал завуч:

– А где вы учились?

В голове промелькнуло молнией: «Не буду врать про гимназию». И я ответила, вздохнув:

– В институте.

Завуч оживился:

– Так вы должны знать языки?

– Да, французский и немецкий я знаю.

– Это хорошо, у нас целый склад иностранных книг, хотя бы списки их составить.

Кудрявый парень опять улыбнулся своей сочувственной улыбкой и сказал:

– Подождите в коридоре.

Не успела я выйти, как через две минуты меня позвали, и я услышала, как объявили ожидающим, что они могут получить документы, работник найден. Сердце у меня забилось радостно. Неужели взяли?! Меня спросили, состою ли я на бирже труда и кем. Конечно, то, что я числюсь конторщицей, не понравилось. Но Бартенев (фамилия завуча) предложил написать требование на конторщицу со знанием библиотечного дела и французского и немецкого языка.

Он повел меня в канцелярию и сам диктовал машинистке требование. Помню, как я летела на биржу труда пешком – ехать на трамвае не хотелось, дольше ждать его. Я шла центральными улицами. Грохот на них стоял невообразимый. Мостовые были не только не асфальтированы, но еще и с колдобинами. А я летела на крыльях и сочиняла стихи:

– Музыка улицы, музыка улицы…

На бирже труда я узнала, что с требованием надо обращаться только к заведующему. На месте его не оказалось. Ждала унылая очередь. Каждая минута мне казалась часом. Он не приходил целую вечность – часа, наверно, два. Наконец он появился, и очередь медленно двигалась черепашьим шагом. Когда я вошла в кабинет, увидела очень молодого, бледного и совершенно изможденного человека. Очевидно, у него болела голова. Он держал руку у лба.

– Что скажете? – устало сказал он.

– Вот мой билет, – засуетилась я, – вот книжка на пособие, а еще у меня есть требование на работу…

Подавать требование я очень боялась. Ходил слух, что по принесенным личным требованиям посылают очередников. Об этом говорили при мне даже в канцелярии рабфака.

– Ну, так давайте же его, – велел он.

А я неразумно, по-детски ответила:

– Я боюсь, а вдруг вы пошлете другую.

Он слабо улыбнулся:

– Чудачка, ведь вы же пособие получаете, в наших интересах, чтобы вы работали.

И я подала. Выводя резолюцию, он сказал:

– Много чего тут понаписали. Оформите в канцелярии.

Я вернулась на рабфак перед самым концом занятий. Бартенев был на месте.

– Ну вот, теперь все в порядке, приходите в понедельник к девяти часам на работу.

И тут только я вспомнила, что сегодня суббота, наверное, не поспеем в Рублево, а так хочется увидеть маму и теток.

Я столкнулась с Ташей на узенькой лестнице нашего дома, ведущей в наш бельэтаж. Ступеньки были стертые и обломанные, на некоторые нужно ступать осторожно, а крошечная лампочка на площадке часто не горела.

– Взяли меня, взяли, и на бирже труда все оформила. В понедельник на работу пойду, – с восторгом говорила я, входя в открытую Марией Евграфовной дверь. Она очень мне сочувствовала и опять говорила: «Молодчина». Из разумовских комнат высунулось недоуменное лицо Володи, его удивил непривычный шум.

– Ольга Сергеевна на работу поступила, – с доброй улыбкой сказала Мария Евграфовна. Володя поздравил меня.

– Ну, времени у нас мало, пора ехать, а то опаздываем на паровичок. Александр Семенович прямо с работы на вокзал поедет, – говорила Таша.

– А я думала, что мы уже опоздали, и предполагала ехать завтра, – ответила я.

– Нет, нет, обязательно сегодня, представляешь, как мамочка ждет нас, ей там так одиноко. Да и Александру Семеновичу я обещала, что буду.

Мы заторопились.

– Ты же голодная, – ахала я.

– Думаю, что и ты не сытее меня, – отвечала Таша.

Знакомая спешка и волнение при поездке в Рублево, когда время впритык. То трамвай долго не идет, то в железнодорожной кассе много народа за билетами. И наконец все препятствия преодолены, и мы мчимся по платформе. Александр Семенович ждет нас, выглядывая из тамбура вагона:

– А я уж думал, опоздаете.

– Ольгу приняли на рабфак, – первым делом сообщает Таша.

Он очень доволен. Он, конечно, занял нам места и неожиданно вдруг подает по ватрушке.

– Это я на Тверской, у Елисеева купил, они такие божественные.

Я ем с удовольствием ватрушку и думаю, какой он заботливый. Вот Мария Евграфовна опять назвала меня молодчиной, она думает, что это моя заслуга, что я устроилась на работу. А если бы Александр Семенович не сказал мне вовремя о рабфаке и не попросил бы Курсанова позвонить Бартеневу, ничего бы не получилось. В дальнейшем я узнала, что тот высокий парень, член президиума, забыла его фамилию, всю Гражданскую войну провоевал, только недавно демобилизовался и отнесся ко мне сочувственно из-за того, что я работала в Красной армии.

Затем мысли мои перенеслись к маме. Как она обрадуется за меня. Таша сказала, что ей там одиноко, вот об этом я никогда не думала. Рядом Барсовы. Хотя она и говорила, что бывать там часто стесняется, боится надоесть. Я вспомнила, как однажды осенью я приехала к ней в будни. Появилась какая-то срочность, то ли нужно было что-то взять, то ли привезти, наверное, взять, потому что насчет привезти мы действовали не очень, вечно сидели без денег. Мама знала, что я приеду, и ждала меня. Конечно, что-то приготовила мне специально, а главное, она знала, что я очень люблю порядок в комнате, и постаралась. Были тщательно обмахнуты бревенчатые стены ее комнатки, чисто вымыт пол, все блестело, а на столе и на окнах вещи стояли вразброд. Я хорошо знала эту мамину черту, она не следила, чтобы вещи стояли на определенных местах, но чистоту она соблюдала очень. И тогда я, растроганная, почувствовала, что маме, наверное, скучно без нас, и у меня сжалось сердце. Но вскоре я про это забыла, а Таша помнит все время.

Конечно, радость была общая. Но мне тут же пришла в голову мысль, что я, в сущности, совсем не знаю библиотечного дела. Я даже не знаю, из чего состоит шифр, находящийся в верхнем правом углу титульного листа. Я высказала тетке свои сомнения, причем рассказала предварительно о своей будущей заведующей Мацкевич и о том, что возможна недоброжелательность с ее стороны. Тетя Натуля отозвалась моментально:

– Идем сейчас же к моей хорошей приятельнице, заведующей нашей библиотекой, она тебе поможет.

Библиотека, конечно, была уже закрыта, и мы отправились к ней домой. Эта милая женщина приняла во мне большое участие и повела меня в библиотеку, чтобы показать некоторые пособия. Она кратко рассказала мне про десятичную систему классификации книг. Про Мелвила Дьюи, про международный конгресс в Швейцарии, где была утверждена эта система, и, наконец, самое главное, сказала, что был официальный приказ, подписанный Лениным, о том, что все наши библиотеки должны перейти на эту систему. Она дала мне до понедельника (тетка обещала вернуть утром) свое пособие. Автор пособия Добжинский. Он разработал десятичную систему применительно к нашим, советским библиотекам. То, что она дала мне эту книгу, я, конечно, очень оценила. Эти таблицы требовались ей каждый день, а для меня было очень важно изучить необходимую и незнакомую систему. Весь вечер субботы и все воскресенье я просидела над десятичной классификацией, она мне понравилась. Очень просто и удобно, и бесконечные возможности дробить отделы. Я вдруг сообразила, что шифр на книге состоит из дроби. Что представляет из себя верхняя цифра, я теперь знаю. Это знак отдела, к которому принадлежит книга. А какое значение нижней буквы и цифры? Моя добрая учительница очень много мне рассказала за короткое время. На мой вопрос об этой букве и цифре она ответила: «Это авторский знак, это пустяк, я потом вам об этом скажу». И так и не сказала, не успела.

В рабфаковской библиотеке

И вот я первый раз иду на работу. Во мне борются два чувства: ликование и волнение. Какое сильнее – не знаю. Полтора года я не работала, мне кажется, я отупела за это время, буду, наверное, неуклюжей и несообразительной. Мацкевич встречает меня очень любезно. Оказывается, в библиотеке есть еще работник, его не было, когда я приходила. Мацкевич знакомит меня с ним:

– Николай Владимирович Аксенов, за короткое время он один закаталогизировал и заклассифицировал большую половину нашей библиотеки, к тому же все время один работает на выдаче. С него надлежит брать пример.

Я с уважением смотрю на невысокого пожилого человека, ему, видимо, не очень нравятся похвалы, и он показывает мне столик, за которым я буду работать. Мацкевич продолжает:

– Я должна предупредить вас, что нам нужен работник на вечерние дежурства. На рабфаке занятия и дневные, и вечерние. Дежурить придется с четырех до десяти часов вечера. Может, это вас не устраивает?

– Мне все равно, – отвечаю я.

– Временно вам придется приходить днем. Пока вы не освоитесь, я не могу вас оставлять самостоятельно. Так что пока приходите к девяти часам утра.

Она вводит меня в курс моих обязанностей, исподволь как бы экзаменуя меня. Выясняется, что библиотечным почерком я не обладаю, правил каталогизации не знаю, правда, тогда еще не существовало «единых правил». Но все-таки это мой минус.

– А кеттеровские таблицы вы, надеюсь, знаете?

– Нет, – тихо отвечаю я.

Она вздыхает, и я вижу, что ее глаза ищут сочувственного взгляда Николая Владимировича, но он упорно не смотрит на нее.

– Даже авторского знака не знаете! Вот кеттеровские таблицы, познакомьтесь, пожалуйста.

И я тут только узнаю, что такое авторский знак.

В общем, Мацкевич мной недовольна. «Вполне законно», – думаю я.

Она пробыла с нами недолго.

– Если Бартенев будет меня спрашивать, скажите, что я пошла комплектоваться, – сказала она, уходя.

Отношение Николая Владимировича ко мне явилось полной противоположностью ледяных замечаний Мацкевич. Он мне сразу понравился. В нем чувствовался человек, любящий библиотечное дело и обладающий необходимейшими качествами для библиотекаря: точностью и аккуратностью. Мне сразу стало легче дышать, и появился большой интерес к работе. Ведь это не те кустарные библиотеки, которые я знала до сих пор. Здесь имелся систематический каталог, рассматривать его и то интересно. А как, наверное, интересно самой классифицировать книги. В первый же день я помогала Николаю Владимировичу расставлять книги, принесенные студентами. Знакомилась с абонементом. Система выдачи была примитивна. Книжные формуляры взятых читателями книг вкладывались в его абонемент. И так как вторых экземпляров книжных формуляров не было, то ответить на вопрос, за кем числится та или другая книга, библиотека не могла. Я чувствовала, что Николай Владимирович мной доволен. Он похвалил меня в конце дня:

– Этак вы дня через два и дежурить сможете, хорошо, а то вечерники очень страдают без книг.

Через два дня Аксенов сказал Мацкевич, что считает уже возможным оставить меня самостоятельно дежурить. Она отнеслась к этому с недоверием, но тут же выписала из систематического каталога десять названий из разных отделов и попросила меня достать книги, при этом посмотрела на часы. Я, конечно, старалась сделать быстро, но она заметила, что скорость еще недостаточная, и предложила мне подождать дня два и побольше потренироваться.

И вот наконец я прихожу к четырем часам и сменяю Аксенова. Он говорит последние напутственные слова. Подведя меня к стеллажам с художественной литературой, обращает мое внимание на красивые издания сочинений Пушкина, Лермонтова, Гончарова и говорит:

– Эти книги давайте только аккуратным людям.

– А как я узнаю об их аккуратности? – робко спросила я.

– Прежде всего, посмотрите на их руки. Такие книги можно дать только человеку с чистыми руками.

Вечерние студенты резко отличались от дневных. Дневников было намного больше, чем вечерников. Это шумная, веселая молодежь. Со звонком вылетали из класса, грохотали по лестнице, звонко перекликаясь. А здесь люди были постарше и держали себя посолиднее. Если дневники в лучшем случае завертывали книги в газетку, а то просто перевязывали веревочкой, то большинство вечерников носили портфели.

Вскоре, узнав, что библиотека открыта до десяти часов вечера, стали толпами приходить и дневники. Так что дела сразу оказалось много. Кроме выдачи, мне хотелось еще побольше обработать книг, помогая Николаю Владимировичу. Да и выдача была не совсем простая. Ведь читателями были мои рабфаковцы, а это совсем особый народ, появившийся в Москве в начале двадцатых годов. Часть их, провоевав Гражданскую войну, достигнув каких-то высот, получив опыт в общении с людьми, со всей страстью бросились на «фронт учебы». Эти люди твердо знали, что нужно, они постоянно советовались с преподавателями, приходили в библиотеку со списками книг. Им хотелось сразу освоить то, чего их лишили в детстве и ранней юности. Таким я оказывала помощь чисто техническую. Но были другие, молодые рабочие и деревенские пареньки. Попав из глухих мест в Москву, на рабфак, они сразу почувствовали себя в центре культуры и им захотелось приобщиться ко всему. В Политехническом музее объявлена интересная лекция, ребята говорят, что надо обязательно сходить в Третьяковку, а тут еще рядом настоящие московские театры. Эта часть рабфака определенно разбрасывалась. То же наблюдалось у них и в чтении.

– Ой, сколько книг! – говорил такой веселый паренек, входя в нашу библиотеку. – И вы все-все их прочли? Дайте мне из художественной литературы что-нибудь самое главное, самое стоящее.

– А вы с какого курса? Что вы по литературе проходите? – справлялась я.

– Нет, что мы проходим, не надо; там преподаватель целый список дал, я после прочитаю. А проходим мы сейчас про Обломова, как он все на диване лежал. Скукота! А вы дайте мне что-нибудь интересное!

В дальнейшем я достала через Бартенева списки рекомендованных преподавателями книг и старалась продвигать их. Но мне казалось, что, если человеку, не приученному к чтению, все время давать то, что ему не нравится и чуждо, он так читать и не приучится и не будет чувствовать в этом потребности. А поэтому, для затравки, я иногда предлагала таким ребятам ходовые, любимые рабфаковцами книги: Степан Кравчинский «Андрей Кожухов», Войнич «Овод», Эптон Синклер «Джимми Хиггинс». Вообще, романы Синклера тогда усиленно издавались и пользовались большим спросом читателей. Но все же, давая эти книги, я сомневалась, правильно ли делаю: они и так разбрасываются, а я их еще отвлекаю. И я решила посоветоваться с Бартеневым: он часто заходил в библиотеку, одобрил мое начинание со списками и относился ко мне хорошо. Выслушав меня, он стал возражать:

– Вы представляете себе, что рабфаковец должен пройти за четыре года то, что раньше проходили за шесть. К чтению он сам пристрастится, а мы должны его приучить к самостоятельной и упорной работе. Так что библиотека должна держать крепкую связь с учебной частью, – закончил он.

Я старалась следовать его советам, но это не всегда удавалось. Особенно когда парень открыто заявлял:

– Дайте книгу, над которой можно отдохнуть, а то голова прямо забита формулами и датами.

А иногда приходили и с таким требованием:

– Дайте чего почуднее.

<…> Опять жизнь пошла по новому руслу. Я чувствовала себя счастливой, работа на рабфаке мне очень нравилась. Появились друзья. С Аксеновым у меня был полный контакт, я уважала его как опытного и знающего работника, причем делился своим опытом он охотно. С Мацкевич я сталкивалась мало. В дальнейшем узнала, что она работает с самой Хавкиной (тогдашнее светило библиотечного дела), очень занята, участвует в крупных библиотечных совещаниях и комиссиях и рвется на части. <…> Иногда Николаю Владимировичу нужно было дневное время, и я охотно менялась с ним дежурством. Однажды, когда я дежурила днем, Мацкевич, придя с новыми книгами, сказала разочарованно:

– Вы днем? А мне сегодня как раз сдавать авансовый отчет, и Николай Владимирович всегда подсчитывает на счетах мне суммы.

С большим удовольствием я ответила, что тоже могу считать на счетах. Как полезны бывают в жизни мелкие знания, вернее, умения, которые иногда получаешь случайно, походя. Как-то летом у Барсовых мне попались большие счеты. Дядя Костя, увидев мою заинтересованность, показал, как с ними обращаться, предварительно поворчав:

– Эх, даже на счетах считать в вашем дворянском институте не приучили.

Я их освоила, писала колонки цифр, складывала, вычитала, и мне это нравилось. Я с удовольствием подсчитывала Мацкевич ее авансовый отчет. Она немного подобрела ко мне, но все же заметила, что Николай Владимирович это делает быстрее. Еще бы! Он был для меня вообще недосягаем. В то время я очень уважала двух человек на рабфаке: Бартенева и Аксенова. Бартенев пользовался большой популярностью среди студентов, был членом партии. Аксенов же покорял меня своей колоссальной трудоспособностью, своей любовью к книгам, но современности я в нем не чувствовала. Иногда, глядя поверх очков на рабфаковцев, говорил:

– Товарищ, а почему вы без пояса? Неловко в таком виде входить в библиотеку.

Рабфаковцы реагировали с насмешкой, некоторые просто хихикали, а некоторые возмущались:

– Вот еще!

Надо сказать, что в то время пренебрежение к костюму было постоянным явлением. Главная причина – наша бедность, но некоторые особо подчеркивали эту небрежность, как бы протестуя против разодетых нэпманов. Я уже писала, что московская публика резко различалась в одежках. Шикарные нэпманы и более чем скромные, скорее, обшарпанные остальные. Носить галстук среди студентов считалось явлением буржуазным. Без пояса ходили многие, нося косоворотку поверх брюк. Идеальным костюмом среди студенток была кожаная куртка, сапоги и красный платочек. Зимой в легком платочке было холодно, и голова закутывалась простым вязаным платком.

К концу 1923 года в библиотеке уже имелись полки три новой, советской художественной литературы. Они помещались на самом видном месте, к ним был разрешен доступ читателей (к классикам Николай Владимирович не допускал). Это были: Фурманов «Чапаев», Неверов «Ташкент – город хлебный», «Марья-болыиевичка», Сейфуллина «Перегной» и «Правонарушители», «Виринея» появилась немного позднее, так же как «Железный поток» Серафимовича, «Барсуки» Леонова и «Цемент» Гладкова. Книги эти сразу вошли в учебную программу рабфака по литературе. Из поэтов: Маяковский, Асеев, Безыменский, Жаров, были и теперь забытые поэты, как, например, Кириллов, Герасимов и другие. Но больше всех звучал, конечно, Маяковский, особенно его «Левый марш». Любили также и «Двадцать шесть» Асеева.

Я заметила, что Николай Владимирович к новой литературе относится прохладно. На мое восхищение Маяковским и «Правонарушителями» Сейфуллиной он пожимал плечами, но помалкивал.

Наши гости

Дома у нас, в нашей комнатке, стали появляться гости. Они начали приходить еще до того, как я поступила на работу. Во-первых, это был адвокат – я не помню ни его имени, ни фамилии, он таку нас и назывался: «адвокат». Почему-то меня всегда клонило в сон от его чтения стихов. И стихи-то замечательные – Гумилев, но от равномерного завывания у меня начинали слипаться глаза. Может, тут сказывалось мое длительное пребывание на воздухе, на бирже труда. Борясь со сном, я выходила в кухню, к раковине, промывать глаза. Мария Евграфовна как-то это увидела и пригласила меня в свою комнатку, я с большим удовольствием подремала на ее диване; спохватившись, что так неудобно, да и Таша, наверное, сердится, что я ушла, решила вернуться. Пришла в голову мысль сделать вид, что я ходила на улицу, и я вошла, пожимаясь, со словами: «Ой, как на улице холодно!» Таша метнула на меня рассерженный взгляд, а адвокат продолжал скандировать, слегка подвывая на рифмах, стихотворение «Рыцарь с цепью». Таша молчит. Но когда адвокат наконец уходит, она смеется и представляет меня, как я появляюсь заспанная и говорю, что на улице холодно. Адвокат ходил к нам почти всю зиму, но, поняв наконец, что Ташино сердце занято, перестал появляться.

Еще к нам приходил дядя Володя Сухотин. Летом умерла его жена, тетя Анюта. Она умерла от рака и болела недолго. Володя был сильно подавлен. Мы все трое были на похоронах. От их квартиры в Конюшках до Ваганьковского кладбища шли пешком. За гробом несколько человек родственников и знакомых, а за ними… целый цыганский табор. Нас и поражало, и удивляло такое количество народа. Ведь прошло, наверное, лет двадцать, как тетя Анюта ушла из табора, правда, связи со своими друзьями она не теряла и они до сих пор помнили ее. К маме подошла пожилая, но еще красивая цыганка.

– Ты Наташа, Анютина невестка, а меня помнишь?

– Машенька, Мария Степановна, до сих пор помню, как вы чудесно пели.

– А я и сейчас пою: цыганка будет петь до смерти. Это твои дочки? Которая повыше тоже на цыганочку похожа и фигурой, и глазами, только лицо уж очень беленькое.

Таша была взволнована, я видела, как она все время следила за тети-Анютиными друзьями и под конец сказала мне тихо:

– Я всегда любила цыган, в них столько романтики и поэзии. Помнишь, как я пыталась петь цыганские песни, у нас их было много. Но я никогда не представляла себе, какой это душевный и милый народ!

Вскоре после похорон мы с мамой навестили Володю. С ним жила Дуняша, уже состарившаяся. Прожив всю жизнь у Лодыженских, она до сих пор горевала о дяде Илюше, которого она вынянчила, так же как и Володю и Мишу Сухотиных. Теперь всю свою любовь она перенесла на Володю. Помню, когда мы собрались уходить, к Володе как раз пришли его военные товарищи (он работал юристом в одной из военных организаций). Старушка вышла с нами, ей понадобилось в булочную. Только мы открыли парадную дверь, как она с гордостью сообщила:

– Володюшка-то меня матерью записал и на работе, и в домоуправлении. Говорит, пусть и не родная, а она мне мать. Главное, чудак, объясняет: «Ведь я человек военный, если со мной что случится, ты законная наследница». Это я-то наследница, самой давно помирать пора. И звать стал матерью, а прежде-то няней звал.

Володе мы с Ташей всегда были очень рады, он относился к нам хорошо, по-родственному. <…>

На рабфаке

И вот я подхожу к моей последней неудачной влюбленности. После нее уже была встреча с будущим мужем. Ведь все мои влюбленности, по той или иной причине, были очень неудачны, а в меня влюблялись люди, к которым я оставалась равнодушной.

Моя жизнь на рабфаке становилась все деятельнее. Я оказалась в самом водовороте студенческого бытия. Очевидно, это из-за того, что у нас начал работать драматический кружок. Режиссером был Широков, помощник известного кинорежиссера Протазанова. Я сразу записалась и, естественно, подружилась с ребятами-участниками. Позднее, когда Протазанов снимал фильм «Аэлита» по роману Алексея Толстого, мы все по приглашению Широкова участвовали в массовых сценах. Это было интересно, да еще вдобавок за это платили деньги. Очень любопытно было наблюдать, как проходили съемки. Я заметила, что в массовых сценах делали много дублей. Нас без конца заставляли повторять одно и то же. А в индивидуальных сценах дублей было мало. Я видела, как снимали артиста Художественного театра Николая Баталова, игравшего Гусева, и артиста Камерного театра Церетелли, исполнявшего роль инженера Лося. Все это было очень давно, конечно, техника съемок теперь совсем другая, но у меня осталось в памяти, что Протазанов почти не поправлял ни Церетелли, ни Баталова, так что давления режиссера не чувствовалось. Хотелось увидеть, как снимают Юлию Солнцеву, но не пришлось. Среди статисток много было женщин, принадлежащих к театральному миру, безработных ли актрис или учениц многочисленных студий, не знаю, но от нашей рабфаковской компании они резко отличались. Они приходили загримированные и все время старались держаться на первом плане, принимали мечтательный вид – в общем, «нахитривали мордочку». Это выражение в нашей семье появилось значительно позднее, его ввела маленькая Ася, моя племянница, дочь сестры. Как-то я мерила перед зеркалом шляпу и пришла к заключению, что эта шляпа мне не идет. Асе было тогда года четыре. Она вдруг обратилась ко мне: «А ты делай, как все, когда смотрят в зеркало: нахитривают мордочку, ну, скорей нахитри мордочку». Так эти дамы ходили с нахитренными мордочками и смотрели в аппарат, чем очень сердили Протазанова и Широкова.

Впоследствии, когда вышел фильм «Аэлита», я с удовольствием смотрела его два раза. Все мои родные и друзья знали, что я там участвовала в массовых сценах на вокзале, и усиленно искали меня и, конечно, не нашли, а я не нашла ни одного человека из всей нашей рабфаковской компании. Правда, Таша говорила, что один раз мелькнул козырек моей кепки. В то время была мода у женщин носить кепки с большими козырьками.

Итак, вернусь к событиям на рабфаке. На репетициях в кружке стал часто появляться Матвей Дубасов, член президиума. Оказывается, он сидел за столом тогда, когда меня вызывали в президиум, но я от волнения заметила только тех, кто задавал мне вопросы. Дубасов был очень серьезный. Рабфаковцы уважали его. Он всегда выступал на всех собраниях и митингах, говорил горячо и по существу. Вечно он о ком-то хлопотал, кого-то устраивал и всем был нужен, его постоянно искали. Внешность у него была самая заурядная. Невысокого роста рыжеватый блондин, глаза голубые, немного близорукие и очень внимательные. Этот внимательный взгляд я иногда ловила на себе. Чувство влюбленности приходило ко мне всегда внезапно и неожиданно. Сначала я как-то выделяла этого человека среди остальных, а потом вдруг почувствовала, что именно он нужен больше всех и к нему стремятся все мои мысли и желания. Я уже давно не испытывала этого чувства. <…> Дубасов часто приходил в библиотеку и много читал. В последней части нашей комнаты стояли столики, и он частенько присаживался с какой-нибудь книгой. Когда народу было мало, заговаривал со мной на литературные и философские темы. Высказываемые им мысли были оригинальны и интересны. Находясь часто около меня, он как-то старался держаться в стороне. Меня это удивляло, так как глаза его говорили другое. Удивляло меня также, что он никогда не пытался выходить со мной вместе на улицу. Обычно мы выходили целой компанией, он же никогда не примыкал к нам.

Иногда, по настоянию Левки Свердлова, я шла с ним вдвоем. Он любил делиться со мной своими бурными переживаниями. А мне хотелось узнать у Левы что-нибудь о Дубасове, но я боялась, что возникнут подозрения.

Однажды один рабфаковец громко выразил свое удивление, что, как ни придет в библиотеку, всегда встретит здесь Дубасова. Ему ответили:

– За Мотей тебе не угнаться, он очень много читает.

– Да, – сказал парень, разглядывая дубасовский формуляр, лежащий на моем столе. – Вон сколько книг прочел Матвей Дубасов, уж вторую карточку заполняют. Скажи, а почему ты не переменишь фамилию? Ведь могут подумать, что ты родственник знаменитого вешателя Дубасова?

– Не подумают, – усмехнулся Дубасов, – хотя бы потому, что я еврей. <…>

На премьеру Театра Мейерхольда, ставившего «Лес» Островского, от рабфака пошло много народу, и я в том числе. Это был, конечно, не самый первый спектакль, но вскоре после первого был дан специальный спектакль для рабфаковцев и студентов вообще. В то время театры шли навстречу учащейся молодежи, особенно Гэктемас, то есть Государственные экспериментальные театральные мастерские, где главным режиссером был Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Место мне досталось на галерке, стоячее. Но рядом была вся наша компания, а главное, динамика спектакля так увлекла меня, что неудобства я даже не заметила. А после антракта удалось протиснуться к барьеру, это было уже совсем замечательно. Отсутствие занавеса, вертящаяся сцена – все это я видела в первый раз. Я уже писала раньше, какое впечатление произвела на меня Зинаида Райх в роли Аксюши, как понравилась мне новая и правильная трактовка этой роли. Аксюша – не тихоня и скромница с опущенными глазами, Аксюша – протест и вызов. Очень хороша и лирична была сцена с Петром. Привычных декораций нет, на сцене лестницы и трапеции. Аксюша и Петр ведут свой диалог на большой лестнице посреди сцены. Их движения неразрывно слиты с произносимыми словами, они то взлетают вверх, то медленно спускаются вниз, то задумчиво останавливаются. Все делается очень ритмично, под музыку. На гармонике исполняется модная тогда песня «Кирпичики». Гармонист играет виртуозно. Музыка, слова, движения слиты воедино. Ритмичность этой сцены до сих пор осталась в памяти. <…> Я завороженно следила за сценой Аксюши и Петра и вдруг почувствовала, что кто-то взял меня за руку и, сжимая ее, прошептал мне на ухо:

– Правда хорошо?

– Очень, – шепотом ответила я и не сразу сообразила, что это Дубасов, я даже не заметила, когда он пробрался ко мне.

До конца действия мы стояли, взявшись за руки. И было ощущение праздника искусства, и никакой влюбленности я не чувствовала, я просто ощущала, что человек, стоящий рядом, так же как и я, полон радости от встречи с тем необыкновенным чудом, которое рождается в искусстве.

В антрактах я не уходила со своего места, боялась его лишиться, Дубасов оставался со мной. Мы почти не разговаривали, все время приходили наши ребята – им не сиделось, вернее, не стоялось на своих местах, хотелось поделиться своим впечатлением со всеми. Они были в восторге.

Из театра мы топали пешком. Расстояние от Садовой-Триумфальной (ныне площадь Маяковского) до Сретенки порядочное. Рабфаковское общежитие помещалось на Домниковке. Дубасова с нами не было.

Прошло несколько дней. Однажды вечером Лева опять выразил желание проводить меня.

– На этот раз я не о своих переживаниях буду говорить, – сказал он, – а хочу поделиться переживаниями одного человека. Тебе, возможно, это интересно. Скажи, ты знаешь, что Дубасов очень заинтересован тобой? Пожалуй, я неверно выразился, это больше, чем заинтересованность…

– А зачем ты мне это говоришь? Неужели он поручил тебе? – быстро реагировала я.

Лева всполошился:

– Ты с ума сошла! Чтобы Дубасов поручал. Я просто хотел восхититься его силой воли, его мужеством.

Мне же было все непонятно. Но чтобы не выдать себя, я решила молчать. Пусть Лева выскажется до конца, и Лева высказался:

– Что он женат, ты, конечно, знаешь?

– Ну, знаю, – стараясь быть равнодушной, соврала я.

В этот миг мы проходили мимо пивной, находящейся на углу Костянского переулка. Я привыкла, что из нее иногда высыпаются пьяные, и старалась обходить часто открывающуюся дверь. На этот раз я не посторонилась и почувствовала, как на меня валится здоровый дядька. Пахнуло противным перегаром. Левка быстро оттолкнул его, но неудачно, и тот упал. Левка поднял его и бережно установил у стенки.

– Как ты неосторожно, – сказала я, – ведь человек же.

– Нет, это не человек, – вздохнул Лева, – «человек – это звучит гордо».

Мы перешли переулок и пошли медленно. Я чувствовала, что все время замедляю шаги. Лева говорил, что есть ребята, которых он ставит очень высоко и хотел бы им подражать в их организованности и дисциплинированности. Такие, например, как Дубасов и Каюров. Наблюдая за Дубасовым, он якобы заметил, что тот борется со своим чувством ко мне.

– Я бы так не мог, – продолжал Лева, – но смотри, Лелька, не выдай меня, в каких бы ты ни была отношениях с Дубасовым в дальнейшем.

– Зачем ты мне так говоришь? Да и отношения наши самые обыкновенные, тебе, наверное, померещилось все это, – отвечала я, а сама думала о том, что Левка не мог видеть меня в театре с Дубасовым. Его место было в партере, и мы встретились только в раздевалке. Да, не знал ветреный, но чуткий Левка, какую травму нанес мне в тот вечер. Так закончилась моя последняя неудачная любовь перед замужеством. А Дубасов, видимо, чувствовал, что чем дальше, тем труднее будет бороться, и мы стали встречаться реже. Я заметила, что он приходил в библиотеку не в мое дежурство. Я же продолжала держать себя при случайных встречах ровно и спокойно: хотя мне это было трудно, но привычка сдерживать свои чувства выработалась основательная.

Зима шла на убыль. Уже пахло весной и развезло Сретенский бульвар. Дружба моя с Николаем Владимировичем становилась крепче, хотя он порою ворчал на меня за то, что ребята из кружка зовут меня Лелька и говорят мне «ты».

– Что это за амикошонство? – употреблял он старинное презрительное слово. Я не любила его еще в институте, оно означало «свинячья дружба». Сам он был со мной откровенен. Я узнала, что у него большая семья, жена и два взрослых сына.

Старший, Всеволод, женат, он артист Малого театра, и хотя еще совсем молодой, но уже исполняет на сцене главные роли. Второй сын, Слава, тоже артист Первой студии Художественного театра.

Однажды, сменяя Николая Владимировича, я застала его взволнованным.

– Хочу сходить в канцелярию, в больницу позвонить по телефону, и никак из библиотеки не выйду – все народ, – сказал он и скрылся.

– Что случилось? Почему в больницу звонить? – спросила я, когда он вернулся.

– К нам вчера из Архангельска приехала сестра жены с дочкой, пока ехали с вокзала на машине, попали в аварию. Дочь, Верочка, не пострадала, а мать положили в больницу. И вот я звонил узнать о ее здоровье. Ответили, что Марию Александровну Куртенэр завтра выпишут, ничего серьезного нет, она просто очень испугалась.

– Как, Вера Куртенэр ваша родственница и она приехала в Москву? – удивленно спросила я.

– А откуда вы ее знаете?

– Я училась с ней в одном классе.

– Этого не может быть, – усмехнулся Аксенов, – Верочка училась в дворянском институте!

Я тоже усмехнулась:

– Николай Владимирович, я убеждать вас не буду. Передайте Вере привет от Ольги Лодыженской.

Он ушел какой-то растерянный. Когда я сменила его на другой день, он продолжал удивляться:

– Никогда бы не подумал, – говорил он.

А я вспомнила:

– Так значит, ваши сыновья – те самые Всевчик и Славчик, про которых Вера постоянно рассказывала, а вы – дядя Коля, для которого я потихоньку пробиралась в нашу важную «советскую» комнату, чтобы проверить «писцовые книги». И чуть было не попалась начальству.

– И просидела всю учительскую конференцию под столом с длинной скатертью, – смеясь, дополнил Николай Владимирович. – Об этом подвиге я тоже информирован. Верочка обещала, что сегодня же вечером придет к вам в библиотеку.

И Вера пришла. Встреча была, конечно, очень радостная. Она замужем уже пять лет. У нее четырехлетняя дочь Светлана. Она с мужем собирается снять за городом помещение. В Москву они приехали насовсем.

– А ведь ты знаешь моего мужа, хотя бы по моим рассказам. Это друг и одноклассник Виктора, Саша Прокунин.

Я вспомнила, Вера много рассказывала о нем и даже показывала мне его фотографию. Вера была очень интересная и изящная, в меховой шубке.

– Светлану мы с собой не взяли, неловко было нагрянуть к дяде Коле впятером. Оставили ее пока в Архангельске с няней. Помнишь мою няню, она ко мне в институте в прием приходила, так она с нами все время живет. Устроимся, тогда Саша за ними съездит.

Няню я тоже помнила.

– Как я рада тебя видеть, Лелечка, ведь я тебя больше всех в институте любила, ты совсем такая же, – говорила Вера, и я чувствовала себя с ней так, как будто мы не расставались. Но разговаривать было некогда, я же на работе.

– Ты знаешь, – вдруг сказала Вера, – завтра я должна быть в НКПС по поручению Саши, а комиссариат помещается в здании нашего бывшего института. Приезжай часам к одиннадцати к главному подъезду, мы пойдем в наш садик и там поговорим. Ты завтра днем опять свободна?

Затея была типично Верина, и я, конечно, согласилась, хотя и предлагала прийти ко мне домой.

– Обязательно приду, – отвечала Вера, – и ты ко мне приедешь, еще не знаю куда, но это потом, а сейчас неплохо будет там встретиться.

И вот мы сидим в институтском саду. Он совершенно такой же, как был, в эти годы ничего не перестраивали. Каре окружающих зданий такое же. Конечно, пообветшало все, ремонта тоже не делали. Скамейку нашли с трудом, как раз на площадке, на которой мы играли в казаки-разбойники. Сначала мы расспрашивали друг друга, перекидываясь с одной темы на другую. И сказать, и узнать хотелось много. Вера тоже хлебнула лиха, Саша был в армии. Иногда вдруг замолкали под наплывом воспоминаний. В один из таких моментов я взглянула на окна нашего класса на втором этаже. Одно окно распахнуто. На подоконнике стояла женщина, замотанная платком, и мыла стекла. Я вдруг почувствовала себя девчонкой, сидящей с Верой на скамейке в саду, и мгновенно и целиком перенеслась в то время и в те ощущения.

– Вера, – сказала я, – смотри, уж все ушли, нянечка увидит нас и насплетничает классухе.

Другая бы, конечно, не поняла меня, но рядом была Вера, а Вера все понимала, и она ответила:

– Здесь так хорошо! Как не хочется уходить в класс. Смотри, уж на кустах скоро распустятся листочки.

Почки, действительно, набухли. Местами лужи подсохли, а местами бежали ручейки. В воздухе пахло свежестью, сырой землей и чем-то еще, волнующим и непонятным. Но овладеть временем и перестроить его надолго нельзя, и я вдруг сказала:

– Нет, Вера, я не хочу опять стать институткой, я хочу быть тем, кто я есть.

– Я тоже. Без Светланки и Саши я не могу.

Николай Владимирович, видно, очень любил свою племянницу, так как стал относиться ко мне еще лучше. Однажды он попросил меня перемениться с ним дежурством. Он пришел к четырем часам какой-то странный.

– Опять что-то случилось? – спросила я.

– Случилось уже давно, – и, воспользовавшись тем, что в библиотеке никого не было, рассказал. Оказывается, он давно заметил, что в отношениях старшего сына Всеволода с женой неладно. Сын увлекается своей партнершей по сцене, одной молодой и очень интересной актрисой. – А только сейчас я был свидетелем одной сцены, которая меня очень огорчила. Еду я на работу в трамвае. Около Манежа трамвай задержался. Вдруг чувствую среди пассажиров какое-то движение, все бросаются к окнам. Я как раз сидел у окна, повернул голову и вижу: из распахнутых ворот Манежа выезжает целая кавалькада, все верхом. «Это артисты», – слышу я. Действительно, вижу партнершу Всеволода. Красивая, молодая, на лошади держится великолепно, прямо Диана. И вдруг знакомый возглас: «Папа!» За ней следом Всеволод. Он увидел меня, проезжая мимо открытого окна трамвая, и помахал мне рукой. Он тоже красив, и высок, и строен. В общем, картина была живописная, а мне стало грустно.

«Какой же хороший человек Николай Владимирович!» – думала я.

В дальнейшем я узнала, что его Всевчик разошелся с женой, поселился в другом месте, а бывшая жена продолжала жить у Аксеновых.

Итак, Вера опять вошла в мою жизнь. Она приходила к нам. Как только они устроились за городом, я ездила туда. Вера приводила с собой Светлану. Девочка была больше похожа на отца. Но глаза Верины, только у Веры они задумчивые, а у Светланы живые и с жадным интересом смотрящие на окружающий мир. Помню, мы угощали ее нашими любимыми конфетами, клюква в сахаре. Увидев их, Светлана обрадовалась.

– Смотри, мама, белые шарики, а ты говорила, что без снега их не бывает. Сейчас снега нет, а тетя их купила, почему?

– А почему их без снега не бывает? – вопросом на вопрос ответила я.

Светлана посмотрела на меня удивленно.

– А разве ты не знаешь, что гномики катают по белому снегу красные ягодки и делают эти шарики?

– Чувствуется Верино воспитание! – засмеялась Таша.

Вера стала другом и Таши, и Александра Семеновича. Вскоре она пыталась поступить на работу, но безработица была еще в силе, существовала и биржа труда. Вере помогли знакомые устроиться агентом по распространению периодической печати. Туда брали без биржи труда, так как требовалась довольно крупная сумма вклада и еще нужно было предоставить два поручительства от людей с хорошим заработком, чтобы они могли компенсировать своими средствами случившуюся недостачу денег. Александр Семенович, зная Веру очень мало, сам предложил ей дать такое поручительство. Вера всю жизнь помнила об этом его поступке.

Николай Владимирович Аксенов вскоре ушел с рабфака, поступил в библиотеку поближе к дому. С транспортом тогда было очень трудно. И автобусы, и троллейбусы появились значительно позднее, один многострадальный трамвай выручал. Недолгое время мы проработали с Мацкевич вдвоем, она по-прежнему совмещала работу и уделяла нашей библиотеке очень мало время. Ко мне она уже относилась очень хорошо, жаловалась, что Бартенев придирается к ней, и в конце концов не выдержала и подала заявление об уходе. У меня появился новый заведующий, по профессии педагог-естественник, Шлыков Павел Никитич. Он тоже совмещал свою работу с преподаванием и тоже бывал не более трех часов в день, но какая разница с Мацкевич! Он за три часа делал так много, что другому за рабочий день столько не сделать. Он не бегал по начальству, ничего не согласовывал и не увязывал. Кроме комплектования, он взял на себя классификацию книг. Эту работу я любила больше всего, я отдыхала за ней от сплошной библиотечной техники. Шлыков это заметил и постепенно уступил мне классификацию, консультируя и помогая.

На вечернее дежурство появилась у меня помощница. Выдача книг у нас была большая, заниматься классификацией я могла, только задерживаясь по вечерам. Но это было мне интересно, и я задерживалась. Тот год, что я проработала с Шлыковым, дал мне очень много. Занятия с ним были моим библиотечным вузом. Многие из сотрудников удивлялись: «Надо вам на чужой карман работать!»

Особенно соблазняла меня моя подружка из канцелярии, хорошенькая блондинка Нина Захарова. Она часто звала меня куда-нибудь, то в кино, то в театр. Но я держалась стойко и не упускала случая образовываться. Однажды Нина прибежала ко мне взволнованная: «Лелька, твой Шлыков-то оказался какой благородный. Он выхлопотал разрешение обменяться с тобой ставками зарплаты: ты будешь получать его, а он твою». Итак, за свою старательность я сразу получила две награды – и знания, и деньги.

У Таши опять появилось пианино. Это был свадебный подарок Александра Семеновича. Зная Ташину любовь к музыке, он мечтал приобрести пианино. Но достать его было трудно, и стоило оно в Москве очень дорого. Опять выручила мама. Она съездила в Можайск узнать, не продает ли кто из бывших помещиков остатки былой роскоши. И нашла. Второй раз они поехали в Можайск уже вдвоем с Ташей и привезли очень хорошее пианино. Так, по крайней мере, говорил опытный настройщик, живущий под нами, в подвале. Он же и настроил это пианино, и по просьбе Александра Семеновича нашел Та-ше преподавательницу музыки. По случайному совпадению ею оказалась бывшая институтская учительница. Но Таша училась не у нее. Имя и фамилия этой учительницы были исторические. Ее звали Александра Невская. Она нашла у Таши большие способности и удивлялась, что она не слышала ничего о ней в институте.

Александр Семенович играл на скрипке, и вечерами мы слушали концерты под Ташин аккомпанемент. В общем, жизнь была счастливая и наполненная деятельностью. <…>

Сергей Иванович

И вот наконец я подхожу к главе, в которой расскажу о встрече со своим будущим мужем. Исполнилось два года, как мы переехали в Москву. Мама жила с нами. Она наконец нашла себе дело, которым занималась с большим удовольствием, – была руководительницей частной группы ребят. В то время детских садов было очень мало. Брали туда главным образом детей низкооплачиваемых рабочих и служащих, а также детей матерей-одиночек, и появилось много частных групп. Коллектив приблизительно из десяти семей организовывался и нанимал руководительницу. Кто-нибудь предоставлял вместо платы помещение. Конечно, это было все очень кустарно. Ребята приносили свой обед. Руководительница должна была разогревать его, укладывать их спать и почти все остальное время прогуливать их. Живой и подвижной маме нравилось быть с ребятами, она пела с ними, играла им на пианино и болтала по-немецки. Хотя она предпочитала французский язык, но группы были преимущественно немецкие. Ребята любили ее, и она их. Мама постоянно рассказывала нам о своих подопечных, и я знала их не только по именам, но и по характерам. Как только приехала мама, Александр Семенович отхлопотал нам другую комнату, побольше. Она была очень уютная, с печуркой, а сам втиснул свой старинный большой письменный стол в семиметровую, и даже книги его не все туда вошли. Таша официально стала его невестой, и медлили со свадьбой из-за задерживающегося ремонта квартиры.

Я жила по-прежнему интересно и весело, но старалась не влюбляться после катастрофы с Дубасовым.

На рабфаке произошли кое-какие изменения. Бартенев от нас ушел, и завучем стал Николай Пахомович Горностаев, преподаватель литературы, и, как водится, привел несколько новых педагогов – Сергея Сергеевича Розанова и Бориса Евгеньевича Лукьяновского. Все трое расположились в нашей библиотеке. Однажды я работала одна, вошел Горностаев с высоким молодым человеком.

– Вот, это наш новый преподаватель, Сергей Иванович Дмитриев. Он будет заведовать кабинетом русского языка и литературы.

Я внимательно посмотрела на мужчину. Его лицо мне показалось интересным, даже красивым, но немного холодным.

– Знакомьтесь, – продолжал Горностаев, – вам придется иметь много общих дел.

Я заметила, что во время этих слов в серых со стальным оттенком глазах Дмитриева мелькнули какие-то искорки, лицо подобрело, а глаза показались синими. Горностаев ушел, и я тут же начала подбирать литературу для кабинета. Мы разговорились. В дальнейшем, действительно, нам с Сергеем Ивановичем пришлось много общаться по работе, и мы всегда успевали перекинуться хоть несколькими фразами. Мне хотелось узнать его поближе, я сразу почувствовала в нем глубину и содержательность. Такие люди всю жизнь привлекали меня, а тут еще с первого взгляда возникла личная заинтересованность. Каждый день я знала, что он несколько раз зайдет в библиотеку, и работалось легко и весело. Когда он входил, все кругом вдруг наполнялось каким-то особым смыслом и значением. Где-то в глубине души начинала трепетать радость жизни, как будто я бежала, вернее, летела по косьмовской дороге. Хотя никаких красот природы, как тогда, вокруг меня не было и я находилась в обычной рабочей обстановке. Это чувство мне было знакомо, оно напоминало можайский приемный покой, мою самую первую любовь, но тогда к радости примешивалась грусть, а здесь было торжество взаимности. Я почувствовала ее сразу, в том, как менялось его лицо, когда он увидит меня, в том, как он, открывая дверь в нашу комнату и стоя на пороге, спрашивал: «Горностаев здесь?» – и, получив отрицательный ответ, не уходил до тех пор, пока не поймает мой взгляд. Эти мгновенные взгляды проскальзывали мимо находящихся в библиотеке людей и говорили очень много.

Как-то, еще в первые дни нашего знакомства, Сергей Иванович просматривал отдел литературы на полках. Я работала за своим столом и временами чувствовала его взгляд, но старалась не поднимать глаз и не отвлекаться от работы. Потом случайно подняла на него глаза и увидела, что он читает стоя. Воспользовавшись тем, что он углубился в книгу, стала внимательно его разглядывать. До сих пор такого случая не представлялось, как правило, я отводила глаза. Лицо у него с крупными чертами, немного продолговатое. Светлые волосы, хорошо гармонирующие с длинными, черными бровями. Глаза меняли выражение: то принимали стальной оттенок и казались холодными, а то становились синими и добрыми. Нос немного хищный, с небольшой горбинкой. А в общем лицо волевое и упрямое, чему способствует слегка выдающаяся нижняя челюсть. И вдруг я ясно почувствовала, что он будет мне близок, что много лет мы проживем вместе. В одно мгновение как бы пронеслись в мозгу все радости и страдания, которые нам суждены. Это было одно мгновение, но мне почему-то стало грустно. Очевидно, грусть отразилась на моем лице, потому что, когда я, не успев отвести глаза, встретила его взгляд, прочла в нем вопрос.

Итак, шло время. Приблизились зимние каникулы, в то время еще праздновали и старые, и новые праздники. В последний день перед каникулами Сергей Иванович сказал мне, что уедет к матери в Курск. Очевидно, в моих глазах мелькнуло сожаление, потому что он улыбнулся и сказал:

– Но я вернусь скоро, у меня есть дела в издательстве.

В сочельник дома решили устроить елку. Сухаревский рынок под боком, а там и елок, и игрушек полно, только жалели, что не было детей. Разумовы, Юра с Ириной, должны приехать только на второй день Рождества.

На первый день праздника мама вдруг решила пойти в церковь.

– Сколько лет не была, – говорила она, вздыхая, – ни на Украине, ни в Немчиновке.

Мама, как я уже писала, религиозностью никогда не отличалась, но праздники все чтила и хорошо их помнила. Обычно она говорила даже с каким-то страданием:

– Сегодня ведь день Усекновения главы Иоанна Крестителя.

Помню, Таша спросила ее:

– А почему ты это говоришь с таким отчаянием, как будто он твой близкий родственник и с ним этот случай произошел на днях?

Мама, подавив улыбку, ответила:

– Вам все смешки, а бывало, в этот день нельзя было есть ничего круглого.

Вернулась она из церкви торжествующая.

– Вы не представляете, кого я встретила в церкви. Стою я около распятия и вижу: какая-то старушка горячо молится, потом стала поклоны класть, очень много. Когда она встала к стенке отдыхать, я посмотрела ей в лицо. Оказывается, это ваша институтская Аннушка, помните, в лазарете работала, и не такая уж она старушка, как мне показалась. Я подошла к ней, она меня вспомнила, как вашу мать, конечно. Мы вышли вместе. Она сказала: «Помню ваших двух девочек, они часто в лазарет попадали. Отчаянные, но добрые, а все отчаянные барышни были добрые». Я спросила, как она живет, так она даже заплакала: сын сейчас лежит в больнице, у него белая горячка, он сильно пьет, и сноха заболела, лежит в больнице, у нее двое детей. Они со снохой по стиркам ходят. А сейчас денег нет и праздник нечем встретить. Я отдала ей все, что у меня было с собой, и велела обязательно привести сегодня вечером ребят на елку.

И пошла у нас складчина. Магазины закрыты, праздник, а надо подарки сделать ребятам – мальчик и девочка, восемь и шесть лет. Игрушки пусть сами выбирают, из елочных украшений, а хотелось подарить что-нибудь посущественнее. У Таши оказалось несколько аршин бельевого материала, нансука. У мамы отрез на блузку, девочке платьице выйдет. Я вспомнила, что у меня остался кусок темно-красной байки от кофточки, которую мне недавно сшили. Тоже что-нибудь выйдет. И Мария Евграфовна, услышав о наших хлопотах, принесла совсем еще хорошую бывшую Сережину курточку для мальчика. <…>

Когда появилась наша Ануся, как звали ее в институте, и я увидела ее лицо, благообразное, милое и румяное, мне так живо вспомнилось, как я в самый первый день своего приезда в институт попала в лазарет. Я была так задавлена и ошеломлена институтской казенщиной, так одиноко и холодно себя чувствовала, что первое ласковое обращение запомнилось на всю жизнь. И хотя вскоре она выдала меня, рассказав надзирательнице и врачу о моем наивно доверенном ей желании побыть в лазарете подольше, я все же продолжала хорошо к ней относиться, хотя в тот момент огорчилась и решила, что верить никому нельзя.

Ребята сначала стеснялись, но елка им очень нравилась, и они потом разыгрались. Мама напекла пирожков с вареньем и сварила какао, но больше всего им понравилось, когда Таша спросила:

– А кто мне скажет, какая самая красивая вещичка на елке?

Начались обсуждения и споры, взрослые тоже принимали в этом участие. Удачно, что мальчику и девочке игрушки нравились разные. И Ташины ножницы несколько раз срезали украшения, вызывая восхищение ребят. А под конец девочка заявила:

– А почему бабушке не срезали звездочку? Ведь она сказала, что ей больше всего нравится звездочка.

И под общий смех и возмущение бабушки последней вручили звездочку. <…>

Сергей Иванович появился на рабфаке до конца студенческих каникул. Мы сразу весело улыбнулись друг другу. И опять начались ежедневные деловые встречи. Опять быстрые взгляды, говорящие совсем не то, что произносили губы. Однажды рабочий день близился к концу, а Сергей Иванович ни разу не входил в библиотеку. Я не вытерпела, придумала срочный вопрос к Горностаеву и, убедившись, что его нет в учебной части, пошла искать в кабинет литературы и русского языка. Они сидели вдвоем с Сергеем Ивановичем и сосредоточенно работали, видно, составляли план учебных занятий.

– Можно вас потревожить, Николай Пахомович? – обратилась я к Горностаеву. – Я всюду вас искала.

Полный и добродушный Горностаев усмехнулся:

– Очень приятно, что и вы меня ищете. Обычно меня ищет Сергей Иванович, и преимущественно в библиотеке. – Я сделала вид, что не поняла намека, и заговорила о деле.

К концу занятий в библиотеку зашел Сергей Иванович и попросил разрешения проводить меня домой. Когда он увидел, как я близко живу, был разочарован, и мы походили некоторое время по шумному Даеву переулку. Сретенка и сейчас узкая улица, а тогда казалась еще уже от трамвайных рельсов и ломовики объезжали ее переулками. Под грохот колес по выбоинам мостовой, помню, мы говорили об Анри де Ренье. В то время издательство Academia выпустило в переводе почти все его сочинения, они были очень изящно оформлены, в белых переплетах, с суперобложкой. Мне нравился изысканный слог Ренье, а Сергей Иванович просто восхищался им. На другой день он принес мне в библиотеку томик Ренье. Я, конечно, начала читать его при первой же возможности и заметила, что в тексте слегка обведены карандашом некоторые любовные сцены и объяснения в любви героев.

Прогулки по Даеву переулку повторялись каждый день, позже мы стали выходить Уланским переулком на Мясницкую и бродить по ней. На теперешней улице Кирова тогда находился магазин, в больших витринах которого была выставлена электротехника. Однажды, проходя мимо этого магазина, Сергей Иванович заметил:

– Терпеть не могу техники: все эти шайбочки и винтики наводят на меня уныние, и мне становится очень холодно. Собственно, холодно мне бывает часто, вот от этой массы народа мне тоже холодно. – Людей по улице проходило много, но я как-то этого не замечала. Я уже тогда чувствовала в нем душевную подавленность, но это был период нашей влюбленности, и она проявлялась в нем редко. Мы много говорили о литературе, о поэзии. Он знал много стихов, особенно любил Гумилева, Блока, Ахматову, Кузмина, говорил, что сам пишет немного стихи.

На другой день с утра он принес листочек бумаги и подал его мне с серьезным лицом. Я сначала подумала, что это очередная заявка на книги, но увидела, что это стихотворение, посвященное мне.

– Читайте без меня, – сказал он и ушел. <…>

Стихотворение мне очень понравилось, я почувствовала в нем признание, но не такого признания ждала я от него. Там были слова: «И наши души пусты, пусты, И кажется, что не поймешь, Где правда истинного чувства, Где эстетическая ложь», я поняла их как сомнения в собственных чувствах. Он сам не понимает, настоящее это или «эстетическая ложь». Мне сделалось очень грустно. Эту ночь я, конечно, не спала и решила: я люблю его, пусть с его стороны это не настоящее, пусть увлечение, но я его люблю и так ему и отвечу. Наутро я тоже отдала ему листочек. На нем тоже было написано стихотворение, в котором были строки: «Так отчего, не зная чувства, боится он красивой лжи?» <…>

Этот день выдался очень напряженный. Бывает так, что все дела концентрируются сразу в одно время. И народу было много, и вызывали к директору, и Горностаев приходил. Раза два у самой двери возникало грустное лицо Сергея Ивановича. Почему грустное? Когда я запирала библиотеку, конечно, он стоял рядом со мной.

– Так значит, красивая ложь? – спросил он, едва мы вышли из двери.

– Наши души пусты, пусты, – ответила я.

– Я писал о вас, – быстро сказал он.

– А я о вас, – также проговорила я.

– Правда? – воскликнул он и схватил меня за руку. Я пожала его руку и выхватила свою – кругом нас были студенты. Некоторые прощались со мной, просили отложить какую-то книгу.

Мы вырвались из толпы студентов и пошли буквально куда глаза глядят. Иногда кто-нибудь из нас говорил: «Свернем сюда». Мы поворачивали то направо, то налево, но больше шли прямо. Два раза я заметила, что мы шли по Пречистенскому бульвару, теперь Гоголевскому. Стоял февраль, день был не морозный, снег падал крупными хлопьями. Я чувствовала его руку, бережно поддерживающую меня, рядом были его глаза, синие и добрые. Брови и ресницы опушены снегом. Снег всюду, всюду. На каком-то из милых московских бульваров я очнулась.

– А сколько сейчас времени? Наверно, мама и сестра волнуются.

Я обычно забегала пообедать, если вечером нужно было работать. Но расставаться не хотелось, его рука крепко держала меня. Я придумала зайти домой ненадолго и сказать, что я иду в театр, таким образом, еще часа четыре мы могли быть вместе. Когда я вышла из дома, он ждал меня у самой двери. Мы пошли на Сретенку. На углу извозчик услужливо распахнул полость у санок:

– Пожалте.

– Поедем, – предложил Сергей Иванович.

– Поедем, – согласилась я.

– Куда везти? – спросил извозчик, застегивая полость.

– Куда хотите, поезжайте прямо.

Извозчик понимающе хмыкнул и больше вопросов не задавал.

– Так лучше, правда? – сказал Сергей Иванович.

Мы ездили на извозчиках, ходили пешком, и время опять пролетело незаметно. Мы много говорили. О чем? Ни о чем. Ни о будущем, ни о прошлом. Говорили только о настоящем. С подробностями вспоминали, как встретились первый раз, дальнейшие встречи, все надежды и разочарования. Сергей Иванович признался, что, когда Горностаев произнес свою фразу: «Прошу любить и жаловать», он тут же подумал: «Да, я очень хочу, чтобы эти милые глазки меня любили и жаловали».

Потом я показалась ему легкомысленной.

– Мне очень нравились высказываемые вами убеждения, нравилось, как вы держите себя, просто и с достоинством, и очень не нравилось, что около вас постоянно вертелись одни и те же мальчишки. Потом я понял, что вы относитесь ко мне не так, как к ним. Я это чувствовал и радовался, но мне все время казалось, что у вас не настоящее, так, очередное увлечение. И в дороге, и в Курске я думал о вас и решил, что первый раз встретил девушку, которую я хотел бы назвать своей женой. Но когда увидел вас опять, мне показалось, что вы не так относитесь ко мне, я просто вам нравлюсь. Об этом я и написал в своем стихотворении. Ваш ответ подтвердил мои сомнения. Стихотворение мне понравилось по форме и убило меня своим содержанием. «Боится он красивой лжи».

– А почему вы не обратили внимания на другую фразу? «Лишь веер, сломанный украдкой, про то сумел бы рассказать, о чем так радостно, так сладко, так хорошо порой молчать». – Я тоже призналась, как, получив его стихотворение, не спала всю ночь и пришла к определенному решению.

– К какому? – спросил он. В это время мы проезжали по Сретенке.

– Давайте пойдем пешком, я не хочу подъезжать к дому на извозчике.

Мы пошли пешком.

– К какому решению? – переспросил он.

– Я отвечу на этот вопрос в нашем подъезде – там, как всегда, лампочка не горит.

Он прижал к себе мою руку и зашагал громадными шагами, так что я подбегала, чтобы поспеть за ним. И вот мы в подъезде. Он крепко держит мои руки и опять повторяет:

– К какому решению?

– Наклонитесь, я скажу вам на ухо.

Он наклоняет голову.

– Я решила, что, как бы вы ко мне ни относились, я люблю вас и скажу вам об этом.

На другой день я почему-то заболела, от избытка ли чувств, или простудилась, проведя восемь часов на февральском воздухе и промокнув от непрерывно падающего снега. Температура повысилась, и на работу я не пошла. Я знала, что после занятий он придет ко мне. Предупредила маму и Ташу и первый раз заговорила с ними о Сергее Ивановиче. Мама захлопотала, что я покрыта очень старым одеялом, и предложила сверху постелить пикейное.

– Ну нет, – возмутилась Таша, – кто же в феврале месяце покрывается пикейным, пойду и куплю тебе новое одеяло.

Таша ходила недолго. На Сретенке магазинов много. Она принесла шерстяное, серое, простое одеяло. Я была очень довольна, а мама сказала:

– Оно солдатское.

– Не все ли равно, – возразила Таша, – важно, что теплое, не в заплатках.

Это одеяло жило у нас долго, и его прозвали «жениховским».

Время подвигалось к четырем часам. Я лежала и волновалась: как он придет, как понравится Таше и маме, что они о нем скажут? Он появился в начале пятого. Все обошлось благополучно. Друг другу они понравились. Таша со всеми умела установить легкие и шутливые отношения, а я лежала под новым солдатским одеялом, чихала, кашляла и чувствовала, что счастливее меня нет человека на земле. <…>

Когда я пишу о разных периодах своей жизни, мне кажется, что передо мной вдруг приоткрывается дверь в прошлое и я вхожу туда. Я вижу все так ясно, как будто нахожусь там, я замечаю все подробности, любуюсь красками, ощущаю все запахи… <…> И так же ясно вижу старый дом в Даевом переулке, две потертые каменные ступеньки перед убогой входной дверью, за которой сразу начиналась темная, узкая лестница с такими же изъеденными временем ступенями. Там тоже были радость и счастье, несмотря на полное отсутствие комфорта в современном понимании. Несмотря на то что два наших узеньких окошка выходили в пыльный двор без единого кустика, без единой веточки, а с подвального этажа вырывались клубы пара, так что иногда приходилось закрывать окна. Под нами помещалась частная прачечная Ивана Ивановича, фамилию не помню, помню только его блестящую лысину и едкий запах щелочных паров. <…>

Описываемые мной события произошли в феврале, а в марте мы уже расписались с Сергеем Ивановичем. С первых же дней, как только он заговорил об этом, то предупредил меня, что против устройства свадьбы: он считает грубым мещанством привлекать к самому интимному и дорогому сердцу делу пусть даже близких людей. Я согласилась с ним. Это было время, когда ломались старые обычаи и еще не создались новые. Обстановка в загсе была будничная и формальная. Сухой вопрос регистрирующей нас женщины: «Фамилию менять будете или нет?» – застал нас врасплох. В моей голове промелькнула мысль, что существует закон, не разрешающий мужу и жене работать в одном учреждении. Могут сократить кого-нибудь из нас.

– Я оставлю свою, – сказала я.

– Как хочешь, – проговорил Сергей Иванович, но после упрекнул меня: «Не захотела взять мою фамилию». Хотя с моими доводами согласился. В связи с этим мы решили никому не говорить на работе о нашем браке. И некоторое время нам удавалось его скрывать. Помню, как-то уже летом утром мы направлялись вдвоем на работу. Только я сошла с «Аннушки» у Мясницких ворот, как увидела, что меня приветствует вышедший из этого же трамвая преподаватель Лукьяновский. Сергея Ивановича он не заметил и удивленно спросил меня: «Почему вы едете на работу на трамвае? Ведь вы живете почти рядом с рабфаком?» Я ответила, что вышла замуж и теперь живу в одном из переулков Остоженки. Он засыпал меня вопросами, уточняя мое местожительство. Я отшучивалась и прямых ответов не давала, а Сергей Иванович шел за нами следом до дома 6 по Костянскому переулку. Когда все-таки скрываемое нами стало известно, многие сетовали, что мы не пригласили их на свадьбу, а я молчала о том, что фактически таковой и не было. Особенно возмущался Горностаев: «Ведь меня вы в посаженые отцы должны были пригласить. Это я посоветовал Ольге Сергеевне любить и жаловать Сергея Ивановича». Дома тоже подшучивали над нами: «Свадьбу-то припрятали!»

Через несколько месяцев состоялась Ташина свадьба с Александром Семеновичем, по всем правилам. <…> Помню, Александр Семенович как-то, обратив внимание, что во мне с замужеством поубавилось беззаботности и веселости, как бы вскользь заметил:

– А ведь мужей готовых не бывает, так же как и жен. В будущем будете воспитывать ребенка, а сейчас надо воспитывать друг друга.

– Ланкастеровская система взаимного обучения, – пошутила Таша, – что-то я у вас ее не замечаю.

– Она проходит естественно и незаметно, так и должно быть, – ответил Александр Семенович.

И по взглядам, которыми они обменялись, я поняла, что горечи здесь нет.

Что же означала жизнь с любимым мной человеком? Прежде всего, меня огорчала его мрачность. Умный, содержательный, легкоранимый человек, он как-то сторонился жизни и людей: он не доверял им и замечал в них темные стороны, игнорируя светлые. Первое время он много мне рассказывал о себе, о своих родных. Самое сильное впечатление на меня произвело то, что он, будучи мне ровесником, уже перенес три горя, три смерти близких людей. Я тогда еще никого не теряла, но чувствовала, что это самое страшное в жизни. <…>

Няня

Теперь я хочу рассказать о другом близком и любимом человеке – няне. Время не стерло из памяти ее скромный и дорогой нам образ, он жил в наших сердцах. <…>

Еще из Немчиновки мы послали ей письмо. Ответа не было. В дальнейшем мы узнали, что этого письма она не получала. Переехав в Москву, мы с Ташей опять послали письмо. На конверте сделали приписку: «Если адресата нет, очень просим написать по прилагаемому адресу об Ульяне Матвеевне Бычковой»

И вдруг неожиданно быстро пришел ответ. Няня жива, здорова и очень рада получить от нас весточку. С 1920 года, как мы уехали на Украину, переписки между нами не было. Няня рассказывала, что жизнью довольна. Люди, жившие в ее доме, стали ей родной семьей. За это время родилось двое детей, которых она вынянчила и привязалась к ним. «Но вас забыть не могу, – писала няня, – и часто оговариваюсь, называя младшую девочку Ташей».

Мы, конечно, были очень довольны, и завязалась между нами переписка.

Нянин адрес остался у меня в памяти на всю жизнь. Я и сейчас ясно вижу небольшой клочок бумаги, на котором няниными руками каракулями написано: «Тульская губерния, Чернский уезд На Зушу, деревня Ерхово». Помню, с какой грустью писала я этот адрес на конвертах. В этом адресе была и тоска по няне, и вместе с тем что-то поэтическое: «На Зушу». Зуша – это река в Тульской губернии.

Мы звали няню приехать к нам погостить, а она нас к себе, в деревню. Но выкроить время на эту поездку оказалось невозможно. Таша усиленно училась. А я работала и тоже поступила на курсы французского языка при Наркоминделе. Меня приняли на второй семестр второго курса. Со стыдом должна признаться, что с третьего курса я ушла, как только вышла замуж.

Няня писала, что на путешествие в Москву не решается, а просила нас, если мы не можем выбрать время, чтобы погостить у нее в деревне, приехать хотя бы на станцию, чтобы она могла увидеть нас, пусть от поезда до поезда. И Таша решила съездить. Мы наготовили няне подарков. С момента получения первого письма Таша высылала ей десять рублей ежемесячно. Я ждала сестру из ее поездки с нетерпением. Она вернулась расстроенная. В дороге, видно, съела что-то несвежее и почувствовала себя плохо.

– Но когда подъезжали к станции Скуратово, – говорила Таша, – я все забыла и думала только о няне. Каково же было мое удивление, когда на платформе няни не оказалось. Я вглядывалась в людей, искала ее. Смотрю, ко мне подходит крестьянин. «Вы не к Ульяне Матвеевне приехали?» – спрашивает.

«Да, – отвечаю. – А с ней что-нибудь случилось?» «Ничего не случилось, – отвечает он, – а мы с женой отсоветовали ей ехать, чтобы вернее вы к нам попали. Мы подумали, раз на поезде прибыли, уж на лошади какие-то пятнадцать верст ничего не стоит сделать». Я не знала, как поступить. А тут, от огорчения что ли, опять живот схватило. Нет, думаю, куда я в такую даль, в таком состоянии, к незнакомым людям поеду? Если бы она жила одна, другое дело. Повела его в станционный ресторан, накормила, он, оказывается, с раннего утра уже приехал. Передала ему все подарки и написала няне записочку. Он пытался было уговаривать меня, но, увидев мою непреклонность, замолк. Так ни с чем я и вернулась, хоть гостинцы от нас она получит.

Но все-таки к нам няня выбралась. У нее стали болеть глаза, и мы уговорили ее приехать в Москву, чтобы показаться хорошему глазному врачу. Это было спустя два или три года. У меня уже родился Алеша. Мы просили няню предупредить нас о приезде телеграммой, чтобы мы могли встретить ее на вокзале. Но она телеграмму не послала. Это было в начале мая. Каждая весна приносит радость, но эта весна была особенная. Она принесла мне радость материнства. Первые годы у меня детей не было. Эта радость запомнилась на всю жизнь. <…>

Кормила я Алешу строго по часам, и поэтому вырваться к Таше с мамой мне бывало трудно. Но к трудностям, которые вначале кажутся непреодолимыми, постепенно привыкаешь. Когда кончился мой декретный отпуск, я вернулась на работу и ежедневно приезжала кормить Алешу со Сретенки на Остоженку, точнее, с Костянского переулка в Мансуровский. Правда, вначале мне очень повезло с няней. У меня была чудесная опытная пожилая женщина. Но она честно предупредила меня, что поступает только на шесть месяцев, – срок, после которого она будет принята в профсоюз. В то время не членов профсоюза на работу не принимали. Так вот, еду я однажды, торопясь к нашим, в Даев переулок. Вхожу, смотрю: все сидят за столом, рядом с Ташей какая-то старая женщина, незнакомая. Я привыкла, что у них постоянно кто-нибудь бывает, поздоровались, села отдышаться в качалку и стала отвечать на вопросы об Алеше. Отвечала, конечно, очень подробно. Между прочим, Таша часто подсмеивалась надо мной и говорила:

– Когда об Алеше спрашиваем тебя мы с мамой, нас очень интересует, сколько раз у него подействовал желудок, со всеми подробностями, но когда тебя спрашивают посторонние люди, как здоровье Алеши, не надо им выкладывать все эти подробности. Они задают вопрос из вежливости.

Ташины слова я считала правильными, но при первом же вопросе постороннего человека об Алеше забывала их и в своем ослеплении повторяла все подробности. Таша и мама очень пылко относились к первому ребенку в нашей семье, часто приезжали ко мне и помогали во всем.

Итак, я говорю об Алеше, затем добавляю, что, когда ехала сюда в трамвае, высчитывала, сколько минут я могу у них пробыть, и вдруг замечаю, что Таша с мамой все переглядываются, а незнакомая женщина смотрит на меня как-то ласково. Я вглядываюсь в нее: Боже мой, да это няня! Я не узнала ее лицо, оно мне показалось полным, а оно, видно, припухло от бессонной ночи, проведенной в тесном вагоне. Я так и кинулась к ней:

– Что же ты молчала?

– А я слушала про твоего сына, и как ты минутки считала, теперь такое твое дело – минутки считать.

Мама же, глядя на нас, с улыбкой сказала:

– А Ташенька с няней, как только увиделись, обе заплакали.

На другой день Таша свозила няню к врачу, и оттуда они приехали ко мне. Пошли в наш небольшой садик при доме, там стояла коляска с Алешей. Мы сидели на скамейке под большим тополем и разговаривали, а когда Алешка закряхтел и зашевелился, няня первая услышала, по-молодому подскочила к коляске и стала тихонько ее катать. Таша сжала мою руку:

– Посмотри! – Таша произнесла только одно слово, но я поняла, картина открылась необыкновенная: няня, наша няня качала моего Алешку. <…>

Послесловие

Мы спрашивали Ольгу Сергеевну, почему она не стала писать дальше, ведь жизнь была еще очень сложная. Она отвечала:

– Дальше было так плохо, что не хочется вспоминать.

В 1937 году летом Наталью Сергеевну – старшую вызвали на Лубянку и предложили заниматься французским языком с сыном одного из крупных энкавэдэшников. Она отказалась, ссылаясь на занятость, – она руководила группой немецкого языка для дошкольников и была очень увлечена этой работой. В сентябре ее арестовали. Обвинили в том, что она до революции владела 300 десятин земли, а значит, была крупной землевладелицей и не могла не агитировать против советской власти, а это статья 58/10. Опять теплушка, но теперь за решеткой. Ее отправили на Дальний Восток, в лагерь в тридцати километрах от станции Бирокан. Когда из ее письма Таша узнала о нелепом обвинении, она собрала документы, доказывающие, что Н.С. Лодыженская была только опекуном своих дочерей, которые могли бы стать владельцами имения в 300 десятин по достижении возраста двадцати одного года. Ей дали обещание пересмотреть дело (сомнительное обещание). Но второе письмо из Бирокана было дописано медсестрой тюремной больницы. Она писала, что Наталья Сергеевна умерла от сердечной недостаточности. Не буду писать, как пережили это сестры.

Мужа Ольги Сергеевны, Сергея Ивановича, вызвали на Лубянку в 1938 году и предложили ему быть осведомителем – доносить на своих коллег и руководителя. Он отказался, но стал ждать ареста, сжег уже готовую к печати рукопись составленного им «Словаря поэтических терминов». Обладая неустойчивой психикой, он впал в депрессию и стал выпивать. Это привело к декомпенсации порока сердца и смерти в январе 1941 года.

В начале Великой Отечественной войны Ольга Сергеевна не поехала в эвакуацию с Книжной палатой, где работала в это время главным библиографом, а, чтобы не разлучаться с семьей сестры, осталась в Москве. Она стала работать в эвакопункте санитаркой по перевозке раненых с вокзалов в госпитали. Ее тринадцатилетний сын Алеша пошел работать учеником электрика на военный завод. Работал иногда по двое суток подряд. Среднюю школу окончил уже после войны в школе рабочей молодежи.

После войны Ольга Сергеевна вернулась в Книжную палату, и жизнь потекла более ровно.

К. А. Разумова

О редакции «Встреча»

Встреча. Пожалуй, не найти среди русских слов другого, столь же теплого и исполненного смыслами и аллюзиями. Созданного для самых разных уровней человеческого бытия: культурного, духовного, психологического – и несправедливо пренебрегаемого, однако очень важного, повседневного и бытового. Человек встречается с другим, с самим собой, с Богом. Мы встречаемся со своим прошлым, чтобы почувствовать радость настоящего и выстроить наше будущее, заново обретаем себя, своих старых друзей и родных.

«Встреча» – молодая, но четко определившая свой тематический и жанровый вектор редакция. И выбранное нами направление, безусловно, является одним из наиболее знаковых и интересных для всей мыслящей и читающей части российского общества.

Мы публикуем яркие истории людских судеб, переплетенных с судьбами нашей страны, «встроенных» в ткань жизни трудных эпох, зачастую враждебных самому человеку. Нам интересны «проклятые вопросы», осмысление важнейших основ человеческого бытия, происходящих событий, своего служения. И конечно, сами жизни героев, их дела – как свидетельство о правде, человечности и любви.

Мемуары и биографии, исторические романы и художественная проза, рождающая в красоте языка, увлекательном сюжете и мастерских психологизмах философские вопросы бытия личности в контексте исторических испытаний.

Встреча очень часто совершается через книгу, и не только с ее автором, с его мыслями и миросозерцанием. В книге можно встретить глубину самого себя – то, что прежде не сознавалось. Можно на ее страницах обрести живую связь со своей семьей, своим родом и с историей своего народа.

И это та встреча, которой, мы надеемся, будет рад наш дорогой вдумчивый читатель.

О серии

Уходящая и ушедшая Россия. Судьбы людей, переплетенные с судьбами страны, беды и радости, суровые испытания и светлые дни, отношения, вера, творчество, любовь, ежедневный подвиг…

Отчего все это волнует нас, отчего так сильна ностальгия? Отчего, когда мы вспоминаем не только мирные и радостные, но и страшные времена, нас так завораживают судьбы старших поколений?

Надеемся, что, обратившись к нашим текстам, каждый из вас, дорогой читатель, найдет свои личные и оттого особенно ценные ответы на эти вопросы.

Выдающиеся люди, эпохи и события – в уникальных книгах серии «Семейный архив». Изданные давно и не издававшиеся никогда семейные хроники, мемуары и воспоминания об ушедшей и уходящей России.

Content

Ольга Сергеевна Лодыженская
Ровесницы трудного века: Страницы семейной хроники

Предисловие

Часть 1 Первые тропинки

Глава I Наша семья

Отец

Мама

Няня

В доме Грачевых и в Отякове. Сашенька и Машенька

Лодыженские

Глава II Детство

Крым

Новые друзья

Мамина болезнь

День рождения

Новое хозяйство

В старом доме

Дуня

Последняя зима в Можайске

Кража

Экзамен в институт

Глава III Учеба

Первые дни в институте

Домой в новый дом в Отякове

В приготовительном классе

Женихи

Лето 1909 года. Вексель

В седьмом классе

Семь братьев-разбойников

Пасха 1910 года

Изгой

Снова в седьмом классе

Лето 1911 года. Немка

Летняя ярмарка

Немка и лягушка

Приезд в институт императорской семьи

Лето 1912 года. Путешествия втроем с Дуней

Жестокость к вору. Бородино

100-летие Бородинской битвы

Под столом в учительской. Кинжальчики Давыдовой

Мама собирается замуж

Занятия искусством в институте

Лодыженские и подарки

В Крым, в Суук-Су

Война

Институт во время войны

Журнал

Фибка и девочки

Лялин секрет

Весна 1915 года. Опять Сергей Федорович

Переэкзаменовка

Концерт Рахманинова

С няней в Отякове

Встреча нового, 1916 года

Туберкулез? Прощай, институт!

Мечты меняются

Уход няни

Письма. События

История с запиской

Без няни

Москва в начале 1917 года

Февральская революция

Отзвуки революции в Отякове

Ташин день рождения

Новые люди в Отякове

Часть 2 По бурному морю

Глава I Октябрьская революция

Прощай, Отяково

В Можайске

Зима в Можайске

Трудности с Дуськой и жильем

Первая работа

Испанка

Сотрудница приемного покоя

Новые люди, работа

Таша-машинистка

Доктор Чижиков

Доктор Чижиков уезжает в Сибирь

Как сложилась судьба института после Октябрьской революции

Ташины трудности

Письма Чижикова

Первый раз на сцене

Глава II На Украину

Ташина командировка

Одна в Можайске

Едем вместе

Тиф

Опять в дорогу

В украинском селе Мостки

В Старобельске

Ташина болезнь

Жизнь налаживается

Письма

Миша

Махновцы

После нашествия

«Испанская тоска» и письма

Работа в штабе 56-го полка

Ордер на байку

Снова театр

Библиотека

Прощай, Старобельск

Разлука с мамой. Жизнь и работа в Гнидовке

В Изюме

Театр и другие дела в Изюме

Таша уезжает с полком в Купянск

Ташино возвращение из Купянска. Сборы продуктов для голодающих Поволжья

Тоскливая зима в Изюме

НЭП. Махинации Ташиного начальства

Глава III Возвращение в Россию

В Можайск

В Москве 1922 года

Косьмово

В Немчиновке

Глава IV Рублево

Первый раз у Барсовых

Апрель

Трудности с жильем и радости в Рублеве

Левка Каннибах

Александр Семенович

Суд и знакомство с адвокатом

Дела жилищные

Даев переулок

Поиски работы

В рабфаковской библиотеке

Наши гости

На рабфаке

Сергей Иванович

Няня

Послесловие

О редакции «Встреча»

О серии