Ларс Браунворт

Краткая история крестовых походов

Посвящается Кэтрин

Фотоматериалы предоставлены

Shatterstock/FOTODOM

Перевод с английского В.М. Липки

© Lars Brownworth, 2017. This edition is published by arrangement with Lorella Belli Literary Agency Ltd. and Synopsis Literary Agency

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

Лица крестовых походов

Первый крестовый поход: Народный (главы 1–2)

Алексий I Комнин: византийский император, который своим обращением за помощью к папе Урбану II обусловил Первый крестовый поход

Эмихо: граф Лейнингенский, предводитель антисемитского, так называемого Германского, крестового похода

Кылыч-Арслан: турецкий султан, обосновавшийся в Никее

Петр Пустынник: французский священник, главный предводитель Народного крестового похода. Также известен как Петр Амьенский

Урбан II: папа римский, прочитавший в 1095 году в Клермоне проповедь, которая привела к Первому крестовому походу

Вальтер Голяк: правитель Баусси-санз-Авуар, второстепенный предводитель Народного крестового похода. Также известен как Вальтер Нищий

Первый крестовый поход: Княжеский (главы 3–6)

Адемар Монтейльский: епископ города Ле Пюи, папский легат, духовный предводитель Первого крестового похода

Болдуин: брат Годфри де Буйона. Основатель первого государства крестоносцев (Эдессы), второй король Иерусалима

Боэмунд: первый князь Таранто, основатель второго государства крестоносцев (княжества Антиохии)

Годфри: герцог Нижней Лотарингии, первый (некоронованный) король Иерусалима, обладатель титула «Защитник Гроба Господня»

Гуго Великий, граф Вермандуа: брат короля Франции, первый представитель высшей знати, отправившийся в крестовый поход

Кербога: атабек Мосула

Петр Бартоломей: французский мистик, которому в Антиохии было видение Копья Лонгина

Раймонд: граф Тулузский, главный противник Боэмунда

Стефан де Блуа: зять Вильгельма Завоевателя

Танкред: племянник Боэмунда, позже князь Галилеи и регент Антиохии

Татикий: византийский генерал, отправившийся вместе с крестоносцами в Антиохию

Яги-Сиан: турецкий правитель Антиохии

Образование Утремера (главы 7–9)

Балдуин II: двоюродный брат Балдуина I, третий король Иерусалима. Также известен как Балдуин Ле Бур

Балдуин III: сын Фулька и Мелисенды, пятый король Иерусалима

Даимберт Пизанский: папский легат, назначенный вместо Адемара Ле Пюи

Доменико Микьель: венецианский дож

Фульк Анжуйский: муж Мелисенды, четвертый король Иерусалима

Гуго де Пейн: французский рыцарь, основатель Ордена тамплиеров

Жослен II: граф Эдессы, противоборство которого Раймунду де Пуатье привело к падению графства

Мелисенда: дочь Балдуина II, правившая вместе с мужем Фульком в качестве регентши их сына Балдуина III

Раймунд де Пуатье: принц Антиохии и дядя Алиеноры Аквитанской

Занги: эмир Алеппо, чьи победы форсировали Второй крестовый поход

Второй крестовый поход (главы 10–11)

Бернард Клервоский: монах-цистерцианец, отвечавший за Второй крестовый поход

Конрад III: император Священной Римской империи

Алиенора Аквитанская: супруга Людовика VII и племянница Раймунда де Пуатье

Евгений III: папа римский, созвавший Второй крестовый поход

Людовик VII: король Франции, первый видный деятель, давший клятву крестоносца

Мануил Комнин: византийский император, внук Алексия I Комнина

Нур ад-Дин: эмир Алеппо, сын Занги

Третий крестовый поход (главы 12–15)

Амальрик: младший брат Балдуина III, шестой король Иерусалима

Балдуин IV: сын Амальрика, седьмой король Иерусалима. Также известен как Прокаженный король

Фридрих Барбаросса: император Священной Римской империи, племянник Конрада III

Григорий VIII: папа римский, созвавший Третий крестовый поход

Ги де Лузиньян: французский дворянин, девятый король Иерусалима

Генрих II: король Англии, второй муж Алиеноры Аквитанской

Исаак Ангел: византийский император в период Третьего крестового похода

Филипп Август: король Франции, сын Людовика VII

Рено де Шатильон: князь Антиохии, чье безрассудство привело к утрате Иерусалима

Ричард Львиное Сердце: король Англии, сын Генриха II и Алиеноры Аквитанской. Ключевой персонаж Третьего крестового похода

Саладин: сын Ширкуха, вновь захвативший Иерусалим и возродивший в нем ислам

Ширкух: курдский генерал Нур ад-Дина, ставший визирем Египта

Танкред ди Лечче: король Нормандского королевства Сицилии. Также известен под именем Король-обезьяна

Четвертый крестовый поход (глава 16)

Алексий III Ангел: византийский император, младший брат Исаака II

Алексий IV Ангел: византийский император, сын Исаака II

Алексий V: византийский император, низвергший Алексия IV. Также известен как Мурзуфл, что в переводе с греческого означает «насупленный»

Бонифаций: маркиз де Монферра, предводитель Четвертого крестового похода

Энрико Дандоло: венецианский дож, предводитель Четвертого крестового похода

Иннокентий III: папа римский, созвавший Четвертый и Пятый крестовые походы

Исаак II Ангел: византийский император, свергнутый Алексием III накануне созыва Четвертого крестового похода

Тибо: граф де Шампань, племянник Ричарда Львиное Сердце

Пятый крестовый поход (глава 17)

Аль-Камиль: султан Египта в период проведения Пятого, Шестого и Седьмого крестовых походов, племянник Саладина

Андраш: король Венгрии, предводитель Пятого крестового похода

Фридрих II Барбаросса: император Священной Римской империи. Также известен как «Stupor Mundi», что в переводе с латыни означает «Чудо Мира»

Иоанн де Бриенн: регент Иерусалима, предводитель Пятого крестового похода

Леопольд: австрийский герцог, предводитель Пятого крестового похода

Николас Кельнский: германский подпасок, один из предводителей так называемого Крестового похода детей

Пелагий: папский легат, предводитель Пятого крестового похода

Шестой крестовый поход (глава 18)

Фридрих II Барбаросса: император Священной Римской империи, предводитель Шестого крестового похода

Григорий IX: папа римский, преемник Гонория III, отлучивший Фридриха II от церкви

Гонорий III: папа римский, созвавший Шестой крестовый поход

Иоланта: дочь Иоанна де Бриенна, наследница иерусалимского трона

Седьмой и Восьмой крестовые походы (главы 19–21)

Бейбарс: мамлюкский султан Египта

Карл Анжуйский: брат Людовика IX, король Сицилии

Эдуард I: король Англии, присоединившийся к Восьмому крестовому походу уже по его официальном завершении. Возглавил экспедицию, иногда называемую Девятым крестовым походом. Также известен как Длинноногий

Хулагу: внук Чингисхана, предводитель монголов

Иннокентий IV: папа римский в период проведения Седьмого крестового похода

Людовик IX: король Франции, предводитель Седьмого и Восьмого крестовых походов. Также известен как Людовик Святой

Престер Джон: легендарный христианский король Востока

Робер д’Артуа: брат Людовика IX

Пролог. Ярмук

Если хочешь мира, готовься к войне.

Публий Флавий Вегеций

В первые месяцы 636 года войско верхом на верблюдах пересекло сирийскую границу и вторглось в Восточно-Римскую империю, совершив нападение, впоследствии оказавшееся самоубийственным. Это государство, больше известное как Византия, представляло собой блистательный культурный оплот христианства, границы которого простирались от Атлантического побережья юга Испании на западе до пустынь нынешней Саудовской Аравии на востоке[1]. Империя, казалось, довлела над всеми своими соседями. После четырех столетий нескончаемых войн Персия, давний враг Рима, наконец, была повержена и окончательно раздавлена блестящим римским императором-воителем Гераклием.

Византийские хроники тут же миропомазали его правление в качестве нового золотого века. Стареющего императора провозгласили новым Моисеем, взявшимся вывести свой народ из оков страха, новым Александром Великим, устранившим персидскую угрозу, и новым Сципионом Африканским, победившим Ганнибала современности и возродившим славу Рима. И на истерзанных войной землях Средиземноморья вновь воцарился навязанный силой пресловутый «римский мир».

Захватчики, с другой стороны, явились из бесплодных аравийских пустынь – края, лежащего за пределами цивилизованного мира, населенного мелкими, постоянно враждующими друг с другом племенами. Если не считать пары набегов на территорию империи, обитатели этих пустынь никогда не играли значительной роли в истории и не демонстрировали никаких признаков того, что сыграют когда-то впредь. Но в 622 году некий харизматичный сын погонщика верблюдов по имени Мухаммед объявил себя последним пророком Господа, явившимся очистить от скверны извращенный посыл иудаизма и христианства[2].

Мухаммед был не банальным сумасшедшим или главарем, век которых очень короток. Он проповедовал абсолютное подчинение и покорность Божьей воле, сочетая их с политической и военной системой, что превращало ислам в нечто большее, чем просто религия[3]. Он рисовал враждующим друг с другом племенам Аравии видение мира, разделенного пополам между теми, кто покорился исламу, Территорией ислама Дар аль-ислам, и теми, кого еще только предстояло завоевать, Территорией войны Даль аль-харб. И невероятная энергия арабов, ранее растрачиваемая на междоусобные дрязги, теперь сосредоточилась на острие меча, расширяющего Территорию ислама.

Успех этой первой волны джихада, так называемой священной войны, оказался умопомрачительным. За десять лет мусульманские армии завоевали большую часть Аравии, и хотя сам Мухаммед в 632 году умер в Мекке от лихорадки, их продвижение вперед продолжила череда его последователей, не менее агрессивных, чем он сам[4]. Еще в 634 году, за два года перед тем, как войти в силу, отряды захватчиков вторглись на территорию империи. Момент для нападения был выбран как нельзя лучше.

Несмотря на блистательный фасад, мощь Византии представляла собой мираж. За два десятилетия последней войны там погибло свыше двухсот тысяч человек, империя истощила ресурсы, стала слабой и уязвимой.

Ее юго-восточные провинции разоряли религиозные противоречия, а попытки императора силой искоренить ересь только усугубляли непонимание. Империя отчаянно нуждалась в правителе, но к 636 году от Гераклия, ее героя-завоевателя, осталась одна лишь сутулая оболочка с трясущимися руками. Утомленный затянувшимся на четверть столетия пребыванием на троне, он демонстрировал признаки психической неуравновешенности и страдал от жестоких спазмов, которым вскоре предстояло его убить.

Император, вероятно, не понимал, с каким врагом столкнулся. Подобно большинству византийцев, он тоже считал их чем-то сродни новой христианской ереси или же иудейской секте. Но Гераклий увидел в нем угрозу и собрал для защиты империи восьмидесятитысячную армию. Слишком больной, чтобы лично ее возглавить, он учредил в Антиохии, втором по значимости городе империи, штаб, доверил командование войсками группе генералов и отправил в соседнюю Сирию, где их уже ждали исламские силы.

Две армии сошлись в бою на песчаной равнине на берегу Ярмука, одного из притоков реки Иордан, – на негостеприимной возвышенности к юго-востоку от спорных ныне Голанских высот, где сегодня пролегают границы между Израилем, Иорданией и Сирией. В VII веке это была еще большая глухомань, чем сейчас, огороженная со всех сторон непроходимыми пустынями и обожженными солнцем холмами, которую вряд ли можно было бы назвать подходящим местом для одного из самых решающих сражений в истории.

Византийские силы с лихвой превосходили врага, по крайней мере по численности, но теперь, увидев его перед собой, застыли, будто парализованные. Осторожничая пять дней, они высылали вперед разведчиков, внимательно наблюдая за противником, но не переходя к боестолкновениям. И пока их армия нерешительно топталась на месте, к мусульманам прибыло подкрепление, усилив исламское войско и деморализовав христиан[5].

Первой перешла в атаку армия мусульман. Утром 20 августа 636 года, прикрываясь песчаной бурей, слепившей неприятелю глаза, арабы ринулись вперед. Поначалу ряды защитников империи стояли твердо, но в самый разгар боя двенадцать тысяч их союзников из числа арабов-христиан (те, кому давно задолжали денежное содержание) переметнулись на сторону врага: византийское войско дрогнуло. У него, окруженного, практически не было шансов – учитывая же панику и замешательство, тем более… Большинство воинов пытались спастись бегством для укрытия в безопасном месте, но были безжалостно убиты.

В Антиохии новость о катастрофе окончательно расшатала остатки повредившегося ума Гераклия. В этом сражении он поставил на кон все, что имел, но проиграл. Полагая, что его оставил Бог, он не предпринял никаких дальнейших попыток остановить исламское наступление[6]. И паузу при отступлении в Константинополь взял только один раз, сделав короткий привал в Священном городе Иерусалиме.

Всего шесть лет назад он входил сюда как триумфатор, со священнейшей реликвией империи – Крестом Господним на спине. Одетый как простой кающийся грешник, он босиком прошел по Виа Долороза: это тот самый Путь скорби, по которому вели на распятие Христа. Заканчивался этот путь у церкви Гроба Господня, величественной базилики, построенной по приказу Константина Великого. Именно там Гераклий повесил над алтарем свою вожделенную добычу, которая стала вершиной его правления и неопровержимым свидетельством Божьей милости.

И вот теперь Гераклий опять пришел в эту церковь – жалким, сломленным человеком. Лишь немногие из свидетелей, вероятно, не узрели символизм, когда он аккуратно снял Крест Господень, погрузил его вместе с большинством других реликвий на корабль, а затем, не скрывая слез, отплыл, предоставив Христианский Восток его судьбе.

Лишившись повелителя, империя, оказавшаяся не способной постичь новых завоевателей, рушилась с головокружительной скоростью. Римский Средний Восток, больше трех столетий остававшийся христианским, получил смертельный удар. Со дня сражения не прошло и года, а в Иерусалим уже лично прибыл халиф, силой вырвавший город из рук христиан. За двенадцать месяцев пали не только Дамаск, но и остальная часть Сирии, на которой ныне располагаются Израиль и Иордания. В последующие десять лет были повержены Египет и Армения, а по прошествии еще десяти не стало Ирака и большей части Ирана. Меньше чем через век после битвы при Ярмуке исламские полчища захватили Северную Африку и Испанию, остановившись всего в ста пятидесяти милях от Парижа. Три четверти христианского мира исчезли, но самым пагубным стал тот факт, что христиан изгнали с земли, где они появились на свет.

Царившую тогда атмосферу обобщил иерусалимский патриарх, передавший город новым хозяевам во избежание дальнейшего кровопролития. Глядя, как халиф верхом на белоснежном верблюде ехал вступить во владения Храмовой горой, он прошептал: «Когда увидите мерзость запустения…» Это был знак того, что конец света уже близок – знак, о котором предупреждал сам Христос[7].

Глава 1

Перо и меч

В земли христиан яростно вторглось проклятое племя…

племя, напрочь отринувшее Бога…

Проповедь Урбана II в Клермоне

В 1093 году, наконец, настал тот самый момент, которого император Восточно-Римской империи Алексий I ждал весь период правления. Великий мусульманский враг был слаб и разобщен: один хороший толчок, и мир с процветанием – две благодати, которых не знало уже не одно поколение, – станут достижимы.

На своей коронации в 1081 году, больше десяти лет назад, Алексий пообещал вернуть империи благополучие, хотя ему, вероятнее, суждено было единственно присутствовать при ее окончательном развале. Больше четырехсот лет Византия, восточная половина былой Римской империи, пребывала в осаде. К моменту его появления на свет в середине XI века безжалостные и сокрушительные удары исламского наступления сократили территорию государства, когда-то включавшего в себя все Средиземноморье, до жалких остатков в границах современных Турции и Греции. Хуже всего стало в 1071 году, за десять лет до восхождения Алексия на трон, когда турки, племя новых завоевателей из Центральной Азии, разгромили в далеком армянском городке Манцикерт византийскую армию, пленив императора вместе со свитой. Триумфатор-султан поставил на императорскую шею свою ступню в домашней туфле, воспользовавшись униженным сувереном в качестве скамеечки для ног, и турки – по словам летописца того времени Михаила Пселла – «безудержной лавиной» хлынули в Малую Азию[8].

Пока восточная граница превращалась в руины, западные рубежи тоже выдерживали осаду. Норманнские авантюристы, потомки обосновавшихся во Франции викингов, вторглись на Итальянский полуостров – их манила обетованная земля, вполне созревшая для того, чтобы без труда ее отобрать. Под предводительством грозного Роберта Гвискара и его сына-великана Боэмунда норманны завоевали Южную Италию, практически не оказавшую им никакого сопротивления. В 1081 году они пересекли Грецию и оказались в удивительной близости от самого Константинополя. Вопрос тогда, вероятно, сводился только к тому, кому же достанется империя – норманнам или туркам.

Эта-то череда катастроф и вознесла Алексия на трон. Его престарелого предшественника, совсем немного не дотягивавшего до восьмидесяти лет и слишком обессилевшего, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление, без труда отправили в монастырь. Столкнуться сразу с двумя решительными врагами, не располагая преимуществом в виде надежной армии, оказалось делом куда более сложным, но Алексий – благодаря дипломатии, бесстрашию, а порой и своевременному подкупу – сумел предотвратить грядущий коллапс.

Следующие четырнадцать лет он упорно трудился, дабы упрочить границы и обеспечить хотя бы видимость процветания своего народа. В конце концов, хотя прошло уже немало времени, события приняли иной оборот. Череда слабых турецких султанов в Малой Азии не смогла удержать в узде подчиненных им эмиров, и к 1095 году султанат в значительной степени распался на отдельные, враждующие между собой эмираты.

И вот настал момент, к которому так долго готовился Алексий, – момент, тщательно подпитываемый византийским золотом. Теперь, когда великий враг был разобщен и слаб, контрнаступление вполне могло вышвырнуть турок из Малой Азии и восполнить ущерб, нанесенный при Манцикерте. Второго такого замечательного шанса больше могло не быть.

К несчастью, чтобы воспользоваться им, у Алексия не было армии. После потери Малой Азии империя лишилась большей части ветеранов-солдат. Алексий на скорую руку собрал отряды наемников и необстрелянных новобранцев, которые могли произвести впечатление, покидая походным маршем константинопольские Золотые Ворота, но не могли принести никакой пользы в настоящем бою. Поэтому когда Алексий впервые бросил войско в сражение против настоящих солдат, его тут же разбили наголову. Две последующие попытки реформировать армию привели к аналогичному результату.

Проблема заключалась не столько в численности, сколько в качествах наемников, в значительной мере набираемых в соседних варварских племенах: их преданность внушала большие сомнения – и это в лучшем случае. Столкнувшись с доблестной дисциплинированной западной армией или же с превосходящей их по численности восточной, они попросту паниковали. Если бы Алексию удалось отыскать надежное войско (хватило бы и двухсот человек), оно послужило бы стимулом для равнения и укрепило решимость остальных.

К счастью, у него имелся в наличии практически готовый источник таких солдат. Западноевропейские рыцари, облаченные в тяжелые доспехи, в нападении были практически неуязвимы. Обеспечив надлежащий баланс – набрав их достаточно для укрепления армии, но все же не так много, дабы они не вышли из повиновения, – Алексий смог бы полностью изгнать турок с территории империи.

Оставалось проработать один-единственный вопрос: кого именно просить. Написать Боэмунду или любому другому предводителю норманнов, чтобы пригласить их, тем самым дав империи второй шанс, было, естественно нельзя. Не мог он и выбрать какого-нибудь монарха из запутанного клубка мелких европейских государств, потому как у того в распоряжении вряд ли оказались бы необходимые ресурсы. Только один человек обладал достаточным положением в обществе, чтобы, с одной стороны, знать, к кому обратиться за помощью, а с другой – располагал влиянием, чтобы обеспечить эту помощь Алексию. Со своим судьбоносным призывом о помощи император обратился к папе римскому.

Византийские послы, которым было поручено доставить просьбу Алексия, нашли папу Урбана II председательствующим на церковном совете в городке Пьяченца, что на севере Италии. Это было первое крупное собрание епископов за время его папства. Ему понравилось и то, что мероприятие почтили присутствием столь важные гости с востока. Византийцы традиционно отказывались признавать верховную власть Рима – эта недоработка уже привела к серьезному расколу с востоком[9], – и ему было приятно видеть перед собой личных представителей императора. После некоторых колебаний он предложил им выступить перед высоким собранием.

Учитывая обстановку, послы, дабы вдохновить слушателей, мудро решили воззвать не к мирским воздаяниям в виде земных богатств, а к чувству христианского братства. В их речах конечно же присутствовали и манящие намеки на материальные ценности, которыми можно будет поживиться на просвещенном Востоке, но большую часть времени они, вероятно, сосредоточили на гонениях и страданиях, которым подвергали там христиан. При этом послы в шокирующих подробностях описывали то, как турки подошли к вратам Константинополя… Древние христианские общины Востока – такие как Антиохия, где когда-то впервые произнесли само слово «христианство», – накрыла мусульманская лавина. Исламские армии уже захватили все семь церквей, упомянутых в «Откровениях Иоанна Богослова»: если их не остановить, совсем скоро они превратятся в угрозу уже для самого Запада. Поэтому, заключили послы, вступиться за своих восточных братьев и защитить Константинополь, величайший оплот христианской цивилизации, – долг всех добрых крещеных рыцарей.

Аргумент оказался убедительным, а в случае с папой Урбаном у него было еще одно преимущество – он упал на очень благодатную почву. Когда папа Урбан распустил совет и направился через Альпы на север, в родную Францию, его смелые и даже великие мечты обрели, наконец, отчетливые контуры.

Папский престол прекрасно знал о той угрозе, которую ислам нес Западной Европе. Сам Рим в IX веке подвергся разорению мусульманскими грабителями, причем захватчикам даже удалось частично сжечь собор Святого Петра. Исламское нашествие поглотило христианские земли в Северной Африке, – родине Святого Августина и других влиятельных отцов – основателей церкви, – а также большую часть Испании. Теперь, когда пала Византия, мусульмане «осадили» христианство.

В обычных условиях какому-нибудь королю или императору полагалось бы взять в руки меч и броситься на защиту христианства, только вот подходящих кандидатур на эту роль не оказалось. Монаршая власть на Западе практически вымерла. Из-за децентрализующего характера урегулирования феодальных споров и германской традиции делить отцовское наследство между всеми сыновьями – традиции, дробившей имущество на мелкие части, – власть правителя редко распространялась дальше ближайших окрестностей его дворца. Один лишь папа обладал достаточным авторитетом для того, чтобы вести наступление на мусульманскую угрозу.

Первым идею о всехристианском военном походе высказал предшественник Урбана, папа Григорий VII. Он предложил набрать армию из представителей всех народов Западной Европы, а в качестве ее предводителя выдвинул собственную кандидатуру. Подобно Моисею позднего периода, он вознамерился избавить так называемый божий народ от турецкого угнетения и самым эффектным образом подчеркнуть свою папскую роль поборника веры.

Папа Григорий VII умер, так и не продвинувшись дальше мечты, а вот Урбан, его доверенное лицо, теперь оказался в состоянии воплотить ее в жизнь[10]. И совершая летом 1095 года переход через Альпы, он прокручивал все это в голове, обдумывая план куда более амбициозный по сравнению с тем, который вынашивал до него Григорий.

Клермон

Поездка папы во Францию представляла собой в некотором роде возвращение домой. Он, Одо де Шатильон, младший отпрыск знатного рода, появился на свет без малого шестьдесят лет назад в Шампани, винодельческом регионе на северо-востоке страны. Но официальным поводом для этого путешествия стало не ностальгичное желание еще раз взглянуть на живописные долины, а возмутительное поведение французского короля Филиппа I Влюбленного. Тот увлекся женой графа Анжуйского, но не проявил должной осмотрительности, дабы сохранить связь в тайне. А затем еще больше усугубил свою ошибку, поведя себя самым скверным образом по отношению к королеве-жене. В тот самый момент, когда она родила сына, Филипп развелся с ней под тем предлогом, что супруга слишком уж раздалась вширь, а затем силой увез к себе любовницу. Неоднократные попытки французских епископов убедить его в том, что необходимо вернуть похищенную даму графу Анжуйскому, успеха не принесли – и даже угроза отлучения от церкви не заставила короля одуматься.

Чтобы рассмотреть сложившуюся ситуацию и другие злоупотребления, Урбан назначил на 18 ноября Великий церковный совет во французском Клермоне, в провинции Овернь, который должен был продлиться несколько дней. Поскольку на подобные собрания допускались лишь представители духовенства – наверняка к большому разочарованию любопытных, – провозгласили один весьма необычный пункт. Со второго по десятый день собор пообещали открыть для посещения публики, чтобы папа мог сделать важное заявление.

Это произвело желанный эффект. В Клермон со всех окрестных деревень хлынул народ, дабы услышать речь папы. Возбуждение нарастало всю неделю – невзирая на холодные ноябрьские ветра и довольно рутинный характер первых заседаний, где подверглись осуждению симония как практика продажи церковных должностей или духовного сана, вступление священников в брак и назначение епископов светскими правителями. В полном соответствии с ожиданиями королю Филиппу еще раз приказали отказаться от любовницы, а после того, как он это требование в очередной раз отверг, его официально отлучили от церкви.

На девятый день собралась такая толпа, что собор уже не мог ее вместить, поэтому в огромном поле, простиравшемся сразу за восточными вратами города, соорудили специальный помост. Урбан, великолепно поставивший весь этот спектакль, поднялся туда и заговорил. Внимание: все, что за этим последовало, привело в движение всю Европу.

Увы, нам неизвестно, что именно он сказал, хотя летописи оставили потомкам четыре современника. Один из них даже утверждал, что видел все собственными глазами; дословно же речь папы никто не записывал, да и составлялись все эти отчеты лишь спустя несколько лет. Скорее всего, каждый из четырех летописцев записал обращение, которое папа, по его убеждению, должен был произнести. И все же несмотря на различия, касающиеся деталей, в сути сказанного им никаких противоречий не наблюдается.

По всей видимости, папа начал с подробного описания плачевного положения христианских общин на Востоке. Затем вслед за византийцами высказал тревогу по поводу отвратительного обращения с ними турок, уничтожения христианских святынь и убийства паломников. Только вот вместо Константинополя Урбан сосредоточился на Иерусалиме, который для западного человека эпохи Средневековья являлся, без преувеличения, центром мира.

Пока на Западе христиан поглотили мелкие, «домашние» войны, их братьев и сестер в Иерусалиме резали как скот. Священный город, в котором жил, умер и воскрес Христос, теперь находился во власти жестокого нечестивого врага. На Храмовой горе мусульмане воздвигли мечеть «Купол Скалы», снабдив ее надписью, предупреждающей христиан больше не поклоняться Христу, потому как «правосудие Божье стремительно». Сохранившиеся храмы веры закрывались или реквизировались, местных христиан изгоняли из их домов, а паломников грабили, пытали и убивали.

Те же немногие из них, кто предпочитал остаться, подвергались самому жестокому обращению. Вот как передает сказанные по этому поводу папой слова французский монах Робер де Реймс:

«(Турки) любят убивать других, вспарывая им животы, вытаскивая кишки и привязывая к палке. Затем они бьют своих жертв, заставляя бегать вокруг этой палки до тех пор, пока на нее не намотаются все внутренности, а они сами не упадут замертво на землю. Других, опять же, привязывают к палкам и стреляют по ним из лука; третьих хватают, тянут за голову и пытаются понять, можно ли отрубить ее одним ударом обнаженного меча. Стоит ли мне говорить об ужасном насилии над женщинами[11]?»

Обрисовав эту эмоциональную картину, Урбан сделал изящный ход. Те, у кого была нечиста совесть – а средневековую жизнь без кровопролития нельзя представить, – могли искупить грехи, выступив маршем на помощь Востоку. Им предоставлялась возможность сменить братоубийственные конфликты на более возвышенную цель «праведной войны», а если они при этом умрут, то непременно получат вместо тягот нынешней жизни щедрое «воздаяние рая».

Именно в заключительной части речи Урбан умело добавил к церковной доктрине новый штришок. Со времен жившего в V веке святого Августина христианские мыслители Запада провозглашали, что войну можно вести только в том случае, если она соответствует определенным стандартам[12]. Однако Урбан предложил нечто совсем иное. Обращаясь к слушателям, он назвал их «воинами святого Петра» и предписал защищать церковь. Обычные схватки, в которые вступал рыцарь – ради богатства, могущества или завоевания новых территорий, – теперь представляли опасность для его смертной души и грозили проклятием в день так называемого Страшного суда. Если же говорить о борьбе за отвоевание Иерусалима, то она представляла собой более возвышенное дело и, следовательно, помогала очистить душу от греха. Рыцарю, взвалившему на себя этот крест, предстояло стать militia Christi – рыцарем Христа, который очистился от скверны благодаря паломничеству и актам благочестия. Крестовый поход становился не просто войной, а войной священной[13].

Когда папа закончил говорить, мужчины плакали, не скрывая слез, и восклицали «Deus Vult!» – «На то Божья воля!». Когда же прославленный «слуга Божий» Адемар Ле Пюи взобрался на помост и преклонил перед папой колени, крики переросли в рев. После того как он торжественно пообещал отправиться в Иерусалим, один из папских прислужников принес две полоски красной ткани и пришил их на плечо мантии Адемара: теперь ее украшал крест. Затем к помосту бросилось столько рыцарей и мелких дворян, пожелавших «стать крестоносцами», что у слуг Урбана закончилась ткань и им, дабы получить нужное количество крестов, пришлось рвать на полоски принесенную в дар одежду[14].

Столь восторженная реакция удивила даже самого Урбана. И причиной тому была не столько его папская харизма, сколько «великое пробуждение религиозных чувств», захватившее с начала века всю Европу. Благоговейный страх перед Апокалипсисом всегда пронизывал сердца людей, живущих в эпоху Средневековья, но на заре XI века приобрел, вероятно, особый размах. После пришествия и воскрешения Христа миновала тысяча лет, повсюду крепло ощущение, что мир пришел в упадок и движется к логическому концу: явно близился час пресловутого Страшного суда.

Дабы избежать нарастающего чувства вины, люди все чаще обращались к монастырям и могуществу священных реликвий. Частицы священных мест, физические останки святых и предметы, с которыми эти святые соприкасались, – по отношению к грешнику все это могло выступать могущественной защитой. Со времен Карла Великого многие алтари хранили мощи и другие раритеты, поклонение которым в повседневной жизни средневековой церкви могло посоперничать с таинствами.

Самые могущественные артефакты ассоциировались с Христом или же Девой Марией, но мощи менее значимых святых тоже могли творить чудеса, нередко становясь главной целью паломничества. В IX веке в Испании обнаружили мощи святого Иакова, одного из апостолов Христа: христиане пешком преодолевали по вражеской территории сотни миль только для того, чтобы на них посмотреть. В соборе Сантьяго-де-Компостела хранились реликвии, ограждавшие от нападений со стороны как викингов, так и мусульман. На момент произнесения Урбаном своей речи этот собор стал самым прославленным местом паломничества во всем христианском мире.

Таким образом, когда папа упомянул Иерусалим, волны возбуждения захлестнули все в округе. Иерусалим был не просто город, потому как именно в нем жил, умер и воскрес Христос. Если священнодействием было прикоснуться к одежде, которую носил тот или иной святой, то насколько значимее было место, где жил Иисус? Подобно тому, как Христос был центральной фигурой истории, Иерусалим в прямом смысле слова стал средоточием мира[15].

Паломничество

Подобная вера в значимость земной обители Христа отнюдь не представляла собой что-то новое. Еще во II веке, несмотря на противодействие римских властей, пытавшихся подавить новую религию, Иерусалим и Вифлеем стали популярными христианскими святынями. Преисполненное опасностей путешествие к ним наверняка обладало не столько физическими, сколько символическими достоинствами, ведь стараниями череды имперских правителей, сделавших все возможное, чтобы стереть Иерусалим из человеческой памяти, смотреть там особо было не на что. В 70 году н. э. император Тит с невероятной жестокостью разграбил город: по свидетельству историка Иосифа Флавия, «там не осталось ничего, способного убедить паломников, что город когда-либо был обитаем». Целую вечность он лежал в руинах, пока Адриан не отстроил его и не создал там колонию для своих ветеранов, назвав ее Элия Капитолина; на месте же распятия Христа был намеренно возведен огромный храм богини Венеры[16].

Однако христиане так и не забыли о зримом окружении Евангелия. В большинстве своем неграмотные, о жизни Иисуса они узнавали из проповедей священников и наизусть знали названия деревень и мест, к которым Иисус имел то или иное отношение. В IV веке святая Елена, мать Константина Великого, впервые «официально» совершила паломничество в Святую землю, дабы пройти по стопам Христа, хотя ей на тот момент уже пошел восьмой десяток. Легенда гласит, что старый еврей отвел ее к месту, где когда-то высился построенный Адрианом храм, на тот момент разрушившийся и превратившийся в гору мусора: там-то она и отыскала закопанный под фундаментом Крест Господень.

В ходе дальнейших раскопок обнаружились и другие реликвии: надпись над головой Христа и четыре гвоздя, с помощью которых его распяли[17]. Елена приказала расчистить место, а ее сын, первый христианский император, возвел там церковь Гроба Господня. Остаток жизни Елена провела, путешествуя по Палестине и возводя памятные храмы во всех священных местах, которые ей удавалось отыскать. Такого рода имперское покровительство породило в буквальном смысле лавину паломников. В последующие сто лет для странствующих кающихся грешников было построено свыше двухсот монастырей и святых обителей.

В конце IV века святой Иероним, автор «Вульгаты», латинского перевода Библии, утверждал, что от Иерусалима исходит определенная духовная энергия и советовал своим читателям посетить и другие святые места – Вифлеем, где Иисус родился, Назарет, в котором он вырос, реку Иордан, где его крестили, а также Кану Галилейскую, где ему удалось превратить воду в вино[18].

Идея паломничества приобрела такую популярность, а поток туристов – столь разрушительную для местных монастырей силу, что на закате жизни Иероним испытал потребность понизить ее роль, написав, что походы к святым местам хоть и способствуют духовному воспитанию христиан, но для спасения души в них нет никакой необходимости: праведной жизнью можно жить где угодно, ибо в расчет принимаются только вера и личные качества. В то же время сам он решил провести последние сорок лет своей жизни не где-то, а именно в Вифлееме, тем самым еще больше увеличив притягательность Святой земли в глазах верующих.

Посетить места, где когда-то жил Христос, действительно было высшим знаком духовной преданности, но представлялось это делом в высшей степени затруднительным. Для такого путешествия требовался не один месяц, оно стоило баснословных денег, паломник рисковал стать жертвой кораблекрушения, бандитов, климата, а нередко и враждебно настроенного местного населения. Если путник благополучно преодолевал все эти трудности, то далее для посещения святых мест ему следовало получить надлежащие официальные пропуска, имея наготове определенный запас наличности для взяток мусульманским чиновникам, которые их выдавали. В дополнение ко всему этому паломников ждали и традиционные проблемы, с которыми чужеземцы сталкиваются в незнакомом краю, – недобросовестные торговцы, нечестивые проводники, продаваемые по заоблачным ценам безделушки и никудышный ночлег.

Подобное путешествие было сопряжено с такими трудностями, что порой его использовали для наказания. Преступников, на которых лежала вина за совершение самых жестоких преступлений, заставляли пешком отправляться в Святую землю, повесив на шею орудие убийства. Для остальных паломников это было знаком того, что к ним не стоит относиться как к обычным кающимся грешникам: вместо этого следует публично их унижать. В вопиющих случаях наказанному паломнику предписывалось идти пешком с соблюдением особо суровых правил. Как отмечал английский поэт Джефри Чосер, «когда человек открыто совершал грех… ему приходилось совершать паломничество нагишом или босиком». Неудивительно, что таким кающимся грешникам предписывалось в каждом посещаемом ими храме запасаться письменными свидетельствами, подтверждающими то, что они там действительно были[19].

Весьма примечательно, что Иерусалим, оказавшись во власти мусульман, с самого начала не предпринял никаких попыток свернуть бизнес на паломниках. Туризм для священного города стал источником жизненной силы – после непродолжительного периода гонений исламские правители быстро пришли к выводу[20], что сохранить эту золотую жилу в их же собственных интересах. За несколько столетий им удалось добиться хрупкого баланса в отношениях с христианами. Они не закрывали святыни, позволяя их посещать, защищали паломников в границах города, ожидая, что в ответ христианские правители будут поощрять паломничество и присылать щедрые дары для поддержания существующих мест поклонения[21].

Такого рода договоренности принесли огромную пользу как одной, так и другой стороне. В казну Халифата рекой текло золото, а статус христиан в Палестине к началу X века в действительности настолько укрепился, что они обладали практически теми же правами, что и в былые времена христианского правления. Человеческий поток был больше, чем когда-либо. Выказать дань уважения приезжали буквально все – норманнские герцоги, члены английской королевской фамилии и даже грозный король викингов Харальд Суровый[22]. Один мусульманин, приехавший в Иерусалим, даже сетовал, что в городе, похоже, всем заправляли христиане, и заявлял, что найти лекаря, который не был бы христианином, и ростовщика, в жилах которого не текла бы еврейская кровь, практически невозможно[23].

Стороннему наблюдателю могло показаться, что это относительное спокойствие будет длиться и дальше. Две великие державы Средиземноморья – Халифат и Византия – неплохо ладили, поддерживали стабильность, пусть даже и относительную, и давно установились в границах, выглядевших неизменными. Но если позиция христиан в значительной мере характеризовалась прямотой – Византия всегда играла роль великого защитника христианства в Святой земле, то позиция мусульман была гораздо сложнее.

Хотя внешне ислам выглядел монолитом, на самом деле в нем царил глубокий раскол. Ключевое разделение – между шиитским меньшинством и суннитским большинством – насчитывает примерно столько же лет, что и сама эта религия[24]. В политическом отношении всегда доминировали сунниты, осуществляя из столицы Багдада управление огромным Аббасидским[25] халифатом. Но к X веку суннитский халиф – в дословном переводе «преемник Мухаммеда» – всецело пребывал во власти могущественных принцев и оказался неспособен воспрепятствовать созданию конкурирующего шиитского халифата в Египте.

Аббасидский упадок остановило появление турок-сельджуков, полукочевого племени из степей Центральной Азии – огромной территории, простирающейся от Уральских гор до северо-западных провинций современного Китая. Приняв не так давно суннитскую веру, они были усердными воинами, которым удалось завоевать Багдад и влить в загнивающий халифат новую кровь. В 1071 году они наголову разбили византийскую армию в жутком сражении при Манцикерте, а в течение последующих шести лет вышвырнули шиитов-египтян, прозванных по названию их правящей династии фатимидами, с завоеванной ими сирийской территории. В 1077 году по Палестине прошла зыбкая граница, и Иерусалим оказался в руках турок. От хрупкого равновесия, установившегося за много столетий, в одночасье не осталось и следа.

Новые хозяева Священного города в ужасе взирали на процветавшие церкви, считая эту картину еще одним свидетельством того, что их шиитские предшественники в своей ереси вполне заслужили изгнание. Они тут же устроили религиозные гонения, бросились разрушать церкви, хватать паломников и отнимать у христиан собственность. И хотя совсем скоро осознали свою ошибку – без бизнеса на паломниках Иерусалим стал быстро приходить в упадок, – ущерб уже был нанесен. Сведения об этих злодействах в мгновение ока улетели на Запад, поэтому, когда Византия после поражения при Манцикерте превратилась в калеку, Урбан надел на себя папскую мантию.

К тому моменту, когда самих турок в 1098 году изгнали из Иерусалима более терпимые фатимиды, уже начался Первый крестовый поход.

Глава 2

Народный крестовый поход

Мир переживает тревожные времена.

Петр Пустынник

Для папы Урбана речь в Клермоне стала лишь началом изнурительного года. Кроме встречи с братьями-христианами и заявленной цели восстановления Иерусалима другие подробности касательно его «великого христианского войска» пребывали в тумане. Поэтому большую часть года он провел в поездках по Франции и чтении проповедей, в бесконечных рассылках писем и доведении до ума плана крестового похода. Священникам и епископам было поручено нести от имени папы его слово дальше, и с этой задачей они справлялись не хуже его самого. Некоторые из них прибегали к чудесам воображения и апеллировали к напряженной атмосфере. Если раньше наказ Христа «взвалить свой крест» сочетался с феодальными вопросами долга, то теперь в нем зазвучало совсем другое значение. Некоторые проповедники, рисуя картины распятия Христа, доходили до того, что выставляли в роли гонителей не римлян, а турок. Реакция последовала незамедлительно и оказалась весьма масштабной. Вернувшись в Рим, папа узнал, что клятву крестоносца принесли жители самых разных, отдаленных друг от друга большими расстояниями государств – от Испании до Шотландии и Дании.

Повсеместный энтузиазм, с которым встретили его идею, не столько привел папу в восторг, сколько вселил в его душу тревогу. Урбан отнюдь не был романтиком. Прекрасно понимая, какую угрозу нес христианству ислам, он знал, что величайшая услуга, которую ему было под силу оказать окруженному врагами Востоку, сводилась к тому, чтобы послать туда европейское супероружие – закованного в тяжелые доспехи и вооруженного до зубов рыцаря. Что же до новобранцев из числа крестьян, то они не только представлялись совершенно бесполезными, но могли причинить и немалый вред. У них не было возможности профинансировать столь дорогостоящую экспедицию, их, скорее всего, убили бы еще до того, как армия дошла до Иерусалима, но что еще хуже, – из-за них Запад лишался рабочих рук, необходимых для сбора годового урожая.

Последняя мысль не давала ему покоя. На севере Италии на призыв откликнулось такое количество крестьян, что даже возникла нешуточная угроза голода. Урбану пришлось сменить тактику, перейдя к активным попыткам убедить народ воздержаться от участия в этом крестовом походе. Он разослал повсюду письма, в которых разъяснялось, что это великое предприятие предназначалось исключительно для землевладельцев, способных позволить себе материальные издержки войны. Дабы дать дворянам возможность привести в порядок дела, выступление в поход отложили на целый год и назначили на 15 августа 1096 года, причем каждому потенциальному крестоносцу предписали сначала получить разрешение у своего духовного наставника. С целью обеспечить надлежащий состав армии Урбан приказал священнослужителям отказывать всем, кроме тех, кто больше всего подходил для этой цели. Поскольку слои общества, не входившие в ратное сословие, помогать крестовому походу материально не могли, духовные преимущества оставались им недоступны. Старым, больным и слишком молодым предписывалось сидеть по домам, а беднякам – работать в поле. Святым отцам и монахам было велено оставаться дома, вознося молитвы за крестовый поход (за исключением случаев, когда епископ выдавал им специальное разрешение к нему присоединиться). Особым указанием участвовать в нем запретили испанцам, которым приходилось сражаться с исламом у себя на родине[26]. Даже если претендент подходил по всем статьям, но при этом недавно женился, ему сначала следовало получить разрешение супруги.

То, что Урбан посчитал необходимым ограничить участие в этом походе, может показаться немного странным, особенно если учесть следующий факт: самого перехода в Святую землю было достаточно для того, чтобы отбить у большинства охоту к нему присоединяться. Дабы добраться по суше до Иерусалима, нужно было преодолеть две, а то и три тысячи миль по населенной врагом территории. Более того, европейская знать наверняка понимала, с каким уровнем противодействия придется столкнуться. Многие служили в византийской армии наемниками и знали, сколь грозными врагами были турки. Еще большую озабоченность вызывали непомерно высокие издержки. Рыцарям приходилось собирать средства для финансирования своего похода, а в некоторых случаях и для участия в нем младших братьев и сыновей. Кроме того, им вменялась обязанность содержать надлежащую свиту из кузнецов, оруженосцев и слуг, заботясь обо всех их нуждах в пути. Все эти средства свободно могли в пять, а то и в шесть раз превышать их годовой доход. Большинство предполагаемых крестоносцев, чтобы их покрыть, распродавали свои поместья или же превращали в звонкую монету родовые землевладения. Для многих рыцарей участие в походе всецело зависело от щедрости более состоятельных феодалов. В дороге конечно же всегда имелась возможность кого-нибудь ограбить, чтобы частично компенсировать издержки, но эта перспектива, даже в лучшем случае, выглядела весьма отдаленной. Урбан издал предписание, в соответствии с которым все захваченные территории подлежат возвращению византийскому императору в целости и сохранности. Невыполнение этого указа – равно как и преждевременное возвращение домой – каралось отлучением от церкви[27].

Иными словами, Первый крестовый поход означал обеднение или серьезное истощение ресурсов рода только для того, чтобы его представитель неизвестно на какой срок уехал из дома и, вполне вероятно, сложил голову в неведомом краю. Но, невзирая на риски, связанные с достатком и жизнью, крестовый поход был невероятно популярен именно среди тех, кто мог потерять едва ли не все, участвуя в нем. Но что еще хуже, большинству из тех, кому суждено было дойти до Иерусалима, предстояло вернуться домой по уши в долгах, без состояния и земли, а зачастую и напрочь подорвав здоровье.

Причина, по которой столь многие презрели объявленные Урбаном ограничения, крылась в средневековых представлениях о набожности и благочестии. Веру было принято выставлять напоказ, особенно среди знати. Родовитые дворяне строили церкви или покровительствовали монастырям – зачастую в виде компенсации за жизнь, наполненную жестокостью и кровью. Защищая «институт церкви» у себя дома или на чужбине, они надеялись заслужить щедрое вознаграждение на небесах.

Сюда, вполне естественно, примешивались и другие причины, традиционно подвигающие многих к участию в великих начинаниях – от неподдельного идеализма, подталкивающего примыкать к делу, слава которого превзойдет их самих, до мотивов самого низменного порядка. В то же время всех объединяло одно – готовность рискнуть всем ради освобождения Святой земли.

Урбан нечаянно открыл «кран» бездонного резервуара эмоций, которые быстро вышли из-под его контроля. Чтобы выступить для защиты Востока, он намеревался собрать компактное дисциплинированное войско рыцарей, но первая армия, отправившаяся в Иерусалим, представляла собой нечто совсем другое. Пусть брошенный в Клермоне призыв и затронул у знати струнки совести, однако это была не совсем их «тема» – а вот для крестьян он обладал куда большей притягательностью. По выражению Томаса Гоббса, жизнь бедняка в Северо-Западной Европе была «отвратительной, жестокой и короткой». После набегов викингов, разорявших Европу с IX по XI век, многие территории понесли огромный урон. Поля никто не возделывал, мосты и дренажные канавы стояли заброшенными, деревни вымирали. После крушения централизованной власти защитить крестьян от произвола местных князьков оказалось некому. В довершение всех бед годы, предшествовавшие речи Урбана, выдались особенно трудными. В 1094-м на юге Франции случилось страшное наводнение, за которым последовали нашествия насекомых и болезни. На следующий год пришла засуха, повлекшая за собой массовый голод, еще больше увеличивший и без того высокий уровень смертности.

Призыв Урбана «выступить великим маршем» на Святой земле не только предлагал избавление от жестоких мучений земного существования, но и манил обещанием спасения в мире загробном. Помимо прочего, в пользу этого жизненно важного новшества свидетельствовали различные чудеса и знамения. На севере Франции дважды наблюдалось лунное затмение, а на юге видели небывалый звездопад. Некоторые из давших обет выступить в крестовый поход говорили, что у них на теле появлялись некие выжженные изображения креста, в то время как другие, не изъявившие подобного желания, мучились от того, что у них опухали конечности, а также от приступов боли, характерной для болезни, известной в народе как лихорадка святого Антония.

Петр Амьенский

Проповедовать крестовый поход Урбан попросил одних лишь епископов, но вскоре французскую провинцию и бассейн Рейна наводнили простые монахи и бродячие проповедники, которые и понесли эту новость в народ. Самым значимым из неофициальных глашатаев стал человек по имени Петр. Он родился в Пикардии, недалеко от Амьена, и не отличался особенной красотой, – его лицо зачастую сравнивали с физиономией осла, на котором он разъезжал, – но зато обладал удивительной харизмой. «Что бы он ни говорил, что бы ни делал, – писал знакомый с ним монах Жильбер из Ножана, – его всегда воспринимали наполовину божеством». Он то и дело доводил толпы людей, собравшихся его послушать, до слез, причем даже после отъезда в Германию, где слушатели не могли понять ни одного произнесенного им слова.

Привлекая к себе внимание всех без исключения слоев общества, Петр нередко получал от местной знати крупные суммы. Большую их часть он отдавал на выплату долгов своих последователей или жертвовал бедным женщинам, что еще больше увеличивало его престиж. Прошло совсем немного времени, и толпа уже стала вырывать у его осла волоски, чтобы хранить их как реликвию…

Сам Петр был фигурой весьма любопытной: неизменно босой, в пыльной накидке, из-за которой и получил прозвище Пустынник, он не ел ни хлеба, ни мяса – его так называемая диета состояла исключительно из рыбы и вина. Что же до речей Петра, то в них присутствовал некий намек на личный опыт, отличавший их от речей других проповедников того времени. В 1093 году, за пару лет до описываемых событий, он, мечтая попасть в Святую землю, отправился туда паломником. Но увы: его до такой степени избили турки, что он был вынужден вернуться, так и не увидев Иерусалим. Личное знание истинной ситуации на Востоке придавало его речам определенный вес и порождало ощущение необходимости безотлагательных мер[28]. В эпоху Средневековья было широко распространено такое поверье: на момент Второго пришествия Христа Иерусалим должен быть в руках христиан, тем более что конец света явно близок. Знатных дворян, которые спешно приводили свои владения в порядок перед тем, как выступить в крестовый поход, за недостаток веры высмеивали в пасквилях. Призыв был брошен, и победу мог гарантировать только Христос, но никак не тщательное планирование или дорогостоящая свита.

Все лето 1095 года Петр проповедовал на северо-востоке Франции поход, впоследствии названный историками Народным походом. А когда отправился в Германию, число его последователей возросло до пятнадцати тысяч человек – масштаб того, чего он стремился достичь, постепенно стал приобретать в его глазах ясность. Одно дело – вдохновлять толпу, призывая ее к действию, и совсем другое – эту толпу организовать. Его сторонники были самого разного происхождения, но всех их объединяла бедность; многие из них даже привели с собой семьи в полном составе – не только женщин и детей, но и домашнюю живность… В их ряды затесались и те, кто жаждал начать жизнь с нуля – воры, преступники и младшие отпрыски рыцарских родов, лишенные каких-либо перспектив. Поскольку общая черта у них была только одна – отправиться в крестовый поход, – они напоминали не столько армию, сколько стадо.

Петр столкнулся с дилеммой. С одной стороны, ему требовалось изобрести способ, дабы привлечь на свою сторону во многом умелое и искусное сословие дворян, чтобы укрепить это войско. С другой стороны, нигде нельзя было останавливаться надолго. В средневековой Франции существовало совсем немного уголков, способных в течение долгого времени кормить лишние пятнадцать тысяч ртов, далеких от любой дисциплины. Поэтому оказавшись в крупном германском городе Кельне, уютно расположившемуся в богатой долине Рейна, – в городе, где было хорошо налажено транспортное сообщение, он понял: ему дали шанс, и задержался там.

Если первоначальные представления Урбана об элитарном войске из-за таких, как Петр Пустынник, видоизменились и переросли в народное движение, то в Германии этот процесс и вовсе напрочь вышел из-под контроля. Когда распространились вести о Народном крестовом походе, там всюду стали создаваться обособленные группировки, во главе которых каждый раз вставала все более одиозная личность. Существовала даже группа крестьян, объединившаяся вокруг гуся, якобы воодушевленного Святым Духом[29]! Более трезвомыслящие крестоносцы подвергали их насмешкам – священник Альбер из Экса называл этих людей безответственными глупцами, а их усилия «ужасным нечестивым грехом» – ведь впереди их ждало кое-что гораздо хуже.

Евреи в Средневековой Европе

В христианской средневековой Европе евреи всегда занимали некое двойственное положение. С одной стороны, они являлись так называемым богоизбранным народом, если верить Ветхому Завету, с другой – отвергали Христа. Хотя официальная церковная доктрина провозглашала, что в смерти Иисуса повинны, если можно так сказать, грехи каждого человека, то в народе считалось, что в первую очередь ответственность за это несут евреи. Их называли «христоубийцами», а отношение к ним варьировалось от подозрительности до открытых гонений.

Все то, что помогало им выживать, сохраняя в целости и сохранности культуру – национальная одежда, религиозные церемонии, традиции постов, нежелание вступать в брак с чужаками, отказ ассимилироваться в обществе, – одновременно превращало их в легкую мишень для всех остальных. Хрупкое положение евреев усугублялось еще и тем обстоятельством, что им разрешалось заниматься лишь ограниченным количеством видов деятельности. Поскольку для христиан ростовщичество табуировалось, считаясь делом аморальным, то деньги в долг давали исключительно евреи. Это порождало значительную неприязнь к ним, ведь крестьяне впадали в долговую зависимость от тех, кого в социальном плане считали ниже себя. В течение нескольких веков то и дело предпринимались попытки изгнать евреев из тех или иных стран или же насильно обратить в христианство.

Одной из территорий, на которой иудеи чувствовали себя в безопасности, пусть даже относительной, стала Священная Римская империя, где их защищала корона. Однако летом 1096 года, с появлением таких личностей, как Петр Пустынник, призывавших к активным действиям против «врагов Христа», процветающие еврейские общины в Германии превратились в цель для агрессивной толпы.

Самой дурной славой из «крестоносцев-антисемитов» пользовался одиозный граф по имени Эмихо Лейнингемский. Все свое время этот мелкий дворянин с берегов Рейна посвящал грабежам торговцев и других путников, которым довелось оказаться на его территории. Выслушав речь Петра, он вскоре заявил, что к нему во сне явился Христос, повелевший отправиться в Константинополь, дабы свергнуть существующую там власть, взять себе титул «Последний римский император», а затем выступить маршем на Иерусалим, вышвырнуть оттуда мусульман и гнать на край света.

Эмихо удалось собрать целую толпу последователей – главным образом рыцарей, обладавших столь же дурной репутацией, что и он сам, – и устроить целую серию кровопролитных погромов, нападая на еврейские общины вдоль берегов Рейна на пространстве от Кельна до Шпайера. Главным мотиватором его действий и поступков, по всей видимости, выступало золото. В конечном итоге лучшего способа изыскать средства для похода, чем отнять его у презираемых всеми евреев, в его представлении попросту не существовало. И светские, и духовные власти пришли в ужас. Император приказал взять под защиту все еврейские общины империи, многие местные епископы изо всех сил старались претворять его решение в жизнь, но и они оказались беззащитны перед толпой. В городе Вормс на юго-западе Германии епископ объявил, что евреи находятся под его личной защитой, но Эмихо Лейнингемский все равно напал и убил свыше восьмисот «христоубийц».

Когда он вышел к Майнцу, епископ запретил ему входить в город, а еврейская община собрала значительную сумму золотом, чтобы подкупить его и убедить уйти. Деньги Эмихо взял, но потом все равно разрешил своим приспешникам войти в город. В последней отчаянной попытке спасти евреев Майнца епископ спрятал многих в своем дворце, где имелись оборонительные сооружения, а христианские купцы для отражения атак организовали ополчение. И хотя первые волны нападавших ему действительно удалось отразить, враг все равно вскоре одолел его абсолютным численным преимуществом.

Последователи Эмихо ворвались во дворец епископа, без труда проникли внутрь и вырезали всех, кто отказывался креститься, независимо от возраста и пола. Евреи в ужасе стали совершать самоубийства, по словам одного летописца, предпочитая смерть от собственных рук оружию тех, кто не прошел обряд обрезания.

В оправдание своих действий сторонники Эмихо продвигали идею «христоубийц», утверждая, что перед походом в Святую землю их первым долгом было очистить имперские города. Один из его солдат объяснил это раввину такими словами: «Вы дети тех, кто убил предмет нашего поклонения». Только вот церковь такого рода аргументы недвусмысленно отрицала. «По какому-то заблуждению ума, – писал Альбер из Экса, – они восстали против еврейского народа… хотя Бог – справедливый судья и никому не велит без доброй воли или по принуждению принимать на себя бремя католической веры».

Даже в ту эпоху зверства, совершенные Эмихо и ему подобными, подверглись осуждению как нечто ненормальное, и средневековые летописцы не без удовлетворения отмечали, что ни один из этих антисемитских «крестовых походов» так и не распространился на Восток. В большинстве своем они захлебывались сразу же, встретив сопротивление со стороны местных жителей, или же подавлялись властями. Дальше всех продвинулся граф Эмихо. Ему удалось добраться до Дуная, попутно совершая грабежи. Когда же он вошел в Венгрию и попытался поживиться в тамошних деревнях съестными припасами, его войско, все больше погружавшееся в хаос, наголову разбила венгерская армия.

Вальтер Голяк

В Кельне новость об отправившихся на Восток небольших группировках расколола армию Петра Пустынника. Они бросили все, что у них было, чтобы отвоевать Иерусалим, но вместо этого торчали теперь у врат чужеземного города, который все больше и больше уставал от избыточного количества людей. Но Петр, казалось, не торопился уезжать. Ему, наконец, удалось привлечь на свою сторону значительное количество германских дворян, поэтому теперь он намеревался укрепить мощь своей армии.

Самые экзальтированные его последователи решили больше не ждать и откололись от основных сил. Во главе их выступил Вальтер Голяк, мелкопоместный французский дворянин, последовавший за Петром. Хотя его прозвище можно перевести как «нищий[30]», он отнюдь не был беден. По сути, Вальтер правил регионом Иль-де-Франс к западу от Парижа, а в походе его сопровождали восемь рыцарей и небольшой отряд пеших солдат.

Во главе значительного войска, насчитывавшего несколько тысяч человек, Вальтер прошел по берегу Рейна до Дуная и в начале мая 1096 года выдвинулся к венгерской границе. Сумев поддерживать в рядах своих сторонников дисциплину и порядок, он получил право на безопасный проход по территории страны, при этом король Венгрии пообещал взять на себя обеспечение его армии продовольствием. Все шло хорошо до того момента, как она достигла Белграда, расположенного на границе Венгрии и Византии. Пока войско дожидалось парома для переправы через Саву на территорию империи, шестнадцать солдат Вальтера предприняли попытку ограбить базар в соседнем городе Земуне, но были схвачены ополчением. С учетом всех обстоятельств они еще легко отделались: их оружие и одежду развесили на стенах в виде предупреждения, а их самих – нагих, но живых и здоровых – отправили обратно к Вальтеру.

На том дело можно было б и завершить, но увы: обстановка, наоборот, лишь накалилась. Униженные крестоносцы бросились грабить окрестные деревни, а местные решили дать им отпор. Больше всех досталось войску Вальтера, по сути превратившемуся в хаотичную толпу, – несколько его людей живьем сожгли в церкви, где они решили укрыться. К счастью, византийский император, дабы не допустить дальнейшего роста напряженности, спешно выслал в Белград провиант в сопровождении военного эскорта для предотвращения новых эксцессов.

Такая щедрость императора частично объяснялась информацией о том, что вслед за Вальтером, в нескольких неделях пути, двигалась гораздо более многочисленная армия Петра Пустынника. Переход давался нелегко. Крестоносцы Петра не взяли достаточного количества провианта – им, по всей видимости, казалось, что местные власти с радостью снабдят их всем необходимым по причине «священного начинания». А когда предполагаемая щедрость так и не получила материального воплощения, крестоносцы стали отнимать все нужное им силой, переходя от мелкого воровства к откровенному грабежу.

Серьезные проблемы начались, когда Петр вышел к Земуну, на стенах которого по-прежнему висела одежда людей Вальтера. Правитель города попытался усилить меры безопасности, но в накаленной атмосфере ссора по поводу пары ботинок переросла в ожесточенный бой. Полностью разграбив город, армия Петра переправилась через реку, оказалась на византийской территории и напала на Белград. Это было серьезной ошибкой, ведь неподалеку стояли имперские войска, которым было поручено препроводить крестоносцев в Константинополь. Когда армия Петра атаковала Белград, византийские силы ринулись на нее и без особого труда рассеяли хаотичную толпу крестоносцев.

Эта катастрофа чуть было не положила конец Народному крестовому походу. Петр Пустынник вместе со своими пятьюстами людьми бежал и укрылся в расположенном неподалеку горном районе, полагая, что остальные убиты. И только утром, когда подтянулись семь тысяч тех, кто выжил, но отстал, он понял, что поражение отнюдь не стало роковым.

Благодаря многочисленному имперскому эскорту и уроку унижения, сопровождавшемуся потерей казны и четверти войска, дальнейший поход до Константинополя прошел без осложнений. Византийские провожатые прекрасно снабжали армию Петра, силой принуждая ее солдат вести себя как положено, вследствие чего отношение к ней местных жителей значительно потеплело. Многие из них плакали при виде солдат, большинство из которых шли в лохмотьях, а потом жертвовали им деньги, лошадей и мулов.

Настрой улучшился, когда они вышли к Константинополю, соединились с группировкой Вальтера Голяка и несколькими отрядами помельче, подтянувшимися раньше. Входить в город им категорически запрещалось, однако Алексий, в виде императорской милости, позвал Петра к себе во дворец, дабы обсудить дальнейшую стратегию[31].

Константинополь

Вид имперской столицы, вероятно, произвел на крестоносцев ошеломляющее впечатление. В отличие от западных городов, относительно небольших, Константинополь мог похвастаться населением почти в миллион человек[32]. Он представлял собой центр легендарной Римской империи как в физическом, так и в духовном плане, являл собой реликт Древнего мира, в котором жизнь по-прежнему била ключом. Его император был прямым правопреемником Августа, а граждане ревели от восторга на ристалище, как и их предки. Этот город, особенно в глазах средневекового обывателя, представлял собой средоточие чудес.

В высоченных каменных стенах, самых монументальных оборонительных сооружениях из когда-либо возводимых, проделали девять главных врат, самыми знаменитыми из которых считались парадные Золотые врата. Они представляли собой огромную римскую триумфальную арку с тремя широкими проходами – белый мрамор, отделанный золотом и бронзой, – и статуями слонов (наверху), запряженных в колесницу победителей. Куда ни кинь взор, повсюду красовались великолепные мозаики и захватывающие произведения искусства из исчезнувшего античного мира. Но еще больше сияющих дворцов и экзотических товаров впечатляла городская коллекция реликвий. Почти в каждой церкви имелась одежда или мощи святых – за много столетий благочестивые императоры собрали несравненное количество предметов поклонения христианского мира. Посетивший город паломник мог найти что угодно: от (ставших уже привычными) инструментов, которые Ной использовал для строительства своего Ковчега, и повивальных одежд Христа до более экзотических и замысловатых предложений, таких как пузырьки с кровью Иисуса или молоком Девы Марии.

Наиболее ценные из них хранились в специальной дворцовой часовне или демонстрировались в главном городском храме – соборе Святой Софии. На свете не существовало ни одного здания, способного сравниться с ним в красоте. В век тяжеловесной, мрачной архитектуры эта «церковь божественной мудрости» рвалась ввысь грациозными, по-настоящему прекрасными линиями. Войдя в огромную, отделанную серебром дверь, перемычку которой, как утверждалось, сделали из досок Ноева ковчега, верующий зачарованно взирал на стены из разноцветного мрамора, привезенного со всех концов Средиземноморья, и любовался невероятной гармонией внутреннего убранства. Грандиозный центральный купол возвышался на восемь этажей, потолок покрывали четыре акра золотой мозаики[33]. У его основания строители расположили окаймленные золотом окна – когда помещение заливали солнечные лучи, создавалось впечатление, что купол плывет по световому морю…

Мало кто мог войти в такой храм и не растрогаться. Когда прибывшая с визитом русская делегация услышала в соборе литургию, ее члены написали своему царю знаменитые слова: «Мы даже не знали, где оказались – на земле или в раю[34]».

Император Алексий I прекрасно знал о том влиянии, которое могло оказать имперское убранство, и в полной мере этим воспользовался, чтобы и польстить гостям, и напугать их. Петра отвели в Великий дворец – обширный комплекс зданий, расположившийся на площади в четыре с половиной акра, – где нищий проповедник-бродяга столкнулся лицом к лицу с императором Восточно-Римской империи. Когда Петр вошел в восьмиугольный зал Хрисотриклиния, что означает «золотая гостиная», его взгляд тут же привлек громадный императорский трон, обрамленный монументальной иконой Христа в образе божественного судьи: его рука была поднята – либо для благословения, либо для повеления. Не меньшее впечатление на него произвело и удивительное дерево из золоченой бронзы с усыпанными драгоценными камнями певчими птицами на ветвях, а также два льва у подножия трона. От прикосновения к специальному рычажку птицы принимались петь, а львы вставали и грозно ревели, внушая одновременно изумление и страх.

Подобное окружение могло и в обычных условиях напугать или сильно удивить, но Петр оказался к нему восприимчив, потому что до конца так и не понимал, что же ему делать дальше. Во Франции и Германии ближайшие цели казались вполне очевидными – собрать «Великую христианскую армию» и выступить маршем на Иерусалим. Но вот подлинные планы похода в Святую землю все еще покрывала пелена тумана. Кроме смутного указания на общий сбор в Константинополе, никаких других деталей Урбан больше не привел. Теперь Петру следовало либо дожидаться другие армии, рискуя разочаровать своих людей, либо немедленно вступить на вражескую территорию.

Император Алексий же отнюдь не был в восторге от Народного крестового похода. Весть о том, что так называемое Войско Христа движется на Константинополь, повергла его в ужас. Он попросил наемников укрепить армию, но столкнулся лишь с разношерстной толпой, не подчинявшейся даже своим предводителям. После сообщений о выступлении в поход целой тьмы народа, дочь императора, историк Анна Комнина, в тревоге писала, что «весь Запад… в полном составе двинулся в Азию».

Первый взгляд на группировку Петра отнюдь не утолил императорскую тревогу. Хотя святость проповедника и в самом деле потрясла его воображение, Алексий прекрасно понял, что у сброда, который тот с собой привел, в борьбе с турками не было никаких шансов. Задействовав свое легендарное очарование, император убедил Петра, что надежда у него только одна – остаться и подождать, пока не подтянутся другие, уже настоящие войска.

Совет был весьма разумный, но влияние Петра на организованный им крестовый поход с некоторых пор постоянно слабело и эффективно контролировать его он, по сути, больше не мог. Дальнейшее ожидание в Константинополе представлялось нетерпимым для рядовых солдат, которые усматривали в этом предательство папского наказа освободить Иерусалим. А окружавшую их роскошь, бросавшуюся в глаза, считали еще одним оскорблением. Если они воевали за правое дело ради этих изнеженных восточных христиан, то почему им никто не даровал права хоть на какую-то компенсацию? Поначалу они довольствовались мелкими кражами, но вскоре перешли к откровенным грабежам – врывались не только в предместья, особняки или во дворцы, но даже воровали свинец с церковных крыш. Через шесть дней после их появления терпение Алексия лопнуло. Крестоносцам дали денег с запасом провианта, посоветовали отправляться на берег и ждать там имперский флот, который пополнит их запасы и переправит в Малую Азию.

Крах

Крестоносцы хоть и высадились в Азии, но еще не на вражеской территории. Византии по-прежнему принадлежала узкая полоска побережья, и вполне здраво предполагалось, что местные жители выступят в роли советников и проводников. Однако Петр либо не удосужился донести эту информацию до своих солдат, либо, что гораздо вероятнее, попросту больше их не контролировал. Согласие наблюдалось только в одном – надо двигаться на восток. Поэтому крестоносцы беспорядочным маршем выступили в поход вдоль Азиатского побережья, по пути грабя церкви и дома. Это неуклюжее наступление до смерти напугало местных христиан, которые в большинстве своем старались держаться в стороне, в результате чего в рядах приверженцев Петра в отсутствие проводников стали вспыхивать ожесточенные ссоры по поводу того, в каком направлении двигаться дальше. Точки кипения напряжение достигло, когда войско вышло к руинам Никомедии, нынешнего Измита, – имперского города, превратившегося в пустыню после турецкого набега пятнадцать лет назад, да так и не отстроенного. Здесь крестоносцы разошлись на этнической почве: германцы избрали собственных предводителей, в то время как французы – пусть даже без особой охоты – остались с Петром Пустынником.

В этот момент проповедник, наконец, стал проявлять себя здравомыслящим лидером. Пока германцы обдирали деревни в поисках провизии, еще больше ухудшая отношения с местными христианами, Петр повел французов вдоль побережья на юг. Пунктом назначения он избрал укрепленное селение Циветот примерно в двадцати милях от Никомедии, где Алексий устроил хранилище припасов[35]. Занимая стратегическое положение в плодородной долине, примыкавшей к Никомедийскому заливу, она обеспечивала не только безопасность, но и прекрасный выход к морю. Там можно было укрыться в ожидании прибытия подкрепления из Константинополя.

К несчастью, этот разумный план лишь подорвал авторитет Петра. Куда подевался проповедник, когда-то поливавший грязью знать за недостаток веры? Как он превратился в этого дрожащего труса, который склонялся перед императорами и без конца призывал к осторожности? И будто в подтверждение худших подозрений через несколько недель Петр объявил о намерении возвратиться в столицу и посовещаться с императором по поводу дальнейших действий.

В отсутствие предводителя между его людьми и германцами развернулось соревнование «кто больше награбит». В начале осени отряд французских рыцарей сумел выйти к вратам Никеи, нынешнего Изника – административного центра тамошнего турецкого эмирата.

Для христиан Никея была значимым городом, за восемь веков до этого в нем состоялось первое крупное церковное собрание.

Совет Никеи, в котором председательствовал Константин Великий, оказывал влияние на принятие таких важных решений, как избрание епископов или назначение надлежащей даты Пасхи. Но что еще более символично, Никея сыграла огромную роль в утверждении веры, о чем знал каждый крестоносец[36]. С течением времени город разбогател и оставался таковым даже после того, как за десять лет до Первого крестового похода турки сделали его своей столицей. Поэтому французские рыцари, прибыв сюда, обнаружили неподалеку от его стен несколько зажиточных деревень и городков. Более того, турецкого эмира Кылыч-Арслана на месте не оказалось, так как он уехал усмирять бунт на другом краю своих владений. Чтобы осадить город, крестоносцев было слишком мало, поэтому они занялись грабежом деревень, демонстрируя при этом страшную жестокость[37]. Когда же турецкий гарнизон выступил, чтобы их остановить, крестоносцам удалось обратить его в бегство.

Французы вернулись в Циветот, обремененные богатой добычей и лучившиеся уверенностью в себе. Вскоре каждый из них уже хвастался своими подвигами. Германцы, не желая от них отставать, двинулись еще дальше в глубь территории и обнаружили заброшенный замок, который можно было использовать в качестве базы для дальнейших набегов. Поначалу все шло хорошо. Продвигаясь вперед, германцы больше соблюдали осторожность, чем французы, воздерживались от нападений на местных христиан, которые оказывали им меньшее сопротивление.

Но на их беду вскорости до эмира дошла весть о предыдущих набегах французов и он незамедлительно вернулся вместе с армией домой. Германцы отступили в свой замок, но тут же обнаружили, что допустили огромную ошибку в расчетах. Хотя еды у них было полно, единственным источником воды служил небольшой ручей, расположенный на приличном расстоянии от крепостных стен. Турецкое войско без промедления взяло их в осаду и несколько дней спустя германцы впали в агонию.

Отчаянно нуждаясь в воде, крестоносцы пытались высасывать влагу из комьев земли. Другие вскрывали вены лошадям и ослам, чтобы утолить жажду их кровью или же пили мочу друг друга. После восьми дней мучений германский предводитель сдался, согласившись на условие принять ислам. Аналогичный выбор предоставили и его людям. Тех, кто вступил в новую веру, обратили в рабство, остальных убили.

Из своей победы Кылыч-Арслан извлек максимум выгоды. Он послал французам от имени германцев фальшивое письмо, в котором те хвастались, что взяли Никею и захватили огромную добычу. А потом приказал своему войску расположиться у самых стен Циветота и стал ждать.

Послание произвело желаемый эффект, но не успели французы выступить в поход, как до них дошла подлинная весть о случившейся катастрофе. Воодушевление сменилось паникой, на несколько часов воцарился хаос, никто не мог взять войско под контроль. Наконец Вальтеру Голяку удалось навести порядок, но мнения разделились – одни предлагали подождать возвращения Петра с подкреплением, другие настаивали выступить сей же час, дабы отомстить за германцев. После нескольких дней колебаний было решено выдвигаться.

Крестоносцы снялись с лагеря. На месте остались только женщины, дети и те, кто был для сражения слишком болен и стар. Группировка насчитывала порядка двадцати тысяч человек, но ее вряд ли можно было назвать внушительной силой. Люди двигались беспорядочным строем, не высылая ни авангард, ни даже дозор, способный предупредить, что их ждет впереди. В трех милях от Циветота они угодили в турецкую засаду. Бой, если его конечно же можно так назвать, длился всего несколько минут. Те, кого не убили сразу, бежали обратно в лагерь.

В Циветоте большинство из тех, кто не ушел, еще спали. Несколько оставшихся священников только-только приступили к утреннему богослужению, но в этот момент в той стороне, куда ушли крестоносцы, показалось огромное облако пыли. Не успели еще разгореться костры для приготовления завтрака, как на территорию лагеря с криками ворвалась толпа беглецов, преследуемая турецкой армией. Оказать действенное сопротивление в подобных условиях не представлялось возможным. Больных и стариков убивали прямо в постели, священников – когда они произносили молитвы. Самых красивых девушек и юношей пощадили, дабы потом отправить на невольничий рынок в Багдад.

Спастись удалось единственно тремстам рыцарям, которые сумели добраться до старого замка на побережье. Окна и двери в нем давно сгнили, но отчаявшиеся крестоносцы смогли забаррикадировать их трупами и прибитыми к берегу бревнами. Без пищи и воды они все же умудрились каким-то образом продержаться до тех пор, пока слухи о несчастье не достигли Алексия. Он без промедления поставил в известность имперский флот – при виде военных кораблей, вошедших в гавань Циветота, взявшие замок в кольцо осады турки бежали.

Жалкие остатки участников Народного крестового похода доплелись до Константинополя, где их ждал бывший предводитель Петр Пустынник. Их встреча, надо полагать, была мучительной. Они отправились в Святую землю в полной уверенности, что рвение и пыл помогут им дойти до конца. Но теперь жались друг к другу в одной из константинопольских гаваней, полностью пребывая во власти чужеземного императора, а все их великие мечты развеялись как дым. Самому Петру еще предстояло сыграть в истории определенную роль, а его солдат в конечном итоге постигла далеко не худшая судьба. Император великодушно предоставил им жилье в предместье великого города и сделал своими гражданами.

Перед этим, однако, заботливо отобрав у них оружие.

Глава 3

Княжеский крестовый поход

Даже сам Платон… и тот не смог

адекватно описать мышление Алексия.

Анна Комнина[38]

Пока армию Петра Пустынника громили под Циветотом, знать Западной Европы заканчивала последние приготовления к выступлению. До «официального» начала крестового похода они ничего не знали о разгроме крестьянской армии, но новость о разгроме вряд ли бы так уж их потрясла. Если уж на то пошло, то это доказывало только одно – без надлежащего планирования военная экспедиция на Средний Восток была обречена. Им бы неплохо усвоить этот урок, но каким-то непостижимым образом, несмотря на гораздо более значительные ресурсы, европейские князья продемонстрировали почти такое же отсутствие организации и дисциплины, как и крестьяне.

Главная причина этого заключалась в том, что для похода не нашлось яркого лидера. Папа Урбан II не торопился назначать главнокомандующего, надеясь, что в крестоносцы пойдет кто-то из великих рыцарей Запада – Филипп I Французский, Генрих IV Германский или же Уильям Руфус Английский[39]. Но ни один из этих выдающихся деятелей не чувствовал себя достаточно уверенно либо не проявлял достаточного рвения для того, чтобы бросить на неопределенное время трон, и его приглашения не принял. В конечном итоге из общей массы выдвинулись четверо знатных принцев Франции и Италии, но все они были примерно одного звания и следовать в фарватере друг за другом не хотели.

Желая добиться хоть какого-то единения, Урбан назначил своим личным представителем Адемара, епископа Ле Пюи, пользовавшегося повсеместной популярностью. Он сделал великолепный выбор. Адемар, священнослужитель средних лет, выходец из семьи французских дворян, слыл одаренным дипломатом и умел укрощать чужое самолюбие. Образованный, добродушный, привыкший не столько приказывать, сколько убеждать, он был еще и опытным путешественником, знакомым со всеми тяготами похода на Иерусалим. Из него получился бы отменный главнокомандующий. Но увы: из-за средневековых реалий его назначение на лидерскую позицию превращалось в ничего не значащий жест. Он мог обладать поистине неисчерпаемыми запасами харизмы, но у него не было даже тени авторитета среди феодалов. Каждый крестоносец лично давал клятву Всевышнему, а не церковной структуре, и во всем подчинялся своему господину. Адемар мог советовать, но слушать его было совсем не обязательно.

В итоге вместо одной армии крестоносцев образовалось целых четыре, каждую из которых возглавлял знатный дворянин, полагавший, что именно ему следует командовать всеми остальными. Они выступили в конце лета 1096 года, причем каждая армия отправилась в Константинополь своей дорогой. План (в той мере, в какой он вообще имелся) подразумевал выработку правил условного иерархического подчинения по прибытии на место.

Гуго де Вермандуа

Первым ключевым персонажем был Гуго де Вермандуа, младший брат короля Франции Филиппа I, амурные похождения которого вынудили папу отправиться в Клермон. Будучи одновременно сыном и братом короля, он считал себя бесспорным предводителем крестового похода и делал все возможное, чтобы сделать сей факт достоянием гласности. Самоуверенности ему конечно же было не занимать. Перед тем, как покинуть центральные провинции Франции, он отправил византийскому императору Алексию письмо, в котором назвал себя «Королем Королей, величайшим из всех на земле и на небе», и потребовал оказать достойный его статуса прием[40]. Затем прошел маршем через Италию и в городе Лукке встретился с Урбаном, где тот, в виде благословения, лично вручил ему стяг Святого Петра.

Вооружившись папским штандартом, который казался ему символом собственного лидерства в этом крестовом походе, Гуго отправился в город Бари, расположенный на «каблуке» итальянского полуострова, и погрузил войско на несколько кораблей[41]. Но если до этого его поход сопровождался решительным успехом, то, когда суда подошли к Далматинскому побережью, где сегодня располагается Албания, случилось несчастье. Налетевший внезапно шторм буквально расшвырял флот в разные стороны – в итоге Гуго сел на мель в чужом краю вдали от большинства своих людей.

Но что еще хуже, спасать промокшего до нитки «Короля Королей» пришлось племяннику императора, который собрал разбросанную армию и отправил ее в Константинополь – под охраной, во избежание дальнейших бед. Гуго вряд ли хотел войти в город с большой помпой, но ему оказали любезный и теплый прием. В честь него и его людей устроили банкет, император незамедлительно удостоил его аудиенции.

Встреча с римским императором – даже для тех, кто обладал таким самолюбием, как Гуго, – представляла собой волнительное событие. Император Алексий Комнин хоть и не вышел ростом, но все же восседал на троне Константина Великого, а среди своих предков числил Августа Цезаря. Помимо прочего, он еще и слыл блестящим политическим мыслителем и мог производить поистине неизгладимое впечатление, стоило ему лишь захотеть. А в данный конкретный момент у него был целый ряд причин блистать очарованием.

Во время первой встречи принца-крестоносца и императора, чье письмо положило начало этому начинанию, Алексию было что терять. Хотя рыцарей у Гуго насчитывалось не так уж много, а их боевой дух был явно не на высоте, они впечатляли куда больше, нежели собранная Петром толпа. Их мотивы император до конца понять не мог. Подобно всем жителям Востока, он испытывал от этого крестового похода некоторое замешательство. Хотя христианский восток в течение четырех столетий вел с исламом борьбу не на жизнь, а на смерть, идея «священной войны» в его недрах так и не вызрела. Как учил в IV веке влиятельный отец – основатель церкви святой Василий Кесарийский, «убийство порой необходимо, но его никогда нельзя восхвалять или считать основанием для прощения грехов».

Века мусульманской агрессии – по большей части успешной – не изменили позиции церкви. Когда в X веке великому императору-воителю Никифору Фоке удалось остановить исламское наступление и оттеснить противника назад, он направил патриарху, главе Константинопольской церкви, петицию с просьбой объявить мучениками веры павших в боях с мусульманами солдат. И хотя это стало первым почти за триста лет успехом христианства в противостоянии исламу, патриарх не отступил, в туманных выражениях ответив императору, что убийство пусть порой и необходимо, но считать его делом славным – и уж тем более священным – нельзя.

С точки зрения византийцев, прибывшие в Константинополь западные рыцари, которые заявляли, что ведут войну за правое дело ради прощения своих грехов, доверия не заслуживали. Эту позицию еще больше укрепляли явившиеся с ними священники. Духовенству Востока носить оружие было запрещено, и вид западных клериков, облачавшихся в доспехи, носивших тяжелые дубинки и стоявших во главе отрядов, действовал на нервы. Многие византийцы опасались, что истинная цель крестоносцев заключалась совсем не в освобождении Иерусалима, но в захвате Константинополя. Чужеземные гости всегда испытывали перед имперской столицей благоговейный страх, однако это чувство вскоре неизбежно сменялось жадностью. Византийцы видели это несметное количество раз – от похода гунна Аттилы в V веке до совсем недавнего вторжения норманнов в 1085 году. И нынешние неотесанные западные мужланы от тех ничем не отличались.

Поэтому Алексию приходилось действовать осторожно. Вероятность того, что крестовый поход обернется против него, представлялась весьма высокой, и это весьма наглядно продемонстрировало поведение людей Петра Пустынника. Не исключено, что вместо борьбы с великой исламской угрозой он заимел еще одного христианского врага. Поэтому первейшей его заботой было защитить империю и ее столицу. В конце концов, именно этот мотив поначалу сподвиг его обратиться за помощью.

Если Гуго де Вермандуа представлял для Алексия загадку, то и византийцы представлялись крестоносцам неким ребусом. Эти «греки», как их пренебрежительно называли жители Запада, казались им изнеженными и женоподобными. Они чрезмерно пользовались благовониями, добавляли во все слишком много масла и одевались скорее как персидские купцы, нежели как римские легионеры. Сам император еще больше повергал в замешательство. Они прибыли по его просьбе, но какая роль отводилась ему в этом крестовом походе? Возглавлять его лично он, может, и не собирался, но выслать свою армию был обязан.

Последнее допущение явно представлялось невероятным. Империя сохраняла свое хрупкое положение среди такого множества врагов как раз благодаря тому, что рисковала армией только в случае крайней необходимости. Для выживания ей требовались дипломатия и удары по четко выверенным целям. Именно поэтому прямое столкновение с Аббасидским халифатом и далеким, стратегически изолированным Иерусалимом было бы верхом глупости. Это кардинальное расхождение целей, которые преследовали империя и крестоносцы, в конечном итоге испортило отношения между ними и создало предпосылки для трагедии в будущем.

Но пока все шло довольно гладко. Все летописи свидетельствуют о том, что Алексий устроил мастерское представление. Гуго ослепили преподнесенные дары и устроенный в его честь банкет. Впрочем, у каждого подарка своя цена. Алексий обладал достаточными сведениями о западном обществе, чтобы понимать всю значимость принесших клятву рыцарей, поэтому на самом деле преследовал цель подтолкнуть их принести обет верности ему самому. Он, возможно, и не верил крестоносцам, но тем не менее был полон решимости по возможности извлечь из них пользу.

Поначалу Гуго возражал. Во главе похода он видел самого себя, поэтому не желал уступать власть никому другому. Более того, если он принесет клятву, а другие знатные вельможи откажутся это делать, его посчитают дураком. Тогда призывы Алексия зазвучали настойчивее. Император намекнул, что если Гуго присягнет возвратить Византии любые захваченные города или края, то он подумает о том, чтобы пополнить великую христианскую армию имперскими войсками, а в надлежащее время сам может отправиться на поле боя. Дары становились все роскошнее, но вместе с ними все громче звучали и угрозы[42]. Почетный караул, сопровождавший его в апартаменты сказочной красоты, вдруг перестал идти на любые уступки, зато лучше вооружился. Когда же Гуго попытался вернуться в лагерь, ему вежливо напомнили о статусе императорского гостя. После нескольких дней, проведенных в этой золотой клетке, Гуго сломался и уступил.

К счастью для Алексия, первый принц, выступивший в крестовый поход, прибыл в Константинополь лишь с малой частью своей армии. Вырвать клятву у человека такого звания и амбиций, как Гуго, всегда было сверхсложной задачей, но когда она решится, другим дворянам будет гораздо труднее сопротивляться. Как бы там ни было, присягу он принес вовремя – к Константинополю как раз подходило другое войско.

Годфри де Буйон

Годфри де Буйон, герцог Нижней Лотарингии, – территории, включавшей в себя нынешние Нидерланды, Бельгию и часть Северо-Западной Германии, – ничуть не уступал в самоуверенности Гуго. Как прямой потомок Карла Великого, он был самым прославленным лидером крестоносцев и лично знал многих влиятельных особ. К тому же он самым показательным образом посвятил себя крестовому походу, публично обратив в наличность большую часть своих владений, заложив земельные угодья, а оставшуюся собственность передал монастырю Святого Эгидия[43].

В отличие от Гуго, Годфри решил идти до Константинополя по суше, вдоль Рейна и Дуная, тем же путем, которым раньше воспользовался Петр Пустынник. Но опыт общения с участниками Народного крестового похода испортил мнение местных жителей о крестоносцах, поэтому когда Годфри вышел к границе Венгрии, ему категорически запретили входить в страну. Ждать разрешения на проход пришлось целых три недели, а получить его он сумел, оставив в заложники своего брата Балдуина, тем самым гарантировав, что его армия будет вести себя прилично.

Годфри дошел до Константинополя в самом скверном расположении духа. Он поклялся помочь христианским братьям на Востоке, совершив жест, повлекший за собой значительные личные жертвы, но на каждом шагу сталкивался исключительно с подозрительностью и враждебностью. И здесь, у врат имперской столицы, наблюдал то же самое отношение. Хотя армия Гуго уже переправилась через Босфор, сведения об оскорбительной клятве, которую того потребовали принести, до него все же дошли, поэтому, когда представители императора пригласили его во дворец, он в гневе отказался.

В ответ Алексий поставил Годфри в известность о том, что обеспечит ему переправу только после того, как он поклянется вернуть империи все отвоеванные римские земли. А когда принц уперся, еще больше усилил давление, лишив его доступа к имперским рынкам. Это стало последней каплей. До Годфри уже дошел нелепый слух, что Гуго будто бы сначала бросили в византийскую тюрьму и держали там до тех пор, пока он не согласится дать требуемую клятву, – и вот теперь он получил прямое доказательство императорского коварства. Принц в ярости прошелся по окрестным деревням, разграбив предместья Константинополя.

Алексий осознал, что слишком надавил на Годфри, и тут же возобновил крестоносцам доступ к припасам. Гуго тайно послали в лагерь Годфри для убеждения в том, что ни в какой тюрьме он на самом деле не сидел и никаким иным образом дурному обращению не подвергался. Свои рейды Годфри остановил, но остался глух ко всем просьбам Гуго принести клятву. Будучи себе на уме, в своих действиях он проявил немалую сдержанность и не поддался запугиванию со стороны императора. Если для Гуго приползти к Алексию было совсем не страшно, то его самого слепили совсем из другого теста[44].

Годфри три недели отказывался принести присягу, но император не выказывал ни малейших намерений смягчить требования. Обстановка в лагере крестоносцев все больше накалялась, по мере того как рыцари, которым ради освобождения Иерусалима пришлось очень многим пожертвовать, все больше задавались вопросом, почему бы им попросту не выступить в поход. Годфри явно надо было заставить Алексия форсировать события.

На этот раз его угроза применить силу обернулась катастрофой. На подходе были другие армии крестоносцев, и Алексий не мог позволить им примкнуть к Годфри, тем самым укрепив позиции непокорного принца. Он послал имперскую армию, которая дала крестоносцам суровый отпор. Урок герцог усвоил. Когда явившиеся в лагерь посланцы императора еще раз вежливо пригласили его во дворец, Годфри – надлежащим образом смиренный – согласился. За каких-то пару дней он без особой охоты принес клятву, после чего его вместе с людьми переправили на другой берег Босфора, где он соединился с армией Гуго.

Боэмунд

У Алексия были веские причины проявить к Годфри не такой дипломатичный подход, как к Гуго. Его разведчики, наблюдавшие за неустанным продвижением двух оставшихся армий крестоносцев, сообщили о приближении норманнского авантюриста Боэмунда в сопровождении крупной армии.

Эта новость встревожила бы любого благоразумного лидера. Из всех великих принцев-крестоносцев Боэмунд, князь Тарантский, с одной стороны слыл самым амбициозным, с другой – больше всех пугал. Немного ссутулившись к сорока годам, он оставался белокурым гигантом, напоминая своими внушительными габаритами предков-викингов, завоевавших когда-то Нормандию[45]. Его отец, Роберт Гвискар, был одним из самых успешных в истории авантюристов[46], а Боэмунд в полной мере унаследовал его тягу к приключениям. Даже враги, и те находили в нем некую притягательность. Дочь императора Анна, которой на момент встречи с Боэмундом было четырнадцать лет, называла его ужасным, но при этом признавала, что он представлял собой «чудо, от которого было глаз не оторвать».

Мало того что такой человек во главе армии мог доставить немало хлопот, так у императора еще и были личные причины опасаться его появления. Византийская империя близко знала семью Боэмунда. В 1071 году его отец Роберт отнял у Византии город Бари, последний плацдарм империи в Италии. Десять лет спустя Роберт, на сей раз с двадцатисемилетним Боэмундом, опустошительным вихрем пронесся через Балканы и вторгся в империю. Алексий сам получил в бою ранение и своими глазами видел, как тяжелая кавалерия норманнов раздавила три имперские армии. Полагая, что император повержен, норманны начали строить планы, как усадить на трон Боэмунда. Положение Алексия спасли лишь сообразительность плюс, в ряде случаев, тонко организованный подкуп.

Через три года Боэмунд предпринял еще одну попытку, собрав армию побольше, но, к счастью для Алексия, ряды норманнского войска поразила чума, убившая Роберта до того, как эта парочка смогла причинить еще больше вреда. Благодаря политическим маневрам его коварной жены Боэмунд не получил ни гроша наследства, поэтому в последующие несколько лет пытался восстановить свое состояние.

Даже его современники ничуть не сомневались, что к этому крестовому походу Боэмунд присоединился отнюдь не из религиозных соображений[47]. Перспектив на юге Италии у него не осталось никаких – могущественный дядюшка князя отнюдь не желал, дабы тот со временем превратился в его соперника. Паломники, искавшие морской путь в Константинополь, сообщили ему о крестовом походе в тот самый момент, когда он – без всякой охоты и в угоду тому самому дядюшке – взял в кольцо осады один из городов на Амальфитанском побережье. Боэмунд быстро сообразил, что ему представилась изумительная возможность как заполучить на Востоке королевство, так и досадить дядюшке. Он без промедления выразил намерение выступить в Иерусалим, забрав с собой такое количество солдат, что осаду пришлось снять.

Хотя решение принять участие в крестовом походе он принимал, дабы просто не упустить случай, это совершенно не помешало ему все тщательно спланировать. Вместе с племянником Танкредом и не очень большой, зато хорошо вооруженной армией Боэмунд вышел в море из порта Бари и по самому короткому маршруту пересек Адриатическое море. Затем высадился в нескольких местах Далматинского побережья, чтобы чрезмерно не обременять местных поставщиков провианта, и стал ждать традиционного разрешения пройти по территории империи.

Его войско представляло собой образец благопристойности и порядка. Он под страхом смертной казни запретил солдатам грабежи (при этом был готов в любую минуту привести эту угрозу в действие) и таким образом избежал враждебности со стороны местного населения, с которой оно обычно встречало армии крестоносцев. Это еще больше впечатляло, если учесть, что он выбрал трудный путь через перевалы в Пиндах на северо-востоке Греции, на высоте почти четырех тысяч футов над уровнем моря. На территории, где ныне располагается западная часть Македонии, он вышел на Виа Эгнатиа – Эгнатиеву дорогу протяженностью семьсот миль, извилисто тянувшуюся от Балкан до Константинополя. Там его встретило взвинченное подразделение имперских солдат, получивших приказ обеспечить снабжение армии продовольствием, но, что гораздо важнее, следить за передвижением крестоносцев. Стороны старательно поддерживали друг с другом хорошие отношения, однако сам факт того, что три года назад именно с этой дороги началась неудачная попытка Боэмунда захватить империю, воспринимался зловещим предзнаменованием.

К счастью для Алексия, у князя были другие планы. За всю блестящую карьеру его отец потерпел только одно поражение, нанесенное ему коварным Алексием. Боэмунд был не такой дурак, чтобы напрасно губить свою армию, нападая на самый укрепленный на всем белом свете город. В действительности ему хотелось выкроить и заполучить на богатом Востоке королевство, а для этого нужно было сохранить хорошие отношения с императором. Византия была самым могущественным христианским государством на Ближнем Востоке и без ее поддержки – или как минимум взаимодействия – любой успех в регионе представлялся немыслимым.

Дружеское расположение по отношению к империи обладало и другими преимуществами. При наличии доступа к ресурсам крестового похода достичь намеченных целей Боэмунду было бы гораздо проще, а Алексий, как римский император, обладал властью де факто назначать лидера. После такого выдвижения Боэмунд стал бы ключевой фигурой великого альянса между Западом и Востоком.

Несмотря на вражду, с некоторых пор возникшую между норманнами и византийцами, у Боэмунда было несколько причин оптимистично оценивать свои шансы[48]. Он понимал византийцев больше любого другого представителя Запада. Достаточно хорошо, по-видимому, говорил на греческом, чтобы общаться, прекрасно знал имперский протокол и лично обладал огромным даром убеждения. Если Алексий заупрямится, ему, по крайней мере, удастся получить сведения о том, на чем сошлись другие принцы-крестоносцы. Потом соответствующая возможность представится сама собой – это будет лишь вопрос времени. Прием, оказанный ему в Константинополе, воодушевлял. Обычно гостей перед императорской аудиенцией несколько дней держали на карантине, а целая армия чиновников, ответственных за протокол, дотошно растолковывала им, как себя вести. Но Боэмунду пришлось провести одну-единственную ночь в монастыре Святых Косьмы и Дамиана, к счастью, без всяких придворных, после чего ему прислали специальный эскорт и отвели в Великий дворец.

Скорость, с какой он обошел византийскую бюрократию, – честь, которой не удостаивался ни один представитель Запада, – представляла собой свидетельство того, насколько серьезно Алексий воспринимал Боэмунда. К тому же если учесть кошмарное поведение некоторых других крестоносцев, приехавших до него, то верховный правитель Византии конечно же шел на определенный риск.

Достоинство императора – кто бы в данный момент ни занимал трон – в представлениях византийцев обладало высшей значимостью. Империя, быть может, и несколько ослабла по сравнению с прошлыми веками, но это не мешало ей оставаться «вселенским христианским государством», монарх которого стоял выше любой мирской власти. И хотя теперь она уже не притязала на политическую преданность всех христиан, но по-прежнему требовала от них уважения. Только вот крестоносцы никак не демонстрировали должного почтения.

С точки зрения Алексия, поступки западных крестоносцев граничили с хамством. Вместо того чтобы благодарить его за дары, многие дворяне считали их либо слишком скупыми либо приписывали им некое «двойное дно». Некоторые ворчали в поисках оправданий, утверждая, будто это вовсе не дары, потому как на имперских рынках все настолько дорого, что они тут же попадают обратно в руки императора. Роптали даже те, кому их удавалось сохранить, ведь на фоне бросающегося в глаза богатства императора его щедрость не выглядела такой уж впечатляющей. Его обвиняли в том, что он раздавал сущую безделицу, а некоторые даже нагло жаловались на то, что получали подачки не с такой скоростью и постоянством, как им хотелось бы.

Постоянное глумление над щедростью Алексия еще больше укрепило невысокое мнение византийцев о жителях Запада.

Если знать проявляла высокомерие, то рыцари были еще хуже. В присутствии императора обычно полагалось стоять, но вместо этого один из людей Годфри растянулся на троне Алексия, настолько грубо нарушив протокол, что в другое время это могло бы привести к войне. Алексий оскорбление частично проглотил, но, когда другой крестоносец мягко укорил нарушителя, упрямец не только отказался встать, но и оскорбил императорскую честь.

Норманны, еще совсем недавно открытые враги империи, тоже могли вести себя невыносимо, но, к счастью, Боэмунд, благодаря своим амбициям, жестко держал их в узде. Чтобы снять напряжение, главнокомандующий норманнов приказал армии встать лагерем в нескольких милях от города, а в столицу отправился с небольшой охраной. Его деловая встреча с Алексием была сколь вежливой, столь и короткой. Когда его попросили дать клятву, он, не колеблясь ни минуты, присягнул на верность императору, обязавшись считать его своим верховным правителем, и согласился возвратить ему все отвоеванные территории. А встав, льстиво попросил называть его Великим слугой Востока.

Алексия эта просьба поставила в неудобное положение. В отличие от большинства раздаваемых им титулов, внушительно звучавших, но лишенных реального наполнения, тот, о котором просил Боэмунд, представлял собой один из самых могущественных постов во всей империи. Великим слугой называли главнокомандующего всеми имперскими силами в Азии. Этот титул де факто превратил бы Боэмунда в предводителя крестового похода, а в перспективе и в соперника самого императора.

Поставить Боэмунда во главе большей части имперских войск конечно же представлялось делом немыслимым, поэтому Алексий, вынужденный отказать в первой же просьбе, высказанной его новым вассалом, оказался в щекотливом положении. Он тактично возразил, что для этого сейчас не самый подходящий момент, но смутно намекнул, что означенный титул князь может заслужить надлежащей комбинацией преданности и храбрости. После нескольких шуток и обещания Алексия послать армии Боэмунда подкрепление и припасы варяг ушел и вернулся к своему войску.

Боэмунд пришел к выводу, что добился значительного успеха. На самом деле он совсем не думал, что его назначат Великим слугой, но теперь наверняка знал: этот отличительный титул не даруют ни одному другому принцу. Более того, когда император действительно пришлет подкрепление и припасы, ему будет гораздо проще убедить других крестоносцев в том, что их с Алексием объединяет особое согласие и взаимопонимание.

Единственное, что теперь омрачало их ровные отношения, было поведение вспыльчивого племянника Боэмунда Танкреда, который буквально встал на дыбы, узнав, что ему тоже предстоит дать клятву. Когда ему в конечном счете пришлось предстать перед императором, он сделал это с большой неохотой. Когда же после него присягу принесли несколько дворян помельче, Алексий преподнес каждому из них дары, уточнив: если они не понравятся, достаточно будет лишь сказать, что именно хотелось бы получить.

Танкред, видимо вдохновленный бесстрашием дяди, подношения отверг, взамен выразив желание заполучить императорский шатер, набитый золотом.

По сути, это было даже хуже, чем просить титул Великого слуги. Шатер служил символом власти императора и зримым напоминанием его могущества. Как и все, что так или иначе ассоциировалось с троном, он характеризовался немалым размахом и для походного шатра располагался слишком близко к дворцу. Один из современников в своих летописях называл его «городом с атриумом, окруженным башенками», и его потеря в бою приравнивалась к потере императорского дворца. Основой для него послужил знаменитый банкетный шатер Александра Великого – он был оборудован складной мебелью и мог вместить до пятисот человек[49].

Алексий, вероятно ожидавший, что у него попросят какую-нибудь безвкусную безделушку или титул, пришел в изумление, но тут же взял себя в руки. Он холодно спросил Танкреда, на чем тот повезет этот дар – ведь для транспортировки шатра обычно требовалось два десятка груженых под завязку верблюдов, – а потом незаметно втоптал весь крестовый поход в грязь. «Шатер наверняка пойдет за тобой сам благодаря божественной воле», – сказал он. И при этом предупредил Танкреда, что Эзопова осла погубила львиная шкура – напомнив известную басню о том, как осел хоть и вырядился львом, но все равно не смог выдать себя Царем зверей. «Заслужи собственный шатер и пусть о тебе говорят твои действия и поступки, – продолжал он, – пока ты молчал, я считал тебя умным, но открыв рот, ты проявил себя дураком». Их разговор император закончил горьким упреком: «Ты не заслуживаешь быть мне ни другом, ни врагом[50]».

Раймонд Тулузский

Алексию как раз вовремя удалось отослать норманнов из города. В ту самую ночь, когда Танкред пересек Босфор и присоединился в Азии к основному войску, в Константинополь вместе со своей армией вошел Раймонд де Тулуз, последний из великих принцев-крестоносцев.

Если Боэмунд из всех участников похода был самый амбициозный, а Годфри больше других располагал связями в самых верхах, то Раймонда IV, графа де Тулуза, можно было по праву назвать самым могущественным. Все еще полный энергии и сил на шестом десятке лет, он большую часть жизни провел, неустанно распространяя свою власть на весь юг Франции, и к 1097 году накопил земель и богатств даже больше очень многих королей, включая и короля Франции. Не забыл Раймонд де Тулуз создать и более многочисленную по сравнению с ними армию. Благодаря браку с прекрасной Эльвирой Арагонской он породнился с Испанским королевским домом и уже успел принять участие в нескольких крестовых «мини-походах», чтобы потеснить из соседней страны исламских захватчиков. Более того, он мог по праву считать папу Урбана своим личным другом и, по сути, стал первым знатным вельможей, вступившим в ряды крестоносцев. Вполне вероятно, что папа обсуждал с ним этот крестовый поход еще до Клермона и Раймонд, похоже, был тогда глубоко тронут. Поклявшись до конца жизни служить Христу, он передал все свои земли и владения сыновьям, а сам выступил в поход на Восток, прихватив с собой жену и старшего наследника.

Подобно любому другому из четверки великих принцев, Раймонд считал себя непререкаемым предводителем крестового похода. Причем полагать так у него были все основания. Урбан хоть и не стал назначать главнокомандующего, но своему личному представителю Адемару Ле Пюи приказал ехать вместе с Раймондом. Это превратило Раймонда в Моисея, а Адемара – в Аарона, дополнив духовное могущество папы светской властью.

На самом деле армия Раймонда первой покинула Францию, но вместо того, чтобы отправиться морем, он совершил глупость и двинулся по суше вдоль северо-восточного побережья Адриатики. Достигнув территории нынешней Хорватии его войско обнаружило, что дороги там практически непроходимы, а местное население настроено враждебно. Чем дальше они углублялись в Балканы, тем больше замедлялось их продвижение. Если раньше для преодоления тамошних расстояний требовалось несколько недель, то теперь этот срок растянулся не на один месяц, а поскольку армия сражалась, ей все чаще устраивали засады. Как-то раз на арьергард Раймонда было совершено нападение, отбить которое он смог, лишь воздвигнув стену из изуродованных пленных.

Когда они, наконец, вошли на территорию империи, к армии приставили эскорт и открыли доступ к местным рынкам для приобретения съестных припасов. Однако местным жителям уже нечего было продавать, к тому же они, как ни крути, уже вконец устали от крестоносцев. Дисциплина в войске была на уровне – Раймонд не потерял в бою или от голода ни одного солдата, но недовольство стало нарастать. Крестоносцы негодовали, что к ним приставили конвой, следящий за каждым их движением. От основного войска откололось и бросилось грабить деревни несколько отрядов. Когда византийцы попытались это пресечь, произошла стычка, в ходе которой погибли двое мелких французских дворян.

Имперская стража теперь постоянно была начеку, правда, в такой напряженной обстановке ничего не стоило совершить ошибку. Несколько дней спустя имперский конвой напал на Адемара Ле Пюи, поначалу не узнав его, и тот получил ранение. Для возмущенной армии этот случай подтвердил византийское коварство, о котором крестоносцы давно подозревали. А когда вскоре то же самое произошло и с самим Раймондом, подозрения укрепились еще больше.

Адемар, похоже, не затаивший обиду после случившегося зла, призывал к сдержанности, но ему пришлось отстать от армии, чтобы поправить здоровье. Того же мнения придерживался и Раймонд, которому несколько дней спустя пришло теплое послание из Константинополя с приглашением лично явиться во дворец для встречи с императором. Приказав армии встать лагерем в нескольких милях от столицы, он с небольшим почетным эскортом вошел в город.

После отъезда двух предводителей армия лишилась всех сдерживающих факторов – несложно догадаться, что ситуация вскоре вышла из-под контроля. Крестоносцы тут же бросились совершать набеги на деревни, силой отнимая у местных съестные припасы, которые византийцы, по их убеждению, отказывались продавать. К этому времени под ружье поставили армию самого императора, и та атаковала войско Раймонда. Не знавших дисциплины крестоносцев вскоре разбили и рассеяли, большая часть их оружия и обозов оказались в имперских руках.

Весть об этом бедствии Раймонд получил в момент подготовки к встрече с Алексием. Все это время император по обыкновению расточал свое обаяние. В распоряжение Раймонда предоставили роскошный дворец, куда каждый день присылали традиционные подношения. Но сам он пребывал совсем не в том настроении, чтобы реагировать на эти ублажения. В дополнение к унижению от того, что императорские силы рассеяли его армию, он узнал не только о клятве, которую принесли другие принцы-крестоносцы, но и о попытке Боэмунда добиться назначения главнокомандующим. Прошел слух, что норманна с императором объединяет особое согласие и взаимопонимание, и он не хотел давать обет, который подчинил бы его Боэмунду. Когда Алексий деликатно поднял этот вопрос, Раймонд надменно ответил, что решил служить Богу и другого господина ему не надо.

Даже присутствие других великих принцев, каждый из которых уговаривал его принести обет, чтобы все могли начать крестовый поход, не убедило его изменить решение. А когда Боэмунд, по-прежнему желая добиться императорского расположения, дал ему понять, что если Раймонд рассорится с Алексием, сам он выступит на стороне Византии. Тулузец в качестве ответного удара поклялся немедленно отказаться от похода, если его лично возглавит правитель Константинополя.

Император попытался сгладить ситуацию, заявив, что он конечно же был бы в восторге встать во главе крестоносцев, но с учетом политических реалий в империи это пока не представляется возможным. Видя, насколько поведение Раймонда раздражает других крестоносцев, он благоразумно решил постоять в стороне, предоставив им самим убедить своего коллегу. Наконец, после пяти дней торгов Раймонд согласился на компромисс. Присягу он принес, но несколько в измененном виде, поклявшись уважать жизнь и честь императора и соблюдать данный обет с тем, чтобы ни он сам, ни его люди ничем не навредили имперским шансам на успех.

Алексий, удовлетворенный таким поворотом событий, переправил армию Раймонда через пролив, где на противоположном, азиатском, берегу Босфора ее уже ждали остальные крестоносцы. По иронии судьбы на момент отбытия из Константинополя между тулузцем и Алексием установились самые теплые отношения. Пока остальные принцы уехали, дабы присоединиться к своим людям, Раймонд остался ждать выздоровления Адемара. Больше всего он опасался, как бы его не обставил Боэмунд, но Алексий в личной беседе дал ему понять, что никаких особых отношений между ними нет и что он в любом случае никогда не назначил бы амбициозного норманна Великим слугой.

После отплытия Раймонда Алексий, наконец, смог облегченно вздохнуть. На подходе были немногочисленные силы еще нескольких дворян, ключевыми из которых можно назвать Роберта Нормандского и Стефана де Блуа – сына и зятя Вильгельма Завоевателя соответственно – но свое дело, по большей части, он уже сделал[51]. За истекшие полтора года через Константинополь прошли свыше ста тысяч человек, породив невероятное количество как дипломатических, так и логистических проблем[52]. Только прокормить и перевезти их почти для любого средневекового государства стало бы непосильной задачей, в то время как Алексий справился с ней с необычайной ловкостью. Ему удалось всех их в той или иной степени осчастливить, отправить в поход и – что гораздо важнее – вырвать из каждого клятву верности. И хотя этот успех нельзя было назвать всеобъемлющим, потому как отношения между восточными и западными христианами за данный период значительно накалились, он добился гораздо большего, чем мог обоснованно ожидать в самом начале.

Этот крестовый поход, по крайней мере пока, служил его целям, хотя он и не тешил себя иллюзиями, что так продлится долго. Над Малой Азией теперь навис грозовой удар, неподвластный никакому контролю. И если ему удастся направлять этот удар на врагов достаточно долго для того, чтобы вернуть хотя бы несколько городов Римского Востока, все унижения, вся лесть, все ущемленное самолюбие, равно как и невероятные затраты в плане времени и денег, будут оправданны.

Глава 4

Долгий переход

Если им хочется сражаться сегодня,

пусть идут, как и подобает мужчинам.

Боэмунд I[53]

Войско крестоносцев, собравшееся на восточном берегу Босфора, наверняка было весьма колоритным. О количестве людей в средневековых армиях мы осведомлены, что называется, весьма приблизительно. Однако «число Х», вероятно, состояло из тридцати тысяч кавалеристов, пяти тысяч рыцарей и примерно такого же количества вспомогательного состава, не принимающего непосредственного участия в боевых действиях. Организовано оно было лучше пестрой толпы Петра Пустынника, но лагерем все равно встало как попало – шатры жались к палаткам принцев или дворян помельче. И только византийский контингент – в качестве своего советника Алексий послал с небольшим отрядом генерала по имени Татикий – знал, что такое дисциплина, и методично нес тяжелые осадные орудия в том же порядке, к которому много веков прибегали римляне.

Невзирая на хаотичные меры, на противостояние самолюбивых характеров предводителей, на противоборствующие интересы крестоносцев и имперских войск, разногласий по поводу того, что делать дальше теперь, когда войска наконец-то оказались в Азии, больше не было. Дабы лелеять надежду когда-либо добраться до Иерусалима, требовалось расчистить дороги Малой Азии, а это, в свою очередь, подразумевало захват Никеи.

Эта турецкая столица, обнесенная внушительными оборонительными укреплениями, располагалась на одной из ключевых византийских военных дорог, на озере недалеко от Мраморного моря – не самого большого водоема, отделяющего Европу от Азии. Город с IV века играл очень важную роль в общественной жизни, поэтому византийцы, а затем и турки в роли их преемников, добросовестно поддерживали в отличном состоянии крепостные стены протяженностью в четыре мили. Поскольку он стоял на берегу, взять его в осаду без флота не представлялось возможным, но о том, чтобы оставить город в руках врага, нельзя было даже помыслить. В этом случае крестоносцы просто отрезали бы себя от любой помощи.

В начале лета войско крестоносцев выступило из прибрежного лагеря и направилось в Никею. В пути им без конца попадались на глаза жуткие следы Народного крестового похода – например, выбеленные человеческие кости. Их вид действовал отрезвляюще, напоминая и об опасностях, с которыми им предстояло столкнуться, и о цене поражения. Именно об этом крестоносцы, должно быть, и думали, вставая лагерем, чтобы взять Никею в осаду.

Но им способствовал не столько точный расчет времени, сколько удача. Все усилия турецкий султан Кылыч-Арслан тратил на расширение своих территорий на востоке и отказываться от этих намерений не собирался. Об армии крестоносцев он конечно же знал, но не желал воспринимать ее всерьез. Столкновения с толпой, которую привел с собой Петр, убедили его в том, что западных европейцев нельзя считать реальной угрозой, а то обстоятельство, что Пустынник и сам присоединился к нынешнему походу, еще больше укрепило его в этой мысли. В знак уверенности султан оставил в Никее жену, детей и казну.

Первые дни осады, казалось, стали для крестоносцев добрым предзнаменованием. Хотя единого лидера и не было, принцы и их византийские союзники действовали согласованно, для чего был образован правящий совет, определивший тактику, ни у кого не вызвавшую серьезных возражений. Турецкий гарнизон, который по-прежнему мог получать водным путем (по озеру) припасы, направил султану отчаянное послание, призывая его без промедления вернуться домой. Кылыч-Арслан довольно поздно понял, что просчитался и ринулся с армией назад, но к моменту прибытия боевой дух уже был подорван и достиг опасно низкого уровня.

Мучительное осознание того, до какой степени он недооценил противника, пришло 21 мая 1097 года. В яростной стычке, продолжавшейся большую часть дня, крестоносцы смогли уверенно постоять за себя, а к ночи Кылыч-Арслан бежал в горы, бросив Никею на произвол судьбы вместе с женой и детьми.

К своему восторгу, среди руин лагеря султана крестоносцы обнаружили веревки, которыми Кылыч-Арслан надеялся связывать пленников-христиан, и принялись ими же вязать своих пленников-турок. А чтобы деморализовать гарнизон, стали зашвыривать через стены отрубленные головы убитых врагов.

Однако воины гарнизона проявили куда большую стойкость, нежели их султан. Когда крестоносцы предприняли попытку сокрушить одну из башен, с помощью подкопа устроив колоссальный пожар, турки за одну ночь устранили все повреждения. Проснувшись на следующее утро, крестоносцы увидели перед собой удручающее зрелище – все их труды пошли насмарку. До крестоносцев-принцев стало постепенно доходить, что без подмоги им не обойтись. Еды и воды в гарнизоне хватит на несколько месяцев, а если не перекрыть ему доступ к озеру, то осада может длиться бесконечно. Поэтому, если византийский флот не встанет у никейских ворот, в обозримом будущем крестоносцам сделать с городом ничего не удастся.

К Алексию отправили делегацию, и тот незамедлительно[54] отправил в поход по озеру флотилию, дабы перекрыть Никее доступ к внешнему миру. Через несколько дней назначили общий штурм.

Увидев на озере имперские стяги, турки поняли: дальнейшее сопротивление бесполезно. Вопрос для них теперь заключался только в том, чтобы не допустить полного разрушения города, поэтому они тайком вступили с византийцами в переговоры. В обмен на гарантию сохранения жизни и имущества жителей, а также заверения в том, что ни одного крестоносца в город не допустят, гарнизон сдался императору. Той же ночью имперский отряд впустили через врата со стороны озера, а гарнизон ушел.

Император снова обрел стратегически важнейший город, не нанеся ему ущерба и не слишком настроив против себя турецких соседей. Но каким бы благоразумным ни был такой ход – а ведь именно по этой причине он первым делом и вырвал у принцев клятву, – он укрепил общую уверенность предводителей крестоносцев в том, что византийцы народ скользкий. На следующее утро, в тот самый день, на который был намечен общий штурм, они, проснувшись, с изумлением увидели развевавшийся над городом имперский стяг с изображением орла. Представители Алексия поспешили поблагодарить крестоносцев за помощь и щедро вознаградили принцев, но рядовые солдаты роптали, ощущая, что их обманули. После захвата города им традиционно давалось три дня на его разграбление. В глазах тех, кто победил в осаде, это было главным преимуществом, отказ же от подобного вознаграждения означал, что все усилия по взятию города были напрасны.

Отношение императора к турецким пленникам еще больше повысило напряженность, возникающую при общении с крестоносцами. Придворным чиновникам и богатым гражданам города разрешили заплатить за свою свободу, а жену султана с почетом приняли в Константинополе. Ее поселили в королевском дворце, а потом вместе с детьми без всякого выкупа возвратили супругу.

Для Византии это была мудрая политика. Иметь дело с мусульманскими соседями Алексию предстояло и по окончании крестового похода, поэтому если бы он стал тыкать их носом, напоминая о поражении, это привело бы лишь к ненужному ухудшению отношений с ними. Однако для крестоносцев, прибывших громить врагов Христа, подобное поведение служило еще одним доказательством двуличия греков.

Но, со всеми оговорками и сомнениями, в воздухе все равно витал некоторый дух уверенности. Первое сражение было позади, крестовый поход складывался удачно. Впереди золотым обещанием маячил Иерусалим. Вот как в так называемом приступе оптимизма написал жене Стефан де Блуа, один из второстепенных лидеров похода: «Через пять недель мы будем в Иерусалиме, если, конечно, не задержимся в Антиохии».

Переход через Анатолию

Из Никеи в Иерусалим вели две дороги: одна – вдоль побережья, вторая, прямая, – сквозь самое сердце опаленной солнцем пустыни. Алексий советовал крестоносцам двигаться по берегу, чтобы имперский флот мог без труда пополнять припасы, но в глубь территории, по пустыне, было быстрее. Итак, через неделю после падения Никеи крестоносцы отправились в путь. Совет византийцев отвергли, посчитав, что экспедиция уже и без того затянулась, и приняли решение разделиться на две части.

В вопросе, кому командовать, со временем остались только два кандидата – Боэмунд и Раймонд де Тулуз. Первый прекрасно ладил с византийскими проводниками и опасался, что в пути им не удастся найти достаточного количества припасов, поэтому предложил разделиться. Раймонд, которого порядком бесил этот кичливый задавака, с превеликой радостью согласился.

Примерно день две колонны прошагали порознь, в подчеркнуто небрежной манере, не утруждая себя попытками поддерживать друг с другом связь. Но удача, опять же, была на их стороне. Кылыч-Арслан, не на шутку обеспокоенный потерей столицы, в это время перестраивал армию и заключал договоры для борьбы с новой угрозой. Зная, какой дорогой пошли крестоносцы, он тщательно подготовил засаду и атаковал Боэмунда, полагая, что в его ловушку попались все крестоносцы.

Избежать сокрушительной катастрофы удалось лишь благодаря сообразительности Боэмунда. Пока рыцари спешивались, чтобы встать вокруг него кольцом и защитить, он отправил гонцов, наказав им отыскать группировку Раймонда. О том, где искать вторую половину армии, у тех было лишь самое смутное представление, однако пять часов спустя им все же удалось ее найти. Турки тем временем так и не смогли добиться значительного прогресса. Несмотря на огромное численное превосходство, преодолевать сопротивление облаченных в доспехи рыцарей им удавалось с большим трудом. Армия Арслана в основном состояла из легковооруженных лучников. Кроме небольшого отряда крестоносцев, получивших опрометчивый приказ перейти в контрнаступление, войско Боэмунда успешно противостояло соблазну нарушить строй, что привело бы его к гибели.

Поэтому появление Раймонда с его группировкой застало Арслана врасплох. Устроенная им ловушка теперь обернулась против него самого – теперь его грозили раздавить два фланга армии крестоносцев. В последовавшей далее сумятице большинство турок погибло, а выжившие бежали, бросив обозы и остатки султановой казны.

Победа – а ее можно отнести в равной степени на счет как Раймонда, так и Боэмунда – сломила боевой дух турок-сельджуков. Арслан пришел к выводу: крестовый поход слишком силен, чтобы его остановить, поэтому вывез из деревень все припасы и приложил все усилия для того, чтобы дистанцироваться от происходящего. Отдохнув несколько дней, армия крестоносцев снова тронулась в путь на юго-восток по самой унылой и бесплодной равнине, тянущейся вдоль Таврского хребта.

В последующие четыре месяца крестоносцы едва тащились по этой угрюмой местности, все больше понимая, каким безумием была попытка в самый разгар лета пересечь пышущие жаром анатолийские равнины. Все оставшееся продовольствие забрали турки, воды не хватало, если она конечно же была вообще. Хуже всего был палящий зной, усугублявшийся тем неудобством, что крестоносцам приходилось постоянно носить с собой доспехи на случай засады. Когда же стали издыхать вьючные животные, под ружье поставили коз, свиней и собак, которых взяли в поход. Многим рыцарям, дабы щадить коней, пришлось идти пешком, а некоторых раненых по дороге оставляли выздоравливать[55].

Боевой дух поддерживали единственно зримые свидетельства так называемой милости Всевышнего в виде непрекращающихся побед. Когда войско вышло к перевалам Таврских гор, отряд не подконтрольных Кылыч-Арслану турок попытался остановить их на подходах к ущельям. Боэмунд чуть ли не единолично их сокрушил, набросившись прямо на эмира и вызвав его на бой один на один. Турки передумали вступать в ожесточенную схватку и бежали, больше не предпринимая серьезных попыток остановить крестовый поход.

Главным бенефициаром этой победы стал Боэмунд, медленно, но верно выигрывавший состязание с Раймондом. Той же ночью его подвиги в борьбе с турками неожиданно увенчала пролетевшая комета, которую посчитали признаком возвышения Боэмунда. Чувствуя, что появилась возможность ковать железо, пока горячо, он отделил от главного войска отряд, поручил командовать им своему племяннику Танкреду и нескольким мелким дворянам, приказал освободить ряд окрестных городов, а потом без лишнего шума передал эти населенные пункты Алексию в качестве доказательства своей честности и весьма откровенного намека на то, что ему все еще можно присвоить титул Великого слуги.

Вдохновленный его примером, брат Годфри Балдуин тоже откололся от основных сил, по-видимому, желая заручиться поддержкой живших по соседству крещеных армян. Но вместо того, чтобы запасаться провизией, он воспользовался выгодами сложившейся ситуации с целью создания платформы для реализации собственных политических амбиций.

В Эдессе, столице Великой Армении, расположенной на востоке нынешней Турции, Балдуину и его людям оказали самый теплый прием. Ее пожилой правитель Торос был вассалом окружавших его со всех сторон турок и страстно желал обрести независимость. Поскольку наследника у него не было, он предложил усыновить Балдуина и сделать его своим преемником, взамен попросив задействовать западных рыцарей для восстановления его пошатнувшейся популярности. Балдуин с огромной радостью принял его предложение: неудивительно, что несколько недель спустя несчастного Тороса свергли с трона в результате дворцового переворота. Балдуин основал независимое государство, назвав его Эдесским графством – первым из четырех крупных форпостов христианства на Среднем Востоке, известных под общим названием «государств крестоносцев».

Все эти маневры привлекли внимание других принцев-крестоносцев, но в первую очередь Боэмунда. Сам Балдуин не пользовался особой популярностью – большинство презирали его за нарушение присяги крестовому походу, – но он сделал ровно то, что намеревался сделать норманн. Хотя взоры Боэмунда были неизменно обращены на Антиохию.

Глава 5

Антиохия

Боэмунд и Танкред, подобно всем другим, смертные;

только вот Бог любит их больше, чем остальных…

Деяния франков[56]

Антиохия представляла собой так называемый реликт Древнего мира. Основанная в IV веке одним из генералов Александра Великого, она задумывалась как город королей, входила в организованную систему поселений между великой рекой Оронт и рвущимися ввысь вершинами горы Сильпий; в свое время была нервным центром огромного царства, простиравшегося до Индии. Располагаясь в самом центре паутины путей, по которым доставлялись пряности и шелк, город когда-то фантастически разбогател, озолотившись на торговле между Востоком и Западом. «Размаха выставленных напоказ роскоши и богатства, – писал во II веке до н. э. греческий историк Полибий, – вполне хватало, чтобы затмить чувства[57]».

Включение в римский мир еще больше повысило его престиж. Когда Август взошел на престол, Антиохия была третьим по величине городом империи. Ее удостоили проводить священные Олимпийские игры, покровителями которых выступала элита римского общества, в том числе Юлий и Август Цезари. В городе стояли памятники, воздвигнутые самыми разными правителями, – от Ирода Великого до Адриана.

Однако в глазах христиан Антиохия обладала особым значением. В некоторых кругах ее по-прежнему называли «колыбелью христианства», потому как именно здесь последователей Христа впервые назвали «христианами». Не менее впечатляла и тамошняя церковь, основанная якобы самим святым Петром и в этом качестве способная оспорить притязания Рима.

Вместе с Александрией, Константинополем, Иерусалимом и Римом Антиохия была одной из пяти великих патриархий христианской церкви. Если время город и не очень пощадило – торговые пути, придававшие ему такую важность и значимость, пролегли дальше к югу, – он все равно оставался самым грозным оплотом на пути в Иерусалим. За много веков Антиохия выдержала великое множество нападений и только предательство в конечном итоге позволило туркам завоевать ее в 1084 году, за тринадцать лет до описываемых событий.

Одних только невероятных размеров города с лихвой хватало, чтобы обескуражить даже самого ретивого крестоносца. Когда осенью 1097 года к нему подошла христианская армия, многие тут же пришли к выводу, что крепость неприступна. Город, расположившийся на площади порядка трех с половиной квадратных миль вдоль так называемого ложа долины, со всех сторон окружали массивные стены, выстроенные по приказу императора Юстиниана пять веков назад. Над этими кирпичными фортификационными сооружениями возвышались четыре сотни башенок, предоставляя защитникам многочисленные позиции для того, чтобы поливать осаждающих огнем. Внутри этого кольца стен возвышались скалы горы Сильпий, на вершине которой, на высоте тысячи футов, припала к земле укрепленная цитадель.

Безотлагательная разведка подтвердила удручающие подозрения. Из-за гористой местности подойти к городу с юга, востока и запада было чрезвычайно трудно, а крестоносцев было не так много, чтобы полностью окружить крепостные стены. Иными словами, о полномасштабной осаде не могло быть и речи.

Раймонд, до которого дошли слухи о том, что гарнизон города куда-то на время ушел, предложил немедленно пойти на штурм, однако Боэмунд отказался, опасаясь, что лавры за победу достанутся сопернику. Преподанный норманну в Никее урок не пропал даром. Как только Алексий установил там свою власть, крестоносцам не осталось ничего другого, кроме как недовольно ворчать. Если бы император так не поступил, Никею, скорее всего, полностью бы разграбили и, не исключено, разделили бы между победителями. В Антиохии подобного допустить было нельзя. Боэмунд намеревался взять великий город себе, а добиться этого можно было только одним способом – заставить врага сдаться лично ему. Поэтому согласиться на общее наступление, особенно предложенное Раймондом, он не мог до тех пор, пока у него не было плана.

Масштаб оборонительных сооружений и сложность стоявшей перед ними задачи качнули чашу весов в их конфликте в пользу Боэмунда. Крестоносцы после похода выбились из сил и подозревали, что столь скоропалительный штурм может обернуться самоубийством. К тому же Алексий пообещал прислать им в подкрепление свою армию. Отсрочка позволила бы войскам отдохнуть и предоставила бы императору возможность с помощью его изумительных осадных орудий значительно повысить их шансы на успех. В итоге штурм общим голосованием отклонили в пользу осады, а Раймонду пришлось стерпеть еще один унизительный удар по самолюбию.

Впоследствии у многих появились самые веские причины сожалеть об этом решении. Осада, неудивительно, оказалась совершенно неэффективной. Турецкий правитель Яги-Сиан уже несколько недель знал о продвижении армии крестоносцев и проделал поистине изумительную работу, дабы защитить город. Поскольку в турецких руках тот не находился еще даже десяти лет, большинство его населения составляли христиане. Полагаться на их преданность Яги-Сиан, разумеется, не мог, поэтому первым делом бросил в тюрьму патриарха, а большинство влиятельных настоятелей местных церквей прогнал. Тех же, кто остался, запугал, осквернив главные храмы – например, в соборе Святого Петра оборудовал конюшню для своих лошадей. Из окрестных деревень систематически изымались съестные припасы, большинство колодцев отравили. Наконец, он послал к соседним эмирам гонцов с просьбой о помощи. Ответ пришел ободряющий. Пока он укреплял местными силами свой гарнизон, ему пообещал поддержку атабек Мосула, самая могущественная фигура во всей Верхней Месопотамии, а также султаны Багдада и Персии.

Крестоносцы тем временем терпели неудачу. Зима конца 1097 года выдалась невероятно суровой и уничтожила жалкие крохи оптимизма, который еще теплился после мучительного перехода через Анатолийское плато. В дополнение к снежным буранам произошло еще и несколько землетрясений, а появление северного сияния, казалось, являлось знамением гнева небес.

Решить, что Всевышний оставил крестоносцев, не составляло никакого труда. В городе было полно съестных припасов, а благодаря протекавшей через его центр реке Оронт он еще и обладал неограниченными запасами питьевой воды. У крестоносцев, с другой стороны, заканчивалось и то и другое. Та провизия, которая еще оставалась в окрестностях, быстро истощилась, не выдержав дополнительной нагрузки в сорок тысяч человек, заставляя крестоносцев отъезжать все дальше от лагеря в поисках новой пищи. Но самое неприятное было в том, что осаждающие не могли полностью взять Антиохию в кольцо, летучие отряды защитников, знавших округу как свои пять пальцев, могли выскальзывать из крепости и устраивать засаду на христиан в тех местах, где они пытались отыскать что-то съестное.

Вскоре понять, кто же кого, собственно, осаждает, уже не представлялось возможным. Принцы-крестоносцы занимались не столько обеспечением непробиваемой блокады, сколько поисками еды, их положение приобретало все более критический характер. Рыцари, не потерявшие лошадей во время изнурительного перехода через Анатолию, были вынуждены убивать выживших животных и пускать их на мясо. Из-за повсеместной нехватки дров оно было настолько недожаренным, что его едва можно было есть, но это все же было лучше того, чем питалась остальная армия. Менее удачливые рыцари и пешие солдаты пытались ловить крыс, собак или же вьючных животных, приправляя их травой или чертополохом. Некоторые даже пытались употреблять в пищу выброшенные шкуры или копаться в навозе, чтобы найти непереваренные злаки.

К весне каждый седьмой крестоносец умирал от голода, что привело к массовому дезертирству. Когда же поползли слухи о каннибализме, принцы-крестоносцы приказали соорудить из оставшегося дерева три огромные осадные башни. Организовали несколько отчаянных атак, но все они закончились прискорбным поражением. В довершение всех бед крестоносцам стало известно о приближении огромной армии – мусульманского подкрепления под командованием могущественного Кербоги Мосульского.

О более скверных новостях нельзя было даже помыслить! Из всех соседних исламских государств Мосул был самым влиятельным, а в последнее время стал даже еще сильнее. В первые дни 1098 года, когда крестовый поход увяз под Антиохией, египетские Фатимиды успешно вышвырнули турок из Иерусалима. В Мосул хлынули беженцы, еще больше укрепив армию атабека. В дополнение к этим войскам Кербога заставил эмиров соседних территорий прислать ему в подмогу подчинявшиеся им соединения, таким образом собрав самую грозную мусульманскую армию к северу от Иерусалима.

Ее приближение посеяло в рядах крестоносцев панику, еще больше усугубив дезертирство. Самым скандальным стало бегство Петра Пустынника, который струсил и улизнул посреди ночи. Племянник Боэмунда Танкред без труда поймал его и, унизив, вернул обратно в лагерь, где тот стал молить о прощении. Он имел достаточно большое влияние на простых солдатов, чтобы его приняли обратно, но моральный ущерб тем не менее был нанесен.

Интриги Боэмунда

Впрочем, положение дел было не таким уж безнадежным, как считалось в армии. Прорехи в блокаде Антиохии, благодаря которым летучие отряды выскальзывали из города, также помогали христианским изгнанникам поддерживать контакт с родственниками, оставшимися в его стенах. Ситуация в крепости с каждым днем ухудшалась: осада продолжалась уже семь месяцев, защитники стали испытывать нехватку еды. Популярность Яги-Сиана еще никогда не опускалась до столь низкого уровня. Мало того что ему пришлось ввести строгое нормирование продуктов, так его еще и заподозрили в том, что он создал личный резерв съестных припасов и не придерживался им же введенных норм.

Боэмунд, давно дожидавшийся, когда в обороне появится подобная брешь, сумел войти в контакт с человеком по имени Фируз, который командовал башней, выходившей как раз на лагерь норманнов. Фируз был армянин, принявший ислам, дабы избежать преследований, но при этом страшно не ладил с заправлявшими в городе турками. Мало того что его недавно оштрафовали за незаконный запас пшеницы, так еще и его жену склонил к сожительству один из турецких стражей! Боэмунду понадобилось совсем немного времени для того, чтобы убедить его стать предателем.

Теперь, когда путь в крепость был ему обеспечен (он хранил это в тайне), принцу оставалось лишь дождаться благоприятного момента. Для начала требовалось избавиться от любых серьезных соперников. Антиохия находилась в руках римлян большую часть истекшего тысячелетия, поэтому империя страстно жаждала вернуть ее себе. По сути, главной причиной настойчивых требований Алексия принести ему клятву верности была как раз надежда заполучить обратно этот город. Крестоносцев по-прежнему сопровождал небольшой византийский отряд во главе с генералом Татикием, которому, как ожидалось, вручат ключи от крепости, как только в нее войдут крестоносцы. Дабы расчистить себе путь, Боэмунду надо было как можно скорее его нейтрализовать.

Это он провернул довольно быстро. Татикия вызвали к Боэмунду в шатер и мрачно поставили в известность о заговоре против него, который норманнский принц, к несчастью, не в состоянии предупредить. Это, быть может, являлось ложью, но поверить в нее не составляло никакого труда, ведь к тому времени большинство крестоносцев открыто выказывали византийцам свое презрение. Они сами не прислушались к совету императора держаться ближе к побережью, но теперь именно его винили в трудном марше на Антиохию, равно как и в том, что он не смог надлежащим образом наладить снабжение их войска. В результате он стал весьма удобным козлом отпущения за все невзгоды, с которыми им пришлось столкнуться.

Татикий, прекрасно зная о своей непопулярности в армии, поддался на убеждения Боэмунда и поверил в подлинность этой истории. А буквально на следующий день внезапно уехал, заявив о намерении возвратиться в Константинополь, дабы улучшить обеспечение войск припасами. Боэмунд, ни словом не обмолвившийся никому об их встрече, резко переменил свою позицию, обвинил Татикия в трусости и выставил на посмешище за то, что тот дал слабину и бросил крестовый поход на произвол судьбы. Жалкие крохи доверия, которое рядовые солдаты еще питали к византийцам, тут же испарились. Когда стало известно, что Алексий выступил со своей армией в поход и теперь движется вдоль побережья нынешнего юго-востока Турции, над хитроумным замыслом Боэмунда нависла угроза. Он больше всего не хотел, чтобы явился император и всех их спас. Тем самым Алексий украл бы у него героическую победу над Антиохией и при его личном присутствии принц просто не мог не отдать ему город.

Пришлось действовать быстро. Чтобы еще больше раздуть долгожданную победу, он взялся всячески подчеркивать нависшую над армией опасность. Остатки войска вряд ли надо было в этом убеждать. Силы Кербоги были в неделе, самое большее – в двух неделях пути, а надежды на то, что Алексий подоспеет вовремя, не было никакой. Когда армию охватила паника, появилось столько дезертиров, что останавливать их не было никакого смысла. К ним присоединились даже некоторые дворяне не самого высокого пошиба. В первые дни июня, сославшись на болезнь, ряды крестоносцев покинул слабовольный зять Вильгельма Завоевателя Стефан де Блуа.

Двигаясь обратно через самое сердце Малой Азии, Стефан узнал, что совсем рядом с ним находится имперская армия – и тут же попросил аудиенции. Алексий покинул весной столицу в попытке помочь крестовому походу и никуда не торопился, очищая от турок центр Анатолийского полуострова. Его план заключался в том, чтобы идти к Антиохии на юг, по пути укрепляя оборонительные рубежи империи. Но Стефан рассказал ему, что город крестоносцам взять не удалось и что к этому моменту их уже наверняка раздавило колоссальное исламское подкрепление.

Эта новость нанесла сокрушительный удар. Если крестовый поход действительно потерпел поражение, то Алексий и сам оказался беззащитен и над ним нависла страшная угроза. Одержав победу, турки обязательно предпримут контрнаступление, чтобы отвоевать утраченные территории, а линии его коммуникаций уже растянулись на опасные расстояния. Двигать оставшиеся имперские соединения дальше на юг в безрассудной попытке военной кампании не было никакого смысла. Но Алексий все равно колебался, не желая бросать крестоносцев, если был хоть какой-то шанс кого-то из них спасти. Дело решило известие о приближении турецкого войска. Имперская армия отступила в столицу, оставив для охраны вновь отвоеванных границ немногочисленные гарнизоны.

Стефан де Блуа навредил христианскому делу гораздо больше, чем мог предположить. Алексий действовал в интересах своей империи, благоразумно спасая что только можно, дабы окончательно не проиграть. Но предположения Стефана, что крестовый поход разгромлен, были неверны, и в отступлении императора крестоносцы увидели гнусное предательство. Если бы Стефану удалось сохранить спокойствие духа хотя бы еще на несколько часов, удалось бы избежать очень многих проблем. Аккурат в день его бегства армянский перебежчик Фируз сообщил Боэмунду о готовности предать Антиохию.

Тот тратить время зря не стал. Он тут же созвал чрезвычайный совет, пригласив на него всех значимых принцев и шокировал их заявлением о своем намерении покинуть крестовый поход, потому как у него появились неотложные дела в Италии. Его слова произвели желаемый эффект. Он играл лидирующую роль во всех крупных стычках, а за доблесть в бою его уважали даже враги. Сейчас, когда со своим войском приближался Кербога, потеря такого человека окончательно сломила бы боевой дух. А когда до всех дошла реальность поражения, он аккуратно подбросил мысль о том, что Антиохия будет для него достаточной компенсацией потерь, которые он понесет дома, и согласился остаться. Возражал против этого один лишь Раймонд де Тулуз. Независимо от того, верилось ему в искренность намерений норманна возвратиться домой или нет, отдавать сопернику город он точно не хотел. Тулузец решительно напомнил коллегам об их клятве возвратить императору все отвоеванные владения, что их несколько озадачило, потому как каждый знал – из всех он один не принес такую присягу.

Боэмунд в ответ выдвинул простое предложение. Положение дел было безрадостным, император лишился своих прав, отказавшись лично явиться к ним на помощь. Если Боэмунд со своими людьми без посторонней помощи сумеют взять Антиохию, другие согласятся ему ее отдать? Даже Раймонд не нашел возражений: поскольку остальные дали добро, он уступил перед неизбежностью и тоже дал свое согласие – пока не появится Алексий и не навяжет свои требования.

Когда все принесли клятву, Боэмунд по секрету сообщил, что в крепости у него есть свой человек, и составил подробный план. Армия снимется с лагеря якобы вступить в бой с приближавшимся войском Кербоги. Но затем, под прикрытием ночи, вернется обратно и проскользнет в город через окно, которое оставит открытым Фируз. В доказательство преданности предатель отдал Боэмунду в заложники своего сына.

За два часа до рассвета Боэмунд с шестью десятками солдат влез через окно в крепость, затем быстро овладел двумя соседними башнями и участком стены между ними. Некоторые из местных христиан, избежавших изгнания, помогли им, открыв одни из главных врат, и тогда внутрь хлынула уже вся армия. К вечеру в городе не осталось в живых практически ни одного турка[58]. После восьми месяцев изнурительной осады Антиохия, наконец, оказалась в руках крестоносцев.

Но на этом суровые испытания еще не закончились. Город, может, и пал, но цитадель на вершине горы Сильпий продолжала оказывать сопротивление. Единственная попытка взять ее провалилась, в ходе этой вылазки получил ранение Боэмунд. Присутствие вражеского гарнизона ущемляло чувства триумфатора, но Боэмунд, во избежание любых атак в будущем, приказал построить вокруг основания горы стену. Проблемой гораздо более серьезной стала приближавшаяся армия Кербоги.

Тот факт, что он еще не подошел, был сродни маленькому чуду. Атабек Мосульский решил уйти в сторону, дабы сокрушить вновь образованное Эдесское графство, и три недели, которые понадобились ему для того, чтобы понять главное – овчинка не стоит выделки, – дали крестоносцам передышку.

Когда возбуждение после взятия города улеглось, принцы-крестоносцы собрались вместе, намереваясь оценить ситуацию. Стены были весьма крепкими и обеспечивали гораздо большую защиту, нежели их лагерь за пределами города. Боевой дух тоже значительно окреп – теперь уже не стоило опасаться массового дезертирства. С другой стороны, положение дел где-то даже ухудшилось. Стены, может, и обеспечивали безопасность, но в то же время представляли собой обузу, ведь у крестоносцев не было достаточного количества людей для их защиты. Однако неприятное открытие было в другом – ситуация с продовольствием оставалась аховой. Длительная осада истощила все городские запасы, и пополнять их участникам похода было нечем. К тому же у них совершенно не было времени. Буквально через два дня после взятия Антиохии прибыла армия Кербоги.

Наиболее уязвимый участок крепостных стен охраняли люди Боэмунда. Кербога с ходу бросил войска в наступление, надеясь застигнуть крестоносцев врасплох. Его с огромными усилиями отбили, после чего турки угомонились и стали ждать.

Мосульский атабек был прекрасно осведомлен о положении дел в Антиохии. Гарнизон цитадели постоянно посылал ему сводки, к тому же ему удалось перехватить несколько дезертиров. Их подвергли пыткам, дабы выудить важные сведения, а потом подвели к крепостным стенам и изуродовали на глазах крестоносцев, чтобы деморализовать их. Итак, капитуляция крестоносцев была лишь вопросом времени. У Кербоги было достаточно людей для того, чтобы окружить город, а без новых припасов христианам было не продержаться долго.

Ситуация в Антиохии ухудшалась с каждым днем. После победной эйфории крестоносцам было вдвойне тягостно опять оказаться на голодной диете. Нескольких лошадей пустили на мясо, многим солдатам пришлось питаться листьями деревьев, выброшенными шкурами и любыми изделиями из кожи, которые только удавалось найти. Фактически до последнего времени у многих крестоносцев оставалась лишь надежда на скорый приход подкрепления во главе с императором. Но отняли даже ее. Незадолго до того, как турки замкнули кольцо осады, в город пришла весть об отходе армии Алексия. Стефана Блуа и византийцев яростно проклинали, обзывая трусами и считая недействительными все клятвы, принесенные императору.

Копье Лонгина

Оказавшуюся в ловушке армию могло спасти теперь лишь чудо, и небеса действительно оказали ей такую услугу. На пятый день в шатер графа Раймонда ворвался одетый в какие-то лохмотья французский крестьянин по имени Петр Бартоломей и настойчиво потребовал встречи с епископом Адемаром. Поначалу Раймонд собирался ему отказать. Петра все знали как ленивого кутилу, но сейчас он, казалось, настолько преобразился, что граф его даже впустил.

Петр умудрился поведать историю не только невероятную, но и в какой-то степени святотатственную. По его словам, к нему несколько раз явился святой Андрей, брат святого Петра, и рассказал, где зарыто Священное копье Лонгина. Это копье, которым после распятия пронзили Христа, считалось одной из важнейших христианских реликвий. Если бы его нашли, это стало бы могущественным знаком божественного благоволения к крестоносцам. Из рассказа Петра Бартоломея следовало, что Святой Андрей приказал ему тотчас найти Раймонда и Адемара: Раймонда, чтобы показать, где закопано копье, Адемара – наказать за то, что в последнее время он напрочь забыл о своих обязанностях проповедника.

Епископа Ле Пюи эта новость взволновала далеко не так, как Раймонда, что неудивительно. Если забыть на миг о направленном против него огне критики, то в Константинополе уже хранилась реликвия, которой поклонялись в качестве Священного копья Лонгина, – Адемар видел ее, когда посещал город. И если Раймонд всем этим заявлениям поверил, то Адемар убедил его отложить поиски копья до тех пор, пока Петра Бартоломея не допросит его капеллан.

Если Адемар таким образом пытался пресечь любые разговоры о видениях, пока у него не появится возможность убедиться в подлинности артефакта, то его на этом пути тут же постигла неудача. Слух уже прокатился по армии – в лихорадочной атмосфере и других тоже стали посещать видения. Чуть позже один уважаемый священник заявил, будто бы к нему явился сам Христос и сообщил, что крестоносцы несут наказание за свои грехи и отсутствие веры. А потом добавил, что если они раскаются, то через пять дней к ним подойдет подмога. Назавтра, будто в доказательство пророчества, небо прорезала падающая звезда, упавшая, как всем показалось, посреди турецкого лагеря.

Петр Бартоломей утверждал, что Священное копье Лонгина закопано под полом Антиохийского собора. К тому моменту, когда его туда отвели, ожидание достигло невероятного накала. Рабочие копали целый день и с каждым часом в настроении собравшихся все сильнее нарастало нетерпение. Раймонд, сначала поверивший в этот проект, ушел, посчитав, что его обманули. Наконец, Петр Бартоломей сам спрыгнул в яму и, приказав всем остальным молиться, «вгрызся» в землю голыми руками. А уже через пару секунд победоносно закричал и поднял, сжав в кулаке, ржавый кусок металла.

Если не считать Раймонда, остальных принцев это, видимо, не убедило – а Адемара уж точно. Однако новость буквально электризовала армию, поэтому предводителям похода пришлось держать сомнения при себе. Так или иначе, но Петр Бартоломей продолжал и дальше подрывать к себе доверие. Святой Андрей стал являться к нему постоянно, давая весьма своеобразные указания. Раймонд де Тулуз, придя от находки в восторг, насадил копье на древко, но вскоре заболел. В его отсутствие предводителем похода де факто стал Боэмунд, который тут же объявил пятидневный пост (весьма своевременно подтвержденный святым Андреем), пообещав по его окончании повести наступление на осадившую их армию. При помощи небесного воинства и под стягом Священного копья Лонгина крестоносцам без труда удастся обратить Кербогу в бегство.

Между тем в турецкий лагерь послали делегацию якобы для того, чтобы обсудить условия капитуляции, а на деле – выудить любую доступную информацию. Возглавил экспедицию не кто иной, как Петр Пустынник, к тому времени уже восстановивший свою репутацию после неудачной попытки бегства. Из вражеского лагеря он принес ободряющие новости. Кербога, вполне естественно, настаивал на безусловной сдаче, однако в его лагере наблюдалось ощутимое напряжение. Час нападения пробил.

28 июня 1098 года после воодушевляющей молитвы Петра Пустынника Боэмунд, воспользовавшись одними из антиохийских врат, вывел всю армию крестоносцев, оставив в городе лишь больных и стариков, предписав им наблюдать за происходящим с крепостных стен и молиться.

Хотя оптимизм и был на высоте, смотрелась эта армия Христа не столь внушительно, сколь жалко. После нескольких голодных месяцев воины ослабели. Кольчуги свободно болтались на исхудавших фигурах, а доспехи прилегали уже не так плотно, как раньше. Одни рыцари шли пешком, другие оседлали несчастных вьючных животных, еще не убитых и не пущенных на мясо.

По времени нападение рассчитали точно. Кербога хоть и собрал на скорую руку огромное войско, но его альянсы с союзниками давали сбой. Большинство эмиров встали под его знамена под давлением, амбициозный мосульский атабек не пользовался у них доверием. И если позволить ему овладеть Антиохией, он станет неуязвим. По сравнению с ним едва живые крестоносцы не представляли собой реальной угрозы. И если Кербоге здесь нанесут поражение, это подорвет его престиж для того, чтобы сделать управляемым.

Пока эмиры никак не могли определиться в выборе, сам Кербога допустил несколько тактических ошибок. Желая сокрушить крестоносцев одним ударом, он, вместо того чтобы их атаковать, решил подождать, пока вся армия не выйдет из города. Но когда последний солдат вышел из врат, поразился их количеству и попытался вступить в переговоры. Проигнорировав его гонцов, крестоносцы в строгом порядке двинулись дальше. Атабек в испуге поджег траву на разделявшем армию пространстве, но тут в сторону турок подул ветер и ослепил их дымом. Кербога попытался отойти назад, но его эмиры тут же дали деру – маневр, запланированный как тактическое отступление, превратился в полномасштабное бегство. В это время с гор спустились армянские и сирийские пастухи, дабы воспользоваться возможностью и отомстить за десятилетие турецкого угнетения, и тоже приняли участие в резне.

Размах победы оказался поистине ошеломительным. Турецкая угроза, которая еще несколько часов назад, казалось, была готова уничтожить крестоносцев, растаяла без следа. Хотя заслугу в этом в значительной степени приписывали Боэмунду (который сначала взял город, а потом предпринял наступление, чтобы его освободить), большинство пребывали в уверенности, что в основе их триумфа лежит «указующий перст Божий». Те, кто наблюдал за сражением с крепостных стен, утверждали, что бок о бок с армией Христа якобы сражались ангелы, святые и духи павших крестоносцев.

Ухудшение отношений

Единственным, у кого отсутствовал повод для радости, был Раймонд де Тулуз. Болезнь лишила его возможности участвовать в этом кульминационном сражении – к тому же он просто не мог слышать, как на все лады восхваляют его соперника. Еще больше испортили настроение Раймонда защитники турецкой цитадели на горе Сильпий. При виде турецкого фиаско они поняли, что дальнейшее сопротивление бесполезно и послали к нему в шатер гонца, чтобы объявить о своей сдаче. Раймонд отослал с гонцом свой штандарт, чтобы его подняли в знак повиновения, но командир гарнизона, увидев, кому принадлежит стяг, отказался подчиняться, заявив, что его люди сдадутся только Боэмунду. Норманн уже успел наладить с цитаделью контакт, а ее командир, втайне от всех, в случае победы христиан согласился иметь дело исключительно с Боэмундом. Ни угрозы, ни оскорбления так и не заставили его изменить решение. Командир открыл ворота и сдался только при появлении Боэмунда[59].

Для Раймонда это стало последней каплей. Остальные принцы изъявили готовность отдать город Боэмунду и двинуться дальше на Иерусалим, но он заупрямился. Приводить доводы, касающиеся того, что Антиохию следует передать Алексию, не имело смысла, поэтому он решил сменить тактику. Все они дали клятву Богу возвратить Иерусалим в руки христиан – никто из них не мог ее нарушить, дабы «выкроить» себе небольшое королевство. Гарнизон для охраны Антиохии следует набрать из всего войска, а Боэмунду надо отправиться с крестовым походом дальше. У норманна, разумеется, не было намерения делать новый шаг вперед, поэтому он остался, отказавшись двигаться с места.

Поскольку уже наступил июль, Адемар порекомендовал принцам до поры до времени никуда не выступать, и это был более чем благоразумный совет. Дорога, по которой им предстояло пройти, шла через опаленную солнцем Сирийскую пустыню, и войско не получило бы ровным счетом никаких преимуществ, если бы решило пересечь ее в разгар летнего зноя. Было объявлено, что армия задержится в Антиохии до 1 ноября в надежде, что к этому времени ее предводители устранят все существующие между ними разногласия.

Если кто-то и мог «разгладить» сложнейшие взаимоотношения Боэмунда и Раймонда, то, вероятно, Адемар. Но он, увы, так и не воспользовался шансом. Повсюду царила антисанитария – погибших во время захвата города до появления армии Кербоги едва успели похоронить – к тому же тем летом на город обрушилась чума. Одной из первых ее жертв стал Адемар, после чего крестовый поход лишился самого уверенного и твердого руководителя, обладавшего даром объединять людей.

По прошествии нескольких месяцев всем стало ясно, что ни Раймонд, ни Боэмунд от своего не отступятся. И совсем не потому, что Боэмунд не предпринимал для этого достаточно попыток. Причиной стал все тот же Петр Бартоломей и его очередное видение: на сей раз святой Андрей якобы приказал отдать город Боэмунду, но с условием, что тот окажет армии материальное содействие при взятии Иерусалима.

Это в высшей степени путало планы Раймонда, который продолжал настаивать на том, что Священное копье Лонгина настоящее, хотя теперь и отрицал видения, позволившие его отыскать. Однако Петр Бартоломей продолжал вещать. После очередного явления к нему святого он заявил, что Адемар, которого он ненавидел за отказ признавать подлинность его видений, попал в ад, избавить от которого его смогли лишь молитвы Боэмунда. По сути, это окончательно подкосило репутацию Петра. Адемар был одним из самых популярных предводителей похода, и о его смерти скорбела вся армия. Вся эта история еще больше усилила напряжение в отношениях между принцами.

Крестовый поход завис в состоянии неопределенности. Когда же миновал намеченный на ноябрь срок, всем стало казаться, что войско больше никогда не двинется дальше. Рядовым воинам было абсолютно наплевать, кому из предводителей достались бразды правления Антиохией, впрочем, как было абсолютно наплевать и на саму Антиохию. Чтобы освободить Иерусалим, они дали клятву отказаться от всего, что у них только было, и чем дольше им приходилось торчать в Малой Азии, тем больше они разуверялись. Их цель, располагавшаяся на расстоянии всего нескольких недель пути, представлялась недостижимой, но причиной тому была не сила врага, а спесь собственных предводителей.

Наконец, 5 ноября чаша их терпения переполнилась. Когда принцы собрались в городском соборе, безуспешно пытаясь прийти к компромиссу, туда пришли избранные войском представители, бесцеремонно вклинились в разговор и вручили ультиматум. Если в ближайшее время армия не получит приказ выступать, они сравняют стены Антиохии с землей, а своих предводителей бросят там гнить.

Столкнувшись с мятежом, принцы в итоге договорились, что Боэмунд останется в Антиохии, а Раймонда назначат главнокомандующим всем войском. Раймонд хоть и выказал радость, принимая предложение, но на самом деле ее не почувствовал: для него эта победа была бесплодной. Данный титул не наделял его властью и в действительности не столько признавал в нем командующего, сколько побуждал двигаться дальше. Однако теперь два противника больше не могли вцепиться друг другу в волосы и у армии, наконец, появилась возможность довести до конца предпринятое ею великое начинание.

13 января 1099 года, через год и три месяца после прибытия в Антиохию, Раймонд босиком, в одеждах простого паломника, вывел войско через главные городские врата.

Глава 6

Золотой Иерусалим

Post tenebras lux.

После мрака – свет (лат.)

Если переход в Антиохию выдался сложный и суровый, то экспедиция в Иерусалим стала на удивление приятной. Сирию населяли мелкие турецкие эмиры, страстно жаждавшие сохранить независимость и не горевшие особым желанием встать на пути армии захватчиков. Они с превеликой радостью платили крестоносцам за то, чтобы те на них не нападали, и даже оказывали содействие в их марше на юг.

Крестоносцы неторопливо двигались по западу Сирии, по пути пополняя припасы и кошельки. Самые драматичные события происходили, когда очередной местный эмир, чувствуя себя в безопасности за стенами прочной крепости, отказывался им подчиняться. Большинство принцев попросту хотели идти дальше, однако Раймонд, став главнокомандующим, быстро вспомнил былую самоуверенность: он говорил, что эта цитадель слишком важна для того, чтобы ее не завоевать. Петр Бартоломей, чересчур увлекшись своими видениями, заявил, что к нему опять явился святой Андрей – для ровного счета со святым Петром и Христом – и повелел всем слушаться Раймонда. В последнее время его видениям верили все меньше и меньше, на сей же раз некоторые дворяне открыто усомнились в их подлинности. Это привело к яростным спорам, в ходе которых многие напрямую заявили: Священное копье Лонгина ненастоящее. Тогда Петр в порыве гнева потребовал устроить ему испытание огнем. В Страстную пятницу сложили два огромных костра и подожгли их, оставив между ними лишь узенький проход. Петр в простом белом одеянии новообращенного христианина прыгнул в огонь с копьем в руке, а уже в следующее мгновение появился с другой стороны – разумеется, страшно обгоревший. Если бы кто-то из присутствовавших не схватил его за тунику и не вытащил, он тут же рухнул бы обратно в полымя. После этого Петр прожил в мучительной агонии еще двенадцать дней и умер[60].

Несколько недель спустя внимание войска привлекли к себе гонцы халифа Фатимидов[61], который, составив самые превратные представления о мотивах крестоносцев, предложил им создать альянс против турок. Предводители похода подобные поползновения оставили без внимания, а уже в конце мая крестоносцы вошли на территорию Фатимидов.

Появление армии крестоносцев в Святой земле напугало халифат и распалило воображение местных христиан. На подходах к небольшой деревне Эммаус войско встретила делегация Вифлеема и попросила крестоносцев освободить их от исламского ига. Племянник Боэмунда Танкред, выступивший вместе с армией, взял небольшой отряд и тут же изгнал захватчиков из города.

Население Вифлеема в полном составе устроило шествие и препроводило крестоносцев в соседнюю церковь, где в их честь отслужили благодарственный молебен. Город, в котором родился Христос, вновь перешел под христианский контроль – это стало верным знаком того, что следующим будет Иерусалим. В ту же ночь случилось лунное затмение, словно бы подтвердившее оптимистичные прогнозы.

На следующее утро крестоносцы взобрались на холм, названный ими Горой Радости, и, наконец, увидели перед собой то, ради чего проделали огромный путь. Вдали, в утреннем зное, явственно виднелись стены Иерусалима.

Увидев впервые Священный город, многие крестоносцы даже плакали. Чтобы добраться до него, они бросили вызов поистине ужасным условиям и преодолели множество самых невероятных трудностей. Им пришлось пройти три тысячи миль под палящим зноем пустынь, они шли в глубоком снегу горных перевалов, их так изводил голод и так мучила жажда, что каждому из них, дабы выжить, приходилось пить собственную мочу или кровь животных… Их ослабляли болезни, преследовал враг и одолевали внутренние противоречия. Но никто не смог сломить их волю – и вот они, наконец, на месте. Теперь оставалось преодолеть лишь одно препятствие – взять сам город.

Легче сказать, чем сделать! Иерусалим, как и Антиохия, представлялся слишком большим, чтобы окружить его значительно поредевшими рядами воинов. Да и потом, для осады в любом случае не было времени, потому как в поход уже выступила армия Фатимидов. Правитель города накопил огромный запас съестных припасов и, хорошо усвоив урок Антиохии, изгнал из города христиан[62]. На сей раз предателей, которые могли бы открыть ворота, не осталось. Наконец, гарнизон угнал со всех полей стада и отравил вокруг Иерусалима большую часть колодцев, в результате чего крестоносцам приходилось ценой огромных усилий доставлять воду из реки Иордан, расположенной в семнадцати милях от них. Единственным реальным вариантом была попытка быстро взять город штурмом.

К несчастью для крестоносцев, их первую атаку, предпринятую с этой целью, без труда отбили. Настоящих осадных орудий у них не было, а стены Иерусалима, построенные во II веке императором Адрианом, были слишком высоки и прочны для того, чтобы их штурмовать. Поражение повлекло за собой горькие разочарования. Накануне крестоносцы повстречали жившего на Оливковой горе отшельника, который изрек: вера принесет им успех при любом нападении. Теперь крестоносцам казалось, что веры, благодаря которой они сюда дошли, осталось мало.

Крестовый поход и в этот раз спасло чудо. В брошенном соседнем порту неожиданно появились шесть английских и итальянских кораблей, доставивших провизию и железные детали для изготовления осадных орудий. Мусульмане тут же послали свой флот блокировать гавань, но груз все равно был получен: в лагере воцарилось небывалое ликование. Древесины, необходимой для строительства орудий, катастрофически не хватало – на голых Иудейских холмах росло всего несколько деревьев, – поэтому тыловые обозы были отправлены повсеместно: им приказали доставить все, что только удастся найти. Достаточное количество древесины раздобыл в Самарии Танкред. Чтобы доставить необходимый запас бревен в Иерусалим, за сорок две мили, понадобилось около трех недель.

Работа была упорной. Миновал июнь, предводители схлестнулись – каждый из них проявил норов. Танкред, поднявший свой штандарт над базиликой Рождества Христова в Вифлееме, стал настаивать на праве как на строение, так и на весь город. Его позицию горячо оспаривали другие принцы, утверждавшие, что святыню не может контролировать один человек.

Еще более ожесточенные споры велись вокруг Иерусалима. Принцы предложили выбрать кого-то из них королем, но договориться, кого именно, разумеется, не смогли. Духовенство и армия при этом единогласно опровергали идею короля как таковую, настаивая на том, что ни один христианин не может по праву претендовать на корону города, в котором жил Король Королей.

К началу июля разногласия между предводителями, постоянная опасность и монотонный характер занятий вновь привели к упадку боевого духа солдат. Дезертирство, казалось, немыслимое в тот момент, когда до цели было всего ничего, начало набирать обороты после того, как участники похода стали просачиваться на побережье в попытках изыскать возможность вернуться в Европу. Ситуация настолько ухудшилась, что вновь потребовалось «божественное вмешательство».

6 июля один из священников заявил, что его посетил дух Адемара. Возлюбленный всеми епископ якобы велел принцам прекратить все склоки, уточнил, что до победы армии рукой подать, приказал поститься, а затем босиком выступить в Иерусалим. Если каждый искренне раскается, город падет в течение девяти дней. Тут же объявили трехдневный пост.

А 8 июля исламский гарнизон в ошеломлении, но с любопытством наблюдал с городских стен за тем, как вся армия крестоносцев выстроилась в одну колонну и выступила в поход. Первыми, с реликвиями в руках, шли священнослужители, за ними следовали принцы, рыцари и пешие воины[63]. Замыкали строй обозники.

Все шли босиком, облачившись в простые одежды паломников, старательно игнорируя доносившееся сверху, с оборонительных сооружений, гиканье. Когда войско обошло по кругу стены, армия в полном составе собралась на Оливковой горе, где Петр Пустынник произнес пламенную проповедь. За долгие годы, прошедшие с тех пор, как он своими речами зажигал сердца европейских крестьян, его ораторский талант отнюдь не иссяк. Все принцы, в особенности Раймонд и Танкред, настолько воодушевились, что поклялись отложить все разногласия и работать вместе во благо крестового похода.

Следующие пять дней были отданы завершению последних приготовлений. Доводились до ума две построенные крестоносцами массивные осадные башни, которые затем подтащили как можно ближе к городским стенам. Великий штурм начался 14 июля.

По единогласному решению, эти башни отдали под командование Раймонда и Годфруа. Каждый из них потратил целый день, стараясь выдвинуть осадное орудие на позицию. Первым к стене подвел свою башню Раймонд, но упорное сопротивление защитников не позволило ему ее взять. Осадное орудие Годфри было у стены утром 15 июля, но дальше ему не удалось продвинуться ни на дюйм.

К этому моменту в обоих враждующих лагерях нарастало отчаяние. Армия крестоносцев потеряла около пятнадцати тысяч человек – половину из тех, кто достиг Малой Азии. Стараясь придвинуть к стене осадные башни, западные рыцари подставляли себя не только под стрелы и камни защитников, но и под так называемый греческий огонь – горючую смесь на основе масла, чем-то напоминающую напалм. Крестоносцы понесли ужасные потери – до четверти оставшейся армии. И если не взять город сейчас, надежда будет потеряна.

Разграбление Иерусалима

Незадолго до полудня 15 июля двум фламандским рыцарями с башни Годфри удалось преодолеть оборонительные сооружения Иерусалима. За ними по пятам бросился Танкред, впоследствии утверждавший, что из всех рыцарей именно он первым оказался внутри, а затем расчистил участок стены. В ход тут же пошли штурмовые лестницы, а через несколько мгновений через нее посыпались рыцари. Мусульмане дрогнули, хотя время собраться с силами еще оставалось, но тут ворота распахнулись и в город хлынула армия крестоносцев.

Масштаб того, что произошло потом, трудно поддается оценке. Сопротивления конечно же никто практически не оказывал. Обе стороны понимали, что захватчики имели право предать мечу все население. Обычно в эпоху Средневековья сдававшихся оставляли жить, а убивали только тех, кто оказывал противодействие. Тогда подобная практика считалась общепринятой как в исламских, так и в христианских армиях. В общем, без жестокости не обошлось: кого-то сбрасывали со стен или обезглавливали, кого-то пронзали стрелами или толкали обратно в пламя, которое к тому времени уже успело разбушеваться во многих местах.

Поддержать порядок в этом страшном хаосе нечего было и надеяться. Танкред стал первым крестоносцем, поднявшимся на Храмовую гору, где несколько выживших поборников ислама спрятались в мечети Аль-Акса, пока он грабил расположенный неподалеку Купол Скалы. В обмен на изрядный выкуп норманн даровал им жизнь и вручил свой штандарт, призванный служить символом его покровительства. Однако в этой дикой атмосфере ни один штандарт не являлся серьезной гарантией. Наутро в мечеть ворвался отряд крестоносцев и безжалостно убил всех, кто в ней находился, – надо полагать, «во имя Христа».

Резня продолжалась два дня. Крестоносцы отбирали у горожан их здания, ценности, съестные припасы. Поскольку трупы никто не убирал, город просто задыхался от запаха смерти, а летний зной превратился в серьезную угрозу. Христианские летописцы, стремясь еще больше подчеркнуть масштаб воистину чудовищной победы крестоносцев, прибегли к библейскому языку. Описывая свое посещение Храмовой горы, летописец Раймонд Агилерский цитировал «Откровения Иоанна Богослова», указывая на то, что лившаяся по улицам кровь доходила его коню до уздечки. Согласно средневековым стандартам, крестоносцы имели полное право в массовом порядке уничтожить местное население, хотя это всецело противоречило идеям, которые они транслировали. На вражеской территории, при значительном численном превосходстве противника, с учетом огромной армии, двигавшейся ему на подмогу, это даже могло оказаться благоразумным. Но несмотря на леденящие душу россказни, в ряде случаев придуманные самими же крестоносцами, они, похоже, ничего «такого» не делали. Проверить, впрочем, уже невозможно.

Многие жители, вероятно, бежали. Для полного окружения города у крестоносцев не хватало людей, поэтому восточная и западная стены остались без охраны. Кому-то помог сохранить жизнь выкуп. Гарнизон иерусалимской цитадели, понимая, что город потерян, сдался Раймонду и был переправлен в соседний Ашкелон. Других обложили огромными штрафами или заставили отдать семейные ценности, чтобы заплатить за свою безопасность.

Можно насчитать множество моментов, которые предприимчивые крестоносцы мгновенно превращали в прибыль. Еврейский квартал, располагавшийся ближе всего к тому месту, где захватчики вошли в город, разграбили, но впоследствии разрешили раввинам за выкуп получить обратно украденные экземпляры Торы. Всех, кто казался богатым – вне зависимости от цвета кожи и вероисповедования, – насильно прятали в безопасных местах, надеясь получить за этих людей впоследствии хорошие деньги.

Оценить общее число погибших практически невозможно, хотя современные еврейские источники свидетельствуют примерно о трех тысячах. Впрочем, это вряд ли соответствует масштабам той кровожадной резни. Взятие Иерусалима дало богатую почву для легенд. Христианские же летописцы, желая украсить событие, предшествовавшее одобренному свыше триумфу, старались рисовать «праведное человекоубийство» в выгодном свете. Свои летописи авторы щедро приправляли библейскими описаниями наказания и мучений грешников.

Если для христиан взятие Иерусалима стало событием масштабным и судьбоносным, то мусульмане его большей частью проигнорировали. Впервые исламские летописи говорят о разграблении города только без малого пятьдесят лет спустя, лишь смутно упоминая о человеческих жертвах, что лишний раз свидетельствует об их незначительном количестве[64]. В то же время дальнейшие поколения мусульман, и особенно следующее после Первого крестового похода, закономерно стали считать «франков» нецивилизованными варварами, представляя разграбление Иерусалима в качестве высшего доказательства их дикости. Само по себе оно постоянно обрастало все более жестокими подробностями. Крестоносцы действительно сожгли главную городскую синагогу, но впоследствии многие стали заявлять, что перед этим они якобы согнали туда четыреста иудеев[65]. К XIII веку воображаемое количество жертв со стороны мусульман выросло до семидесяти тысяч человек. Утверждалось также, что захватчики истребили все иудейское население.

Впоследствии значительную часть этих утверждений, без всяких критических оценок, взяли на вооружение современные исследователи, считавшие разграбление Иерусалима символом чудовищного лицемерия крестоносцев. Но так или иначе, по меркам того времени взятие города было не таким уж жестоким[66].

Ни мусульманская, ни иудейская община из города не исчезли. Год спустя посетивший Иерусалим еврей сообщал о небольшом, но процветающем еврейском квартале. Исламское население действительно сократилось, но последующие сведения о его полном истреблении носят противоречивый характер. В действительности его заставили работать. Трупы на улицах представляли собой серьезную угрозу здоровью, поэтому мусульман мобилизовали для того, чтобы убрать их.

Защитник Гроба Господня

Теперь оставалось реализовать две жизненно важные задачи. Во-первых, решить, что делать с Иерусалимом. А во-вторых, что представлялось делом куда более неотложным, приготовиться к встрече с египетской армией, которая уже была на подходе.

Во многих отношениях решение второго вопроса зависело от ответа на первый. Следовало вырабатывать общую стратегию, приводить в порядок оборонительные сооружения и отдавать приказы. Единоличный правитель мог справиться с этим гораздо эффективнее, чем коллегиальный орган. Проблема была только одна – никак не могли прийти к согласию, кто именно должен стать этим единоличным правителем.

Значительно проще было договориться, кому из них стать таковым не дано. Византийский император, вполне очевидно, сам лишил себя такого права – теперь это признавал даже Раймонд, – а на знать помельче можно было не обращать никакого внимания. Ответ, казалось, напрашивался сам собой – таким правителем должен стать папа. Священным городом, вполне естественно, должна править церковь. Но Урбан был слишком далеко, а его представитель Адемар покоился в могиле[67]. Тогда крестоносцы обратились к местным христианам, однако их верховный духовник, иерусалимский патриарх, скончался в изгнании за несколько дней до окончания осады.

Дожидаться инструкций из Рима или же избрания нового патриарха не было времени. Египетская армия находилась самое большее в трех неделях пути – организовывать оборону следовало незамедлительно. Экстренно созвали совет, в ходе которого принцы решили предложить корону самому состоятельному и могущественному из них – Раймонду де Тулузу.

Это был верный выбор. Раймонд осуществлял общее руководство над взятием Иерусалима и пользовался репутацией человека набожного. Он и без того уже контролировал цитадель, а изгнать его против воли, как доказал в Антиохии Боэмунд, было очень трудно. В дополнение ко всему он хоть и был слишком заносчив, чтобы снискать популярность других принцев, но все уважали его как храброго солдата.

Это стало бы кульминацией карьеры Раймонда – моментом триумфа, ради которого стоило терпеть все былые унижения. Его переполняла решимость насладиться моментом. Понимая, что остальные в данном вопросе проявят настойчивость, он благочестиво отказался, объяснив, что не станет надевать золотую корону в городе, где Христос носил терновый венец. Этот смиренный ответ встретили с одобрением, но озвучивать предложение еще раз, к его ужасу, не стали. Вместо этого обратились с просьбой к Годфри де Буйону, оказавшемуся достаточно умным для того, чтобы отвергнуть корону, но взять город.

В ряде отношений подобный выбор представлялся довольно странным. Годфри никогда не проявлял особой приверженности церкви, а однажды даже активно противоборствовал папе[68]. Однако в армии повсеместно пользовался уважением – и именно его башня первой преодолела крепостную стену, дав возможность захватить Иерусалим. На подходе было исламское подкрепление, на горизонте маячила перспектива еще одной жестокой осады, и в этих условиях Годфри смог бы обеспечить как должный моральный дух, так и преданность рядовых солдат.

Вопрос о его истинном титуле играл важную роль по той причине, что Годфри всячески хотелось сохранять видимость, будто он правит городом лишь от лица духовных властей, которые на тот момент еще не были достаточно определены. Сначала он объявил себя Принцепсом, то есть римским императором, но потом, по всей видимости, присвоил другой титул – Advocatus Sancti Sepulchri, то есть Защитник Гроба Господня.

Организация защиты королевства

Годфри мог величать себя как угодно, но первым делом ему требовалось как-то договориться с Раймондом. Ярость, охватившая принца, когда события приняли такой оборот, можно представить без труда. Он в гневе отказался признавать Годфри и передавать ему контроль над цитаделью. Его вздорное поведение угрожало самому существованию христианского Иерусалима. Без контроля над центральным военным оплотом города власть Годфри значительно ослабеет. Другие принцы взывали к Раймонду, объясняя, что перед лицом приближавшейся армии им надо объединиться, но граф их просьбам не внимал. Его обманули, и теперь ему требовался независимый судья, чтобы выслушать его дело. Максимум, чего сумели добиться остальные крестоносцы, это его согласия передать контроль над цитаделью епископу до тех пор, пока для слушаний дела не созовут церковный совет.

Но даже это впоследствии оказалось ошибкой. Не успел Раймонд распрощаться с епископом, как тот уже передал цитадель Годфри. Граф был ошеломлен. Придя к выводу, что все ополчились против него, он вывел из города все свои подразделения и ушел, поклявшись больше никогда не возвращаться. И пусть Годфри с остальными заговорщиками наслаждаются своим триумфом – только бы не подавились.

Практически в тот самый момент, когда Раймонд покидал через врата город, в них въехали посланцы фатимидской армии. Они привезли с собой письмо халифа, который корил христиан за нападение на Иерусалим и приказывал им убираться из Палестины. Его могущественная армия под командованием визиря была готова вот-вот на них наброситься. Еще немного, и она еще в колыбели раздавит новорожденное Иерусалимское королевство.

Годфри действовал быстро. Оборонительные сооружения города пребывали в хорошем состоянии, но армия крестоносцев слишком истощила свои силы, чтобы продержаться долго. Ко всем потенциальным союзникам, включая и Раймонда, разослали гонцов, умоляя их вернуться.

С учетом всех обстоятельств посланцы нашли графа в относительно добром расположении духа. Дабы сдержать данное ранее обещание, он с самого начала отправился в Антиохию, прошел на юг к реке Иордан и вместе со своими людьми искупался в ее водах. После этого снялся с лагеря, двинулся в Иерихон и там, скрепя сердце, стал готовиться к возвращению домой. Весть о том, что в нем так сильно нуждались, доставила его людям удовольствие – а самому Раймонду и подавно, – но поначалу он засомневался, объяснив, что в первую очередь надо убедиться в реальности нависшей угрозы.

В действительности эта задержка сыграла крестоносцам на руку. В условиях ограниченных ресурсов и немногочисленного войска, для оказания эффективного сопротивления Годфри решил покинуть город и дать армии Фатимидов бой в поле. В городе оставили лишь небольшой отряд под командованием Петра Пустынника, которому было поручено водить оставшееся население на церковные службы и молиться за победу христиан. Высланный Раймондом дозор доложил, что угроза существует в действительности, после чего 10 августа он присоединился к армии крестоносцев и вместе с ней прошел сорок миль на юго-запад к порту Ашкелон, где стояла лагерем фатимидская армия. Следующим утром они пошли в наступление.

Египтян застали врасплох. Предполагая, что крестоносцы съежатся от страха в Иерусалиме, они даже не потрудились выслать разведчиков, дабы в этом увериться. Большинство солдат все еще спали в шатрах. Сражение длилось всего несколько минут. Бойня была страшная. Тех, кого не зарезали в постели, нападавшие топили в море или давили копытами лошадей.

Ущерб был огромен. Визирь сумел ускользнуть и укрыться в Ашкелонской цитадели, но вся его казна оказалась в руках крестоносцев. Более того, египтяне гнали с собой стада, и вот эти самые стада вместе с лошадьми и вьючными животными тоже захватил неприятель.

Всеобъемлющий триумф затмевало только одно. Гарнизон Ашкелона, слышавший немало рассказов о «рыцарской душе» Раймонда, заявил о готовности сдаться, но не кому-либо, а только графу де Тулузу. Это требование пробудило все старые подозрения – и Годфри отказался. Раймонд, униженный и оскорбленный, ушел, прихватив с собой большинство остальных дворян. Ашкелон оставался в руках у мусульман следующие пятьдесят лет – неизбывной занозой в боку Иерусалимского королевства.

Сражение под Ашкелоном, каким бы коротким оно ни выдалось, стало одной из самых значимых побед за весь крестовый поход. Фактически оно нейтрализовало единственную в тех краях силу, способную угрожать Иерусалиму, и обеспечило выживание королевства крестоносцев. Невзирая на страшные препятствия, Первый крестовый поход обернулся безоговорочным успехом. В глазах современников он стал ярким доказательством могущества веры. Но по иронии судьбы его главный инициатор так никогда и не узнал об одержанной победе. Когда крестоносцы, наконец, входили в Иерусалим, Урбан II уже лежал на смертном одре в Риме. А 29 июля 1099 года, через две недели после захвата города, но еще до того, как весть об этом достигла Рима, испустил дух.

Глава 7

Утремер

Господь явил свою милость, выполнив нашими руками то,

что обещал еще в древности.

Из письма Годфри де Буйона папе Урбану III[69]

После 462 лет Иерусалим, наконец, вновь принадлежал христианам[70]. Волна исламских завоеваний самым поразительным образом повернула обратно, и город Христа вернулся к его истинным хозяевам. Великая задача была выполнена.

В то же время успех вылился в неожиданную проблему. Большинство рыцарей, которые провели последние изнурительные годы вдали от любимых и близких, страстно хотели вернуться домой. Они официально отказывались от своих клятв, молясь в церкви Гроба Господня или купаясь в реке Иордан, а затем возвращались в Европу, бросая оплот христианства среди моря мусульман. Чтобы удержать завоевания их чудодейственной победы, требовалась сильная, стабильная власть, способная создать надежные линии коммуникаций с Европой. Победители нуждались в государственном муже, который мог бы при поддержке минимального количества рыцарей создать жизнеспособное королевство. Но у них был только Годфри де Буйон.

В большинстве случаев крестоносцев, возвращавшихся в Европу, чествовали как героев. Мужество и романтика самой идеи – преодолеть невероятные трудности, чтобы ради веры освободить город Христа, – будут вдохновлять целые поколения европейцев. Далекие государства крестоносцев, известные под собирательным названием Утремер[71], что в переводе с французского означает «заморские», представляли собой экзотические края, где можно было заработать удивительную репутацию и славу.

Подвиги предводителей Первого крестового похода воспевались в песнях и стихах, а сами они превращались в фигуры поистине вселенского масштаба. Поколение, ставшее свидетелем взятия Иерусалима, цитировало по всей Франции эпические поэмы типа «Антиохийской песни» – приукрашенного рассказа о том, как во время осады Антиохии рыцари одним ударом разрубали врагов пополам.

Выше всех ставили Годфри де Буйона, идеального рыцаря, обладавшего смирением, не позволившим ему принять корону. Его скромность обнаружила дух куда величественнее, нежели у простого рыцаря. Он был верхом благородства и отваги, покровителем паломников и защитником святынь. Весь средневековый период его, наряду с Карлом Великим и королем Артуром, называли одним из величайших героев христианства. В своем героическом образе он появлялся в работах многих творцов – от Данте до Сервантеса. Но действительность, увы, была, пожалуй, другой. К несчастью, несмотря на бесспорное мужество и искусность, проявленные им при взятии Иерусалима, Годфри зарекомендовал себя наивным и очень неэффективным лидером, личные недостатки которого еще больше усугубляли его проблемы.

Главным препятствием, с которым сталкивались все крестоносцы, была хроническая нехватка людей. Мудрый предводитель грамотно выстроил бы имевшиеся в наличии силы, однако Годфри отвратил от себя тех немногих дворян, которые остались на Востоке. Он также слишком полагался на рекомендации своих некомпетентных советников. Предупредительные сигналы стали поступать с самого начала. Мелкие раздоры с Раймондом, по сути, единственным великим повелителем, оставшимся в Иерусалиме, продолжались и после взятия города. Когда тот попытался укрепить христианские позиции, успешно проведя осаду двух городов Леванта, Годфри отказался признавать их капитуляцию, стараясь не допустить дальнейшего укрепления престижа Раймонда. После этого оскорбления, ничем не обоснованного, большинство оставшихся принцев от него отвернулись. Все они возвратились домой, за исключением Танкреда, пытавшегося заиметь в Палестине собственное государство[72].

К концу 1099 года у Годфри, чтобы укрепить свои владения и отбить любое нападение, осталось всего триста рыцарей и около двух тысяч пеших солдат. К чести его да будет сказано, что он смог добиться определенного прогресса, вынудив некоторые окрестные мусульманские деревни платить ему дань. Любые другие попытки двигаться дальше застопорились в конце декабря – после приезда пизанского архиепископа Даимберта.

Даимберт

Одним из последних деяний Урбана на посту папы стало назначение Даимберта вместо Адемара Ле Пюи. Вряд ли он мог подобрать более неподходящего кандидата. Ошибочно приняв кипучую энергию итальянца за компетентность, некоторое время назад Урбан отослал Даимберта в Испанию в помощь королю Альфонсо IV, прилагавшему усилия с целью вновь обратить в христианство территории Кастилии, до этого отвоеванные у мусульман. Эта миссия увенчалась успехом, однако за Даимбертом установилась репутация надменного, алчного священнослужителя, за которым неизменно тянулся «душок». Однако Урбан был то ли слишком болен, то ли слишком отгорожен от внешнего мира, чтобы исправить свою ошибку, и лишь еще больше усугубил ее, назначив Даимберта папским легатом.

Путь архиепископа в Иерусалим не внушал никакого доверия. Путешествуя в компании пизанских моряков, не знавших, что такое дисциплина, он забавлялся грабежами попадавшихся по дороге греческих островов и умудрился настолько разозлить императора, что тот даже послал за ним имперский флот[73]. То обстоятельство, что ему в самый последний момент удалось ускользнуть от плена, еще больше укрепило в нем ощущение божественности миссии, возложенной на него. Подобно многим крестоносцам, Даимберт полагал, что Иерусалимом должна править не светская, а церковная власть. Главная его цель сводилась к тому, чтобы установить над городом жесткий контроль со стороны духовенства и указать Годфри на его место.

Первым остановочным пунктом папского легата стала Антиохия, где он обнаружил на удивление милого Боэмунда. Норманн, теперь величавший себя антиохийским принцем, слишком уж восторженно выразил желание оказать ему поддержку. Он не только заявил, что выделит людей, дабы легат мог проделать свой путь в полной безопасности, но и вызвался лично его сопровождать.

Даимберт, разумеется, был польщен, хотя никакого особого великодушия за предложением Боэмунда не скрывалось. Роль, которую он сыграл в том, что крестовый поход застрял в Антиохии, была широко известна, и это, вкупе с невыполненной клятвой вознести молитву у Гроба Господня, подрывало его репутацию. К тому же до него дошли слухи, что бездетный Годфри прихворал. Если тот даже в прекрасной форме утверждал, что служит церкви, то как было надеяться на то, что он даст отпор своевольному Даимберту, заболев? А если Годфри и проявит твердость характера, то наследника после его смерти, вполне естественно, провозгласит папский легат. Поэтому если Даимберт собирался стать в Иерусалиме негласной политической силой, осуществляющей отбор кандидатов, то Боэмунд хотел при этом присутствовать.

Антиохийский принц стал не единственным крестоносцем, пришедшим к подобному выводу. Перед отъездом Даимберта из Антиохии к их экспедиции с надлежащим эскортом присоединился младший брат Годфри – Балдуин Эдесский. Теперь архиепископу предстояло войти в Иерусалим со свитой из двух величайших предводителей крестоносцев. Он был почти уверен, что сумеет подчинить себе Годфри.

Оказанный им в столице прием оказался еще более многообещающим, чем ожидал Даимберт. Должность патриарха Иерусалимского все еще оставалась вакантной, и он, вполне естественно, решил, что станет самой подходящей кандидатурой. Его действительно избрали – как поговаривали, благодаря тому, что он вовремя кое-кого «подмаслил», – после чего уступчивый Годфри публично преклонил перед ним колено и засвидетельствовал почтение верного вассала.

Даимберт знал, что железо надо ковать, пока оно горячо, поэтому не успел еще Годфри выздороветь и подняться на ноги, как патриарх потребовал, чтобы ему тотчас же передали Иерусалим вместе с цитаделью. Это было примерно то же, что предложить самому Годфри уйти. Если бы он согласился, то защита города, ради которой истекали кровью и умирали крестоносцы, оказалась бы в руках священнослужителя, не обладавшего практически никаким военным опытом. В итоге защитник Гроба Господня без разрешения патриарха не смог бы даже выхватить из ножен меч. Но Годфри в который раз сделал, как ему велели.

Рыцари, прекрасно знавшие Даимберту истинную цену и не желавшие, чтобы он ими командовал, в ужасе пытались переубедить Годфри, но тщетно. Максимум, чего им удалось добиться, это уговорить его подождать. В пасхальное воскресение 1100 года он формально передал Священный город Даимберту, но при этом заявил, что сохранит контроль до тех пор, пока не завоюет для себя другой подходящий город.

Никакой замены Иерусалиму конечно же не существовало. В глазах христиан он являлся средоточием мира. Однако в военном отношении нечто подобное представлял собой портовый город Акко. Занимая стратегически ценное положение на берегу Средиземного моря, на северо-востоке нынешнего Израиля, эта хорошо укрепленная крепость обеспечивала жизненно важное сообщение между основными государствами крестоносцев. Она могла и вместо Иерусалима выступать в роли центрального командного пункта, определяющего общую стратегию. Годфри тут же стал готовиться осадить Акко.

Собрав чуть ли не все воинство королевства, он с надлежащей помпой выступил через Иерусалимские врата. Боэмунд с Балдуином отправились каждый в свое государство, однако слухи, которые изначально их сюда привели, теперь принесли свои плоды. Годфри хирел несколько месяцев и тягот похода вынести не мог. Его отнесли обратно в столицу, а Даимберт, страстно желая открыто продемонстрировать собственную верховную власть над рыцарями и солдатами, да при этом еще и получить свою долю награбленного, двинулся с армией дальше.

Но задуманный патриархом час триумфа на деле обернулся катастрофической ошибкой. Даимберт правильно рассчитал, что Годфри не станет принимать никаких важных решений, пока не поправится, но при этом недооценил всю серьезность состояния его здоровья. 18 июля 1100 года, когда патриарх двигался маршем навстречу своей славе, Годфри испустил последний вздох.

Какие недостатки ни были бы ему присущи как лидеру, оплакивали его искренне. На пять дней жизнь в Иерусалиме замерла, а население погрузилось в траур. Реалии его правления, может, и омрачали чувства, однако этот человек оставался ярким символом победоносного поколения, отбившего у врага Иерусалим[74]. Впрочем, уважение не простиралось настолько, чтобы выполнить его волю в отношении наследства.

Завещание Годфри, послушно передававшее контроль над городом Даимберту, умышленно проигнорировали, а известие о его смерти от двигавшейся на Акко армии старательно скрывалось. Чтобы занять цитадель, выслали отряд, а к младшему брату Годфри Балдуину Эдесскому поспешили гонцы, призывая его немедленно явиться в Иерусалим и вступить во владение оставленным ему наследством.

Даимберт, прознав об этом плане, пришел в ярость. Однако временные хозяева города оказались далеко не так сговорчивы, как Годфри. Яростная проповедь не заставила гарнизон сдвинуться с места или убедить крестоносцев в греховности их махинаций. Патриарх в отчаянии отправил Боэмунду Антиохийскому письмо, предлагая сделать его королем Иерусалима, если тот успеет приехать в город раньше Балдуина. Этому посланию полагалось казаться привлекательным, но Даимберт ничего не мог с собой поделать. Назвав себя «главой матери всех церквей и повелителем народов», он строго указал своему предполагаемому спасителю на его место. Иерусалимский король был нужен патриарху только ради забавы.

Мало того что письмо «грешило» бестактными фразами – оно оказалось еще и совершенно бесполезным. Явившись в Антиохию, патриаршие послы обнаружили, что Боэмунда там нет. За несколько недель до этого он, захватив с собой всего триста человек, выступил в военный поход на Верхний Евфрат, но угодил в ловушку. Осознав, что все пропало, он отрезал прядь своих неподражаемых белокурых волос и вверил ее солдату, поручив привести помощь от Балдуина. Тот сумел проскользнуть через ряды турок к Эдессе, однако Балдуин не смог вовремя прийти на выручку антиохийскому принцу. Покровитель Даимберта теперь сидел в тюрьме, ожидая, когда для его освобождения соберут надлежащий выкуп[75].

Патриарх проиграл – и прекрасно это понимал. В довершение же его бед случилось следующее: Балдуин по пути принял регентство над Антиохией и приехал в Иерусалим самым могущественным повелителем всех государств крестоносцев. На Рождество 1100 года Даимберт без всякой охоты подарил Иерусалиму в вифлеемском храме Рождества Христова первого крестоносца-короля и нарек своего заклятого врага Балдуином I. Вскорости патриарха без особых церемоний сместили с должности[76].

Новый король оказался куда лучше предшественника. Терпеливый и дальновидный, он был храбрым генералом и одаренным государственным мужем. Подобно многим другим видным фигурам в истории, он, помимо прочего, обладал еще и способностью точно рассчитывать время.

Вера в неизбежность прошлого – уверенность в том, что все случившееся попросту не могло не случиться, – является величайшим врагом на пути усвоения уроков истории. Первый крестовый поход служит тому великолепным примером. В глазах европейских христиан его небывалый успех, вопреки весьма незначительным шансам, покрыт некоторым так называемым налетом судьбы. Крестоносцев вела вперед рука Провидения, а несгибаемая вера сметала все на их пути. Давид всегда победит Голиафа.

В действительности же, как прекрасно понимал Балдуин, франки представляли собой крохотное меньшинство, окруженное безбрежным морем врагов. Против многотысячных армий противника они, как правило, могли выставить всего пару сотен рыцарей. Невероятный успех привел их к уверенности в своем ратном превосходстве, но это был ненадежный щит от волн джихада, которые наверняка не заставят себя долго ждать.

Единственная надежда была в том, чтобы убедить отправиться в путь новобранцев с Запада: к счастью для Иерусалимского королевства, ошеломительный успех Первого крестового похода эту задачу выполнил. Правление Годфри оказалось слишком коротким, чтобы увидеть полученные результаты, но Балдуину I доставило удовольствие узнать, что свежие силы уже на подходе.

Крестовый поход 1101 года

В большинстве своем новые крестоносцы либо пропустили главное наступление, либо оказались достаточно осторожными, чтобы подождать и посмотреть, насколько оно будет успешным. К Первому крестовому походу когда-то пообещали присоединиться две морские республики, Генуэзская и Пизанская, но поскольку подготовительные меры, помимо прочего, подразумевали еще и строительство флотов, им пришлось ждать до 1101 года. В их ряды влились и несколько тех, кто откололся от первоначального похода, – самым видным из них был Стефан де Блуа. Поскольку его возвращение домой предварила репутация труса, то жена, а вместе с ней и папа, без долгих рассуждений приказали ему выполнить данную когда-то клятву крестоносца.

По прибытии новичков, добиравшихся до Иерусалима морем, у Годфри появилось достаточно сил, чтобы в обозримом будущем обеспечить городу выживание. Однако большинство рекрутов предпочли сухопутный путь.

В некоторых отношениях это напоминало повторение Первого крестового похода. Армию вели за собой архиепископ Миланский и Стефан де Блуа, который сохранил с императором Алексием хорошие отношения и сумел обеспечить безопасный проход по имперской территории. Когда армия вышла к Никомедии, на нынешнем северо-востоке Турции ее встретил Раймонд де Тулуз. Там было принято решение сделать небольшой крюк и спасти Боэмунда, чье пленение турками считалось унижением христианства. И Стефан, и Раймонд категорично воспротивились этому плану – надо полагать, исходя из собственного опыта и по причинам личного свойства, – однако армия стояла на своем, и крестоносцы двинулись в самое сердце Анатолии. Турецкий султан Кылыч-Арслан в результате Первого крестового похода понес значительный ущерб, не восприняв его всерьез, чтобы вступить в союз с соседями. Но на сей раз он был полон решимости не допустить того, чтобы мелкие распри ослабили его реакцию. Объединившись с соседними турецкими эмирами, он искусными маневрами заманивал чересчур самоуверенного врага на нужную ему территорию. А через несколько дней совершил акт мести, которого ждал целых четыре года, и наголову разбил армию крестоносцев.

Горстка выживших, в том числе Стефан, Раймонд и архиепископ Миланский, спаслись бегством. Если они и пытались предупредить тех, кто шел следом, то сделать этого им так и не удалось. Все последующие волны наступления крестоносцев сокрушались: никто не успел дойти до Антиохии.

Если бы они в целости и сохранности добрались до Святой земли, у Балдуина достало бы сил раздвинуть границы королевства до естественных преград, где обустроить оборону было бы гораздо легче. Теперь же говорить о новых великих завоеваниях больше не приходилось – Балдуин мудро сосредоточил усилия на утомительной, но жизненно важной задаче укрепления своих владений.

Важнее всего было обезопасить побережье. Богатые торговые порты на Средиземном море открывали доступ к территории королевства как туркам, так и египтянам, представляя огромную опасность, поэтому их необходимо систематически покорять. Самым значимым из них был Ашкелон, позволявший египетским войскам по первому желанию совершать набеги на окрестные деревни. Если бы Балдуину удалось его взять, то египтянам, чтобы достичь территории христиан, пришлось бы двигаться по суше через беспощадную Синайскую пустыню.

С севера Иерусалимское королевство защищали Антиохия и Эдесса. Поэтому единственной сопоставимой угрозой можно было считать Алеппо и Дамаск, служившие главными операционными базами для турецких ударов.

Перед тем как куда-то двигаться, Балдуину пришлось убеждать вассалов действовать сообща, что было почти невыполнимой задачей. Больше всех проблем доставлял Танкред. Балдуин назначил этого самопровозглашенного Галилейского принца регентом Антиохии, но тот категорически противился любым призывам материально поддерживать короля. Он был занят тем, что расширял антиохийские владения и явно не горел желанием рисковать своими войсками, руководствуясь смутной уверенностью, что это к добру.

Поскольку с Танкредом никаких дел вести было нельзя, Балдуин заменил его, прибегнув к очень простому средству – заплатив выкуп за Боэмунда. Бывший норманнский принц просидел в турецкой тюрьме три года, все больше впадая в отчаяние от того, что ни одна живая душа – за исключением разве что неумелых крестоносцев во главе с архиепископом Миланским – не проявила к его освобождению никакого интереса. Но если Балдуин ожидал благодарности или даже взаимодействия, то очень скоро его постигло разочарование.

Война Боэмунда

Боэмунд, так много сделавший во благо христианского дела, теперь почти в той же степени ему вредил. Для начала он убедил графа Эдесского поучаствовать в задуманном им опрометчивом нападении на соседнего эмира. Их объединенное войско потерпело сокрушительное поражение, его коллега попал в плен, тем самым угрожающе ослабив как Антиохию, так и Эдессу. Но вместо того, чтобы попытаться устранить вред, Боэмунд попросту бросил Антиохию на произвол судьбы. Оставив в должности регента своего племянника Танкреда, он возвратился в Европу, чтобы набрать новую армию крестоносцев.

И вскоре, к своему восторгу, узнал, что стал знаменитостью. Рассказы о крестовом походе – в том числе о его личных подвигах – уже успели перерасти в легенды, поэтому он порхал от одного европейского двора к другому. В Италии, где бы ни остановился Боэмунд, собирались толпы, желая его поприветствовать, а по пересечении французской границы король Филипп предложил ему в жены свою дочь. Он пользовался такой популярностью, что английский король Генрих I даже запретил ему ступать на английскую землю из-за банального страха, что за ним пойдет слишком много дворян.

Подобные тревоги были не напрасны. Боэмунд всегда слыл фигурой притягательной, а теперь, когда его харизму отполировала еще и блистательная репутация, обнаружилось, что подготовленный им посыл есть кому слушать. Если поначалу он намеревался лишь обеспечить помощь Антиохии, то неустанный поток новобранцев убедил его попытаться осуществить более смелое предприятие. Поражение в борьбе с Алеппо недвусмысленно дало ему понять, что на основе Антиохии его мечту о могущественном королевстве осуществить нельзя. Но если он не мог создать великое восточное государство, то ему оставалось только одно – взять под свой контроль уже существующее, то есть Византию.

Привести аргументы в свою пользу было несложно. Во многих сказаниях и пересказах его похождений роль главного злодея постепенно переходила от мусульманских обитателей Святой земли к византийцам. Герою такого масштаба, как Боэмунд, требовался соответствующий враг – подлый Алексий, бросивший доблестных крестоносцев под Антиохией умирать, подходил для этого как никто другой. Еретиков всегда легче ненавидеть, чем неверных, поэтому империя, которую можно было винить в любых бедах, как былых, так и настоящих, служила идеальным козлом отпущения.

Всего за три года он собрал потрясающую тридцатипятитысячную армию – почти столько же солдат приняли участие во всем Первом крестовом походе. Отказавшись от любых помыслов помочь государствам крестоносцев, Боэмунд пересек Далматинское побережье и напал на Дуррес, находящийся на территории нынешней Албании, – самый западный город Византийской империи.

Но несмотря на всю его отвагу, Боэмунд в действительности никогда не мог тягаться с Алексием умом. Император не доверял крестоносцам, полагая, что жадность неизбежно заставит их наброситься на Константинополь. И тот факт, что эту истину, наконец, разоблачил не кто-то, а Боэмунд, его вряд ли удивил. Так или иначе, но с некоторых пор Алексий к этому моменту уже приготовился. Когда армия норманна прошла маршем по побережью, он не предпринял попыток ее остановить, а вместо этого подкупил венецианцев, чтобы их флот напал на корабли Боэмунда и крестоносцы высадились на вражеской территории. Затем, тщательно избегая решающих сражений, стал ждать, когда захватчиков ослабят проблемы пополнения продовольствия и традиционная для походной жизни антисанитария.

Уловка удалась на славу. Несколько месяцев спустя чума и моральный упадок вынудили Боэмунда подписать унизительное перемирие, перечеркнувшее все труды его жизни. Ему оставили во владение Антиохию, но только как оскопленному вассалу императора. На ключевые должности в городе теперь будет назначать Константинополь, кроме того, Боэмунду придется публично принести Алексию присягу на верность. Во время этой почетной церемонии он официально передаст все отвоеванные им на Востоке территории и поклянется служить ему верой и правдой.

Проведя всю жизнь в борьбе, возвысившей его от незаконнорожденного, безземельного сына в объект поклонения Западной Европы, этого последнего поражения он уже снести не мог. Антиохия стала подмостками его величайшего триумфа и теперь, когда его победили, он больше видеть ее не хотел. Поэтому Боэмунд отплыл на Сицилию и три года спустя, когда от него осталась лишь бледная тень, угас, так больше никогда не возвратившись на Восток.

Борьба за власть

Боэмунд служил примером ненадежности великих баронов-крестоносцев. Несмотря на все свое умение и находчивость, в действительности он лишь ослабил позиции христиан на Востоке. Те, кого природа одарила меньше его, разделяли его упрямую независимость и тоже не могли принести никакой пользы королю Балдуину. Раймонд де Тулуз, все еще могущественный, но теперь бездомный реликт Первого крестового похода, проводил время в попытках завоевать Триполи[77] – порт, контролировавший узкую полоску Палестинского побережья между Иерусалимским королевством и северными государствами крестоносцев, жизненно важный для обеспечения безопасности Утремера.

Во время Первого крестового похода Триполи избежал захвата благодаря своим фортификационным сооружениям и искусности местного эмира, который снабжал крестоносцев припасами и закрывал глаза на разграбление его земель. Но теперь, после создания Иерусалимского королевства, те больше не могли игнорировать губительную угрозу со стороны Триполи.

Трудности Первого крестового похода отнюдь не подорвали замечательную энергию Раймонда. Едва солдаты окружили стены, он уже приступил к работе над огромным замком, который, по его замыслу, должен был с одной стороны перекрыть доступ к городу, с другой – защитить его будущую столицу. Уверенности – несмотря на последние события – ему было не занимать. С самого начала осады он нарек себя графом Триполи.

Король Балдуин хоть и относился с большой осторожностью к мотивам Раймонда (еще одного не подконтрольного ему принца, подрывавшего его авторитет), но поддерживал это начинание как только мог. Безопасность Иерусалима была слишком важна, чтобы подрывать ее личными опасениями и тревогами. К счастью для короля, череда неудач Раймонда на Востоке продолжалась, его по-прежнему преследовало невезение. Совершившим вылазку защитникам Триполи удалось сжечь часть его замка, на него обрушилась горящая крыша, он получил тяжелое ранение и через полгода скончался.

Уход со сцены некомпетентного, хотя и отважного Раймонда обернулся для Балдуина огромным преимуществом. Король лично возглавил осаду, а 12 июля 1109 года взял город и основал графство Триполи – последнее государство крестоносцев.

Вся эта история еще больше подчеркнула его авторитет и королевскую власть. Он не только успешно закончил войну, неизмеримо усилив присутствие крестоносцев на Востоке, но также добился, чтобы Триполи контролировал не противник, а вассал. Город он отдал старшему сыну Раймонда Бертрану, которого как раз вызвали с Запада. Только-только приехав, он всецело зависел от поддержки Балдуина и вряд ли стал бы доставлять проблемы.

Короля теперь можно было по праву называть величайшим военачальником Востока, хотя он еще и не довел дело до конца. В продолжение своих побед он отправился на север, чтобы завоевать оставшееся побережье. При поддержке флота, присланного норвежским королем Сигурдом Крестоносцем, Балдуин в 1100 году захватил Сидон и Бейрут, вырвав большую часть Ливана из исламских рук, после чего повернул на юг и двинулся вдоль побережья. К концу следующего десятилетия ему принадлежала чуть ли не вся Палестина, держались одни только Тир и Ашкелон.

Эти неутомимые усилия, за которые его, по большей части, никто не благодарил, истощили Балдуина. Теперь ему было без малого шестьдесят лет, и, кроме него, предводителей, первоначально возглавивших крестовый поход, по сути, больше не осталось. Особенно значимая смена караула имела место быть в последние несколько лет. В 1112 году после непродолжительной болезни умер племянник Боэмунда Танкред, в тот же год скончался и сын Раймонда – Бертран. После их ухода в мир иной, в 1118 году не стало преемника Урбана папы Пасхалия II и императора Алексия Комнина – блестящего сценического партнера, подававшего реплики принцам-крестоносцам Первого крестового похода.

Явно старея, Балдуин в последний раз, будучи во главе армии, нанес удар по Египту, дабы ослабить набирающую мощь армию Фатимидов. Выйдя к Нилу, он поразился количеству рыбы, которая водилась в реке в таком изобилии, что его рыцари могли даже накалывать ее на острия своих копий. В тот же вечер он пожаловался на жуткие боли в животе, объясняя их чрезмерной неумеренностью за обеденным столом. Но когда отдохнул, лучше ему не стало. Решение возвращаться приняли слишком поздно, и 2 апреля 1118 года в небольшом египетском городке Эль-Ариш Балдуин I умер[78].

Его утрата стала тяжелым ударом для всего Утремера. Если на момент основания Иерусалимское королевство представляло собой беспорядочное, хаотичное пространство, то он превратил его в сильное и стабильное государство. В равной степени за счет талантов и упорного труда Балдуин создал монархию с централизованной властью и обеспечил сообщение с морем. Но что еще удивительнее, ему удалось выполнить почти невозможную задачу, заставив вечно пререкающихся баронов работать вместе. Балдуин, как никто другой, стал архитектором устойчивого присутствия в Палестине христиан. И его уход тут же дал о себе знать.

Глава 8

Кровавое поле

Вся эта ненависть, все эти насмешки

привели к нашим потерям…

Гийом Тирский

После смерти Балдуина Иерусалимское королевство оказалось на перепутье. Детей у усопшего не осталось, а ближайший его наследник по мужской линии, старший брат Эсташ Булонский, сидел в Европе и из своего уютного дома уезжать не собирался. После долгих дискуссий собравшиеся вместе бароны Утремера решили вручить корону кузену покойного короля, Балдуину де Ле Бургу – последнему высокородному дворянину из поколения первых крестоносцев.

Новый король, коронованный в Пасхальное воскресенье 1118 года, представлял собой разительный контраст с предыдущим правителем – контраст, достойный отдельного внимания. Если Балдуин I был харизматичен и великодушен, то Балдуин II – весьма осторожен и, что называется, себе на уме. Он хоть и не обладал талантом общения с самыми разными людьми, столь характерным для его предшественника, но был тем не менее истинно благочестив и полон решимости стать хорошим правителем королевства.

Уже очень скоро жизнь подвергла его испытанию. В стане врагов Утремера всегда царил разлад. Египетские шииты и турецкие сунниты, осевшие в Сирии, больше заботились о нападениях друг на друга с целью очистить ислам «от скверны», нежели думали о борьбе с общим христианским врагом, занявшим территорию между ними. В то же время успехи Балдуина I убедили их уладить все разногласия перед лицом угрозы более высокого порядка. Когда с момента восхождения Балдуина II на трон прошло всего несколько недель, ему сообщили: с юга наступает объединенное войско фатимидов-шиитов и турок-суннитов. Это стало чем-то вроде кошмара, от которого «чувствительные» крестоносцы просыпались по ночам в холодном поту.

Балдуин II собрал все имевшиеся в королевстве силы и выступил дать им бой. Целых три месяца армии стояли друг напротив друга, но ни одна из них не желала сделать первый ход. В глазах мусульман западных рыцарей по-прежнему окружала аура неуязвимости, в то время как франки не только сомневались в мужестве нового короля, но и не знали – по лаконичному выражению одного современника, – чего ему больше хотелось: жить или умереть.

Верх в конечном итоге взяла репутация франков. Исламские предводители не пожелали рисковать, давая бой или на неопределенный срок сохраняя свой союз, и отступили – угроза сошла на нет. Так что свое правление новый король начал с победы, пусть и маленькой, однако та слава, которую Балдуин II тем самым снискал, в следующем году тут же померкла. Закрепившаяся за франками репутация непобедимых оказалась палкой о двух концах, потому как он убедил западных рыцарей, во всем остальном весьма благоразумных, пойти на огромный риск. Роже, новый принц Антиохии, от которого зависели благополучие и безопасность всего христианского севера, решил укрепить свои восточные границы и с этой целью предпринял широкомасштабное наступление на эмират Алеппо.

Поскольку Алеппо уже не впервые подвергался вторжению со стороны Антиохии, эмир к этому прекрасно подготовился. Он вступил в союз с другими правителями вплоть до самого Дамаска, расположенного в двухстах милях к югу, и собрал армию численностью в сорок тысяч человек. Балдуин II послал Роже несколько настойчивых сообщений, умоляя антиохийского принца отложить наступление до подхода его войск. Но поскольку тому не терпелось схватиться с врагом, он эту просьбу проигнорировал и с войском из семисот рыцарей и четырех тысяч пеших солдат вступил на бесплодную территорию, ныне расположенную на западе Сирии.

Благодаря своим шпионам, эмир Алеппо прекрасно знал о каждом шаге Роже. Он дождался, когда христиане вышли на безводную равнину и вечером 27 июня 1119 года осуществил пробную атаку. Когда же люди эмира натолкнулись на ожесточенное сопротивление, он отдал войскам приказ отойти. После этого Роже хотя бы осознал нависшую над ним опасность. Те самые шпионы, которые держали в курсе мусульман, обманом заставили его поверить, что армия эмира еще далеко. Высланные во все стороны разведчики подтвердили его худшие опасения – крестоносцев взяли в кольцо окружения.

Той ночью в лагере христиан мало кто отдыхал. Тех, кому все же удалось уснуть, одолевали кошмары и крики лунатиков, бегавших с криками, что они все обречены. На рассвете, когда сухой знойный ветер бросил им в лицо первые заряды песка, крестоносцы попытались прорвать окружение – горстке рыцарей действительно удалось проскользнуть сквозь вражеские ряды. Кроме них не выжил никто.

Началась такая резня, что место сражения навсегда сохранило за собой название Ager Sanguinis, что означает Кровавое поле. Те, кому везло больше, погибали в бою. А тех, кого взяли в плен, впоследствии заковали в цепи и отволокли в Алеппо, где несчастных до смерти пытали на улицах ликующие толпы. Полный масштаб катастрофы трудно даже вообразить. Крестоносцы, неизменно испытывавшие нехватку людей, одним ударом лишились всей боевой мощи одного из самых могущественных своих государств. Более того, навсегда развеялся миф об их превосходстве. До этого обоюдная уверенность в том, что франкские рыцари превосходят мусульман в бою, не позволяла врагу сокрушить крестоносцев своим численным превосходством. Теперь они лишились даже этого щита и им приходилось готовиться к новым, все более решительным наступлениям.

Единственным, что спасло Антиохию от немедленного падения, стала неспособность эмира Алеппо закрепить свою великую победу. Кровавое поле обернулось для него невероятным успехом, потрясающим эмоциональным и политическим триумфом в борьбе с ненавистными крестоносцами. Этот момент, вполне естественно, заслуживал того, чтобы представить себя в выгодном свете. На эмира со всех сторон посыпались похвалы. Багдадский халиф прислал ему почетную мантию, попутно присвоив титул «Звезды веры», в честь победителя сложили песнь. Конец всему этому кукареканью смог положить только приступ болезни после обильных застолий, которые он устроил в свою честь. Эмир заставил себя совершить рейд в предместья Антиохии, однако момент уже был упущен. В итоге он так и не предпринял серьезных попыток ни взять город, ни помешать подоспеть с подкреплением королю Балдуину II.

Что касается Утремера, то в глазах баронов эта катастрофа еще раз подчеркнула, насколько важно сотрудничать ради выживания, что стало ее единственным положительным результатом. Это подразумевало единую стратегию и командование. Авантюры и всяческие показные операции больше не допускались, а короля Иерусалима все безоговорочно признали своим верховным правителем.

Но как ни приятно было Балдуину II подобное развитие ситуации, оно никоим образом не позволяло принять меры в отношении опасности, в которой теперь оказался весь север. Делая все возможное, чтобы произвести впечатление силы, он совершил поход на восток и вступил в бой с армией эмира Алеппо, однако решающее сражение вышло недостаточно однозначным для того, чтобы та или иная сторона могла претендовать на победу. Это позволило ему выиграть время, но даже явная победа не смогла бы скрыть собой главную проблему. Балдуин II не мог пополнить на голом месте обескровленный гарнизон Антиохии или же создать новых солдат вместо погибших. У него оставалась только одна надежда – помощь Европы. Через несколько месяцев после трагедии на Кровавом поле он отправил папе срочное прошение, умоляя его своими проповедями созвать новый крестовый поход.

Духовно-рыцарские ордена

Царившее в те времена отчаяние породило одну из самых отличительных особенностей жизни крестоносцев в Утремере. В сентябре 1118 года Иерусалим в сопровождении восьми своих собратьев посетил французский рыцарь по имени Гуго де Пейн. В отличие от многих других паломников, они пришли с намерением остаться, посвятив жизнь Христу, а меч – делу защиты обездоленных. А поскольку все они выразили желание стать монахами, иерусалимский патриарх попросил их принести три традиционных монашеских обета – бедности, покорности и безбрачия.

Но эпоха требовала чего-то большего. Гуго с товарищами были воины, а империя отчаянно нуждалась в солдатах. Поскольку они пришли служить, патриарх – не исключено, что по настоянию Гуго – добавил еще один обет, обязывавший их защищать паломников, направлявшихся в Иерусалим.

Впервые за все время существования христианства монашеская дисциплина слилась воедино с боевыми навыками. Отныне Гуго и его последователи получили священный мандат использовать силу для защиты бедных и обеспечивать открытость дорог, по которым шли паломники. В виде символа значимости миссии, возложенной на них, король Балдуин выделил часть своего дворца и предложил Гуго обустроить там штаб-квартиру. Кроме того, по его приказу расчистили ряд помещений в бывшей мечети Аль-Акса на Храмовой горе[79]. Гуго и его рыцарей нарекли неудобным и громоздким именем Бедных воинов Христа и Храма Соломона, хотя нам они больше известны как рыцари-храмовники, или просто тамплиеры.

Новое формирование Гуго, немедленно узнаваемое по белым монашеским рясам с изображением креста, оказалось на удивление популярным. В 1128 году Орден тамплиеров получил благословение папы, что привело к огромному наплыву в него новобранцев. Поскольку их мандат, помимо прочего, подразумевал защиту паломников где бы то ни было, вскоре их можно было увидеть уже по всей Европе. Сами по себе его члены, исполняя данный обет, отказывались от любой собственности, но Орден в целом совсем скоро разбогател. Главной причиной этого стала предоставляемая ими изобретательная услуга. Присутствуя в каждой стране Западной Европы, а также на Ближнем Востоке, они играли роль очень удобного средства перевода денег. Паломники могли депонировать средства в своей родной стране, а затем, по достижении Святой земли, предъявить квитанцию и получить их обратно, выплатив при этом минимальный процент. Так что тамплиеры, по сути, стали первым в мире международным банком.

Вскоре к ним присоединился еще один религиозно-рыцарский орден. В самом начале XI века группа паломников основала в Иерусалиме больницу для ухода за путниками. За год до его захвата оттуда изгнали всех христиан, а больницу закрыли. Но когда Священный город перешел в руки крестоносцев, несколько монахов из Аббатства Девы Марии латинян, расположенного в самом сердце Старого города, решили учредить новую, посвятив ее святому Иоанну, написавшему одно из Евангелий. Их официально нарекли Орденом рыцарей-госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского, от тамплиеров каждого из них можно было без труда отличить по черным накидкам с вышитым на левом рукаве белым крестом.

Более известные как рыцари-госпитальеры, или просто госпитальеры, эти монахи всерьез относились к заповеди Христа хорошо обращаться с маргинальными слоями общества. К больным и особенно к тем, кто жил в нищете, которая в их понимании была «нищетой священной», они относились с особым вниманием и заботой. Людям, у которых никогда не было даже нормальной постели, предоставлялось поистине роскошное жилье. Их облачали в новые одежды, а потом обильно угощали мясом и вином за счет госпитальеров. По мере того как нарастал поток паломников, расширялась и больница. К 1113 году в ней уже было более двух тысяч коек, и ей официально присвоили статус религиозного ордена. В XII веке потребность защищать паломников и заботиться о них приобретала все более насущный характер, поэтому госпитальеры, не отказываясь от своей первоначальной миссии нести ответственность за бедных и больных, постепенно превратились в военный орден.

Два этих духовно-рыцарских ордена сыграли ключевую роль в сохранении государств крестоносцев. Они дали Балдуину II и его преемникам то, в чем те больше всего нуждались, – жесткий и последовательный международный орден воителей, чистосердечно посвятивших себя защите Утремера.

Венецианская помощь

Но быстрее на помощь королевству в 1122 году пришла новая волна крестоносцев. Настоятельная просьба Балдуина II не осталась без внимания. Сам папа Каликст II (1119–1124) был слишком занят политическими неурядицами со Священной Римской империей[80], чтобы проповедовать крестовый поход, но при этом услужливо передал призыв о помощи венецианскому дожу. Реакция великих итальянских морских республик Пизы, Генуи и Венеции на Первый крестовый поход в той или иной степени повергала в смущение. Генуя и Пиза с большим опозданием послали свои корабли, в то время как Венеция и вовсе уклонилась от участия в нем. И если бы не Боэмунд, члены семьи которого были выходцами из Франции, то Италию – родную страну папы – в походе вообще не представлял бы никто. Венецианский дож Доминико Микеле был полон решимости загладить отказ своего города принимать участие в тех событиях так, как могла себе позволить лишь самая старая и богатая во всем мире республика. Снарядив за государственный счет сто двадцать кораблей, дож собрал армию численностью в пятнадцать тысяч человек и 8 августа 1122 года отчалил от берега.

Но вместо того, чтобы отплыть прямо в Палестину, дож Микеле решил поначалу сделать небольшой крюк. Да, он блестящим образом восстановил честь своего города, отплыв помогать Утремеру, но разве не уместно было теперь воспользоваться ситуацией, чтобы устроить небольшой грабительский рейд? В конце концов, упустить возможность, которую предоставлял такой великолепный флот, было бы просто позорно. Не так давно византийцы ограничили торговые привилегии венецианцев в границах своей империи и остров Корфу, расположенный совсем недалеко от северо-западного побережья нынешней Греции, по большому счету был им по пути[81]. Поэтому, перед тем как заняться богоугодным делом, они могли наказать византийцев, а заодно и сорвать куш.

Но прибрать к рукам Корфу, к огромному разочарованию венецианцев, оказалось не так просто. Предпринимая безуспешные попытки взять штурмом городские стены, они застряли там на несколько месяцев, а когда наступила негостеприимная зима, были вынуждены жаться друг к другу, разбив вдоль каменистого побережья несколько лагерей. Весна принесла некоторое облегчение, однако вскоре, когда венецианцев настигла весть о новом несчастье в Палестине, им пришлось снять осаду.

Пока дож Микеле пытался отомстить, положение дел на Востоке опасным образом ухудшилось. Вскоре после того, как венецианский флот покинул свою гавань, граф Эдесский в сопровождении небольшого отряда рыцарей выступил маршем на Алеппо, предприняв попытку расширить свои границы, но не сумев все правильно рассчитать. В неистовой буре со шквалистым ветром и проливным дождем христиане случайно наткнулись на армию эмира – в скользкой грязи их лошади никакой пользы принести не могли – и тут же попали в плен. А когда король Балдуин II попытался устранить нанесенный ущерб демонстрацией силы, его тоже застигли врасплох и схватили.

После пленения иерусалимского короля по всему Утремеру зазвенели тревожные звоночки. Ряд местных христиан-армян, не желавших вновь оказаться во власти исламских правителей, немедленно предприняли дерзкую попытку его спасти. Пятьдесят человек переоделись монахами, подошли к воротам замка, в котором держали Балдуина, и после непродолжительной схватки сумели сломить сопротивление гарнизона.

Но гарантии свободы это еще не давало. Они находились в глубоком турецком тылу, и на помощь замку вскорости наверняка пришлют армию. Поскольку инкогнито король ехать не мог – его слишком хорошо знали, – графу Эдесскому было поручено тайком проскользнуть в Утремер и собрать в подмогу войско. Балдуин II решил остаться в замке и удерживать его до прибытия подкрепления.

Сделать это графу удалось лишь ценой невероятных усилий. В сопровождении двух спутников он днем прятался, а в путь отправлялся только ночью. Больше десяти раз он буквально чудом избежал пленения. Потом его едва не доконала река Евфрат. Он не умел плавать, поэтому переправиться через нее смог только надув два бурдюка и использовав их в качестве поплавков. Спутникам, более закаленным, чем он, посчастливилось вытащить его, чуть не захлебнувшегося, буквально полуживого, на противоположный берег.

В подмогу наспех собрали войско, но когда оно выступило в путь, было уже слишком поздно. Балдуин держался, сколько мог, но огромная турецкая армия сумела пробить в одной из стен брешь. В качестве кары за оказанное сопротивление всех защитников, за исключением Балдуина II, сбросили со стен, после чего короля перевели в другую, более надежную тюрьму, убежать из которой было невозможно.

Весть о пленении короля дала дожу удобный предлог снять осаду, оказавшуюся гораздо труднее, чем предполагалось ранее, и поспешить в Палестину. Его прибытие несколько развеяло обреченность, сгустившуюся над Утремером. Незадолго до этого Фатимиды, пользуясь отсутствием короля, вновь впали в искушение вторгнуться в Иерусалимское королевство, но благодаря энергичному отпору, который оказали оставшиеся в городе отряды христиан, их удалось разгромить. Более того, венецианский флот появился как раз вовремя для того, чтобы перехватить фатимидские корабли и полностью их уничтожить.

Желая закрепить эту победу, дож Микеле отплыл к Тиру – городу на побережье нынешнего Ливана, на тот момент удерживаемому турками, – и тут же взял его в осаду. А летом 1124 года, более чем через год, с помощью армии крестоносцев вынудил его сдаться. Наконец-то последний важный порт на севере Палестины вновь перешел в руки христиан. Дож Микеле мог с триумфом возвращаться обратно в Венецию.

Во многом благодаря дожу Микеле Иерусалимское королевство значительно укрепилось. В том же году, только немного позже, оно даже вернуло своего короля. Эмира Алеппо убила шальная стрела, а его преемник, к счастью для Балдуина II, страстно желал сохранить с крестоносцами добрые отношения. Его отпустили в обмен на несколько других заложников. Когда по возвращении в столицу он понял, что в его отсутствие положение вещей только улучшилось, это его озадачило. Мало того что государства крестоносцев теперь зажили лучше и тверже встали на ноги, так еще и в эмирате Алеппо начались беспорядки. Однако Балдуин II никогда не мог навязывать вассалам свою власть так, как его предшественник. В отсутствие твердой руки вновь разгорелись мелкие распри, с самого начала раздиравшие христиан. Вместо нападения на Алеппо в тот момент, когда эмират был слабым, новый принц Антиохии самым необъяснимым образом решил вторгнуться в христианскую Эдессу, расположенную на северо-востоке от него. Эта атака ослабила оба государства крестоносцев и дала Алеппо время восстановиться. Бесценный шанс в который уж раз был упущен.

Так или иначе, но этот шаг подвел итог всему правлению Балдуина II. Он был деятельным, довольно компетентным и преисполненным самых благих намерений предводителем. В другое время и в другом месте его могли бы даже считать хорошим королем. Но он не обладал харизмой, страдал от хронического невезения, хотя и вряд ли был виноват, что триумф его царствования наступил без него или что его вассалы оказались попросту дураками, не знавшими, что такое преданность. Однако после смерти Балдуина II в 1131 году Утремер оказался окружен величайшей за все время его существования угрозой.

За три года до его кончины Алеппо возглавил новый эмир. Имад ад-Дин Занги был насколько амбициозен, настолько и безжалостен, обладал великолепным военным мышлением и не понаслышке знал, что такое крестоносцы. Будучи сыном правителя Алеппо, этот человек вырос в Мосуле при дворе Кербоги, видел, как его покровитель вернулся из Антиохии полностью сломленным и из первых рук узнал, сколь грозными могут быть западные рыцари. Этот урок он усвоил навсегда. Соединяя в себе дерзость и коварство, Занги взял под контроль Мосул и Алеппо, таким образом создав буквально под носом у Эдессы единое могущественное государство. Его цель, о которой он неоднократно заявлял, сводилась к тому, чтобы сбросить крестоносцев в море. Становление нового мусульманского государства пришлось на особенно неблагоприятный для Иерусалимского королевства период. Поскольку сыновей у Балдуина II не было, он, пытаясь сохранить трон за семьей, выдал старшую дочь Мелисенду за богатого вельможу Фулька Анжуйского.

Новость об этом браке все встретили с радостью – за исключением самой Мелисенды, которую отнюдь не прельщала идея выйти замуж за злого и уже немолодого графа-коротышку. Для скептицизма имелись и другие поводы. Зная наверняка, как отчаянно в нем нуждались, амбициозный Фульк сопротивлялся до тех пор, пока стареющий Балдуин II не пообещал в придачу к Мелисенде корону. Добившись его согласия, тут же сыграли свадьбу и, несмотря на взаимную неприязнь новоиспеченных мужа и жены, вскоре на свет появился их сын – Балдуин III.

Проживи Балдуин II дольше, этому можно было бы порадоваться. В роли кандидатов на правление королевством и Фульк, и Мелисенда выглядели ущербными. К графу Анжуйскому многие северные дворяне питали неприязнь, считая его варягом извне, в то время как Мелисенда, будучи женщиной, не могла в те времена единолично управлять государством. Однако их сын обладал как генеалогией, так и необходимыми ресурсами (при поддержке отца), чтобы его единогласно одобрили. Но, к несчастью для всех, Балдуин II умер в самый неподходящий момент, когда внуку было всего два года.

В ту самую минуту, когда для борьбы с нарастающей угрозой требовалось единство, Иерусалимский трон тал трещину. После смерти старого короля едва прошло три недели, как Фулька, Мелисенду и Балдуина III нелепым образом короновали в качестве так называемых совместных правителей. Подобное начало едва ли можно было назвать благоприятным.

Глава 9

Сгущающийся шторм

В тот самый год… некий Занги, человек злой и порочный,

был самым могущественным на Востоке турком.

Гийом Тирский[82]

Какими бы недостатками ни обладал король Фульк, ему по меньшей мере нельзя было отказать в компетентности. Самой насущной на тот момент проблемой для него было правление Антиохией, которая осталась без руководства после того, как год назад ее принц Боэмунд II сложил голову в борьбе с турками.

В качестве короля Иерусалима Фульк мог по праву возглавить северное государство как регент, но благоразумно решил с этим не торопиться. Антиохия, чтобы править ею из Иерусалима, представлялась слишком важной для безопасности всего Утремера. Поскольку у Боэмунда II осталась девятилетняя дочь, Фульк приказал выдать ее замуж за только что прибывшего на Восток дворянина по имени Раймонд де Пуатье, давным-давно перешагнувшего тридцатилетний рубеж, который совсем скоро поверг весь Утремер в хаос.

Добившись стабильной обстановки на севере, Фульк занялся последней значимой угрозой на своем южном побережье. Крепость Ашкелон по-прежнему была в руках Фатимидов, которые – благодаря ее расположению на самом берегу – могли, когда им заблагорассудится, высаживать войска и устраивать набеги. Эту дыру в безопасности, не говоря уж о постоянных препятствиях в торговле, терпели слишком долго.

К сожалению, чтобы взять крепость штурмом, Фульку не хватало живой силы, а об осаде не могло быть и речи. Иерусалимское королевство, обладая протяженной береговой линией, не имело собственного флота, поэтому не могло помешать доставке в Ашкелон припасов или подкрепления. Однако Фульк был терпелив. Будучи не в состоянии устроить блокаду с моря, он пошел на другой, но тоже очень эффективный шаг. По его приказу на сухопутных подступах к Ашкелону было построено несколько замков, после чего покидать пределы крепости или возвращаться обратно стало практически невозможно. Фатимиды сколь угодно могли высаживать войска на радость себе, но в кольце окружавших их цитаделей те неизменно оставались в ней блокированы.

В качестве последней меры предосторожности контроль над большинством этих замков Фульк передал госпитальерам, беспрепятственно покинувшим ряды его солдат, чтобы заняться другими делами. Ашкелон был теперь изолирован, а его выживание всецело зависело от Египта. Подобно грозди, медленно увядающей на виноградной лозе, его падение стало лишь вопросом времени.

То, что Фульк позаботился о нейтрализации Ашкелона, стало истинным благом, потому как в его армии отчаянно нуждались в других местах. Тревожные новости поступали из Алеппо. Духовенство тамошнего могущественного атабека Занги проповедовало новый джихад, чтобы сбросить крестоносцев в море. Всех правоверных мусульман призывали забыть взаимные обиды и объявить войну неверным. Для достижения победы годились любые средства – обман, убийство, поле брани. Всему исламскому миру предписывалось выступить единым фронтом и воевать до тех пор, пока последний христианский захватчик не будет поставлен на колени.

Для Занги это в значительной степени было демонстрацией политических намерений. Взяв под контроль одновременно Алеппо и Мосул, он и так уже стал самым могущественным мусульманским принцем на всем Ближнем Востоке. Но ему на пятки наступали конкуренты, и в первую очередь эмир Дамаска. Сумей Занги присоединить этот город к своим владениям, ему удалось бы стать могущественнее самого Кербоги. Поэтому его попытки выставить себя борцом за веру представляли собой и игры в борьбе за верховную власть. Только объединив под своим началом весь мусульманский мир, он мог приступить к реализации «великой задачи» уничтожения христиан.

К счастью для крестоносцев, овладеть Дамаском оказалось куда труднее, чем думал Занги. Многочисленные осады так и не помогли взять город, а независимость, которую продолжал демонстрировать Занги, вредила его репутации. Однако к 1137 году замаячил долгожданный конец. Поскольку Дамаск все больше слабел, Занги решил поставить под ружье еще одну многочисленную армию. А когда более чем уместное нападение Византии отсрочило неизбежную развязку, отчаявшийся эмир отправил к Фульку гонцов, умоляя о помощи.

Эта просьба, равно как и реакция на нее Фулька, иллюстрировали очень важные перемены, произошедшие в государствах крестоносцев. К этому времени первое поколение западных рыцарей уже покоилось в земле. Их дети и внуки, выросшие в Леванте, в корне от них отличались. Города Утремера представляли собой кипучую смесь всех рас и религий, причем выходцы с Запада неизменно присутствовали там в меньшинстве. Обычаи и привычки Европы постепенно смешивались с местными традициями, а то и вовсе забывались. Эти мужчины и женщины прекрасно осознавали шаткость своего положения. Как написал один летописец: «Мы практически забыли, где родились…» Отправляясь в Европу, они обнаруживали, что, несмотря на безупречную родословную и титулы, их считали слишком восточными для Запада и слишком западными для Востока.

Те, кто вырос в Утремере, безнадежно окруженные намного превышавшим их по численности врагом, поняли то, что византийцы знали уже давно. Мусульмане были их неизменным соседом, а лучшая стратегия заключалась в том, чтобы этого соседа разъединять – в тот момент, когда они выступят единым фронтом, о любых надеждах можно будет забыть. Поэтому когда эмир Дамаска обратился к Фульку за помощью, многие его советники призвали помощь оказать.

Мысль об этом наполнила отвращением души тех, кто только-только приехал из Европы. Пропасть между новичками и уроженцами Утремера нигде не была так глубока, как в их представлениях о дипломатии. Первый крестовый поход предприняли, чтобы вырвать Святую землю из рук укравших ее исламских правителей, а не для того, чтобы вступать с мусульманами в сделки. Мусульмане представляли собой «силы Антихриста», оккупировавшие христианские земли от Малой Азии до Испании. Это был враг, с которым надо было сражаться зубами и когтями до полной победы. И представить, чтобы король крестоносцев выступил в защиту мусульманских правителей Дамаска – города, в котором принял христианство святой Павел, – была совершенно немыслимо.

Фульк отнюдь не строил иллюзий в отношении могущества своего королевства, поэтому мудро решил помочь Дамаску. Кампания увенчалась успехом – благодаря быстрым действиям Фулька и восстанию в Месопотамии, которое отвлекло внимание Занги. Но если пропасть между рожденными в Утремере и теми, кто совсем недавно прибыл из Европы все больше расширялась, то в мусульманском мире границы, разделявшие враждующие стороны, постепенно стирались.

Наступление Занги

К 1137 году на пути Занги к верховной власти осталось совсем немного препятствий. Многочисленные внутренние волнения с течением времени естественным образом сошли на нет. Мятежных правителей разгромили, а на их место посадили покорных. Даже Дамаск, и тот удалось нейтрализовать после дворцового переворота и установления временного режима, дружественного по отношению к Алеппо. У государств крестоносцев больше не осталось ни союзников, к которым можно было бы обратиться в случае нужды, ни мятежных правителей, чтобы взять их подкупом. Стол для главного наступления с целью вышвырнуть неверных со Среднего Востока был уже накрыт.

Пунктом назначения Занги стала контролируемая крестоносцами крепость Баарин на севере Сирии. Если ему удастся вырвать ее из рук христиан, это воспрепятствует их дальнейшему расширению и нарушит сообщение между южными и северными государствами крестоносцев. У короля Фулька не было другого выбора, кроме как ее защитить. Знойным июльским утром две армии сошлись в бою и устроили кровавое побоище. Иерусалимское войско было практически полностью уничтожено, а сам король Фульк едва не попал в плен. Только безусловная капитуляция крепости, равно как и слухи о марширующей на подмогу армии крестоносцев, убедили Занги отпустить тех, кто выжил.

Сдавшемуся гарнизону повезло – Занги далеко не всегда проявлял такое милосердие. В том же году, только немного раньше, один из гарнизонов на территории нынешнего Ливана сдался при условии, что солдатам сохранят жизнь. Поклявшись на Коране, что всем будет дарована жизнь, Занги принял у них оружие, после чего с капитана живьем содрал кожу, а остальных повесил.

Какую благодарность ни испытывали отступившие крестоносцы за то, что им сохранили жизнь, это никоим образом не отменяло тот факт, что отныне Иерусалимское королевство не в состоянии осуществлять наступательные операции. Все оставшиеся годы правления Фульк сосредоточился на восстановлении раздробленных сил, но к тому времени уже лишился былой энергии. Знать севера возобновила привычные склоки, а Фульк, которому еще не было и пятидесяти лет, не нашел в себе сил призвать их к порядку. Несколько лет он провел, пытаясь восстановить пошатнувшееся здоровье. В 1143 году его жена устроила пикник, желая насладиться видами живописных окрестностей Акры. Пока всадники скакали, один из королевских отрядов вспугнул кролика – Фульк галопом помчался за ним, но конь внезапно споткнулся, упал и всадник вместе с седельными сумками полетели вперед. Когда король рухнул на землю, тяжелое седло врезалось ему в голову с достаточной силой для того, чтобы «через уши и ноздри брызнули мозги». Через три дня, так и не придя в сознание, он скончался.

После смерти Фулька королевство оказалось в руках его супруги Мелисенды и их тринадцатилетнего сына Балдуина III. Хотя королева была умна, трон опасно зашатался. Верховенство Иерусалима над другими государствами крестоносцев постепенно сходило на нет. В последние годы правления Фулька оно решительно осталось только в теории. Теперь, когда у руля оказались женщина и несовершеннолетний ребенок, шансов обуздать северных баронов было очень и очень мало.

Вдали от королевства, в Алеппо, Занги ждал возможности использовать именно такой момент. Постоянно получая подробную информацию о разногласиях в государствах крестоносцев, он прекрасно знал, что христиане еще никогда не были так уязвимы. Правитель официально объявил джихад, надавил на эмиров, чтобы те дали людей, и великая армия маршем выступила на северо-восток.

Занги правильно определил свою цель. Из всех государств крестоносцев самым уязвимым всегда была Эдесса. Этот оплот христианства, самый восточный из всех, с трех сторон окружали враждебно настроенные мусульманские соседи. Перспективы Занги выглядели еще более радужными в свете того, что граф Жослен II, человек упрямый и пустой, не так давно страшно поссорился с единственным христианским соседом – принцем Антиохии Раймондом де Пуатье. Поскольку из двух государств Антиохия явно была могущественнее, Раймонд вынудил Жослена признать его хозяином. Этого оскорбления тот ему не простил. И каждый из них двоих, прилагая максимум усилий, стал путаться под ногами у другого. Когда Антиохии потребовался новый партиарх, Жослен старательно поддержал конкурирующего кандидата, а когда Раймонд выступил против одного местного эмира, назло подчинив себе его вассалов, Жослен ему в пику заключил мир с этим самым эмиром.

Их союз привел к катастрофическим последствиям. В конце осени 1044 года Жослен с большей частью своего войска выступил из Эдессы на помощь новому мусульманскому союзнику. Но не успел еще уехать далеко, как вконец запыхавшийся гонец сообщил ему, что на город надвигается несметная исламская армия. Занги выбрал для нападения просто идеальный момент.

Не желая ставить под удар свое войско, над которым нависла угроза полного уничтожения, Жослен приказал архиепископу держать город до последнего, а сам в панике обратился за помощью к Антиохии. Однако Раймонд не пожелал даже пальцем пошевелить. Зачем утруждать себя помощью вассалу, который никогда не выказывал даже тени уважения? В той части, где это дело касалось его, коллега лишь пожинал плоды своих собственных усилий. Эта отвратительная демонстрация мелочности и решила судьбу Эдессы. Тогда Жослен обратился к королеве Мелисенде, но та была слишком далеко, чтобы помочь. Когда, наконец, выслали подкрепление, защита города уже дала течь.

Архиепископ делал все возможное, чтобы укрепить гарнизон, однако солдаты, занявшие позиции на стенах, были слишком малочисленны и неопытны, чтобы продержаться долго. Пока катапульты Занги лупили по стенам, его минеры вели под землей подкоп. Архиепископу каким-то образом все же удалось продержаться месяц, однако в канун Рождества участок крепостной стены рухнул и мусульманская армиях хлынула внутрь.

О том, чтобы защищаться дальше, нечего было и думать, оставалось только бежать. Забитые народом улицы превратились в смертельные ловушки, где погибли тысячи человек – одних затоптали ногами, другие задохнулись в давке. Еще несколько тысяч вырезали солдаты Занги, рассыпавшись по всему городу и убивая каждого, кто оказался недостаточно проворным, чтобы спастись бегством. Одним из первых пал архиепископ, тщетно пытавшийся восстановить порядок. В какой-то момент Занги призвал положить бойне конец. Раненых, которые еще стонали, добивали на месте, а тех, кто остался в живых, согнали в одно место, как дешевый скот. Эдесса, первое государство крестоносцев, находилась теперь в руках мусульманина.

Пользуясь всеми преимуществами ретроспективного взгляда в прошлое, вряд ли стоит удивляться тому, что Занги добился успеха. Он располагал неизмеримо большими ресурсами и опытом, да и как военачальник проявил себя не в пример лучше. Крестоносцы же, напротив, были глупые, разобщенные и беспрецедентно слабые. Для нападения Занги выбрал момент, удобный для причинения максимального вреда. Город оказался практически беззащитным, его граф испортил отношения с соседями, а Иерусалимом правили несовершеннолетний ребенок и его мать. Удивлять здесь может совсем другое – как Эдессе удалось продержаться целых четыре недели.

Падение Эдессы встретили как ликованием, так и недоверием. Для мусульман подобная победа была чудом. Аура неуязвимости, окружавшая когда-то крестоносцев, давно померкла, но ощущение неизбежности их присутствия на Среднем Востоке все еще оставалось. Теперь же Занги продемонстрировал, что все это ложь. В конечном счете Утремер отнюдь не был непреложным. Поколению мусульман, выросшему бок о бок с соседями-франками, выдали карт-бланш – мечтать о дне, когда последнего из них можно будет бросить в море.

Для христиан падение Эдессы стало не поддающейся пониманию катастрофой, масштаб которой было очень трудно осознать. Даже Раймонд, и тот понял, насколько пагубными были его действия. Сколько бы принцы Антиохии ни ссорились с Эдессой, это не мешало ей служить буфером против набегов и захватнических исламских армий. Теперь этого буфера не стало и Антиохии угрожало безжалостное нападение.

Судьба Утремера была в руках Занги, который с пугающей ясностью заявил о своих намерениях. То, как он обошелся с Эдессой, стало сигналом для каждого крестоносца. Через несколько дней после катастрофы правитель согнал в одном месте всех выживших. Уроженцам города позволили уйти, но вот «франков» оставили. Мужчин и мальчиков постарше ставили на колени и жестоко убивали, а женщин и оставшихся детей продали в рабство. Для представителей западной цивилизации в мире Занги места не оказалось.

На тот случай, если кто-нибудь не уразумел подтекст его великой победы: Занги отказался от старого титула «атабек» и взял новые – «завоеватель», «король». Призыв к джихаду был брошен. Пришло время стереть христианские королевства с лица земли.

Глава 10

Клервоский огонь

Зрите, братья… настал час избавления.

Бернард Клервоский[83]

В первые месяцы 1145 года возвращавшиеся из Святой земли паломники принесли тревожные слухи, что в Утремере теперь царят разрушение и смерть. Новости настолько шокировали, что им отказывались верить – христиан безжалостно убивали прямо на улицах, почтенных матрон обрекали на рабство, с лица земли было сметено целое государство крестоносцев. Но к середине лета тоненькая струйка беженцев превратилась в могучий поток, подтверждая самые худшие опасения. Даже самый закаленный наблюдатель, привыкший с каждым годом получать все более скверные новости с Востока, и тот не стал бы отрицать кризис.

Явно требовался новый крестовый поход, но папа Евгений III (1145–1153) вряд ли был способен разжечь мировой пожар. Набожный и кроткий итальянец занял трон Святого Петра только на несколько месяцев, да и то лишь потому, что никого более компетентного для этого поста в тот момент не оказалось. Незадолго до описываемых событий Рим вновь погрузился в очередную конвульсию политического хаоса, а мягкий понтифик отнюдь не подходил для того, чтобы положить этому конец. Во время первой поездки случилась беда. В тот самый момент, когда его эскорт скрылся из виду, городские ворота закрылись и было объявлено (наверняка в приступе ностальгии) о восстановлении Римской республики. Учредили Сенат, дополнив его республиканской конституцией, а временным главой избрали сенатора. Папе Евгению III, отныне бездомному, пришлось колесить от одного европейского двора к другому, пытаясь заручиться поддержкой, чтобы изгнать новых правителей Рима. Его вряд ли можно было назвать вдохновляющим лидером, который требовался для объединения христианства.

Тем не менее Евгений сделал все от него зависевшее. В декабре 1145 года издал папскую буллу Quantum praedecessores[84], тем самым призвав к новому крестовому походу. Однако отреагировали на нее довольно вяло. Хотя на историях о великих героях Первого крестового похода в Европе выросло целое поколение, к участию в новом мало кто проявлял интерес. Три месяца спустя Евгений предпринял новую попытку, еще раз выпустив ту же буллу, старательно изложив правила, которые, как он надеялся, сподвигнут знать присоединиться к нему. Кредиторам запрещалось взимать процент с любых займов крестоносцев, а погашение долгов временно приостановили.

Вполне возможно, что моральный авторитет папы подорвало то обстоятельство, что он находился в изгнании во Франции. Если Бог лишил Евгения III своей милости, то какой смысл вообще его слушать? С другой стороны, не исключено, что на мобилизацию оказал негативное влияние другой слух, достигший Европы вместе с новостью о падении Эдессы: поговаривали, что какой-то великий христианский король по имени Пресвитер Иоанн успешно воевал на востоке с исламской угрозой[85]. Он якобы уже завоевал древнюю персидскую столицу и теперь двигался на запад, в сторону Иерусалима. И хотя человек этот был несторианцем, то есть принадлежал к еретической ветви христианства, данное обстоятельство совершенно не помешало ему выступить в защиту государств крестоносцев.

Так или иначе, но никто из видных деятелей не выказал готовности встать под знамена. Германский монарх Конрад III ответил категоричным отказом, а благочестивый французский король Людовик VII хоть и видел для себя определенный соблазн, но всем его попыткам присоединиться активно противился его влиятельный советник Сугерий, аббат Сен-Дени[86].

К счастью для папы, в Европе все же существовала знатная особа, обладавшая моральным авторитетом и силой характера, чтобы не провалить новый крестовый поход. Уже в юности Бернард Клервоский демонстрировал удивительную харизму. Родившись в привилегированной среде французской аристократии, он получил отменное образование, заслужив уважение со стороны как преподавателей, так и товарищей-студентов. В возрасте двадцати трех лет он решил посвятить жизнь церкви и проявил такой напор, что даже убедил три десятка своих друзей и близких уйти вместе с ним в цистерцианский монастырь.

А вскоре совершил поистине головокружительный взлет. По прошествии всего двух лет Бернарда назначили аббатом монастыря Клерво, а еще через какое-то время он уже пользовался расположением как духовных, так и светских властей.

Ведомые его бескомпромиссной и пылкой рукой, цистерцианцы стали самым популярным монашеским орденом в Западной Европе, а сам Бертран многое контролировал на континенте. Он практически в одиночку положил конец ереси в церкви, а благодаря его публичной поддержке тамплиеров рыцарей Храма признали монашеским орденом. Демонстрируя меру своего уважения к этому человеку, папа Евгений III в его честь даже взял имя Бернардо.

Однако почтение, питаемое папой к Бернарду, не было взаимным. Аббат Клервоский считал Евгения безнадежным тупицей, неспособным добиться никакого результата. И тот факт, что такой человек официально стоял во главе католической церкви, был второстепенной деталью, которую аббат в большинстве случаев мог игнорировать. Однако Бернард разделял озабоченность папы делами на Востоке, поэтому, когда Евгений попросил его произнести проповедь в поддержку крестового похода, тут же согласился.

Для этого выбрали Везле – живописную деревню в Центральной Франции, щеголявшую аббатством внушительных размеров, которое могло вместить огромное число людей. Весть о том, что Бернард выступит с проповедью, свела на нет весь подготовленный заранее запас свободных мест. В аббатство хлынул поток гостей, жаждавших послушать речь этого великого человека. Самым именитым из них стал французский король Людовик VII, который так до конца и не отказался от намерения отправиться в крестовый поход. Попутно он послал Бернарду приглашение – в надежде, что тот убедит присоединиться к нему и его дворян.

Тех, кто достиг достаточно преклонного возраста, чтобы помнить Первый крестовый поход, можно было без труда простить за некоторое ощущение дежа вю. Как и в 1095 году, все собравшиеся не смогли поместиться в местной церкви, поэтому решили, что Бернард будет проповедовать с возвышения, воздвигнутого на соседнем поле.

31 марта 1146 года Бернард Клервоский занял место рядом с королем Людовиком VII в центре просторного помоста. Символизм момента – церковь и государство объединились ради святого дела – был очевиден всем: толпа затихла. Бернард Клервоский не разочаровал.

Как и когда-то в Клермонте, его точные слова никто не записал. Но вот о том эффекте, который они произвели, летописцы говорили с благоговейным трепетом. Толпа слушала с восторженным вниманием, и когда Бернард озвучил наказ записываться в крестоносцы, в ответ – эхом клермонтского крика – прозвучало оглушительное «Deus vult!»[87]. Прямо на возвышении Людовик вместе с женой, прекрасной Алиенорой Аквитанской, преклонил колени и принес клятву крестоносца. Публика стала кричать и требовать ткань для того, чтобы пришить к плащам кресты, и ринулась вперед. Материя, заготовленная монахами с этой целью в немалых количествах, закончилась столь быстро, что Бернарду пришлось сбросить собственную мантию и порвать ее на полоски, дабы восполнить нехватку.

Еще более волнительной реакция была в сельской местности. Бернард отправился в поездку по центральной части Франции, проповедуя и назначая своих представителей, чтобы они дальше несли его слово. Содержавшийся в речах Бернарда посыл несколько отличался от того, который когда-то проповедовал Урбан. Освобождение Иерусалима, ставшее мотивом для Первого крестового похода, в качестве стимула больше не действовало, потому что город по-прежнему находился в руках христиан. Вместо этого слушателям Бернарда поручалось важное дело спасения самой Святой земли. Новый крестовый поход объявлялся искупительным и давал шанс заслужить прощение, радея за божье дело. Он был, если вспомнить незабываемую фразу самого Бернарда, «символом бессмертия», доставшимся тому счастливому поколению. Теперь он представлял собой не просто вооруженное паломничество – новый крестовый поход оправдывал обращение в христианство огнем и мечом.

Французскую паству Бернард убедил. Через несколько дней после проповеди в Везле Бернард сообщил Евгению III о достигнутом успехе в письме – одновременно напыщенном и хвастливом: «Вы повелели, я повиновался, – трубил он, – я сказал и число крестоносцев выросло до бесконечности. Города и села теперь опустели…»

Невзирая на хвастовство, Бернард прекрасно понимал, что сейчас на кону его престиж. Он вдохнул во Второй крестовый поход жизнь, а раз так, то на нем лежала и ответственность за то, чтобы тот не выродился в фарс. Главная его забота сводилась к тому, чтобы не допустить повторения актов насилия в отношении евреев. Он называл их «живыми словами Священного писания» – по той причине, что иудейская диаспора напоминала христианам о страданиях Христа – и осторожно подчеркивал, что их нельзя подвергать гонениям. «При власти христианских принцев они терпят тяжкую неволю», – говорил он, а раз так, то, подобно тем же христианам, иудеи тоже ждали избавления.

Священная Римская империя

Однако гонения и в этот раз все равно начались. Вскоре некий цистерцианский монах по имени Радульф отправился в Германию и стал выступать с антисемитскими проповедями. Это многих встревожило, причем сразу по нескольким причинам. Папа Евгений III намеренно запретил проповедовать новый крестовый поход в Германии, потому как поддержка тамошнего монарха требовалась ему, чтобы вернуть Рим. Бернард в ярости стал забрасывать берега Рейна письмами, приказывая прекратить еврейские погромы, но на сей раз его проигнорировали. Восстановить порядок удалось только после личного его приезда в Германию и публичного осуждения Радульфа.

Появление харизматичного аббата в Священной Римской империи, может, и положило конец преследованиям евреев, но при этом повлекло за собой по всей стране волну лихорадочного возбуждения, вызванную желанием записаться в крестоносцы. Бернард прекрасно знал о нежелании папы проповедовать в Германии крестовый поход, но отказываться от своих усилий не намеревался. Теперь, когда германцы откликнулись на призыв, он решил проследить, чтобы все было сделано правильно.

Убедить огромное количество германцев – причем убедить на французском языке – принять участие в длительном и опасном походе было задачей весьма трудной. Каждому подданному империи, жаждущему нести христианство дальше, достаточно было взглянуть на ее восточные границы, где несметные племена варваров только и ждали, когда же их обратят в новую веру. Для большинства германских предводителей эта работа, длившаяся уже без малого столетие, представлялась гораздо важнее далекой угрозы в виде ислама. Однако Бернард, несмотря на все эти препятствия и потребность в переводчике, как всегда, добился успеха.

Германскому монарху Конраду III эта новость радости не доставила. Поскольку папа в Риме еще не короновал его, с формальной точки зрения он оставался не более чем королем Германии. Это положение вещей не только было досадным для него, но и представляло опасность в политическом плане, подрывая к нему доверие внутри империи. В качестве решения проблемы он пообещал Евгению III вернуть Священный город в обмен на коронацию, и поэтому в самую последнюю очередь хотел, чтобы внимание его дворян отвлекали разговорами о каких-то крестовых походах.

Поначалу он импульсивно решил проигнорировать Бернарда. Когда осенью 1146 года пламенный священнослужитель попросил у короля аудиенции, Конрад отказал, сославшись на неуместность момента. Однако аббат отнюдь не относился к числу тех, от кого можно так легко отмахнуться. Поскольку германское духовенство умоляло его и далее прилагать предпринимаемые им усилия, Конрад с большой неохотой согласился принять его на Рождество.

У короля не было ни единого шанса. Бернард задействовал всю силу своего красноречия, заставив многих присутствовавших разрыдаться. Свою проповедь он закончил подробным перечислением многочисленных королевских услад – огромное, процветающее королевство, красавица-жена, богатство и роскошь. Какими еще благодеяниями – прогремел он, не сводя с Конрада своего горячего взора, – должен осыпать его Христос, чтобы он ради Него потрудился? Вот здесь несчастный Конрад и сломался – задыхаясь от слез, он только и смог, что произнести: «Я готов Ему служить».

Когда в первые месяцы 1147 года Бернард возвратился в Клерво, у него были все причины радоваться проделанной им работе. Благодаря исключительно его собственным стараниям две огромные армии под предводительством настоящего короля поклялись выступить в поход, чтобы защитить Святую землю. Если успехом увенчался Первый крестовый поход, во главе которого стояли простые дворяне, то что тогда говорить о нынешнем, вдохновленном им, Бернардом?

Впрочем, на горизонте все же маячили знамения возможных проблем. Когда ряд германских дворян обратились к Евгению III с прошением разрешить им исполнить клятву, развязав войну с язычниками к востоку от империи, папа параллельно согласился на так называемый Вендский крестовый поход против славян. Затем он дал аналогичное разрешение испанцам, чтобы они могли продолжить борьбу с исламом на западе. Поскольку теперь Второй крестовый поход был нацелен сразу на три направления, над ним нависла угроза распыления сил.

В начале 1147 года все эти тревоги казались бесконечно далекими, и их можно было попросту выбросить из головы. Большая часть борцов за идею направилась в Сирию – отвоевывать Эдессу. Хорошо обученные и ведомые вперед отличными командирами, они, в отличие от предшественников, шли на помощь земле, где к тому времени уже выстроили замки и создали дружественные государства, что стало для них еще одним преимуществом. И если Господь не обойдет их своей милостью – а Бернард ничуть не сомневался, что так оно и будет, – то их вряд ли ждет поражение.

Глава 11

Королевский крестовый поход

Деревья известны не листьями и даже не цветом, но своими плодами.

Алиенора Аквитанская

Для тех, у кого были глаза, чтобы видеть, знамения «божьего одобрения» поздней весной 1147 года находились повсюду. Первой предстояло выступить в путь группировке крестоносцев, состоявшей из выходцев с Западной Европы – французов, англичан и жителей стран нынешнего Бенилюкса. Они решили отправиться по морю вдоль северного побережья Франции, но по воле бури оказались на территории Португалии.

Там к ним явились эмиссары короля Альфонсо I, жаждавшего заручиться их поддержкой в осаде Лиссабона, который на тот момент находился в руках мусульман. Трехмесячная блокада города оказалась не особенно тяжелой и когда в стенах, наконец, пробили бреши, начался невиданного размаха грабеж. Многие выступившие в поход поздравили себя с тем, что им удалось так быстро исполнить клятву крестоносцев, и поступили на весьма доходную службу к испанскому королю. Те же, кто отправился дальше в Палестину, захватили с собой немало сокровищ. В отличие от Первого крестового похода, первая волна которого была раздавлена, Второй крестовый поход начался очень даже благополучно.

Даже ситуация на Востоке, и та, казалось, постепенно улучшалась. Пока Бернард Клервоский стращал германского короля Конрада III, убеждая поучаствовать в крестовом походе, огромное царство Занги все больше слабело. 14 сентября 1146 года атабек публично осудил одного из своих невольников за употребление вина. Той же ночью оскорбленный раб прокрался к Занги в шатер и заколол его насмерть. В последовавшем за этим хаосе королевство было напрочь обескровлено жуткой борьбой за власть между сыновьями Занги.

Регенсбург на юго-востоке Баварии германская армия в начале мая покидала в радостном настроении. Город сиял весенними цветами – проводить крестоносцев пришли чуть ли не все его обитатели. Особенно значительным и грозным выглядел Конрад на могучем коне и в сопровождении хорошо сложенного рыжебородого племянника – будущего императора Фридриха Барбароссы. Ни тот ни другой не предпринимали никаких попыток сдержать энтузиазм войск. Переход через византийскую территорию сопровождался буйством[88]. В сентябре армия вышла к Константинополю и короля немедленно принял у себя византийский император Мануил Комнин.

Расквартировать у себя армию крестоносцев ему хотелось в самую последнюю очередь. Для его деда Алексия Первый крестовый поход обернулся сплошной головной болью, а в последующие годы отношения с Западом значительно ухудшились. Первые четыре года своего правления Мануил, по сути, пытался устранить причиненный вред. Если не считать неизбывного Дамоклова меча в виде ислама, наибольшую угрозу для империи теперь представляла Сицилия, где недавно взошел на трон кузен Боэмунда Роже II. Мануил Комнин самым тщательным образом выстроил против Сицилии альянс, но потом явился Бернард Клервоский со своим красноречием, по действию ничуть не уступавшему железной болванке для сноса старых зданий, и все испортил. Теперь, вместо того чтобы наблюдать за крахом Сицилийского королевства, Мануилу пришлось принимать у себя ту самую армию, поддержкой которой он еще совсем недавно намеревался заручиться.

Гости были ужасны. Солдаты Конрада походя нападали на византийских граждан, грабили лавки, да при этом еще обладали отвратительной привычкой вламываться в дома и забирать себе все, что попадет под руку. Сам король сохранял холодность, даже не думал ни за что извиняться и лишь высокомерно принимал постоянно присылаемые Мануилом дары.

Призвав на помощь свои неисчерпаемые запасы такта, император тщательно игнорировал эти оскорбления. Он все еще лелеял надежду возродить свой альянс, а германский монарх требовался ему в качестве его средоточия. Но как ни уговаривал его император, было очевидно – Конрад хотел лишь двинуться дальше со своим крестовым походом. Получив напоследок несколько даров, германцы на паромах переправились в Анатолию.

Конрад знал, что французский король Людовик VII тоже выступил в путь, но при этом, добравшись уже до Малой Азии, не намеревался сидеть, сложа руки и дожидаться прибытия французов. Он без промедления выступил маршем на Антиохию, двигаясь по той же дороге, по которой почти за полвека до этого шли крестоносцы Первого похода, что казалось ему хорошим предзнаменованием. Однако на дворе стоял уже не 1099 год. В предшествующие годы турки накопили богатейший опыт борьбы с западными рыцарями, проявив себя прилежными учениками. Через несколько дней после того, как армия Конрада миновала Никею, они ее атаковали. Легко вооруженная пехота наносила стремительные удары, откатываясь быстрее, чем неповоротливые рыцари могли на них отреагировать, в то время как лучники верхом на лошадях поливали ряды крестоносцев градом стрел. Сбитая с толку конница крестоносцев попыталась выстроиться и перейти в контрнаступление, но не выдержала смертоносного напора и отступила.

Через несколько часов все было кончено. Из двадцати тысяч человек, с которыми Конрад начал этот день, в живых едва осталось десять. Король тайком проскользнул в Никею на северо-западе нынешней Турции, где к нему вскоре присоединились остатки войска. Там имперская армия дала ему унизительный приют до подхода французов. И так как катастрофа произошла в том самом месте, где сорок восемь лет назад рыцари Первого крестового похода одержали великую победу над Кылыч-Арсланом, эта пилюля была еще горше.

Прибытие французов

Ждать пришлось недолго. Людовик VII покинул Францию всего через месяц после германцев. Прием, оказанный ему в Константинополе, оказался не таким холодным, как он того заслуживал. В лагере французов многие открыто задавались вопросом, кто представлял для христианства большую угрозу, турки или византийцы, и Людовика то и дело подбивали захватить город во благо всех христиан.

Он подобные предложения отклонял, но сам факт их обсуждения вряд ли позволял рассчитывать на благосклонность Мануила. Тем не менее император вновь раскатал красный ковер, и вся роскошь, которую только могла обеспечить столица Римской империи, оказалась в распоряжении французского монарха. На сей раз наступление очарованием сработало.

Отношения потеплели с обеих сторон. Французская знать вела себя не в пример лучше своих германских коллег, а византийцы не переставали изумляться дамам из королевского окружения. Многие дворяне взяли с собой в поход жен, которые в свою очередь прибыли в сопровождении толп служанок и менестрелей, а заодно и бесконечных вещевых обозов с нарядами и косметикой. Больше всего восторгов вызвала супруга Людовика Алиенора Аквитанская.

Алиенора была племянницей Раймонда Антиохийского, того самого человека, чье ослиное упрямство привело к падению Эдессы. Образованная, умная и сказочно богатая[89], эта единственная дочь и наследница герцога Аквитанского с детства привыкла быть центром внимания, в пятнадцать лет считалась самой желанной невестой Европы, а в семнадцать стала королевой Франции. Теперь ей было двадцать пять, она оставалась все такой же изысканной и пленительной, но при этом смертельно устала от своего сурового, набожного супруга.

Константинополь Алиенора покинула с большой неохотой. Она с самого начала не жаждала променять радости Парижа на тяготы долгого похода – этот великий город казался ей оазисом культуры. Теперь впереди ее ждало лишь утомительное путешествие по растянувшейся на много миль пустыне. Нерешительность королевы оказалась пророческой.

В Никее к армии присоединился Конрад, благоразумно предложив двигаться вдоль побережья, чтобы как можно дольше оставаться на византийской территории. Берега Эгейского и Средиземного морей оказались очень живописными и за то время, пока крестоносцы вдоль них шли, к счастью, обошлось без особых происшествий. Однако когда армия вышла к Эфесу, начались проблемы. Конрад серьезно заболел и был вынужден возвратиться в Константинополь. Крестоносцы хоть и находились на территории империи, но все равно подвергались постоянным нападениям турок. Добывать провизию тоже стало нелегко – подходя к очередному городу, крестоносцы обнаруживали, что накануне на него совершили набег турки и забрали все съестные припасы.

Вдобавок к засадам и враждебным действиям мусульман французы также смертельно устали от византийских союзников. Мануил благоразумно приказал своим войскам защищать граждан Византии – по мере же истощения источников съестных припасов столкновения с местными жителями участились. Создавалось впечатление, что крестоносцы больше времени сражались с христианами, нежели с врагами веры.

Еще большую тревогу вызывали отношения императора с его исламским оппонентом. Мануил давным-давно пришел к выводу, что крестоносцы, даже добившись успеха, все равно не вернут империи захваченные города. С другой стороны, отношения с мусульманскими соседями пребывали ровно в том состоянии, в каком ему хотелось. Сельджуки были слабы и раздроблены, а поскольку на них надвигалась армия крестоносцев, их не составляло особого труда убедить в подписании договора на самых благоприятных условиях.

В глазах крестоносцев это было гнусное предательство, подтверждавшее их самые мрачные подозрения. Столичные утехи лишь скрывали собой таившееся за ними разложение. Мануила тут же подвергли жесткой критике, уподобив скользкой болтливой (!) змее, намеренно пытавшейся ослабить крестовый поход.

Для Людовика VII это тоже стало последней каплей. Долгий изнурительный поход вдоль побережья никоим образом не напоминал великое шествие, каким он себе его представлял. По прибытии в следующий порт он заявил, что оставшуюся часть пути в Антиохию преодолеет морем. Судов для переправки всей армии не хватало, но это была второстепенная деталь. Приказав духовенству грузиться на любые доступные корабли, он вместе с двором поднялся на борт. Армии оставили часть провизии, дали немного денег на пополнение припасов и приказали двигаться маршем в Антиохию. Больше Людовик VII ее не увидел. Едва суда скрылись из виду, на злополучных крестоносцев набросилось турецкое войско и всех перебило.

Для государств крестоносцев весть об этой беде стала жестоким ударом. После того как западные рыцари выступили в поход, младший сын Занги Нур ад-Дин за несколько месяцев одолел в гражданской войне братьев и в значительной степени восстановил владения отца. И при этом очень быстро продемонстрировал, что по кровожадности превосходит родителя. Когда Жослен Эдесский совершил отчаянный и в некоторой степени даже опрометчивый подвиг, на короткое время вновь заняв свою столицу, Нур ад-Дин впоследствии расправился со всем ее населением – убив, обратив в рабство либо отправив в изгнание. Город, ставший первым в мире христианским королевством[90], навсегда остался в руках мусульман.

Раймонд Антиохийский

Больше всех встревожился Раймонд Антиохийский. Он хоть и не питал никакой симпатии к Жослену Эдесскому, но прекрасно осознавал опасность, которая теперь угрожала ему самому. Государства крестоносцев стали уязвимее, у них появился новый страшный враг, а все надежды возлагались теперь на великое воинство поборников христианства, двигавшееся на Восток. Когда на горизонте замаячили направлявшиеся в гавань корабли крестоносцев, жители Антиохии столпились на берегу в надежде увидеть своего спасителя. Однако их ждало зрелище совсем иного рода: на берег вместе с двором и жалкими остатками армии сошел Людовик VII, выглядевший так, будто его только что осадили враги. Раймонд Антиохийский сильно расстроился, увидев такого французского короля с племянницей, но тщательнейшим образом свое разочарование скрыл.

У Людовика еще оставалась горстка вышколенных рыцарей, к тому же он сохранил в целости свою сокровищницу. Раймонд прекрасно знал: люди, жаждущие продать за деньги свои мечи, найдутся всегда, а армию можно воссоздать. Людовику и Алиеноре оказали в Антиохии великолепный прием, причем принц благородно отказался говорить о делах, пока они не придут в себя после тягот похода. Король с королевой провели несколько приятных дней, совершая верховые прогулки по антиохийским холмам и всеми силами старались забыть ужасы последнего времени. Идею похода против расположенного неподалеку Алеппо принц «подкинул» аккуратно, лишь когда для этого наступил надлежащий момент.

Но несмотря на выдающиеся усилия Раймонда, пребывание в Антиохии, которое, подобно самому крестовому походу, началось так хорошо, вскоре превратилось в фарс. Главной проблемой стало ухудшение отношений короля и королевы. Поддерживать на публике внешние приличия им удавалось ценой невероятных усилий, но даже «театр двух актеров» не мог скрыть от посторонних глаз очевидное: королевский брак трещал по швам. То обстоятельство, что Раймонд выделялся на фоне других яркой индивидуальностью и Алиенора явно предпочитала его компанию обществу сурового мужа, тоже, естественно, не способствовало улучшению ситуации. Вскоре поползли слухи, что нежные чувства Алиеноры к дядюшке вышли за рамки пристойности.

Головной боли Людовику добавлял и тот факт, что все пытались обратить на себя его внимание. Раймонд все конкретнее предлагал немедленно выступить против Алеппо, а перед этим предпринял все необходимые шаги для того, чтобы сделать Алиенору своей союзницей в данном вопросе.

Жослен Эдесский тоже был в городе и пытался уговорить его выйти в поход, дабы вернуть утраченную вотчину, в то время как Иерусалимский патриарх не менее настойчиво умолял отправиться в Палестину ради обеспечения безопасности христианской святыни.

Для самого разумного использования имевшихся в распоряжении сил ему было бы лучше всего объединиться с Раймондом и нанести удар по Нур ад-Дину, но неприязнь к дядюшке его жены взяла верх. Он заявил, что поклялся войти в Иерусалим, перед тем как начинать крестовый поход, и сообщил о немедленном отъезде. Алиенора пришла в ярость. Она в открытую поддерживала план Раймонда, к тому же не привыкла, чтобы от нее подобным образом отмахивались. В итоге разгневанная королева поставила короля перед фактом: если он не передумает, она тут же инициирует развод на том основании, что их связывало слишком близкое родство.

Угроза была нешуточной. Королевские браки в средневековой Европе заключались исключительно между равными. За несколько веков это привело к тому, что практически каждый из супругов в той или иной степени был родственником своей половины. Официальное каноническое право запрещало браки ближе седьмой степени родства, но из соображений политической целесообразности на это закрывали глаза – до тех пор, пока в условиях новой реальности слишком близкие родственные связи не становились своего рода «козырной картой». Поскольку Людовик и Алиенора были четвероюродными братом и сестрой, а в этом качестве их брак формально являлся запретным, развод создал бы Людовику множество проблем, не говоря уж об огромных территориальных потерях в виде Аквитании[91].

Ультиматум королевы глубоко оскорбил короля. Когда они только поженились, Людовик безумно любил свою молодую жену и потакал каждой ее прихоти. Он потратил целое состояние на то, чтобы парижский дворец стал максимально комфортным для Алиеноры, удовлетворял каждый ее каприз и роскошно обставил жилые дворцовые половины, хотя ему самому излишества лишь мешали. Однако королева твердила, что несчастна, раздраженно язвила и нередко выходила из себя, открыто подрывая авторитет короля.

Что ж, хорошенького понемногу: Алиенору посадили под домашний арест, а затем против воли увезли в Иерусалим.

Когда они достигли Священного города и узнали, что там их ждет Конрад III, разлад между ними не пошел на спад. Император Мануил лично вылечил германского короля и поставил его на ноги, после чего они стали друзьями. В глазах французов Конрад был теперь если не дураком, то наивным простаком, потому что в уничтожении своей армии Людовик в значительной мере винил именно византийцев.

Но вот упрекнуть Конрада в бездействии было нельзя. За те несколько недель, которые ему пришлось провести в городе, он уже набрал из наемников новую рать. С учетом войска Людовика и недавней волны припозднившихся солдат из Прованса, это была самая большая армия, которую когда-либо формировали в Иерусалиме.

Теперь вопрос заключался в том, что же делать с сей несметной силой. Хотя освобождение Эдессы первоначально и послужило предлогом для нынешнего крестового похода, подобная операция даже не рассматривалась. Как и защита Антиохии. Людовик фактически выволок жену из города (между прочим, под шквал слухов о ее кровосмесительном романе с дядюшкой) и обсуждать план Раймонда даже не подумал. Кроме того, когда Людовик отказался ему помочь, Раймонд, демонстрируя традиционную для христиан разобщенность, умыл руки и не стал участвовать в крестовом походе.

Наступление на дамаск

После долгих прений было принято решение атаковать Дамаск. На тот момент у Иерусалима был заключен с этим городом мирный договор, но подобное препятствие можно было без труда преодолеть. Крестоносцы, только-только прибывшие из Европы, вообще не принимали ничего подобного в расчет, считая любые соглашения с мусульманами бессодержательными и пустыми. К тому же, как указал своим рыцарям король Балдуин III, недавно эмир Дамаска отдал свою дочь замуж за Нур ад-Дина – предательство же всех христиан было теперь для него лишь вопросом времени.

Это стало не просто жутким стратегическим просчетом, но и невероятной глупостью. Дамаск оставался единственной мусульманской силой, страстно желавшей сохранить добрые отношения с христианами. А упомянутый брак отнюдь не был признаком потепления отношений с Алеппо – ровно наоборот! В отличие от крестоносцев, эмир понимал, что Нур ад-Дин представляет собой величайшую угрозу его безопасности. Выдавая за атабека дочь, он повел отчаянную игру, чтобы угодить сразу обеим сторонам и сохранить независимость. После атаки на него мусульмане выступили бы против крестоносцев единым фронтом под командованием всемогущего Нур ад-Дина.

Проснувшись утром 24 июля 1148 года и увидев, что у его порога стоит лагерем армия крестоносцев, эмир Дамаска потерял дар речи. Ему уже доложили об уничтожении в Анатолии германской и французской армий, и хотя слухи о новой иерусалимской армии действительно ходили, он, вполне естественно, не ожидал, что она поведет наступление против собственного союзника. Предпринимая отчаянные усилия, чтобы собрать армию, он послал к Нур ад-Дину гонцов с просьбой о помощи.

Крестоносцы же обустраивали собственный лагерь. Дамаск находился в окружении рощ и фруктовых садов, давая все необходимое для строительства осадных орудий. К концу первого дня сложилось впечатление, что эти самые орудия даже не понадобятся. Демонстрируя немалую личную храбрость, Конрад III рассеял армию Дамаска и вплотную подошел к стенам. Граждан города охватила такая паника, что они стали возводить на улицах баррикады, готовясь к самому худшему.

Еще одна финальная атака могла бы сломить сопротивление деморализованных защитников, но крестоносцы приняли решение отложить штурм на следующий день. А ночью в Дамаск хлынуло мусульманское подкрепление, укрепив решимость гарнизона. Более того, утром выяснилось, что окрестные сады наводнили мусульманские партизаны. Столкнувшись с ростом жертв, два короля отступили на близлежащую равнину для перегруппировки.

После каждого их шага ситуация только ухудшалась. Они не потрудились заранее отправить людей на разведку территории, по которой двигались, и слишком поздно выяснили – воды там нет. Просчет выглядел настолько очевидным, что некоторые рыцари отказались верить в невинную ошибку. Поползли слухи: королей подкупили мусульмане. Вместо исправления ситуации королевская парочка устроила спор по поводу того, что же делать с городом, когда им удастся его взять. Впрочем, данный вопрос довольно быстро уладила жажда. К 28 июля, всего через четыре дня после выступления в поход, всем стало ясно – положение армии безнадежно.

Эмир Дамаска, прекрасно осведомленный о проблемах крестоносцев, подстегнул их отступление щедрым бакшишем и туманным обещанием разорвать союз с Нур ад-Дином в том случае, если они уйдут. Увы и ах: деньги эмира оказались фальшивыми, а едва крестоносцы снялись с лагеря, как он тут же послал за ними конных лучников.

Это фиаско явилось образцом поистине монументальной глупости. Крупнейшая за всю историю Утремера армия не только не сумела одержать ни единой победы, но и отвратила единственного мусульманского союзника крестоносцев, безмерно укрепив их великого врага Нур ад-Дина. Если бы они остались в Европе, Утремер чувствовал бы себя не в пример лучше.

То же самое можно сказать и о предводителях Второго крестового похода. После трагического поражения, которое они понесли, от их репутации ничего не осталось. Конрад III немедленно покинул Иерусалим и отправился в Константинополь, где у него была возможность залечить раны. Он еще ближе сошелся с императором – вскоре они на пару стали планировать великий поход против норманнов на юге Италии.

Что же касается Людовика VII, то он решил потянуть время и остался на Востоке еще на десять месяцев: частично из-за нежелания признавать поражение, частично – потому как действительно переживал за благополучие христианского Иерусалима и наверняка знал, что сможет оказать ему услугу. У этой медлительности была и еще одна причина – ужасающее состояние его брака. После отъезда из Антиохии Алиенору постоянно охраняла вооруженная стража. Супруги не разговаривали. Ярость короля, вызванная поведением королевы, давно угасла. Ей на смену постепенно приходило понимание того, что по возвращении во Францию его ждет долгая череда унижений. В дополнение к поражению в крестовом походе и, как результат, ухудшению дел в армии и казне, ему еще придется потерять Аквитанию, публично пройти через трудный бракоразводный процесс и обрести дополнительную головную боль в виде поисков новой жены! Всего этого можно было бы избежать, если б ему удалось уговорить Алиенору изменить свое решение, но к 1149 году все с мучительной очевидностью поняли, что она скорее даст отрезать себе руку. Собравшись с духом и приготовившись к худшему, Людовик сошел с корабля на берег Франции[92].

Как ни досадовал Людовик на супругу – а поскольку собственную роль в постигшем фиаско он отрицал, злоба его душила порядочная, – большинство желчи изливалось отнюдь не на Алиенору. В мыслях короля главным виновником большинства бед был византийский император. Мануил выставил себя союзником, но при этом постоянно сдерживал продвижение крестоносцев вперед, да еще и шел на коварные компромиссы с врагом. Но хуже всего была убежденность французского короля в том, что император напрямую информировал мусульман о дороге, которой двигались крестоносцы, и поэтому нес прямую ответственность за разгром французской армии. По его мнению, истинный враг христианства восседал на константинопольском троне.

Вернувшись обратно во Францию, Людовик заключил союз с итальянскими норманнами, чтобы устроить поход на Византию. По иронии судьбы это произошло спустя всего несколько месяцев после того, как Конрад III вступил в альянс с императором Мануилом. И если бы не папа Евгений III, отнюдь не горевший желанием разжечь конфликт, вполне способный перерасти в гражданскую войну между христианами, Конрад и Людовик, вчерашние союзники и поборники веры, схватились бы друг с другом. Это стало бы весьма подходящей иллюстрацией полной и окончательной несостоятельности Второго крестового похода.

Глава 12

Марш безумцев

Мудрые наследуют славу,

а глупые бесславие.

Книга притчей Соломоновых, 3:35

Бернарда Клервоского, человека, на престиже которого строилось это начинание, провал крестового похода поверг в отчаяние. Обычно он никогда не сомневался в себе, но теперь ему пришлось столкнуться с вопросом, почему Господь допустил столь всеобъемлющую катастрофу. Почему самые искренние усилия, предпринятые с тем, чтобы добиться благополучия христианства, потерпели полный провал? Ответ лежал на поверхности: Запад был недостоин успеха из-за морального разложения.

В мусульманском мире реакция на этот крестовый поход оказалась противоположной, что неудивительно. Непомерно возросшая уверенность в себе позволила преодолеть традиционные распри внутри Сирии. Нур ад-Дин – во многих отношениях исламский аналог Бернарда – прекрасно воспользовался своим триумфом для того, чтобы бить в барабаны джихада. Феноменальные победы можно продолжить только в том случае, если ислам объединится – разумеется, под его благотворным руководством. Далее последовал период бурной деятельности: создавались исламские школы, строились мечети, устраивались безжалостные гонения на шиитов. Нур ад-Дину суждено было стать не только великим завоевателем, но и борцом за чистоту веры.

Поначалу создавалось впечатление, что христианские государства превращались в «ничто» сами по себе. Когда Нур ад-Дин укрепил контроль над Сирией, Иерусалимское королевство погрузилось в хаос. Отношения между номинальным королем Балдуином III и его матерью, королевой Мелисендой, ухудшились до такой степени, что он даже собрал армию и осадил ее в Иерусалиме. Единственный положительный момент заключался в том, что эта гражданская война, к счастью, продлилась совсем недолго, потому как Мелисенда, застигнутая врасплох, сдалась буквально через пару недель.

Еще хуже складывалась для христиан ситуация в Антиохии. Принц Раймонд, ставший источником сильной напряженности в браке Людовика VII и Алиеноры Аквитанской, в 1149 году сложил голову в борьбе с Нур ад-Дином (а вместе с ним и большая часть антиохийской армии). В результате второе по значимости государство крестоносцев в особенно трудные времена осталось без предводителя. Его преемника следовало выбирать с большой осторожностью, однако вдова Раймонда, Констанция, была не в настроении заниматься политикой, так как намеревалась вновь выйти замуж, причем по любви.

Рено де Шатильон

Ее выбор пал на Рено де Шатильона – лихого, напыщенного и невероятно безрассудного французского барона. Будучи выходцем из рода, как утверждалось, бравшего начало от римских сенаторов, Рено никогда не испытывал недостатка уверенности в себе. К несчастью, никаких особых достоинств у него не было – если не считать редкого умения пользоваться случаем. К тому времени, как ему пошел третий десяток, он уже успел промотать большую часть наследства, поэтому присоединился ко Второму крестовому походу в надежде на то, что в Утремере его ждут более радужные перспективы. Когда же поход закончился, он еще больше запятнал свое имя, оставшись на Востоке в качестве наемника – причин возвращаться во Францию у него не было.

Роман благородной Констанции и Рено, чья репутация была запятнана, шокировал весь Утремер, но все попытки переубедить женщину в правильности выбора пролетали мимо ее ушей. В 1153 году они поженились[93], и вскоре Рено подтвердил всеобщее мнение о своих «выдающихся» способностях.

Поскольку большая часть армии была уничтожена Нур ад-Дином, выживание Антиохии зависело теперь от покровительства Византии. Даже Раймонд, предыдущий князь, и тот в итоге понял, насколько важным было поддерживать хорошие отношения с империей. Недалеко от берегов Антиохии находился имперский остров Кипр – слишком богатый, слабый и соблазнительно близкий, чтобы Рено мог устоять перед вторжением в это христианское пространство. В 1156 году он заявился туда, побаловав себя затянувшимся на три недели «весельем», состоявшим из грабежей, насилия и резни. А когда разъяренный император в ответ выступил маршем на Антиохию, Рено полностью сломался, явился к императорскому шатру, разрыдался и стал раболепно умолять сохранить ему жизнь.

К счастью для Рено, император видел в нем не столько реальную угрозу, сколько досадную помеху, и поэтому предложил ему на удивление мягкие условия. Город будет немедленно передан имперским войскам, но Рено может и дальше править в нем как императорский вассал.

С целью подчеркнуть новое соглашение, впавшего в немилость принца заставили пешком вести лошадь нового хозяина, когда тот официально прибыл в город, чтобы взять власть в свои руки. Независимости княжество он, может быть, и лишил, но собственную шкуру спасти все же смог.

Как оказалось впоследствии, на фоне новых договоренностей положение Антиохии значительно улучшилось. Поскольку город снова контролировала Византия, император незамедлительно предпринял шаги для обеспечения его безопасности на постоянной основе. Перед тем как возвращаться в Константинополь, он совершил поход в Алеппо, силой склонил Нур ад-Дина к перемирию и вырвал у него обещание уважать все христианские границы. Чтобы гарантировать Антиохии будущее, Рено надо было всего лишь исполнять условия мирного соглашения.

Но для необузданного барона даже это оказалось слишком трудной задачей, что неудивительно. Неподалеку от Антиохии пролегало несколько торговых путей, а зрелище караванов, медленно двигавшихся своей дорогой, служило достаточным соблазном, чтобы на них напасть. После первого же набега Рено попал в засаду и оказался в плену у местного эмира. После этого его заковали в цепи и отослали в Алеппо, где ему впоследствии пришлось провести шестнадцать лет. Никто из крестоносцев не проявил рвения, чтобы заплатить за него выкуп – в этом они продемонстрировали редкий для них здравый смысл.

Амори I

С уходом с арены Рено ход событий резко изменился. Несмотря на трудное начало, юный Балдуин III оказался деятельным королем, в немалой степени укрепившим свое королевство. Он даже сумел вырвать из рук египтян прибрежный город Ашкелон, тем самым доведя до конца христианское завоевание Палестины. Когда же король после непродолжительной болезни скончался, его сменил младший брат Амори, проявивший себя на монаршем троне даже лучше. В отсутствие смутьяна в Антиохии, Амори достался редкий шанс править единым, пусть даже и относительно, Утремером. Но вот о его исламских врагах этого сказать было нельзя.

Поскольку Нур ад-Дину с трудом удавалось навязывать свою власть вздорным сирийским эмирам, он отложил намеченный им великий поход до полного устранения последней угрозы в виде не подконтрольных ему мусульман. Еще в худшем положении пребывало другое великое исламское государство – Фатимидский халифат Египта. Соперничавшие друг с другом визири, каждый из которых стремился взять под свой контроль халифа, развязали гражданскую войну, погрузив страну в хаос.

Пытаясь воспользоваться ситуацией, грозившей обернуться развалом, Нур ад-Дин послал верного ему курдского генерала по имени Ширкух, чтобы подчинить себе Египет. В ответ отчаявшийся халиф обратился за помощью к Иерусалиму.

Амори представился бесподобный шанс, и он это знал. Египтяне практически обезумели[94]. Они уже согласились выплатить Константинополю дань в размере четырехсот тысяч золотых монет – за этим наверняка последовали бы и другие уступки.

Военная кампания стала образцом грамотного планирования и порядка. Амори повел войско крестоносцев на Александрию и без труда взял город. Над знаменитым маяком взвился их стяг, великий собор очистили и навели в нем блеск. Впервые за все время исламского вторжения, начавшегося полтысячелетия назад, все пять великих христианских городов – Рим, Константинополь, Антиохия, Иерусалим и Александрия – опять оказались под контролем христиан.

Король Амори двинулся дальше, на Каир, без особых усилий расплатился сполна с дезорганизованным вражеским войском, а для защиты от будущих атак со стороны Нур ад-Дина оставил в городе гарнизон. За дальнейшее покровительство благодарный халиф согласился ежегодно платить Иерусалиму дань. Амори устроил себе на несколько недель праздник, после чего вернулся в Левант героем. Проведя два коротких сражения, он добился больше, чем любой другой христианский король до него. Египет, эта огромная заноза в христианском боку, теперь во всех отношениях стал христианским протекторатом.

Амори чествовали на всем Востоке. Сразу по возвращении в Иерусалим он получил от византийского императора предложение породниться через брак. Несколько месяцев спустя Амори стал членом императорской семьи и подписал с Византией официальный договор.

Этот пьянящий успех убедил Амори в необходимости попытаться сделать нечто большее. Зачем довольствоваться протекторатом Египта, если им можно править напрямую? Созвав своих баронов, король объявил о намерении собрать воедино войска крестоносцев и Византии, а затем двинуться на юг, в Каир. От этого известия совет пришел в совершеннейшее волнение. Тамплиеры в ужасе указали на то, что Египет теперь выступал в роли их союзника, а когда они в прошлый раз совершили нападение на дружественного им правителя, Нур ад-Дин от этого стал только сильнее. Крестоносцы рисковали повторить дамасский кошмар.

Госпитальеры, развязавшие острую конкурентную борьбу с собратьями-монахами, с этим мнением не согласились и призвали Амори атаковать без промедления, не дожидаясь, пока подойдет император. Если крестоносцы затянут нападение, то после подхода имперской армии с ней придется делиться трофеями. Зачем ждать подмоги в борьбе с врагом, который еще совсем недавно продемонстрировал такую слабость?

В конечном счете жадность Амори одержала верх над осторожностью. В октябре 1168 года король выступил из Иерусалима во главе внушительной армии. Единственным, что портило величие момента, был отказ тамплиеров во всем этом участвовать – они язвительно уточнили, что намерены защищать Святую землю, а не ослаблять ее нападениями на союзников.

Нашествие христиан, вполне предсказуемо, вынужденно толкнуло египтян прямо в объятия Нур ад-Дина. Как только весть о новом крестовом походе достигла Каира, халиф послал к атабеку гонцов, предлагая признать его верховенство в том случае, если он придет им на помощь. Нур ад-Дин тотчас согласился и послал в защиту Египта – какая невероятная ирония! – дамасскую армию.

Амори прибыл в Египет первым и сразу же захватил один из небольших городов, предав мечу его жителей. Затем на кораблях отправился вверх по Нилу, в Каир – халиф в панике предложил заплатить ему два миллиона золотых монет, если он уйдет. Эта попытка подкупа лишний раз утвердила Амори в мнении о слабости Фатимидов, и он пренебрежительно ее отклонил.

Но когда крестоносцы подошли ближе к Каиру, все пошло наперекосяк. Дамасская армия под командованием Ширкуха, генерала Нур ад-Дина, подошла и без усилий вошла в город. Амори, боровшемуся с жарой и с трудом продвигавшемуся вверх по Нилу, пришлось отступить. Двух недель, проведенных в наспех разбитом лагере, оказалось достаточно, чтобы лишиться любых надежд взять Египет. Амори отдал приказ отступить, и униженная армия поплелась обратно в Иерусалим. Король сделал ровно то, о чем его предупреждали тамплиеры. Иерусалим потерял союзника, в то время как Нур ад-Дин его приобрел.

Для человека, которого еще совсем недавно чествовали как военного гения, было особенно досадно ощущать на себе понимающие взгляды многочисленных тамплиеров, заполонивших Иерусалим. Поскольку его самолюбию нанесли слишком жестокий удар, он упрямо отказывался сдаваться. В следующем году король предпринял новую попытку, на сей раз при поддержке Византии, но добился еще более пагубных результатов. Объединенное войско осадило портовый город Дамьетту в устье Нила, но пришла другая напасть – от проливных дождей испортились продовольственные запасы. Когда в лагере начался голод, византийцы и крестоносцы набросились друг на друга с взаимными обвинениями, а имперская армия в знак протеста внезапно снялась и ушла. Амори не оставалось ничего другого, кроме как отступить вслед за ней.

В 1174 году он предпринял новое наступление, но почти тотчас же заболел дизентерией. На обратном пути в Иерусалим король поправился, но по прибытии в столицу его свалил жар – после нескольких мучительных дней агонии он скончался, так и не реализовав огромный потенциал раннего периода своего правления.

Если б речь шла только об удаче, отвернувшейся от Амори, было бы еще ничего. Прислушавшись к опрометчивому совету и вторгшись в Египет, он невольно превратил халифат из слабого, беззубого союзника в могущественного врага. Генерал Ширкух, состоявший на службе у Нур ад-Дина, без труда стал визирем, перебив всех своих конкурентов. И хотя всего через пару месяцев умер, эту должность занял его племянник аль-Малик ан-Насир Салах ад-Дин, более известный в истории как Саладин.

Глава 13

Саладин

Бог сохранил право вернуть Иерусалим моему роду, чтобы в признательности его членам объединить все сердца.

Саладин

В прошлом Саладина не было ровным счетом ничего, что предполагало бы какой-то особый военный гений или выдающиеся политические дарования. Своим возвышением он был обязан лишь молодости и тому обстоятельству, что в Египте у него не было ни одного явного союзника. Халиф возмущался тем, как его подмял под себя Ширкух, и намеревался заменить кандидатом гораздо слабее. Но Саладин, оказавшись у власти, тут же с пугающей скоростью ринулся вперед. Оборону Каира тут же существенно укрепили, а порты на Красном море усилили, чтобы они могли противостоять нашествию крестоносцев. За год он отстранил от дел фатимидского халифа и сосредоточил в своих руках всю власть.

Когда Амори вместе с византийцами вновь вторгся в Египет, Саладин без особых усилий отбил их нападение и сравнял с землей несколько приграничных оплотов крестоносцев. Его победы лишили спокойствия Нур ад-Дина, который совсем не желал становления конкурирующего самостоятельного мусульманского государства. Подозревая, что вассал не слишком-то хранил ему верность, Нур ад-Дин приказал Саладину примкнуть к нему, дабы совместными усилиями атаковать Иерусалимское королевство. Отказ Саладина, пусть даже облеченный в вежливые выражения, подтвердил все опасения атабека. Нур ад-Дин тут же поставил под ружье армию, чтобы захватить Египет, но удача выпала Саладину. Нур ад-Дин, не успев выступить в поход, скоропостижно скончался от горячки, оставив кучу весьма заурядных родственников, которые в борьбе за его наследство тут же развязали гражданскую войну.

Саладин в полной мере воспользовался воцарившимся хаосом. Подобно его предшественнику Нур ад-Дину, он тоже полагал, что ислам может вышвырнуть христиан со Среднего Востока только объединившись и очистившись от скверны. Иерусалим казался теперь слабым – на смену Амори пришел его четырнадцатилетний сын Балдуин IV, но Саладин был достаточно прозорлив, дабы понимать: с политической точки зрения вторжение сейчас будет преждевременным. Весь Утремер либо выступал союзником Византии, либо пользовался ее защитой и покровительством. И наступление на любой христианский город незамедлительно повлечет за собой реакцию со стороны империи. Мусульманскому делу можно будет сослужить службу получше, если сначала навести порядок в собственном доме.

Реализацией этой задачи Саладин занялся с пугающей скоростью. От Иерусалима он откупился четырехлетним мирным соглашением, а молниеносное вторжение в Сирию сломило сопротивление сил сыновей Нур ад-Дина.

Для зачистки оставшихся эмиров ему понадобилось больше времени, однако под конец начатой им кампании его короновали султаном Египта и Сирии.

Пока Саладин занимался Сирией, заботившая его проблема поддержки Византией крестоносцев разрешилась сама собой. В 1176 году император Мануил Комнин попал в засаду на узком горном перевале в Анатолии. Его армия – настолько огромная, что ей пришлось растянуться на целых десять миль – понесла тяжелые потери и самому императору удалось выпутаться из трудной ситуации лишь ценой неимоверных усилий.

Хотя у Мануила было еще достаточно сил для защиты собственной территории, осуществлять наступательные операции он уже не мог. От старой имперской мечты отнять у турок Анатолию пришлось навсегда отказаться. Теперь Византия перешла в оборону, начисто исчезнув как политическая сила с карты Сирии и Леванта.

Ждать помощи от Европы тоже не стоило. Папа и германский император воевали на севере Италии[95], а отношения между Францией и Англией складывались скверно. У европейской знати, погрязшей в собственной борьбе, для Востока не нашлось ни времени, ни интереса.

Прокаженный король

Когда Балдуин IV был еще ребенком, его воспитатель сделал пугающее открытие. Как-то раз маленький принц со сверстниками затеяли игру, чтобы определить, кто из них дольше всех может терпеть боль: дети вонзали свои ногти в руки товарищей – любопытно, что, когда другие кричали, Балдуин стоял как ни в чем не бывало. Поначалу это посчитали впечатляющим проявлением стоицизма, но вскоре стало ясно: мальчик не способен чувствовать. Будущий правитель болел проказой. К тринадцатилетию, когда он, трудолюбивый и серьезный юноша, стал королем Балдуином IV, весть о том, что ему совсем плохо, распространилась повсеместно.

Поскольку ему не дано было иметь детей, двор разбился на группировки, каждая из которых пыталась взять его под контроль и позиционировала себя в роли следующей правящей клики. Еще хуже для королевства было возвращение Рено де Шатильона, выкупленного, наконец, византийцами и по какой-то необъяснимой причине считавшегося теперь «глашатаем опыта». Иерусалим никогда еще не был так слаб, поэтому Саладин, прекрасно осведомленный о трудностях крестоносцев, выбрал этот момент и напал на него из Египта.

Султан проявил при подготовке к походу чрезмерную небрежность – для этого, впрочем, нашлась причина: мало того что у его врагов не было согласия друг с другом по причине раздробленности, так и вел их за собой почти покойник! Когда Балдуин IV достиг возраста шестнадцати лет, от болезни все его тело покрылось язвами до такой степени, что он не мог без посторонней помощи сесть на коня. Кроме того, он столкнулся с огромной проблемой всех государств, которыми владели крестоносцы: ужасной нехваткой людей. Невзирая на сообщения, что на север движется огромная армия едва ли не в двадцать тысяч человек, Балдуин для защиты своего королевства сумел собрать всего несколько сот рыцарей.

Но даже при фактически нулевых шансах он все равно не сдавался. Больной король приказал устроить процессию и пронести перед войском Крест Господень – священную реликвию Иерусалима, главную его святыню. Посетив службу в церкви, посвященную молитвам за победу, его закованные в тяжелые доспехи рыцари с помощью других людей сели на коней и направились к побережью, чтобы вступить в бой с исламской армией.

Эта решительная вылазка застала Саладина врасплох. Полагая, что король не осмелится атаковать его горсткой людей, султан разрешил своим солдатам разъехаться, дабы, если можно так выразиться, «поработать грабителями» и найти провиант. В Монжизаре (это центр нынешнего Израиля) Балдуин, пользуясь эффектом неожиданности, сумел повести конницу в нападение в самую гущу мусульманских рядов. Египтяне устроили беспорядочное бегство, их перебили, а сам Саладин сумел спастись, используя верблюда вместо коня, чтобы уйти живым.

Эта была поистине удивительная победа. Решимость Балдуина IV не только позволила ему продержаться до конца, но и броситься в самую гущу сражения, хотя он едва мог держать в руке меч[96]. Появилась возможность хотя бы на какой-то момент поверить в то, что армии Креста смогут сдержать силы ислама.

Сам же король не строил иллюзий в отношении собственных сил. Ни отвага, ни вдохновенное лидерство не могли скрыть того, что он умирал. Вернувшись в Иерусалим, Балдуин IV сделал попытку отречься от престола – написал Людовику VII письмо и попросил назначить преемника, заявив: «Такая слабая рука, как у меня, не может удержать власть, когда на Священный город ежедневно давит страх арабской агрессии…».

Однако его просьба осталась без ответа, поэтому Балдуину пришлось остаться на троне. Каждый следующий день отнимал у него силы, а пять лет спустя он уже не мог ни видеть, ни ходить, ни владеть руками. Надо отдать королю должное: осознавая возложенную на него ответственность, он старался не отчаиваться. Тем не менее его непрекращающиеся попытки отречься к успеху не приводили, ибо договориться о едином кандидате не удавалось – назначать такового надо было ему самому.

Поскольку сестра Балдуина Сибилла была не замужем, он принялся подыскивать ей подходящую партию. Наконец, его выбор пал на авантюриста Ги де Лузиньяна: разумеется, не чуждого некоторому безрассудству. Прошлое этого человека оказалось чрезвычайно пестрым – он был вышвырнут из Франции за нападение на представителей его феодального сюзерена Ричарда Львиное Сердце, – но он был одарен, богат и, самое главное, не женат. Ги поспешил в Иерусалим, вошел в королевскую семью и после свадьбы его на постоянной основе назначили регентом.

Этому браку полагалось стабилизировать политическую ситуацию, однако Ги де Лузиньяну совершенно не подходила пропитанная ядом атмосфера двора. Ему так и не удалось объединить под своим началом вздорных баронов, поэтому через год Балдуину IV снова пришлось взять управление государством в свои руки.

Хотя к этому моменту король был физически и морально истощен, королевство сохраняло целостность и держало в узде врагов только благодаря его репутации. К счастью для крестоносцев, оно все еще оставалось грозной силой. Когда Саладин позже – в том же году – осадил один из замков на территории нынешней Иордании, ослепший и парализованный Балдуин приказал вынести его на поле брани на носилках, после чего султан благоразумно решил отступить. Эта сцена повторилась и год спустя, когда Саладин опять встал под стенами той же крепости. При виде Прокаженного короля египтяне и на сей раз снялись и ушли.

Для несчастного правителя это стало последней победой. Несколько месяцев спустя, весной 1185 года, храбрый Балдуин IV умер[97], унеся в могилу последнее ощущение единства королевства. Придворные группировки тут же открыто вступили в борьбу, а отношения между ними настолько накалились, что одна из них даже обратилась за помощью к Саладину.

Рога Хаттина

Султан был бесконечно рад вмешаться. Пока государства крестоносцев оставались слабыми и раздробленными, он тщательно готовил почву для своего великого наступления. Саладин уже давно бил в барабаны джихада, основывал религиозные школы, возводил новые мечети и безжалостно навязывал законы шариата, однако теперь его приверженность религиозной войне превратилась фактически в манию. «Он больше ни о чем не говорил, – писал один из хорошо знавших его соратников, – и не питал особой симпатии ко всем, кто говорил о чем-то другом либо поощрял любую иную деятельность[98]».

Одержимость Саладина подпитывала твердая уверенность в том, что Бог специально выбрал его, дабы очистить Палестину – а затем, не исключено, и весь мир – от всех, кто не исповедовал мусульманскую веру. «Когда Господь дарует мне победу над Палестиной, – сказал он задумчиво другу, – … я подниму парус и отправлюсь к ним, я буду преследовать франков в их далеком краю, чтобы избавить землю от всех, кто не верит в Бога, умру, но от этих попыток не откажусь[99]»: джихад закончится, только когда исламу покорится вся земля.

В действительности вопрос теперь заключался только в том, когда он начнется. Саладин подписал явно мешающий ему договор с Иерусалимом, а Ги де Лузиньян, бывший регент Балдуина, вновь всплывший в роли победителя гражданской войны, жаждал и далее поддерживать мир. Ги прекрасно понимал, что от массового вторжения его защищал лишь тонкий лист бумаги, скрепленный печатью Саладина, и отчаянно пытался избежать любых предлогов нарушить их договор.

Но вот о Рено де Шатильоне этого сказать было нельзя.

Ни жалкие деяния в Антиохии, ни последовавшее за ними долгое заточение так и не позволили злополучному принцу надолго усвоить хоть один урок. Он вновь вышел на сцену еще более упрямым, нежели раньше. По всей видимости, ничто не демонстрирует, до какого дна опустилось руководство Утремера, лучше того обстоятельства, что в списке его ужасающих неудач коллеги усматривали бесценный опыт.

В наступившем после смерти Прокаженного короля хаосе Рено снова обосновался в Антиохии и объявил о независимости от Иерусалима. Рука Ги, державшая власть, была слишком слаба, чтобы с этим бороться, и его призывы к благоразумию остались без внимания. Рено когда-то уже был беспомощным вассалом и проходить через это еще раз не желал.

В числе любимых развлечений Рено были набеги, которые он просто обожал совершать, а поскольку Антиохия весьма кстати располагалась неподалеку от одного из крупных торговых путей (Сирия – Египет), то возможностей побаловать себя оказалось у него предостаточно. Поначалу он довольствовался нападениями на сирийских пастухов, экспроприируя их стада, однако в 1187 году дорос до того, что устроил засаду на крупный верблюжий караван Саладина.

Король Ги пришел в ужас и приказал Рено возместить Саладину ущерб, но свое черное дело тот уже сделал. Точечные рейды – это одно, а вот вышеупомянутый торговый путь, помимо прочего, представлял собой одну из ключевых линий коммуникаций между двумя частями королевства Саладина, поэтому пресловутая «история с верблюдами» могла считаться нападением на султанат (тем более что в сложившихся обстоятельствах это было весьма уместно). И то, что Рено, естественно, отказался возмещать кому бы то ни было ущерб, к делу по большому счету не относилось. У Саладина появился предлог начать войну.

Угроза уничтожения, наконец, объединила вечно препиравшихся христиан. На призыв короля Ги откликнулась вся боевая мощь государств крестоносцев – порядка двадцати тысяч человек, в том числе тысячи двухсот рыцарей. Призвав на помощь священную иерусалимскую реликвию – Крест Господень, они выступили в поход на Назарет, встали лагерем у хорошо укрепленной горной гряды и стали ждать прибытия Саладина.

Султан не намеревался принимать бой на поле по выбору крестоносцев, поэтому попытался выманить их из лагеря, совершив нападение на близлежащую крепость Тиверия. Тиверийский граф призвал короля Ги не заглатывать подобную наживку – с его стороны это был мучительный совет, потому как цитадель наверняка падет, а ее защиту он поручил жене, оставшейся в крепости. Рено де Шатильон при поддержке тамплиеров гневно обвинил графа в трусости и побудил Ги незамедлительно атаковать. Король немного поколебался, но рыцарство все же взяло верх. Ни один уважающий себя король христианин не бросит женщину на произвол судьбы.

Этот благородный жест, вполне естественно, вскоре горько аукнулся. Пятнадцать миль территории между Назаретом и Тиверией представляли собой безводную равнину. В самый разгар лета солнце палило безжалостно, а изнурительным набегам конных лучников врага не было конца.

После утомительного дневного перехода армия сделала привал у подножия погасшего вулкана под названием Рога Хаттина. Ночь не принесла выбившимся из сил людям ни сна, ни избавления от мучительной жары. Внезапно появившаяся во тьме армия Саладина окружила их: мусульмане подожгли кустарник, после чего обсмеяли христиан и пригрозили отрубить всем головы.

Когда 4 июля 1187 года взошло солнце, пелена дыма уже рассеялась достаточно для того, чтобы деморализованные, опаленные зноем крестоносцы увидели весь масштаб ожидавшего их бедствия. Лагерь со всех сторон окружила армия Саладина, как минимум вдвое превышавшая их по численности. Когда мусульманское войско двинулось на христиан, посыпался град стрел, возвещая о первой атаке. Крестоносцы дрались с отчаянной храбростью, бросаясь вперед и докатываясь чуть ли не до самого Саладина, однако финал не оставлял сомнений. В сумятице сражения нескольким рыцарям удалось ускользнуть. Всех остальных пленили или убили.

Короля Ги, Рено де Шатильона и других оставшихся в живых дворян отвели в шатер к Саладину, который в обращении с ними продемонстрировал свою легендарную обходительность. К королю отнеслись как к почетному гостю и в знак гостеприимства поднесли стакан ледяной воды. Но когда Саладин узнал Рено де Шатильона, все пошло прахом. Они обменялись парой коротких фраз, после чего султан приказал шестидесятилетнему Рено встать и лично отрубил ему голову[100]. Вновь овладев собой, Саладин объяснил потрясенному Ги, что Рено получил лишь то, чего заслуживал. А потом даровал королю и другим знатным вельможам право купить себе свободу.

Но на остальных пленников подобное милосердие не распространялось. Пеших солдат и мелких дворян, которые не могли позволить себе заплатить выкуп, продали на невольничьих рынках. Членам ненавистных военных орденов – тамплиеров и госпитальеров – не предоставили даже этой маленькой милости. Их связали и приволокли к султану в шатер, после чего тот приказал всех обезглавить. Последние мгновения их жизни были ужасны – очень возможно, что вера многих из них была поколеблена, как, вероятно, и задумывалось мусульманами.

Каждый из них принес монашеский обет оберегать беззащитных паломников, и вот теперь они сами оказались беззащитны – их пинала и ставила на колени орущая толпа исламских священников и суфиев, каждый из которых умолял султана позволить ему нанести первый удар. Вера их подвела: полумесяц восторжествовал над крестом.

Для Саладина эта победа реабилитировала его призыв к джихаду, а разгром презираемых им религиозно-военных орденов стал вершиной триумфа. Чтобы понаблюдать за разворачивающимся зловещим действом, он взобрался на помост. Тот момент великолепно запечатлел его личный секретарь: «Саладин с радостным лицом уселся на возвышении; неверные демонстрировали черное отчаяние[101]».

Демонстрация успеха Саладина продолжилась и по возвращении домой, когда несколько недель спустя он устроил триумфальное шествие по улицам Дамаска. Прекрасно зная цену символам, султан блестяще воспользовался одержанной победой. Плененного короля крестоносцев провели по тем самым улицам, по которым Саладин проскакал верхом на коне, насадив вверх тормашками на копье христианскую святыню – Крест Господень.

От поистине невероятного масштаба победы Саладина захватывал дух. За одно-единственное сражение он чуть ли не до последнего уничтожил в государствах крестоносцев всех, кто только мог сражаться. Если утром 4 июля 1187 года Утремер был одним из ведущих политических игроков в Леванте, то к наступлению ночи утратил способность защищать даже себя. Над ним навис исламский меч, а все его города и веси охранялись крохотными гарнизонами, разбросанными по небольшим цитаделям и крепостям. В течение нескольких дней с момента битвы все они добровольно сдались.

Иерусалим упрямо держался еще три месяца, но не столько из-за надежд на сопротивление, сколько по причине неспешного продвижения Саладина. Когда 20 сентября мусульманская армия, наконец, подошла к городу, на страже стояли всего четырнадцать рыцарей. Патриарх попытался было озвучить условия капитуляции, но пришел в ужас, узнав, что Саладин намеревался безжалостно убить в городе каждого христианина. Передумал же султан, только получив гневную отповедь гарнизона, пообещавшего сначала отправить на тот свет каждого городского мусульманина. Начались переговоры, а 2 октября 1187 года Иерусалим капитулировал[102].

Как и в других завоеванных Саладином городах, тем, кто мог заплатить за свою свободу, дали такую возможность, остальных же продали в рабство. Церкви либо переделали в мечети, либо осквернили, заодно сняв все кресты. Единственным исключением стал храм Гроба Господня, которому разрешили функционировать и дальше, вверив четырем пожилым сирийским священникам.

За два года Саладин практически реализовал свою великую мечту избавиться от присутствия христиан в Леванте. Независимость сохранили лишь Триполи, Антиохия и Тир.

Утремер почти исчез с лица земли.

Глава 14

Третий крестовый поход

Руки нечестивых христиан

передали Иерусалим нечестивцам.

Неизвестный крестоносец-христианин[103]

Весть о падении Иерусалима поразила Европу. Папа Урбан III скончался всего через пару дней после того, как ему об этом сообщили – по слухам, от потрясения. Все бросились к ученым теологам из Парижа и Оксфорда с вопросом, уж не является ли это зарей апокалипсиса[104].

Удивляло то, что данные события стали сюрпризом. Долгие годы королевство пребывало в отчаянном положении, однако когда кто-то говорил об этом, его речь маркировали как «перевозбужденную риторику» или «нагнетание страха». Предупреждения о неминуемой катастрофе явно не могли тягаться с безграничной способностью человека верить отрадной сказке, что в итоге якобы все уладится.

Теперь же христианскому миру открылся весь масштаб его слепоты. Священный город, страшной ценой отвоеванный благодаря вере первых крестоносцев, был снова утрачен – его, грубо говоря, «профукали» ныне живущие жадные лицемеры. Монархи Западной Европы годами произносили благочестивые, но пустые речи о необходимости нового крестового похода, а сейчас, к всеобщему смущению, стал очевиден тот факт, что никто из них даже вчерне не набросал никакого плана.

Главная причина этого, как обычно, сводилась к тому, что они были заняты борьбой друг с другом. Английский король Генрих II пытался погасить огонь гражданской войны, затеянной его сыновьями, которые в свою очередь пользовались активной поддержкой французского короля Филиппа II Августа. Другой великий правитель, германский император Фридрих Барбаросса, вел военную кампанию на севере Италии вопреки воле папы, одновременно пытаясь подавить бунты в границах собственных владений. У них не было времени даже на то, чтобы лицемерно поддерживать идею крестового похода, не говоря уж о том, чтобы сделать что-то большее.

Потеря Иерусалима, а вместе с ним и главной христианской реликвии, все изменила. На фоне глубокого потрясения даже самый расчетливый монарх остро осознал свой долг перед верой. Папе Григорию VIII, преемнику Урбана III, понадобилось всего девять дней, чтобы официально объявить крестовый поход, а заодно и семилетнее перемирие по всей Европе. Сыновья Генриха помирились с отцом, а несколько месяцев спустя их примеру последовала Франция. И Генрих, и Филипп дали обет крестоносцев и поклялись к Пасхе 1189 года выступить в поход на Иерусалим.

Фридрих Барбаросса

Как ни приятна была новость об их участии в крестовом походе, вскоре ее затмил волнительный выход на сцену Фридриха Барбароссы. К тому времени германский император стал самой влиятельной фигурой во всей Европе, пугающе часто крушившей пап и потенциальных королей. Хотя в 1188 году ему было под семьдесят, он сохранил силу и по-прежнему выглядел весьма внушительно. И не столь важно, что его знаменитая рыжая борода стала теперь почти седой: зычный голос и свирепый нрав[105] Фридриха Барбароссы не изменились.

Призыв к крестовому походу поразил старого императора в самое сердце. Как ветеран неудачного Второго крестового похода, он самолично лицезрел угрозу, которой противостоял Утремер, и без малого два десятка лет обещал содействовать улучшению положения дел на Востоке. Очевидная неспособность сдержать это обещание тяжким грузом давила на него. Во время внеочередного заседания Рейхстага, созванного в Майнце в 1188 году, император объявил о намерении отправиться в Святую землю.

В отличие от других коронованных особ Европы, Барбаросса точно знал, что подразумевало столь монументальное предприятие. Его армия была подготовлена, тренирована и снабжена гораздо лучше любой другой европейской силы, когда-либо выступавшей в крестовый поход. По данным летописей, в его распоряжении находились почти сто тысяч человек, что практически равнялось количеству всех войск, вместе взятых, принимавших участие в Первом крестовом походе.

Столь великую силу – внешнее проявление императорской набожности – нельзя было растратить впустую. Опыт участия во Втором крестовом походе, когда германскую армию разбили при попытке пересечь Малую Азию, убедил его в том, как важно обеспечить безопасный переход через Анатолию. Поэтому перед тем, как выступить за пределы своей империи, он в виде меры предосторожности разослал гонцов ко всем значимым правителям на сухопутном маршруте в Палестину. Тонко сочетая посулы и угрозы, Барбаросса даже умудрился запугать анатолийских турок, которые в результате пообещали пропустить его воинство.

Последним пунктом на повестке его дня перед выступлением, как и подобает правителю-рыцарю, было написать Саладину письмо и проинформировать о своих планах. Он заверил султана, что преклонный возраст отнюдь не лишил его способности воевать, и приказал в течение года либо освободить от своего присутствия Святую землю либо ответить за последствия отказа.

Письмо было чистой воды формальностью, как и ответ Саладина. Султан настоятельно посоветовал императору трогаться в путь, лениво заметив, что мусульмане не отделены от подкрепления морем. В итоге германский монарх покинул город Регенсбург вместе с сыном и большей частью высшего дворянства 11 мая 1189 года.

Когда армия достигла территории Византии, ее праздничный дух, что называется, сдулся. В целях снабжения армии продовольствием Барбаросса договорился об открытии особых имперских рынков, но по прибытии армии их так никто и не увидел. Более того, местные византийские подразделения в открытую изматывали крестоносцев, перекрывали дороги, а на отставших пытались устраивать засады. Барбаросса отправил в Константинополь гневное послание, приказав императору выполнить обещание помочь, в противном случае ему будет грозить нападение.

Отыскать источник проблем не составляло никакого труда. Византийцы всегда с подозрением относились к крупным воинским соединениям, пересекавшим их границы, даже к тем, кто позиционировал себя союзниками, а опасаться германцев у них и вовсе были особые причины. Перед выступлением в поход Барбаросса заключил союз с сицилийскими норманнами, злейшими врагами Византии. Но еще больше их тревожил титул, на который претендовал Барбаросса.

Византийская империя, может, и пребывала в состоянии далеко зашедшего разложения – старый император Мануил Комнин умер за девять лет до этого, а на престол взошел его безвольный преемник Исаак Ангел, – но свой престиж защищала, как прежде. Исаак восседал на том же троне, что и Константин Великий, считая себя настоящим римским императором. Он один, и больше никто, контролировал то самое политическое государство, которое тысячу двести лет назад основал Август. В его понимании на небесах был только один Бог, а на земле только одна империя – рукоположенное Господом Римское государство, главой которого он сам и являлся.

Однако Фридрих Барбаросса настаивал, как бы сейчас сказали, на бренде «римский император». Германский император правил «Западной Римской империей[106]» – сомнительным детищем папы, которое он за четыреста лет до этого породил для Карла Великого, – и потому считал неоспоримым право величать себя императором. Но вот для византийцев заявка на определение «римский» представляла собой нечто большее. В их понимании истинная Римская империя могла быть только одна. И если римским императором являлся Фридрих Барбаросса, то считать таковым Исаака Ангела было уже нельзя.

Раньше стороны решали этот непростой вопрос, дипломатично игнорируя любые титулы при обращении друг к другу, но теперь Фридриху стало не до экивоков. Когда Исаак прислал для переговоров послов, он в ответ проинформировал Константинополь, что в будущем любое общение будет возможно только в том случае, если его будут величать «братом-императором». Исаак вполне предсказуемо отказался, бросив германских послов в тюрьму, и Фредерик в гневе разграбил город Филиппополь – третий по величине в империи.

Эта демонстрация силы возымела должный эффект. Несмотря на напыщенную позу, Исаак оказался слабаком и к тому же пребывал совсем не в том положении, дабы противостоять германской армии. Он незамедлительно освободил узников, рассыпавшись перед ними в извинениях и одарив золотым дождем, а потом предложил за собственный счет переправить германское войско через Босфор.

Это трусливое поведение, равно как и дальнейшие поступки Исаака, значительно поспособствовали укреплению на Западе отвратительной репутации Византии. В тот самый момент, когда его корабли перевозили крестоносцев в Анатолию, его гонцы во весь опор скакали к Саладину, чтобы сообщить о грядущей угрозе.

Когда Барбаросса вошел в Малую Азию, ситуация повторилась. Все соглашения, призванные обеспечить ему безопасный выход к территории Турции, оказались бесполезны. Местные эмиры прилагали максимум усилий, чтобы затруднить крестоносцам продвижение вперед, а турецкий султан Кутб ад-Дин[107] собрал несметное войско.

Фридриха Барбароссу это не только не удивляло, но особо и не тревожило. Он был императором уже много лет, давно привык к неудачам и весьма лихо, надо сказать, справлялся с ними. За две недели этот правитель разбил турецкую армию, захватил столицу султаната и вырвал у неприятеля еще одно обещание безопасного прохода через территорию. Когда местное сопротивление было сломлено, крестоносцы без труда вошли в Армению – дружественное христианское государство к северу от Антиохии.

Германский император сделал то, чего не удавалось никому со времен Первого крестового похода, – провел свою армию целой и невредимой через всю Анатолию. Но жестокий поворот судьбы свел на нет все его достижения. 10 июня 1190 года после изнурительного перехода через Таврский хребет на юге Анатолии пожилой император повел солдат к гладкой прибрежной равнине. Пока армия устало тащилась в сторону близлежащего города, Барбаросса с небольшим отрядом выехал вперед и увидел небольшую речку Гёксу, которая несла свои воды в Средиземное море. В разгар анатолийского лета стояла удушливая жара: чтобы ее избежать, император пришпорил коня, погнал его к реке, оставил свиту позади и оказался на берегу один. Рассказы о том, что именно произошло потом, противоречивы. Одни говорят, что конь споткнулся и сбросил его в реку, другие – что он сам поскользнулся, когда прыгнул вниз за водой. Так или иначе, результат оказался печален. Когда подоспевший личный страж вытащил Барбароссу из воды, он был уже мертв[108].

Крестовый поход внезапно закончился. Требовалось избрать нового императора, а сделать это можно было только в Германии. Большинство родовитых дворян без промедления отплыли домой, забрав с собой значительную часть армии. Сын Барбароссы, Фредерик VI Швабский, поместил тело отца в бочку с уксусом, намереваясь сохранить, и храбро двинулся дальше, полный решимости исполнить клятву покойного императора дойти до Святой земли[109].

Невзирая на полный провал, крестовый поход Барбароссы привел к двум положительным результатам. Саладин понервничал достаточно для того, чтобы выпустить на свободу пленников, захваченных в битве при Хаттине, в том числе короля Ги Иерусалимского и большую часть высокопоставленных деятелей Утремера. С них взяли клятву никогда не выступать против него с оружием в руках (от которой можно, впрочем, было без труда отказаться, поскольку они давали ее по принуждению) и обеспечили безопасный проход в Тир, один из очень немногих в Леванте[110] городов, все еще остававшихся под контролем христиан.

Второй положительный результат носил более продолжительный характер. Прибыв в Левант, остатки германской армии обнаружили, что король Ги, едва выпущенный на свободу, предпринял попытку осады Акко. И хотя помочь они почти ничем не могли, несколько германцев дали у стен города обет заботиться о раненых паломниках, таким образом основав Тевтонский орден – последний из трех духовно-рыцарских орденов, родившихся из крестовых походов.

Но спасти государства крестоносцев ни Ги, ни горстка германских рыцарей не смогли. Неудача предпринятого Барбароссой начинания нанесла по христианству в Леванте страшный удар. Всего пару месяцев назад известия о приближавшемся войске пугали мусульманских врагов и позволяли верить в восстановление Иерусалимского королевства. Потом непобедимый поборник христианства без всякого боя погиб, а вместе с ним не стало и великой избавительной армии. Саладин сохранил все свое могущество и возобновить джихад ему мешали лишь вести о том, что клятву крестоносцев принесли два других европейских короля.

Теперь все зависело от Франции и Англии.

Глава 15

Ричард Львиное Сердце

К оружию! За мной!.. Убежденно веруйте в Господа, чтобы Он в этот день Своей волей даровал нам победу…

Ричард Львиное Сердце[111]

Официальной датой выступления папа Григорий VII назначил Пасху 1189 года, однако праздник наступил и прошел, а ни Генрих II Английский, ни Филипп II Французский даже не думали покидать свои столицы. Они терпеть друг друга не могли, и даже мольбы папы не заставили их забыть обо всех разногласиях, чтобы составить план совместной кампании.

Для вражды у них были как политические, так и личные причины. Алиенора Аквитанская, та самая прославленная французская королева, которая во время Второго крестового похода устроила скандал, предпочтя мужу Людовику VII Французскому компанию своего дядюшки Раймонда Антиохийского, вернувшись домой, претворила угрозы в жизнь и расторгла брак. А уже восемь недель спустя вышла замуж за Генриха II Английского.

Даже по меркам того времени эта свадьба стала событием шокирующим. Генрих находился в толпе поклонников, встретившей Алиенору по возвращении в Аквитанию, и отнюдь не казался ей парой – во всяком случае, на первый взгляд. Этот коротышка с бычьей шеей, которому к тому же было всего девятнадцать лет, представлял собой полную противоположность утонченной тридцатилетней французской королеве. Его жестокосердие уже успело породить слухи о том, что его род берет начало от демона, а будучи троюродным братом Алиеноры, он состоял с ней даже в более близком родстве, нежели Людовик VII. Но он отличался энергией и страстностью, к тому же его, как наследника английского трона, явно ждало блестящее будущее.

После бурного периода ухаживаний они поженились, а два года спустя Генрих стал английским королем. Брак в конечном итоге оказался несчастливым – сама Алиенора впоследствии скажет, что стала английской королевой только по воле «гнева Божьего», но месть Людовику VII все же свершилась. Мужу она подарила полоску земли, простиравшуюся от Ла-Манша до Пиренеев. После этого Генрих II получил во владение французской территории в десять раз больше, чем было у французского короля.

Эта история поставила Людовика VII в крайне затруднительное положение, а его сын Филипп II хотя и родился намного позже, но все же не желал смотреть сквозь пальцы на это попрание французской чести. К счастью для него, впоследствии новый брак Алиеноры оказался неисчерпаемым источником возможностей для подрыва английской короны.

В эпоху Средневековья долг королевы главным образом сводился к тому, чтобы произвести на свет наследника – Алиенора прекрасно справилась с этой задачей, подарив мужу целых восемь детей. Теперь ей полагалось элегантно отойти в сторону, дабы придать правлению Генриха блеск степенной славы.

Но Алиенора никому подыгрывать не желала. Мысль о том, чтобы провести всю оставшуюся жизнь в качестве чьего-то украшения, не обладала привлекательностью для женщины, которая была одной из самых влиятельных фигур Западной Европы. Даже сейчас богатство и размах ее территорий могли посоперничать с владениями королей Англии и Франции.

Однако Генри с равной настойчивостью держал ее как можно дальше от власти, решив, что королю Англии негоже быть под пятой жены. К 1173 году отношения между ними настолько испортились, что Алиенора открыто подбила одного из своих сыновей устроить бунт. Подавив мятеж, Генрих приказал арестовать жену и бросил ее в темницу, где она провела последние шестнадцать лет его властвования.

Столь жестокое обращение с Алиенорой предоставило в распоряжение французского короля все средства, которые только можно было использовать. Ричард, старший из выживших сыновей Генриха, вошедший в историю как Cœur de Lion – Львиное Сердце, – был особенно к близок к матери и на тот момент уже рвался заполучить больше ответственности и власти. Филиппу II не составило ни малейшего труда сыграть на страхах Ричарда, туманно намекнув, что Генрих вознамерился лишить старшего отпрыска наследства в пользу его младшего брата Джона.

Когда бросили клич собираться в Третий крестовый поход, все эти интриги на время повисли в воздухе. Филипп II и Генрих II, усиленно изображая христианское братство, торжественно пообещали сообща выступить на защиту Святой земли. Но под конец 1188 года, когда оба монарха, как и предполагалось, заканчивали последние приготовления перед тем, как отправляться в дорогу, былые интриги Филиппа неожиданно принесли плоды.

Ричард громогласнее других озвучивал стремление немедленно выступить в крестовый поход, а тщательную подготовку отца считал не иначе как хитрым, направленным против него трюком. Он обратился к Генриху с просьбой публично признать его наследником, а когда тот промолчал, униженный Ричард покинул двор и обратился за помощью к Филиппу. Официально французский король на тот момент никакую войну с Англией не вел, но ему представилась слишком уж восхитительная возможность, чтобы перед ней устоять. Он тут же поспешил Ричарду на помощь, и когда в 1189 году наступила Пасха, два короля, принесших присягу крестоносца, уже воевали друг с другом.

К счастью, гражданская война вскорости разрешилась сама по себе. После нескольких месяцев борьбы Генрих II умер от кровоточащей язвы, а Ричарда единогласно признали его преемником. Новый английский король почтительно поблагодарил Филиппа II за помощь и, к немалому раздражению последнего, тут же о нем забыл.

В конечном итоге все интриги французского монарха оказались напрасны. Вместо того чтобы расшатать Англию, он непроизвольно объединил ее вокруг нового короля, на тот момент уже успевшего стать могущественным. Более того, благодаря грамотным и разумным шагам Генриха II, введшего всеобщую подать, получившую название «Саладиновой десятины», у Ричарда было достаточно средств для ведения войны, которые он, в отличие от трусоватого отца, был готов пустить в дело.

Во многих отношениях Ричард Львиное Сердце был вершиной средневековой рыцарской культуры. Воспитанный, образованный и умевший прекрасно выражать мысли, он обладал прекрасными манерами и уже тогда слыл состоявшимся поэтом. Но в первую очередь его по праву считали человеком действия. На момент коронации Ричарду было всего тридцать два года. Высокий рост, могучее телосложение и белокурые волосы, как у его предков-викингов, выделяли его из толпы. Армиями на поле брани он командовал с шестнадцати лет – именно там он проявил блестящую храбрость, которой и был обязан прозвищем.

Хотя к собственной безопасности этот человек относился с небрежностью, если не с безрассудством, то о благополучии солдат пекся с маниакальным упорством. Он внушал им чувство глубокой преданности, обладал стратегическим мышлением и великолепным политическим чутьем. Если отец Ричарда тянул время, то сам он, когда ему впервые сообщили о катастрофе в Хаттине, публично принес клятву крестоносца и ради благого дела продал большую часть личных владений. Европа, в большинстве своем, усматривала в нем венец христианского рыцарства и стремилась как можно быстрее увидеть в деле, когда он выступит против Саладина – заклятого врага веры.

На фоне исполинской тени Ричарда все остальное терялось во мраке. Особенно это касалось Филиппа II. Вряд ли можно было отыскать более неподходящего для сравнения кандидата, нежели французский король. Филипп был чуть моложе своего английского коллеги, невысок ростом и тощ, да при этом еще производил впечатление человека, которого гложет болезнь. Там, где Ричард проявлял галантность и остроумие, Филипп нервничал и демонстрировал себя циником: его «шуточки» порядком коробили двор. Он обладал лишь малой толикой ресурсов, имевшихся в распоряжении Ричарда, слабо держал в узде свою знать и был никуда не годен на поле брани.

Подобная парочка вряд ли предполагала успех крестового похода. Даже в самые лучшие времена Филипп и Ричард искренне не могли друг друга терпеть. Да, они объединились в борьбе против Генриха II, но даже тогда их отношения держались буквально на волоске. Поскольку Ричард унаследовал французские владения своей матери, формально Филипп был его феодальным господином, на что французский король имел обыкновение без конца указывать сопернику.

Так или иначе, но каждый из них принес клятву крестоносца, и когда Ричард взошел на трон, предлогов оттягивать выступление у них больше не осталось. Филипп, не строивший никаких иллюзий в отношении своих солдатских способностей, сумел уговорить нетерпеливого Ричарда поделить поровну все, что удастся завоевать во время крестового похода, чтобы потом не смущаться самых бесстрашных подвигов, которые наверняка совершит английский король. Уладив этот последний пункт, они, наконец, могли отправляться в дорогу. 4 июля 1190 года оба короля покинули Францию и выступили в долгожданный поход, договорившись встретиться на Сицилии.

Сицилийская кампания

Ричард оказался в Сицилийском королевстве, где заправляли норманны, в скверном расположении духа. Он всегда проявлял склонность к морской болезни, а путь от Южного побережья Франции оказался не по сезону тяжел. Когда же он, наконец, сошел на остров, там ждал сюрприз еще хуже – Филипп, как оказалось, опередил его и в свойственной ему манере забрал себе Мессинский дворец, оскорбительно заставив Ричарда расположиться в апартаментах поскромнее.

То обстоятельство, что в политическом отношении Сицилия представляла собой полный хаос, отнюдь не улучшало общего настроя. Последний законный король умер, и трон захватил норманн по имени Танкред. Новый король был энергичен, но на удивление уродлив, а благодаря злополучному сходству с приматом заслужил обидное прозвище Король-обезьяна. Ко всем проблемам Танкреда примешивалось и его отношение к вдове покойного короля. Та оказалась достаточно недальновидной, чтобы публично поддержать его соперника, после чего он бросил ее в тюрьму. К несчастью для Танкреда, женщина приходилась Ричарду сестрой.

Этот удар по королевскому достоинству был отличным предлогом для новых действий, и Ричард не замедлил им воспользоваться. Помимо братской преданности существовала и более настоятельная потребность – для крестового похода требовалось больше средств[112]. Он отправил к Танкреду гонцов, потребовав вернуть как сестру, так и ее приданое в полном объеме.

У Танкреда и без того было полно проблем, чтобы еще больше злить английского короля, поэтому он без промедления не только выплатил приданое, но и, в знак уважения, добавил некоторую сумму от себя. По идее, такой шаг должен был решить вопрос, но для Ричарда это было лишь начало. Ему понравился климат Сицилии, и он решил превратить остров в свою «базу». Монарх выбрал для себя самое большое здание, какое только смог найти, – греческий монастырь, выгнал оттуда монахов и отдал своим солдатам под гарнизон.

Для сицилийцев, которых рабская покорность их короля перед этими варягами привела в ужас, зрелище подвергшихся столь дурному обращению «слуг божьих» переполнило чашу терпения. Граждане вооружились кто чем мог и устремились к особняку Ричарда.

Контрнаступление было безжалостным. Ричард приказал своим людям сжечь в гавани все сицилийские корабли, чтобы толпа не могла бежать, а затем велел сровнять город с землей. Единственным, что пощадили в Мессине, был величественный дворец в центре, где в панике забаррикадировался Филипп II.

Когда все закончилось, Ричард согнал всех, кому удалось выжить, и заставил построить внушительную деревянную крепость. А дабы убедиться, что все усвоили урок, назвал ее Матагрифоне, или «Греко-бор».

Самым невероятным образом это хамское поведение не вызвало даже намека на протест со стороны Танкреда. Злополучный сицилийский король знал, что настоящим врагом по отношению к нему выступала Священная Римская империя, и поэтому был полон решимости сохранить в лице Ричарда союзника, как бы тот ни оскорблял его своим поведением[113]. Вместо того чтобы послать сицилийскую армию, он отправил Ричарду огромную сумму золотом и пригласил провести на Сицилии весь остаток зимы.

Помимо прочего, реализации целей Танкреда способствовало и ухудшение отношений между Ричардом и Филиппом. За все время пребывания на Сицилии французский король постоянно выступал в роли раздражителя. Каждый раз, когда послы Танкреда являлись к Ричарду с дарами, за ними неизменно следовали люди Филиппа, требуя отдавать ему половину. Кризис наступил, когда Филипп, большую часть времени дрожавший от страха в своей спальне, посчитал нужным затребовать половину всего, что Ричард награбил в Мессине. В целях поддержания мира Ричирд отдал ему треть, но после этого они практически перестали разговаривать.

Сложившаяся ядовитая атмосфера стала той самой лазейкой, в которой так нуждался Танкред. После очередного раунда даров Ричард официально признал Танкреда королем и скрепил их новый союз, подписав брачный контракт между своим четырехлетним сыном и дочерью Танкреда, которая на тот момент была подростком. В знак дружбы между ними Ричард подарил брату-королю меч, утверждая, что это Экскалибур[114] – хотя и без особой уверенности.

Все это представляло собой «пощечину» Филиппу, который упорно отказывался признавать Танкреда королем. Дабы еще раз повернуть нож в ране, Ричард разорвал собственную помолвку. В безнадежной попытке сохранить между двумя королевствами мир, его в двенадцать лет обручили со старшей сестрой Филиппа. Но теперь его мать, недавно вновь обретшая свободу, написала, что нашла более подходящую кандидатуру. Более того, Алиенора, прихватив ее с собой, уже ехала на Сицилию.

Филипп хоть и пришел в ярость, но сделать ничего не смог. Два короля встретились, дабы разрядить атмосферу, но единственным результатом их разговора стал лишь официальный разрыв помолвки. Как только весенняя погода стала благоприятствовать морскому путешествию в Левант, Филипп отплыл – без всякой охоты. Ричард дождался прибытия новой невесты и две недели спустя тоже отправился в путь.

Для Филиппа морской переход прошел по обыкновению гладко, в то время как Ричарду то и дело приходилось преодолевать шторм за штормом. У острова Кипр неистовая буря раскидала флот в разные стороны, выбросив немало кораблей на каменистый берег. В то время его контролировал мятежный византийский император Исаак Комнин, тут же воспользовавшийся возможностью разграбить потерпевшие крушение суда, а моряков бросить за решетку[115].

Ричарда это не обрадовало. Он перегруппировал флот и штурмом взял главный кипрский порт, рассеяв немногочисленных местных жителей, оказавшихся достаточно храбрыми для оказания сопротивления. Перепуганный Исаак Комнин сдался при условии, что его не закуют в железо, поэтому честный Ричард велел своему кузнецу выковать серебряные кандалы и заточил византийца в темницу.

Ричард тут же осознал всю ценность неожиданного завоевания. Кипр можно было легко укрепить, он был богат и удобно располагался вблизи Палестины. Иными словами, остров представлял собой отличный трамплин для вторжения в Левант.

Филиппу II, без проблем пересекшему Средиземное море в его восточной части, такая удача даже не снилась. По прибытии он нашел остатки армии Иерусалимского королевства, пытавшиеся осадить Акко, но увы – куда бы он ни поворачивался, все напоминало ему о том, что как солдат он никуда не годится. Появление французов не оказало на осаду ровным счетом никакого влияния, а то обстоятельство, что все, затаив дыхание, предвкушали прибытие Ричарда Львиное Сердце, его страшно бесило.

Раздражение усилилось еще больше, когда английский король, по обыкновению, обставил свой выход на сцену с большой помпой. Отплыв в начале июня в Акко, Ричард столкнулся с огромным турецким флотом, который перевозил подкрепление для местного гарнизона. Застигнутые врасплох, вражеские моряки предоставили ему возможность потопить все корабли, что нанесло боевому духу Акко сокрушительный удар. Через месяц город сдался, не выдвинув никаких условий. В обмен на жизнь защитников его гарнизона Саладина заставили вернуть Крест Господень, заплатить огромный выкуп и выпустить из тюрем всех узников-христиан. От прибытия Ричарда Львиное Сердце ждали многого, но он каким-то чудом умудрился превзойти даже самые смелые ожидания[116].

Этого Филипп вынести уже не мог. Удалые истории о героизме Ричарда на Кипре, ровным счетом ничего не потерявшие в пересказах, и без того были довольно гадкие, так теперь к этой легенде добавилась еще и полная неспособность его французского коллеги довести до конца осаду Акко[117]. Он не питал ни малейшего интереса к тому, чтобы выступать на вторых ролях, когда кто-то другой празднует триумф, и не мог допустить, чтобы военный гений Ричарда сиял ярче его собственного. Со Святой землей он так и не поладил, что лишний раз подчеркивала болезнь, которую Филипп подхватил сразу по приезде. Ему хотелось возвратиться во Францию и вновь вступить в игру, в которой он не знал равных: заняться политическими интригами. У Ричарда во Франции было немало земель, которые можно было отнять, и регент-брат, жаждавший стать королем. Пусть тогда Львиное Сердце и дальше играет здесь в солдатиков! Филипп позаботится о том, чтобы у английского короля не осталось практически ничего, что звало бы его домой.

Заявление Филиппа, связанное с отъездом на родину из-за пошатнувшегося здоровья, в той или иной степени казалось правдоподобным. Однако Ричарду нужна была клятва, гарантирующая, что пока он сам не вернется из крестового похода, французский король не станет посягать на его территорию. Поспешность и легкость, с которыми коллега такое обещание дал, не вызвали доверия, однако Ричард посчитал, что в отсутствие вечно недовольного монарха ему будет только лучше. Его ум в любом случае без остатка поглотила грядущая кампания.

Яффа

О том, чтобы идти прямо на Иерусалим, не могло быть и речи. Благодаря взятию Акко войско христиан получило береговой плацдарм, но их со всех сторон окружали территории, подчиненные Саладину. На дорогах, ведущих к Священному городу, не хватало воды, их наводнили неприятельские войска, на каждом шагу можно было угодить в ловушку.

Где-то – предположительно, поблизости – скрывалась в засаде армия Саладина, дожидаясь, когда крестоносцы совершат какую-нибудь глупость: например, втянутся в глубь территории, где им можно будет отрезать все пути.

Вместо этого Ричард, слишком прозорливый, чтобы оказаться в такой ловушке, двинулся вдоль берега в Яффу, ближайший к Иерусалиму порт. С точки зрения тактики это был блестящий ход. Английский король прекрасно знал, что эмиры давили на Саладина, призывая немедленно атаковать христиан. Одержав победу при Хаттине, султан приобрел огромную популярность и теперь тщательно поддерживал свой джихадистский образ победителя, очистившего веру от скверны. А с каждым днем, прошедшим без боестолкновений с армией крестоносцев, этот образ тускнел.

До этого Саладин надеялся заманить Ричарда на территорию, где у того не будет никаких преимуществ, но марш на Яффу заставил его действовать без промедления. Крестоносцы угрожали Иерусалиму, и ему оставалось либо переходить к действиям, либо получить унизительный удар по репутации.

Поначалу он намеревался «изводить» ряды крестоносцев налетами своих всадников. Пока армия двигалась маршем, мусульманские конные лучники поливали строй градом стрел в надежде, что самые вспыльчивые рыцари предпримут кавалерийскую атаку, заранее обреченную на гибель. Но Ричард строго-настрого приказал не обращать на них внимания. Благодаря его железной командирской воле ряды солдат даже не дрогнули, причем этому обстоятельству скупо аплодировали даже враги. «Я видел франкских пеших солдат, – писал биограф Саладина Бахауддин, – из тела которых торчал десяток стрел, а они все равно двигались привычным шагом, не нарушая строй… Изумительному терпению, которое демонстрировали эти люди, приходилось, помимо своей воли, удивляться[118]…»

Стояла ужасная жара, крестоносцы в тяжелых доспехах жестоко страдали. С каждым днем солнечные удары и раны от стрел забирали все больше жертв. Даже Ричард, и тот получил легкое ранение копьем в бок.

Но его войско продолжало организованно двигаться вперед, и Саладин понял, что у него остался только один вариант – решительная атака.

Будучи в состоянии позволить себе такую роскошь, как выбор места сражения, султан облюбовал поистине исключительное поле боя. Путь крестоносцев пролегал по территории, поросшей густым лесом, и Саладин тщательно подготовил засаду. Но Ричард был начеку и при первом же столкновении с многочисленным войском султана немедленно принял бой.

Стычка оказалась решающей. Ричард, действуя с привычным для него блеском, казалось, поспевал одновременно везде. Даже неподчинение госпитальеров, бросившихся в атаку, не успев получить приказ, и то обернулось для него преимуществом. Английский король без промедления скомандовал всеобщее наступление и одолел Саладина, который понес тяжелые потери.

Хотя армию султана эта победа и не уничтожила, престижу был нанесен серьезный удар. Великий поборник ислама понес сокрушительное поражение в борьбе с королем христианином. Может быть, его в конечном итоге оставил Бог? После этого Саладин больше никогда не рисковал вступать в бой с Ричардом.

Английский король и сам оказался на перепутье. Несмотря на победу, враг по-прежнему занимал боевые позиции, а поход на Иерусалим был по-прежнему труден. В пути крестоносцев ждало множество засад, источников воды не хватало, а город в стратегическом плане был изолирован и защитить его с побережья не представлялось возможным. В этой ситуации было бы разумным укрепить уже приобретенные завоевания, а не рисковать и не брать город, который потом, не исключено, не удастся удержать. В то же время Иерусалим оставался так называемой золотой мечтой каждого крестоносца, мотивом самого присутствия в Святой земле. И прославленный Ричард Львиное Сердце вряд ли мог публично отказаться от попыток его взять.

Разрываясь между сердцем и разумом, король попытался разрешить дилемму, сделав Саладину поразительное предложение. Брат султана мог жениться на сестре Ричарда – тогда они получили бы возможность править землями к западу от реки Иордан вместе. Двух великих антагонистов связали бы кровные узы, и они смогли бы основать королевство, где царит мир.

План изначально выглядел сомнительным и, к счастью для сестры монарха, потерпел неудачу, стоило лишь заговорить об обращении предполагаемого мужа в христианство. Пока переговоры не могли сдвинуться с мертвой точки, Ричард усиленно возводил замки, чтобы защитить Яффу и другие только что завоеванные прибрежные территории. Летом 1192 года он под давлением армии без всякой охоты подошел к Иерусалиму, но проливные дожди и грозы с градом намертво блокировали дальнейший путь.

К этому времени в армии из-за разногласий назрел раскол. На сей раз тамплиеры и госпитальеры пришли к согласию, считая нападение на Иерусалим преждевременным, потому как после отъезда Ричарда город будет невозможно удержать. Поэтому имеющиеся в наличии ресурсы лучше направить на атаку Ашкелона, что позволит разделить территории Саладина в Сирии и Египте на две равные части. Но большая часть армии считала подобный план «еретическим» и никак не могла понять, почему не прилагается максимум усилий для взятия Иерусалима.

Сам Ричард оказался в трудном положении, которое не могло продолжаться долго. Он понимал правоту духовно-рыцарских орденов, но при этом не мог противостоять зову обетов, призывавших его освободить Священный город. А когда до него дошли слухи, что Филипп II активно строил козни с целью захвата его земель, стало еще хуже. Чем дольше он будет оставаться в Палестине, тем больший ущерб понесет его королевство. С другой стороны, если сейчас отправиться в Англию, то все его здешние достижения закончатся ничем и наверняка вспыхнет гражданская война.

Под тяжестью груза этого невероятного бремени Ричард объявил о намерении остаться до следующего года, до Пасхи, и атаковать Иерусалим – если задача покажется ему выполнимой. Подобная двойственность была призвана скрыть нежелание идти на Иерусалим, но когда Ричарду стало ясно, что армия в подавляющем большинстве поддерживает идею немедленного освобождения Священного города, он уступил, прислушавшись к общественному мнению, и выступил маршем.

Поход подтвердил его самые худшие опасения. Саладин принял меры предосторожности, отравив в окрестностях Иерусалима все колодцы. Над армией крестоносцев нависла реальная угроза повторить судьбу Хаттина. Не желая двигаться дальше, Ричард объявил армии, что сейчас будет разумнее забыть о Иерусалиме и вместо этого атаковать Египет. В случае успеха эта мощная база Саладина будет разгромлена, после чего Иерусалим падет и удержать его не составит особого труда. Если же войско все же пожелает идти дальше на Иерусалим, он пойдет вместе с ним, но уже не в роли командующего. Священный город представлял собой достойную цель, ради которой он с радостью отдал бы свою жизнь, но у него не было никакого желания нести ответственность за смерть такого числа добрых христиан и уничтожение королевства крестоносцев из-за попытки, которая, как он понимал, изначально обречена.

На самом же деле Ричард просто обессилел. Он всерьез заболел и, в любом случае, сделал все, что мог. Теперь его королевский долг заключался в том, чтобы позаботиться о собственных землях.

2 сентября 1192 года он официально заключил с Саладином перемирие, чтобы установить над побережьем христианский контроль. В виде дани уважения к английскому королю султан дополнительно согласился обеспечить всем христианским паломникам беспрепятственный доступ в Иерусалим.

Многие крестоносцы поклялись не успокаиваться, не посетив храм Гроба Господня, и поэтому воспользовались преимуществами перемирия с тем, чтобы исполнить свой обет. Но Ричард к ним не присоединился. Он дал зарок вернуть Иерусалим христианам и до реализации этой цели входить в него не хотел. Для него крестовый поход не закончился, а лишь временно приостановился. Английский король всего-навсего отложил боевые действия на более поздний срок, чтобы навести порядок в делах у себя дома. Разобравшись с этим, он вернется и вернет Иерусалим. Саладин якобы так на это ответил: если Иерусалиму суждено пасть, то он будет рад видеть, что город перешел к столь достойному противнику.

Тем самым он, как и подобает, воздал должное величайшему королю крестоносцев. Ричард без посторонней помощи искоренил мучительную боль Хаттина, вдребезги разбил окружавшую Саладина ауру неуязвимости и вернул побережье Палестины под контроль христиан. Главным врагом для него, как оказалось, была мелочность христианских союзников. Если бы в Утремере царило чуть больше единства или Филипп чуть меньше ему противостоял, то один лишь Бог знает, что ему удалось бы свершить.

Как водится, на Восток он больше так и не вернулся. В октябре 1192 года Ричард поднялся на борт корабля, но по дороге домой попал в Австрии в руки одного из своих политических противников. Задержись он до Пасхи 1193 года – как изначально планировалось, – вся история Утремера могла бы сложиться совсем по-другому. Через четыре месяца после отплытия Ричарда Саладин умер, унеся с собой в могилу и хрупкое единство мусульманского мира.

Глава 16

Уничтоженные огнем

Не бойтесь, я заставлю их заплатить…

Робер де Клари, рыцарь Четвертого крестового похода[119]

Третий крестовый поход хоть и значительно укрепил положение христиан в Леванте, но успехом по меркам Средневековья считаться не мог. В расчет шло только одно – освобождение Иерусалима, а как раз этого не произошло. Новый папа Иннокентий III был полон решимости исправить подобное упущение. В отличие от своего девяностолетнего предшественника, Иннокентий был молод, интересен и прекрасно умел выражать свои мысли. После того как мусульманский враг дрогнул в бою, он рвался нанести новый удар. Ричард Львиное Сердце продемонстрировал всей Европе, что ключ к свержению исламской власти в Леванте находится в Египте. Если его взять, Иерусалим падет. Для этого требовалось только одно – собрать еще одну христианскую армию и бросить ее на прорыв.

Иннокентий III старался как мог. Сразу после избрания в 1198 году он самым решительным образом проповедовал этот крестовый поход, рассылая по всем крупным западным королевствам своих легатов, дабы прозондировать, есть ли к нему интерес. Но именно что интереса почти никто не проявлял! Священная Римская империя погрязла в гражданской войне, Англия с Францией сражались друг с другом. Энтузиазм народа в отношении крестовых походов, казалось, все больше слабел.

Но больше всего разочарований принес ответ Ричарда Львиное Сердце. Его возвращение в Англию оказалось мучительным. На обратном пути его перехватили – и на два года, пока его мать Алиенора Аквитанская собирала огромный выкуп[120], он стал пленником Генриха VI, императора Священной Римской империи. Тем временем Филипп II – при поддержке брата Ричарда Джона – сделал все, что было в его власти, дабы конфисковать все его французские владения[121]. А когда выяснилось, что выкуп вскоре заплатят, французский король даже опустился до подкупа, чтобы Ричард оставался в заточении, и предложил германскому императору половину означенной суммы, дабы тот еще несколько месяцев продержал узника у себя. Получив отказ на свое предложение, Филипп отправил Джону лаконичное сообщение: «Берегись, дьявол на свободе».

Не теряя времени, Ричард немедленно отомстил. Он организовал против Филиппа II внушительный альянс и вторгся на север Франции, опустошая города и веси. В самый разгар этой кампании к нему явился папский легат. Английский король, вполне объяснимо, пребывал отнюдь не в том настроении, чтобы выслушивать просьбы о новом крестовом походе. Когда злополучный священнослужитель подбросил ему мысль заключить с Филиппом мир, дабы возглавить армию и отвоевать Иерусалим, Ричард взорвался от ярости и закричал, что если бы французский король самым коварным образом не украл у него владения, он уже был бы в Палестине и сражался за Иерусалим. Разговор закончился тем, что папский представитель отступил по всему фронту и в ужасе бросился вон из английского лагеря, не дожидаясь, когда Ричард осуществит свою угрозу оторвать ему причинное место.

В следующем году надежда на то, что Ричард передумает, когда страсти улягутся, умерла окончательно. Как-то раз, решив лично проверить положение дел во время очередной осады, он получил ранение – ему в плечо попала арбалетная стрела. Рана привела к гангрене и месяц спустя он умер. Эта утрата окончательно погасила побудительный импульс отправиться в крестовый поход, который сумел развить папа Иннокентий.

Как и подобает, на помощь пришел родственник Ричарда Львиное Сердце. Племянника покойного короля, двадцатидвухлетнего графа Тибо де Шампаня, вдохновил один из многочисленных бродячих проповедников, которых Иннокентий разослал по французской провинции вербовать сторонников крестового похода. 28 ноября 1199 года сей молодой человек организовал блестящий турнир для самых значимых рыцарей Франции, а в самый разгар церемонии торжественно объявил, что отправляется в крестовый поход. Присутствовавшие – главным образом его ровесники – пришли в невероятное возбуждение.

Всю Францию опять охватила предшествующая крестовому походу лихорадка. Под его знамя стали толпами стекаться представители поколения рыцарей, желавших последовать примеру Ричарда Львиное Сердце, и уже через несколько месяцев Тибо почувствовал себя достаточно уверенно для того, чтобы созвать генеральный совет и выработать конкретный план.

Венецианская сделка

Длинная тень дяди Тибо завладела собранием с самого начала. Вполне можно было бросить боевой клич двигаться на Иерусалим, но Ричард когда-то предложил вторгнуться в Египет с моря, а его репутация представлялась столь неоспоримой, что никакие другие проекты в расчет даже не принимались. Но в отличие от покойного английского короля, у потенциальных Львиных Сердец не было флота. К счастью, в Западной Европе существовал уголок, где им можно было обзавестись. В Венецианскую республику во весь опор помчались послы, дабы заключить сделку на приобретение кораблей[122].

Поскольку весь этот крестовый поход зависел от сотрудничества с Венецией, его предводители испытали огромное облегчение, когда их немедленно отвели к дожу. Еще больше их успокоил вид престарелого венецианского лидера, который, шаркая ногами, вошел в комнату. Человек, которого им предстояло убедить прийти им на помощь, оказался дряхлым стариком, совершенно слепым и явно преодолевшим тот возраст, когда люди в большинстве своем уже благополучно покоятся в могилах.

Всю свою жизнь Энрико Дондоло провел в служении Республике и потрудился почти на всех значимых постах. Венцом его удивительной карьеры стало избрание за семь лет до этого дожем – в более чем зрелом восьмидесятипятилетнем возрасте. Но тех, кто посчитал присвоение ему данного титула чистой воды церемониалом, ждал шок. За возрастом и внешней дряхлостью скрывались неистовые амбиции и холодный ум. Хотя ему и нравилось разыгрывать из себя выжившего из ума дурачка, когда это соответствовало его целям, в других обстоятельствах он мог действовать с потрясающей энергией[123].

Когда к нему пришли крестоносцы, он явил собой подлинный образчик непритязательного лидера, по достоинству оценившего благородство предводителей крестового похода и важность возложенной на них миссии. Однако под маской благочестивости скрывался расчет. Когда речь заходила о делах, сделки заключались только в том случае, если Энрико Дандоло получал все, причитавшееся ему по закону.

Предводителям крестоносцев было важнее всего сохранить в тайне конечный пункт их назначения. Мотивом каждого крестового похода было освобождение Иерусалима, потому как лишь Священный город обладал притягательностью, достаточной для того, чтобы заставить людей рискнуть всем и отказаться от привычной жизни. И просочись сейчас сведения о том, что на сей раз подлинной целью будет Египет, количество рекрутов катастрофически снизится.

Дож согласился держать в секрете пункт назначения до тех пор, пока войско не отправится в путь, и после долгих торгов пообещал построить флот, достаточный для переправки армии примерно в сорок тысяч человек в обмен на кругленькую сумму в восемьдесят пять тысяч имперских монет серебром. А в знак доброй воли бесплатно выделил вдобавок пятьдесят собственных кораблей – при том условии, что они получат равную долю всего, что удастся награбить во время крестового похода. Что еще важнее, дату отправления назначили на 29 июня 1202 года. У разобщенных предводителей крестоносцев оставалось пятнадцать месяцев, чтобы собрать средства и стянуть в Венецию армию.

Они тут же столкнулись с трудностями. Тибо, ключевая фигура похода, ставшая его талисманом, вскоре по возвращении послов из Венеции умер, что значительно подорвало боевой дух. Его место предводителя крестоносцев занял Бонифаций де Монферра, седовласый итальянский ветеран, которому перевалило далеко за пятьдесят – вариант, может, и компетентный, но далекий от всякой романтики.

Но куда более серьезная проблема заключалась в том, что послы, заключавшие с Венецией сделку, чрезвычайно переоценили численность своей потенциальной армии. Поначалу в отношении крестового похода наблюдался небывалый энтузиазм – ходили невероятные слухи, что какой-то французский священник раздал потенциальным крестоносцам двести тысяч крестов, – но материального воплощения великая волна воодушевления так и не нашла. Но что еще хуже, французский король Филипп Август отказался участвовать в походе, после чего примеру своего повелителя последовали почти все знатные дворяне. Ближе к дате отплытия из предполагаемых сорока тысяч солдат в Венецию прибыли меньше трети.

Это поставило крестоносцев в трудное положение и стало огромной проблемой для венецианцев. В минувшем году республика приостановила практически всю свою деятельность на море – неизменный источник жизненной силы их государства – и всецело сосредоточилась на строительстве великого флота. Их усилия увенчались блестящим успехом. Крохотный город в лагуне произвел на свет крупнейшее военно-морское соединение: Средиземноморье не видывало такого с тех самых пор, как римский генерал Помпей за тысячу двести лет до этого очистил море от пиратов. Однако непомерные материальные издержки истощили республику – если крестоносцы не заплатят все, что должны, не за горами экономический кризис!

Энрико Дандоло не собирался этого допустить. Но и отправляться в Каир не собирался тоже. Поскольку у Венеции с Каиром имелся ряд выгодных торговых сделок, дож в виде меры предосторожности отправил к султану гонцов, заверив его, что не позволит крестоносцам добраться до Египта. Теперь оставалось только придумать, как обратить сложившуюся ситуацию в пользу республики.

Дандоло берет управление в свои руки

Ожидание не затянулось ни на день. К началу июня 1202 года пришло мучительное понимание того, что долг крестоносцы не погасят. Одиннадцать тысяч явившихся солдат вряд ли могли его оплатить, потому как даже принудительная конфискация всего, что у них было, дала бы только половину требуемой суммы. Дандоло поселил крестоносцев на Лидо – опаленной солнцем цепочке островов, тянувшихся вдоль Венецианской лагуны. Флот был маняще близок, но абсолютно недоступен.

Желая подорвать мораль крестоносцев, дож, всецело контролировавший поставки провизии и воды, решил дождаться жарких месяцев итальянского лета. Трения в войске достигли точки кипения – солдаты оказались фактически узниками, разбив лагерь на песчаном берегу, в то время как их предводители без конца обсуждали вопрос о том, что же делать. Простые воины, обвиняя во всем жадность венецианцев и некомпетентность Бонифация де Монферра, хотели только одного – как можно быстрее выступить в поход, дабы исполнить взятые на себя обещания.

Дож, внимательно наблюдавший за всеми этими событиями, еще немного их помариновал, а в начале сентября, практически под занавес сезона военных кампаний, аккуратно предложил решение. У венецианцев были проблемы с одним мятежным городом на побережье Далмации. Если крестоносцы окажут ему услугу, устроив на него нападение, добытых трофеев с лихвой хватит на то, чтобы погасить их долг, и тогда они смогут отправиться в Святую землю.

Предводителей крестоносцев, которые понимали, что к чему, эта просьба поставила в затруднительное положение. Речь шла о Заре – городе, официально принадлежавшем венгерскому королю, который дал обет присоединиться к крестовому походу, когда уладит личные дела. Более того, Зара во всех отношениях был городом христианским, и в этом качестве вряд ли представлял собой подходящую цель, с которой можно начать крестовый поход.

Византийское предложение

Бонифаций не горел жаждой, но других вариантов для рассмотрения у него попросту не было. Во всяком случае его кумир Ричард Львиное Сердце не выказал ни малейших сомнений, когда атаковал христианские Сицилию или Кипр. Бонифаций неохотно благословил этот план. Перед самым отплытием великого флота крестоносцев к нему явился необычный посетитель. Он прибыл от византийского принца Алексия Ангела и привез удивительное предложение.

После Третьего крестового похода политическая обстановка в Константинополе значительно ухудшилась. Правящего императора Исаака II Ангела, лидера безвольного и неспособного добиться результата, сверг с трона его брат Алексий III. В виде более чем своеобразной «меры предосторожности» новый император выколол предшественнику глаза и бросил в главный донжон[124] имперского дворца. Позже к несчастному Исааку присоединился и его сын Алексий Ангел.

Наследный принц проявил больше мужества, нежели его отец, и с помощью двух итальянских купцов совершил дерзкий побег. Он тайком перебрался в Германию, где узнал, что в Венеции собирается армия крестоносцев и, дабы заручиться ее помощью, отправил к Бонифацию послов. Алексий пообещал, что если они выступят в защиту его дела и выгонят гнусного узурпатора, благодарные граждане Константинополя осыплют их неслыханными богатствами. Они смогут оплатить долг венецианцам, при этом еще и оставив приличный куш себе, после чего Алексий лично встанет бок о бок с крестоносцами и поведет византийскую армию на Иерусалим.

Предложение выглядело соблазнительно. Если на их стороне будут деньги и престиж Византии, крестовый поход станет неизмеримо сильнее. Восстановить на троне законного императора означало выполнить рыцарский долг и, кроме того, помочь родственнику, потому как Алексий и Бонифаций (через узы браков) состояли в дальнем родстве. Но самое главное, крестоносцы смогут оплатить непосильный долг перед венецианцами. О том, что Исаак II Ангел когда-то и сам узурпировал власть, для удобства благополучно забыли[125]. Бонифаций пылко заверил послов в своей поддержке и попросил Алексия как можно быстрее присоединиться к войску крестоносцев.

Между тем пришло время заняться Зарой. Энрико Дандоло превзошел самого себя, за неделю до отбытия крестоносцев принеся пылкую клятву: опустился перед армией на колени и дал обет крестоносца. Подобная учтивость с его стороны несколько смягчила опасения простых солдат, не желавших делать крюк в Зару. Этому также способствовало зрелище пышной галеры дожа, возглавившей флот, – с ярко-красным шатром, потрясающей красоты символами и трубными звуками фанфар.

Но когда крестоносцы действительно достигли Зары, аура воодушевления и доброй воли внезапно дала течь. Защитники города в отчаянии свесили с крепостных стен кресты, к тому же от папы поступило письмо с запретом нападать на дружественный христианский город. Все это поставило крестоносцев в трудное с точки зрения морали положение. Средневековое общество держалось на обетах, а они поклялись честью помочь венецианцам взять Зару. Поступить так означало «рискнуть душой», а подчиниться папе – стать клятвопреступником.

У Энрико Дандоло, как всегда, нашелся ответ. Когда крестоносцы с самого начала приехали в Венецию просить о помощи, папский легат посоветовал им сделать все возможное, чтобы сохранить в целости и сохранности армию. Разве его слова не подразумевали молчаливое согласие выполнить условия венецианской сделки?

Некоторая часть крестоносцев убрались восвояси, возмутившись, что участники похода вознамерились заняться открытым грабежом, но подавляющее большинство дож все же склонил на свою сторону. Когда у папы на руках будут все факты, он поймет. Затем последовала осада, а через неделю город пал. Не успели еще разделить трофеи, как поступила папская булла, отлучившая от церкви всех участников крестового похода.

Бонифаций де Монферра сделал все возможное, чтобы об этом никто не узнал, а заодно отправил в Рим гонцов, дабы объяснить свои действия и попросить прощения. Это его прошение значительно подсластили свежие известия от новых византийских союзников. Предложение молодого Алексия Ангела, которого в поисках сторонников все больше охватывало отчаяние, стало еще выгоднее и щедрее. Теперь он не только пополнял армию десятью тысячами своих людей и на постоянной основе обеспечивал отвоеванную Святую землю оборонительными силами, но и отдавал православную церковь во власть Рима. Таким образом рана, нанесенная 150-летним расколом восточной и западной ветвей христианства затянется, крестоносцы выплатят долг, а заодно и обеспечат будущее Иерусалима.

Единственная проблема заключалась в том, что большинство крестоносцев не желали иметь с Алексием Ангелом ничего общего. Они подписались участвовать в крестовом походе, попутно стерпев унижение венецианского заточения и неоднозначного в моральном плане нападения на Зару, чтобы вернуть христианам Иерусалим. Все остальное лишь отвлекало их внимание. Узнав все факты, папа, скорее всего, простит Зару, но зачем с риском для себя наносить ему еще одно оскорбление, атакуя самый прославленный во всем христианском мире город?

Предводители крестового похода опять взяли все в свои руки. Бонифаций и дож подписали с Алексием соглашение, полагая, что даже если им и придется потерять некоторое количество солдат, подавляющая часть армии смирится, пусть и с неохотой, с fait accompli, то есть со свершившимся фактом. Вскоре выяснилось, что они все рассчитали правильно. Хотя несколько тысяч человек, не скрывая отвращения, исчезли в тумане, остальные согласились сделать последний крюк при условии, что он не отнимет много времени. Алексий заверил в этом, добавив, что население Константинополя станет чествовать их как избавителей.

Предвестники проблем появились с самого начала. Во-первых, Алексий пользовался далеко не такой популярностью, как заявлял. Когда флот подошел к Корфу и крестоносцы сообщили жителям, что прибыли восстановить на троне законного императора, в ответ граждане острова попытались линчевать Алексия. От папы пришло сообщение, что этого мнимого императора нельзя слушать ни под каким предлогом.

Перед тем как примкнуть к крестовому походу, Алексий побывал в Риме, пытаясь заручиться его поддержкой, но впечатления на понтифика не произвел. Письмо папы не оставило ни малейших сомнений в том, что ни Алексий, ни его незрячий отец не могут считаться законными императорами, поэтому крестоносцам лучше не иметь с ними никаких дел. «И пусть никто из вас, – писал он Бонифацию, – не придет к скоропалительному убеждению, что вам позволено разорять греческие земли под тем предлогом, что… император Константинополя сверг брата и выколол ему глаза[126]». Бонифацию и Дандоло, зашедшим слишком далеко, чтобы теперь останавливаться, не составило никакого труда скрыть папское письмо. К тому моменту крестоносцы уже вышли к Константинополю и от трепета, охватившего их при виде легендарного города, все остальное просто вылетело у них из головы.

Прибытие в Константинополь

Константинополь, этот король городов, уютно устроился в бухте Золотой Рог этакой элегантной короной[127]. Его невероятный размах заслуживает отдельного описания. В его границах могла бы с комфортом расположиться чуть ли не дюжина крупнейших городов Западной Европы, а по численности населения он лишь слегка не дотягивал до миллиона живых душ, превосходя иные королевства. В его ослепительных церквях и на публичных площадях крестоносцы лицом к лицу столкнулись с непокоренной столицей Римской империи. «Никто, – писал крестоносец Жоффруа де Виллардуэн, – не оказался настолько дерзок или храбр, чтобы не дрогнуть от этого зрелища[128]».

В немалой степени причиной охватившего их трепета была неприступность оборонительных сооружений. Город окружали стены достаточно толстые для того, чтобы столетиями отбивать атаки захватчиков, а для его защиты у узурпатора имелся гарнизон как минимум втрое больше войска крестоносцев[129]. Когда крохотный флот участников похода подошел ближе, его встретили с озадаченным любопытством – скорее как диковину, нежели как реальную угрозу.

Оптимизм, который еще оставался после первого взгляда на город, испарился, когда крестоносцы разбили лагерь. Перед этим им то и дело повторяли, что жители Константинополя будут чествовать их как избавителей, но ликующих толп как-то нигде не наблюдалось. После недельного ожидания до них стало доходить, что Алексий, пожалуй, слишком переоценил свою популярность в столице. Эта догадка получила самое веское подтверждение, когда принц подошел на лодке к стенам города и заявил о намерении затребовать обратно принадлежавший ему по праву трон. Сверху эхом посыпались крики и хохот, вскоре сменившиеся градом камней и прочих предметов.

По идее, подобный унизительный эпизод должен был повергнуть крестоносцев в уныние, но вместо этого, напротив, лишь придал им решимости. Собранный наспех военный совет порекомендовал немедленно атаковать город. Венецианский флот подошел к городским стенам, предпринял яростный штурм и часть из них сумел захватить.

Узурпатора Алексия III вряд ли можно было назвать человеком, способным кого-то вдохновить. Акция по свержению брата с трона, подразумевавшая засаду во время охоты, отняла у него все силы. И хотя шансы были на его стороне, ответственность за отражение нападения армии оказалась для него явным перебором. Похватав оказавшиеся под рукой ценности, он бежал, бросив город на произвол судьбы.

Алексий IV ангел

Народ Константинополя, оставшийся без лидера и сбитый с толку последними событиями, сделал самое разумное, что только можно придумать. Раз эти западные рыцари пришли ради свергнутого Алексием императора, то стоит вернуть ему трон, как они тотчас уйдут. Старого Исаака Ангела, полубезумного и совершенно слепого, вывели из темницы и вновь короновали в качестве официального римского императора. В лагерь крестоносцев тут же помчались гонцы с просьбой остановить наступление. Алексия Ангела пригласили вместе с отцом занять принадлежащий им по праву трон и совместно править империей.

Их союз оказался не особо удачным. Каким бы дряхлым стариком ни был Исаак, обещания, которые дал крестоносцам сын, повергли его в ужас. Имперские памятники, может, и выглядели слишком кричащими в глазах окружающего мира, но после долгих десятилетий неумелого правления центральная власть, по правде говоря, дошла практически до нищеты. Однако сломленный старик мало что мог сделать. Местное население было деморализовано, своевольный сын раздавал направо-налево еще более щедрые посулы, повсюду сновали венецианцы, казавшиеся вездесущими, и в этих условиях ему пришлось смириться с неизбежным.

Первые несколько недель все шло хорошо. Молодой принц, недавно коронованный императором Алексием IV, дал в честь своих венецианских и французских друзей несколько пышных пиров, игнорируя обращенные на него угрюмые взгляды собственных граждан. Одновременно с этим он старался выполнять обещания и отправил в Египет письмо, предупредив султана о его скором изгнании из родных для христиан краев.

Но когда дело дошло до оплаты долгов, ситуация тут же вышла из-под контроля. После беглой ревизии сокровищницы обнаружилось, что в распоряжении Алексия имелось меньше половины денег, которые он так опрометчиво пообещал заплатить крестоносцам. Образовавшийся дефицит он попытался покрыть за счет введения новых податей, но лишь потерял из-за этого жалкие остатки своей популярности.

Все больше впадая в отчаяние, новый император дошел до того, что стал рассылать по церквям своих официальных представителей с приказом изымать дискосы и реликварии. Даже покойники, и те не могли ускользнуть от алчных имперских податных чиновников, которых посылали обыскивать захоронения давно усопших императоров и изымать любые мало-мальски ценные украшения.

Через совсем короткий промежуток времени Алексий сам себя загнал в угол. Попытки отыскать деньги подорвали его популярность до столь опасного уровня, что удерживаться на троне ему удавалось лишь благодаря армии крестоносцев, стоявшей лагерем под городскими стенами. К тому же они истощили все мыслимые источники доходов. Любые новые попытки насильно изымать средства наверняка привели бы к бунту.

Новый император не только поверг в ярость собственных граждан, но и настроил против себя большинство крестоносцев. Сделав все, о чем их просили, они терялись в догадках, почему правитель такого нарочито богатого города не может просто оплатить долг. И неизбежно приходили к выводу, что деньги он попросту «зажал».

В значительной степени тому виной были интриги Энрико Дандоло. Прозорливый дож с самого начала понял цену Алексию и использовал его для отвлечения крестоносцев с тем, чтобы указать им другие, в высшей степени доходные цели. Теперь, когда стало очевидно, что из этой пешки в его руках выжать больше ничего нельзя (Алексий явно исчерпал свой ресурс), Дандоло поставил перед собой куда более масштабную задачу. Зачем довольствоваться ручным императором, если можно заполучить всю империю?

Население города больше так не могло. Когда стало известно, что Алексий обдумывает возможность передать напыщенным крестоносцам в виде залога имперский дворец, собралась толпа, требуя нового императора. В суматохе некий аристократ по имени Мурзуфл сумел свергнуть Алексия – для этого оказалось достаточно просто пройти к тому в спальню. Сообщив насмерть перепуганному властителю, что толпа с воем жаждет его крови, Мурзуфл предложил отвезти Алексия в безопасное место. После чего набросил ему на голову полотенце и отвел прямо в донжон, где он, на свою беду, вскоре присоединился к своему отцу Исааку. Оба они из заточения так больше никогда и не вышли. На следующий день Мурзуфла короновали императором.

Новость о перевороте едва не расстроила все планы Дандоло. Большинство крестоносцев упорно рвались в Иерусалим, к тому же в действительности они с самого начала не горели энтузиазмом в отношении Константинополя. Император, с которым он когда-то заключил сделку, больше не мог ничего для них сделать, и по сути его втихую убили вместе со слепым отцом. Поэтому теперь лучше всего было минимизировать потери и отправиться в Святую землю.

Дандоло слишком близко подошел к цели, чтобы теперь отступать. Когда простые солдаты потребовали от предводителей отдать приказ выступать, он вкрадчиво возразил, что теперь пришло время отомстить за грязное убийство. Да, крестоносцы и в самом деле выступили в поход, дабы освободить Иерусалим, но сейчас у них появилась возможность исцелить раны в границах самого христианского мира. Напомнив, что они по-прежнему не оплатили свой долг перед венецианцами, он заявил: пожать богатый урожай им помешала единственно византийская жадность. Все они видели город, роскошные шелковые одежды, бесчисленные реликвии, крытые золотом церкви и исполинские мраморные дворцы. Им полагалась плата, и если византийцы откажут, то крестоносцам придется взять ее силой. Захватив город, они получат все, что им должны, накажут убийцу императора и позволят папе установить контроль над православной церковью. Какая цель может быть священнее этой? Перемежая данные аргументы благородными принципами, завуалированными угрозами, искусно играя на жадности, он одержал верх. 9 апреля 1204 года армия крестоносцев перешла в наступление на столицу самого древнего и значимого христианского государства на всей земле.

Разграбление Константинополя

Сопротивление закончилось на удивление быстро. Атаку лично возглавил слепой дож, величественно подойдя на своей роскошной барке вплотную к городским стенам. На третий день сражения небольшому отряду рыцарей удалось обнаружить старые, заложенные кирпичом ворота и проскользнуть внутрь. Несмотря на огромное численное преимущество, перепуганные защитники города обратились в бегство.

Мурзуфл предпринял смелую попытку спасти положение и в одиночку бросился на вражеский отряд, но на его клич не отозвалась ни одна живая душа. Для оказания реального сопротивления имперские силы пребывали в слишком плачевном состоянии, а боевой дух граждан был чересчур подорван. Когда армия крестоносцев в полном составе хлынула в город, Мурзуфл бежал, бросив его на произвол судьбы.

Константинополь оказался во власти крестоносцев, но его огромные размеры сумели сделать то, что оказалось не под силу византийскому войску, и тотчас же их остановили. Не зная толком, что делать дальше, западные рыцари замерли. Враг по-прежнему значительно превосходил их числом; тщательно спланированное по времени нападение в толчее городских улиц точно разметет их в клочья. Даже сейчас какой-нибудь сенатор или знатный вельможа мог заниматься организацией обороны города. Созванный на скорую руку военный совет решил укреплять уже занятую ими территорию. На одной из грандиозных городских площадей из подручных средств возвели стены, а несколько близлежащих домов предали огню, дабы не позволить гражданам устраивать там засады.

В ту ночь оба предводителя крестоносцев спали плохо. На фоне странной тишины, наступившей после нескольких дней боев, в сочетании с нежеланием участников похода двигаться дальше, в сердцах многих мелькнул проблеск надежды. Западные рыцари предприняли нападение, когда Мурзуфл узурпировал трон, и поэтому, не исключено, удовлетворятся избранием его преемника.

С наступлением утра на широких городских улицах выстроились византийцы с иконами, готовые приветствовать нового императора, кем бы он ни был, однако их встретила яростная толпа.

Проснувшись, западные рыцари увидели у своих ног самый богатый в мире город. Осознание того, что никакой контратаки не будет, что все, попадавшееся им на глаза, можно взять себе, без остатка выплеснуло наружу чувство неудовлетворенности, накопившееся за последний год. Вооруженный люд заполонил широкие улицы, убивая каждого, кто попадался на пути. Величественные дворцы подвергались разграблению, церкви обирались дочиста, из гробниц разворовывался весь ценный металл. В имперском музее с саркофагов срывали крышки, вытряхивая тела покойных императоров и снимая кольца, одежду и ювелирные украшения, ускользнувшие от внимания гонцов Алексия[130].

Масштаб культурных потерь поражал воображение. Константин Великий и его ближайшие преемники перевезли в Константинополь значительное количество произведений искусства Древней Греции: великую статую Афины из Пантеона, бронзовую троицу, изображавшую победу Августа над Антонием и Клеопатрой, бесчисленные образы императоров, богов и героев. Большинство из них в приступе истерии переплавили на монеты или разбили. Статую Елены Троянской, про которую современник сказал, что она «убрана в красоту тысячи звезд и прозрачнее вечернего воздуха», сорвали с пьедестала и разбили молотками. Бесценные рукописи, хранившие тайны давно утраченных на западе трудов, уничтожили ради драгоценных обложек или сожгли в огне бесчисленных костров. Мраморные статуи громили, реликвии крушили, библиотеки предавали огню.

Но еще хуже физического разгрома оказался духовный ущерб. Крестоносцы нанесли всему христианскому миру рану, которая гноится и по сей день. Поклявшись когда-то освободить святыни Иерусалима, они вместо этого непрерывно грабили византийские церкви. В соборе Святой Софии, величайшем храме города, разбили вдребезги главный алтарь, вынесли всю церковную утварь, после чего поставили на патриарший трон какую-то французскую проститутку и заставили сплясать глумливый танец.

Тот факт, что все это натворили рыцари, несшие на своих доспехах изображение креста, стало жесточайшим ударом по репутации крестоносцев. Православные византийцы больше не могли считать западных католиков христианами в сколь-нибудь значимом смысле этого слова. Как писал один из очевидцев тех событий, они «проявили себя мародерами… прыгавшими на кресте ради малой толики золота».

Достигнув Рима, известие повергло в ужас папу Иннокентия III. Он в ярости заклеймил всех, так или иначе причастных к этому «крестовому походу», сокрушаясь, что они отправились служить Христу, но вместо этого «смочили свои мечи Его кровью».

Осуждение папы не возымело никакого эффекта. Ущерб уже был нанесен, а пути назад отрезаны. Новым императором крестоносцы избрали одного из своих предводителей – покладистого Балдуина Фландрского. Кровь с улиц постепенно смыли, сожженные здания снесли, разграбленные церкви заново покрасили, официально отдали православную церковь во власть католической и объявили о восстановлении Римской империи[131]. Дабы заглушить любые угрызения совести, крестоносцы говорили себе, что теперь, когда у них за спиной был римский Константинополь, они значительно укрепили присутствие христиан на Среднем Востоке.

На деле же все обстояло с точностью до наоборот. Хотя византийские предводители и выжили в изгнании, а в 1261 году даже сумели вернуть себе Константинополь, империя больше так и не оправилась. Сама столица, когда-то «царь городов», представляла собой теперь лишь разоренную оболочку, уныло съежившуюся посреди былого величия собственных стен. Передовой оплот христианства в борьбе с исламской угрозой пал от рук тех самых солдат, которых послали его защищать.

Для участников похода, не отличавшихся особой дальновидностью, это была всего лишь надлежащая плата за долгую историю имперских предательств. Для крестоносцев, действовавших из лучших побуждений, Византия со времен Первого крестового похода была камнем преткновения. Западных рыцарей всегда считали чужаками, неотесанными головорезами, которых можно только терпеть, но никак не заключать в дружеские объятия. Их дурили торговцы на имперских рынках, поднимала на смех византийская знать и предавала череда беспринципных императоров. Обман, казалось, впитался в византийскую кровь. Ведь еще за тысячу лет до этого великий римский поэт Вергилий предупреждал «бояться данайцев, дары приносящих».

Цену этой мести можно определить только с оглядкой назад. Завоевание Константинополя подорвало могущество величайшего восточного христианского защитника – Утремера. Какими бы на тот момент ни были отношения между Византией и различными государствами крестоносцев, угроза имперского возмездия всегда выступала в роли фактора, сдерживавшего мусульманские амбиции. Теперь этой покровительственной длани больше не было. Империя крестоносцев, пришедшая ей на смену, представляла собой мерцающий огонек – слабый, нищий, едва сумевший продержаться следующие пять десятилетий. Прийти на помощь отчаявшимся остаткам Утремера она не могла. Четвертый крестовый поход, призванный спасти христиан-католиков Востока, вместо этого обрек их на гибель.

Глава 17

Крестовый поход детей

В нынешнем году выдалось выдающееся событие… неслыханное за много веков.

Королевские хроники Кельна[132]

Новость о завоевании Константинополя Европа встретила со смешанными чувствами. С одной стороны, теперь у нее был прекрасно укрепленный город, трамплин для будущих кампаний на Священной земле. С другой стороны, это преимущество с лихвой перевешивалось тем позорным способом, с помощью которого его удалось достичь. Даже самые оптимистичные оценки не могли скрыть тот факт, что крестоносцы открыто бросили вызов всем, кому угодно, от папы до собственных предводителей, нанесли непоправимый ущерб отношениям с христианским миром Востока и дважды были отлучены от церкви.

Если Четвертый крестовый поход обернулся трагическим фарсом, то события, последовавшие за ним, иначе как странными не назовешь. Народный энтузиазм на пути к спасению отнюдь не угас. По всей Франции, во многом стараниями грозивших Апокалипсисом проповедников, начались крестьянские движения. В собирательном значении это явление получило известность как «Крестовый поход детей», хотя в строгом смысле слова не представляло собой ни крестовый поход, ни состоящую из детей армию.

Тот факт, что успехом увенчался только Первый крестовый поход, в котором не участвовали короли, не ускользнул от внимания средневековой Европы. Христос особенно заботился о бедных, не чураясь падших женщин и обездоленных. Он проповедовал, что мир достанется в наследство смиренным. Поэтому причина, по которой принцы с папами так и не смогли ничего сделать, могла заключаться в другом – проделать за него на этой земле работу Христос призывал сирых.

В 1212 году средоточием подобных представлений стал молодой германский пастух по имени Николас Кельнский. Ему якобы было видение, предписывавшее двигаться в Италию, на юг. Когда он достигнет побережья, воды Средиземного моря волшебным образом разойдутся, позволив Николасу и его последователям двинуться на Иерусалим. Там они освободят Святую землю, мирным путем обратив в христианство мусульман.

Вскоре этот посыл обрел огромную популярность и спустя некоторое время за Николасом уже пошли тысячи людей[133]. Все они представляли собой пестрое сборище отбросов общества, а объединяли их бедность и вера в предпринятое начинание. Куда бы они ни шли, их неизменно встречали как поборников христианства – пьянящий напиток для тех, кто больше привык к насмешкам, – и осыпали дарами. С каждой деревней их ряды пополнялись все больше и больше. Священнослужителей, выражавших на их счет сомнения, откровенно поднимали на смех.

Первые проблемы замаячили на горизонте, когда они предприняли переход через Альпы. Стояла удушливая жара, запасы провизии подходили к концу, организация была чрезвычайно слабой, если, конечно, была вообще. Большинство участников этого похода уверовали, что обо всем необходимом для них позаботится Бог. Стоит ли говорить, что человеческие потери были просто огромны! Целых две трети «крестоносцев» сошли с дистанции или умерли во время перехода через горы.

Когда оставшиеся в живых добрались до Италии, «крестовый поход» исчерпал себя. Одни отправились в различные итальянские порты, другие двинулись в Рим к папе. Сам Николас в конце лета дошел до Генуи, однако его надежды стать современным Моисеем самым показательным образом рухнули после того, как пред ним не пожелало расступаться море: кто б мог подумать!.. Проторчав в городе несколько недель в ожидании чуда, его последователи разбрелись в разные стороны, надеясь отыскать путь к Святой земле. Некоторые из них добрались аж до Марселя, где два торговца предложили бесплатно доставить их в Иерусалим. Благодарные паломники поднялись на борт, после чего их быстренько переправили в Александрию и продали на невольничьем рынке.

Из тех «крестоносцев», кто отправился в путь, очень немногим удалось еще раз увидеть свой дом. Паломников, возвратившихся обратно через Альпы, встречали издевками, высмеивая за наивность и недостаток веры. Сам Николас в Германию наверняка так больше никогда и не вернулся – скорее всего, умер, пытаясь на обратном пути преодолеть горы. Парня всецело обвинили в фиаско, а его отца линчевали соседи, чьи родственники пошли за ним и нашли свою смерть.

Иннокентий III увидел в этом начинании всего лишь еще одну трагедию. Он встретился с несколькими участниками «похода», поблагодарил за благочестие и посоветовал вернуться домой. Что касается самого папы, то единственный положительный момент для него заключался в том, что эти события показали – интерес к крестовым походам еще сохранился.

Созыв Пятого крестового похода

Папа уже давно проявлял интерес к организации новой восточной кампании. Прекрасно осознавая противоречия Четвертого крестового похода, он считал необходимым без промедления оказать помощь остаткам Утремера. Исламская угроза представляла собой силу, против которой надлежало выступить всей мощью христианского мира. Уже сейчас над государствами крестоносцев навис кривой отравленный ятаган для нанесения последнего удара. На горе Табор, где произошло легендарное Преображение Христа, воздвигли огромную мусульманскую крепость, и теперь враг готовил финальный штурм римского Востока.

Каждый христианин мог сыграть в этом событии ту или иную роль. Знати предстояло вести собственно боевые действия, но и из энергии бедных тоже можно было извлечь пользу. Они могли бы молиться за успех крестового похода, равно как и пожинать его плоды. В блестящей манере политического театра Иннокентий стал раздавать кресты всем, кто обещал оказать крестовому походу материальную либо духовную поддержку. Отныне ради успеха начинания задействовали всех – от беднейшей вдовы до самого состоятельного герцога.

Местом сбора выбрали порт Бриндизи на юге Италии, а официальной датой начала крестового похода назначили 1 июня 2017 года. Иннокентий III выделил из средств папского престола тридцать тысяч фунтов серебром и обложил всех священнослужителей пятипроцентным налогом. Купцам повелели прекратить всякую торговлю с восточными портами, призвав их безвозмездно предоставлять услуги для переправки войск. Наконец, все, кто предлагал финансировать потенциальных крестоносцев, получили индульгенции. Подобная возможность приобрела огромную популярность в равной степени среди мирян и духовенства, открывая путь к духовным благам крестового похода тем, кто не мог или не хотел участвовать в нем лично. Тотчас же поднялась волна народной поддержки крестового похода, и вот тут-то Иннокентия III осенило, как использовать ее с выгодой для себя. В церковные закрома потекли благочестивые пожертвования[134].

Европейской знати понадобилось немного времени, дабы откликнуться на призыв. Клятву крестоносцев принесли австрийский герцог Леопольд и венгерский король Андраш, а вслед за ними и огромное количество дворян помельче. Однако все эти знатные вельможи безнадежно ушли в тень, когда всех взбудоражила другая новость: освободить Иерусалим поклялся лично император Священной Римской империи Фридрих II Барбаросса.

Со стороны матери он был норманн – в Италии ему в наследство досталось сказочно богатое Сицилийское королевство, а по линии отца – германец и законный правопреемник постоянно ширившейся Священной Римской империи. Восседая одновременно на двух тронах, Фридрих контролировал почти треть Западной Европы. Но в первую очередь его отличала любознательность: его просто одолевала ненасытная жажда познавать материальный мир. Он коллекционировал животных – чем экзотичнее, тем лучше, – которых ему привозили из краев, располагавшихся далеко за пределами его средиземноморского дома. К концу правления Фридриха королевский зверинец на Сицилии мог похвастаться своими слонами, жирафами, леопардами, пантерами, медведями, белым какаду, подаренным султаном Каира, и даже несколькими гренландскими сапсанами. Уход за птицами и животными опирался на научный подход – изучали режим питания, вели систематические наблюдения. Фридрих даже написал несколько трактатов, посвященных соколиной охоте, в которых подробно перечислял пути миграции птиц, особенности их гнездования и поведения.

Эта любознательность в равной степени распространялась и на людей. Пытаясь разобраться в работе желудка и других внутренних органов, Фридрих лично вскрыл несколько трупов. Если же верить словам некоего монаха, жившего в те годы, вскоре он пошел дальше и… выпотрошил после пирушки двух человек, дабы посмотреть, когда эффективнее переваривается пища – при активной деятельности или же в состоянии покоя. Ноу, что называется, коммент.

Но больше всего этого человека, пожалуй, прославил его лингвистический эксперимент. Пытаясь выяснить, на каком языке изначально говорило человечество, он приказал двум няням воспитывать вверенных им чад в полном молчании (сам Фридрих считал таким языком древнееврейский, потому как именно на нем была написана Книга Бытия). К его большому прискорбию, оба ребенка умерли до окончания эксперимента.

Желанными гостями двора Фридриха были ученые мужи, приехавшие из самых разных мест. Специалисты по арифметике, геометрии и алгебре посвящали ему трактаты. Причем это была не банальная лесть. Фридрих, в отличие от большинства людей той эпохи, с превеликой охотой критиковал достопочтенных деятелей науки прошлого, если его собственные наблюдения противоречили их выводам. Пытаться польстить человеку, чьей критики не избежал даже Аристотель, было бессмысленно, поэтому такого рода посвящения являли собой, скорее, знак некоего покровительства соприродному – Фридрих создавал международное сообщество ученых эрудитов. Во многих отношениях его можно было назвать Принцем Возрождения, опередившим это самое Возрождение на два столетия.

Он и правда был бы на своем месте, если бы жил в эпоху Микеланджело и Да Винчи. Император не только говорил на шести языках своих многочисленных обширных территорий, но и слыл состоявшимся поэтом, сочинения которого сыграли существенную роль в развитии современного итальянского языка. Будучи одаренным государственным деятелем и просвещенным правителем, он основал один из первых в Западной Европе университетов, а также запретил пытки («испытание судом Божьим»), считая их противоречащими принципам разума.

Фридрих учредил медицинскую академию, выпускавшую будущих докторов, и подарил ей коллекцию бесценных трудов, дабы слушатели, по его собственному выражению, «могли черпать новую воду из старых колодцев».

Студентов, проявлявших к наукам повышенный интерес, приглашали учиться за его счет, в дороге их охраняла имперская стража, а для покрытия расходов предоставлялись дешевые, субсидируемые казной займы.

Стоя во главе сразу двух правительств, Фридрих каким-то образом нашел время написать несколько трактатов по медицине, снабдить ветеринаров наставлениями о надлежащем уходе за лошадьми, посетить лекции самых прославленных профессоров и даже стать практикующим врачом. Двор императора был интеллектуальным центром всей Европы, а дворцы, сооруженные по его собственным проектам, были переполнены произведениями искусства, выполненными в популярных стилях (диапазон: от Северной Африки до Византии). Неудивительно, что потрясенные подданные называли его Stupor Mundi, что означает Чудо Мира.

Поэтому когда Фридрих в ходе волнительной церемонии в германском городе Майнце принес клятву крестоносца, это всех очень взбудоражило. Его участие – вместе с высшей знатью империи, которая тоже, вероятно, не замедлит встать под его знамена, – в огромной степени усиливало крестовый поход.

По иронии судьбы, меньше всех эта новость взволновала Иннокентия III. Видеть Фридриха II в роли участника крестового похода он хотел в самую последнюю очередь. Дело в том, что Священная Римская империя контролировала территории непосредственно к северу от Рима, в то время как Сицилийское королевство – сразу к югу. По традиции папы использовали южное королевство для сдерживания слишком ретивых императоров, но сейчас это больше не представлялось возможным. Будучи одновременно императором и сицилийским королем, Фридрих был для папы самым настоящим воплощением кошмара. Империя окружала Рим со всех сторон, будто море.

По этой причине Иннокентий в свое время сделал все, что было в его власти, дабы помешать Фридриху унаследовать оба трона. В случае с Сицилией он ничего не мог предпринять. Фридриха короновали в возрасте двух лет, а других серьезных кандидатов не нашлось. С империей вышла совсем другая история. Иннокентий III оказал поддержку его конкуренту, претенденту на трон по имени Отто Брунсвик, в 1209 году короновав его, – так он стал императором.

Последовавшая за этим гражданская война отсрочила неизбежное, но к 1215 году стало очевидно, что признание Брунсвиком своего поражения – всего лишь вопрос времени. Клятва крестоносца, которую так театрально принес Фридрих, стала для Рима и «оливковой ветвью мира», и предупреждением. В действительности же ему не было никакого дела до христианства, и уж тем более до крестового похода. В личных беседах император называл христиан «свиньями», испоганившими Иерусалим, а в своих нападках на три главные мировые религии якобы клеймил Моисея, Христа и Мухаммеда как самозванцев, которые одурачили человечество.

Более неподходящего предводителя крестового похода даже представить было нельзя. Фридрих содержал тщательно укомплектованный гарем – раз. Более уютно, казалось, чувствовал себя в компании не христианских, а мусульманских подданных – два. Подчас открыто насмехался над верой солдат-католиков, состоявших в его армии[135], – три.

К счастью, судьба пощадила Иннокентия III, которому было не суждено увидеть, как соперник возьмет под свой контроль его собственный великий проект – в 1216 году, когда вовсю шла подготовка, он умер. Но даже если бы и остался жить, довести эту самую подготовку до конца Фридриху все равно было не дано. Когда наступил 1217 год и пришло время выступать, отречения упрямого Отто от императорского престола оставалось ждать еще три года.

Армии Пятого крестового похода во главе с герцогом Леопольдом Австрийским и венгерским королем Андрашем выступили в конце лета. Отсутствие Фридриха II огорчало, но надежды оставались большие по той причине, что положение дел на Святой земле было лучше, чем при жизни предыдущих поколений. Саладин, этот великий враг христианства, умер, а созданная им империя погрузилась в пучину гражданской войны между тремя его сыновьями. Старший из них, аль-Камиль, сумел захватить Египет и теперь отчаянно старался сохранить с крестоносцами хорошие отношения – пока ему не удастся укрепить свои позиции.

Для выступивших в поход христиан это обернулось неожиданной проблемой. Соединившись в Акко с остатками армии Утремера, они образовали внушительную силу. Но какую теперь преследовать цель? Со дня на день ожидался Фридрих, а с его мощью Иерусалим в принципе был досягаем. Но нападать слишком рано рискованно – так можно распылить силы и упустить возможность, которая представится после приезда императора. С другой стороны, ни одна живая душа не могла с уверенностью сказать, когда именно ждать Фридриха – из-за этого крестоносцы могли не воспользоваться уникальным шансом, которого так долго ждали.

Компромисс заключался в том, чтобы сосредоточиться на мелких набегах, но эта стратегия оказалась несостоятельной, потому как слабовольная часть крестоносцев воспользовалась ею в качестве предлога для дезертирства. Венгерский король Андраш уже давно сожалел о решении принять участие в крестовом походе, поэтому после короткой стычки заявил, что выполнил клятву защищать Святую землю. Вместе с ним ушла и приличная часть знати – в результате любые крупные операции стали невозможны.

Герцог Леопольд провел в бездействии еще несколько месяцев, надеясь на подход Фридриха. Германские соединения действительно постепенно подтягивались, но никаких признаков императора не наблюдалось, и какие-либо сведения о его скором прибытии тоже отсутствовали. Столкнувшись с медленным разложением армии, Леопольд решил осуществить нападение, пока его солдаты не разбежались в разные стороны. Своей целью он выбрал богатый порт Дамьетта в устье Нила, от которого было рукой подать до Каира.

Войско достигло Египта в конце весны 1218 года. Первый взгляд на Дамьетту крестоносцев не вдохновил. Город окружали стены со стороны как суши, так и моря, в нем было полным-полно защитников. Еще хуже оказался наплавной мост, соединявший его с островом посреди Нила, известным как Цепная Башня, который представлял собой ловушку и блокировал любой доступ к реке. Город был слишком хорошо укреплен, чтобы взять его штурмом, но при этом представлялся чересчур важным, чтобы обойти его стороной и двинуться дальше. Оставался только один вариант – заморить его голодом и заставить сдаться.

Знойному египетскому лету, казалось, не будет конца. Условия в лагере крестоносцев ухудшались с каждым днем. Выдачу съестных припасов стали нормировать, прошел слух, что к городу движется аль-Камиль с огромным подкреплением. 24 августа придумали отчаянный план захвата Цепной Башни. Два корабля крепко связали вместе и построили на них шаткую деревянную крепость. Затем несколько храбрых добровольцев направили ее в ловушку и повели к башне, умудрившись каким-то образом не опрокинуться. После чего преодолели яростное сопротивление, ворвались внутрь, сорвали знамя султана и водрузили вместо него стяг с изображением креста.

От того, что все это произошло на глазах только что прибывшего аль-Камиля, победа казалась еще слаще. Изумленный султан, ожидавший увидеть перед собой деморализованное, обессилевшее войско, тут же повернул назад и отступил, приказав потопить на фарватере Нила несколько кораблей, чтобы за ним немедля не бросились вдогонку.

Судьба Дамьетты была предрешена и теперь вопрос заключался лишь в том, сколько она сможет продержаться. Но перед крестоносцами стояла гораздо более серьезная проблема – кто теперь встанет во главе армии. Венгерский король уже уехал, а теперь о планах возвратиться на Запад заявил и герцог Леопольд Австрийский. По прибытии, вполне естественно, командование возьмет в свои руки Фридрих, но до этого никаких кандидатов, способных его заменить, не было.

Армия решила поставить этот вопрос на голосование и в итоге избрала Иоанна де Бриенна – кроткого, но преданного регента Иерусалима. Однако это назначение немедленно оспорил недавно прибывший папский легат, португальский священнослужитель по имени Пелагий, не обладавший терпением и еще меньше – тактом. В его представлении командующим мог стать исключительно он сам, а любой другой вариант выбора представлял собой сущий курьез. Этот крестовый поход созвал папа, на свет он появился единственно благодаря ему, поэтому только его представителю подходила роль его предводителя как в интеллектуальном, так и в духовном плане.

Пока крестоносцы пререкались, аль-Камиль пребывал в панике. Хотя лидеры западных рыцарей и были раздроблены, это не помешало им окружить один из его главных городов и встать в пределах досягаемости Каира. И когда прибудет император Фридрих, а это наверняка вот-вот случится, над всем Египтом нависнет угроза, поэтому лучше уж сейчас стиснуть зубы и заключить сделку, пока не поздно. В лагерь крестоносцев с весьма заманчивым предложением во весь опор помчались послы. Если они согласятся уйти из Египта, он отдаст им все Иерусалимское королевство, да еще подпишет мирный договор на тридцать лет.

Иоанн де Бриенн был вне себя от радости. Одним росчерком пера можно будет восполнить весь нанесенный Саладином ущерб. Ценой снятия осады с одного-единственного города в краю, который был им совсем не нужен, крестоносцы получат все, ради чего выступили в поход, и даже гораздо больше. Священный город, целый и невредимый, отойдет обратно к христианам, и в нем как минимум на три десятилетия воцарится мир.

Но все это оказалось не по нутру кардиналу Пелагию. Когда Иоанн де Бриенн указал, что взятие Иерусалима было главной целью крестового похода, легат укорил его в политической наивности. Египет уже пошатнулся, а когда он падет, Иерусалим в любом случае достанется им. Зачем отказываться от выгодной осады в обмен на посулы тридцатилетнего мира, которым и верить-то нельзя? Мусульманские защитники Иерусалима, уточнил он, уже отказались от всякой надежды. Незадолго до этого они разрушили городские стены, дабы сделать его беззащитным, когда он неизбежно перейдет в другие руки.

Никаких прений, по сути, не было. Несмотря на яростные возражения Иоанна де Бриенна, Пелагий презрительно отверг предложение и возобновил осаду. Всю зиму и следующее лето император Фридрих так о себе и не заявил, зато в конце августа неожиданно нагрянул с визитом Франциск Ассизский. Монах решил положить борьбе конец, обратив султана в христианство и мягко, но настойчиво, причем самым демонстративным образом, изводил Пелагия, пока не добился от него согласия. Последовавший за этим разговор с аль-Камилем, по ошибке принявшим его за посланца мира, успеха не принес, зато открыл канал для общения.

Вскоре султан повторил предложение еще раз, подсластив его обещанием самостоятельно отстроить стены Иерусалима и вернуть обратно Крест Господень – реликвию, захваченную Саладином в битве при Хаттине. Пелагий и на сей раз его отверг. Крест Господень действительно интриговал, но папский легат подозревал, что на самом деле у султана его нет – сам Саладин не смог его отыскать, когда за тридцать лет до этого пытался выкупить каких-то пленников.

Взятие Дамьетты

К осени упорство Пелагия как будто бы окупилось. 4 ноября 1219 года один из часовых заметил, что с башен Дамьетты, судя по всему, исчезла стража. Высланный на разведку отряд сделал страшное открытие: в городе почти не осталось живых людей. От голода население сократилось с шестидесяти тысяч до десяти, да и тех ждала скорая смерть. Улицы были завалены мертвыми телами; «домашние» же трупы лежали в постелях или неуклюже свешивались со столов… Стоит ли говорить о смраде, царившем в Дамьетте в то чудовищное время?

От такого зрелища даже у самых закаленных солдат сжались сердца. Крестоносцы сделали все возможное, дабы облегчить страдания выживших, хотя им и самим не хватало еды. Город расчистили, многих детей, оставшихся сиротами, окрестили и накормили, а взрослым разрешили заплатить за свою свободу выкуп. Однако самая большая проблема носила психологический характер.

Преодолевая лишения, крестоносцы все же довели до конца осаду, затянувшуюся более чем на полтора года. И вот теперь вдруг они взяли Дамьетту без боя, сменив спартанские казармы военного лагеря на негу портового города, еще совсем недавно богатого и роскошного. И им, вполне естественно, предоставили право немного расслабиться, перед тем как возобновить крестовый поход. Впоследствии они не пожелают двигаться дальше целый год.

Причина этого главным образом оставалась все та же – крестоносцы не знали, кого считать своим предводителем. Вскоре после взятия города Иоанн де Бриенн уехал, назначив командиром Пелагия, но большинство простых солдат не желали, чтобы их вел за собой клирик. Как бы то ни было, но он явно терял контроль над ситуацией. Чуть ли не каждую ночь вырастали все новые бордели и игорные притоны, а награбленное делилось с такой жестокостью, что Пелагию пришлось даже разбить город на несколько зон по национальному признаку.

Но подлинным виновником этого утомительного бездействия был Фридрих II. Сразу после падения Дамьетты он еще раз принес обет крестоносца и поклялся покинуть Европу не позже следующей весны. Участники похода получили приказ оставаться на месте, пока он не приедет и лично не поведет их к победе. Первая волна имперских войск прибыла в мае и ни у кого не осталось практически никаких сомнений в том, что за ней вскоре явится и он.

Аль-Камиль к тому времени чуть ли не обезумел. Он снова предложил вернуть Иерусалимское королевство, но и на сей раз получил категоричный отказ. Одна неделя сменялась другой, а Фридрих все не появлялся. Наконец, в июле 1221-го, через три года после высадки крестоносцев в Египте, их терпение лопнуло. Кардинал Пелагий предложил немедленно атаковать – что ж, отчаявшееся воинство одобрило его план. Одна половина армии осталась защищать Дамьетту, вторая двинулась на юг, в Каир.

Эль-Мансура

В поход крестоносцы выступили в приподнятом настроении. Но стоило им тронуться в путь, как все тут же пошло наперекосяк. За время их длительного бездействия аль-Камиль собрал огромную армию, значительно превышавшую их по численности. Она встретила их у небольшого городка Эль-Мансура примерно в семидесяти пяти милях от Каира. Не обладая опытом, Пелагий разбил лагерь на длинной косе, образованной Нилом и одним из его притоков, подчеркнуто проигнорировав предупреждение о том, что в случае наводнения они окажутся в ловушке. Изумленному султану, три последних года прожившему в страхе, не пришлось даже задействовать свою армию. Он просто открыл шлюз, регулировавший уровень воды в Ниле, и позволил воде сделать за него всю работу.

Христиане оказались в безнадежном положении: их съестные припасы таяли на глазах, а через месяц даже Пелагий, оказавшийся на острове в западне, убедился, что у них остался только один выход – сдаться. К своему удивлению, султана он застал в добром расположении духа. Советники подбивали аль-Камиля перебить попавших в силки крестоносцев, но он понимал – это лишь спровоцирует новый крестовый поход. Было гораздо лучше принять капитуляцию христиан, причем именно сейчас, пока не явился Фридрих и все не испортил.

Как следствие, предложенные им условия сдачи оказались на удивление великодушны. Крестоносцам предписывалось сдать Дамьетту и убраться вон из Египта. За это султан сохранит им жизнь, подпишет на восемь лет перемирие и даже возвратит Крест Господень.

В Дамьетте новость встретили сначала с недоверием, а затем и с ужасом. Хотя сам Фридрих на горизонте по-прежнему не показывался, прибыла следующая волна германских войск – единственно услышать, что крестовый поход подошел к концу. Несколько отрядов поклялись остаться и драться, невзирая на мирный договор, но это по большому счету было чистой воды бравадой. 8 сентября 1221 года аль-Камиль вновь триумфально вошел в Дамьетту.

Для крестового похода, который не раз был в шаге от блистательной победы, масштаб унижения оказался ошеломительным. Всего за два месяца до этого вся Святая земля, а вместе с ней и Египет, готовились вернуться под контроль христиан. И вот сейчас, в головокружительном приступе идиотизма, все пошло прахом. Крестоносцы не просто проиграли. Враг нанес им поражение в тот самый момент, когда победа была у них в руках[136].

Глава 18

Шестой крестовый поход

От веры в Бога у него не было ничего; он слыл человеком коварным, лукавым, алчным, похотливым, хитрым, гневливым и злобным; но при этом галантным.

«Хроники» Салимбена[137]

В Западной Европе весть о фиаско встретили с изумленным недоверием. Как еще один крестовый поход мог окончиться неудачей? Может, Господь разозлился на крестоносцев за их грехи? Или всему имелось некое мирское объяснение? Конкретных виновников, дабы свалить все на человеческий фактор, было предостаточно. Венгерский король бросил крестовый поход на произвол судьбы, в Дамьетте многие предводители вели себя ужасно, но больше всех постарался упрямый, как осел, Пелагий, неоднократно отказывавшийся одержать победу.

Однако львиную долю хулы швырнули под ноги человеку, которого там даже не было. С тех пор как император Фридрих поклялся отправиться в крестовый поход, прошло шесть лет, но к выступлению так ни на йоту и не приблизился. Справедливости ради надо сказать, что он и правда отправил часть своих войск, но лишь сделал этим только хуже. От бесконечных обещаний императора крестовый поход постоянно пребывал в состоянии неопределенности, что подрывало его способность действовать.

Поведение Фридриха особенно раздражало папу Гонория III, который взял Пятый крестовый поход под опеку после кончины его предшественника Иннокентия III. В ходе их состоявшейся в ноябре личной встречи понтифик выразил недовольство. Фридрих заверил его, что не желает нарушать данный обет, но заявил, что ему требуется больше времени на подготовку. Его очевидная искренность немного смягчила императора Гонория, поэтому он дал ему еще четыре года, предупредив о недопустимости любых дальнейших проволочек.

То ли императора одолела лень, то ли в его душе угас пыл крестоносца, но когда подошло время выступать, Фридрих опять оказался не готов. Он собрал весьма приличный флот, но не набрал достаточного количества людей, чтобы его укомплектовать. Потом еще раз встретился с Гонорием III и снова попросил об отсрочке, заявив, что выступление со столь незначительными силами – гарантия провала.

Спорить с ним было тяжело, но у папы закончилось терпение. На своем троне он просидел уже десять лет и вскоре готовился переступить семидесятилетний рубеж. Чтобы отплатить за унижение Пятого крестового похода, у него уже попросту не оставалось времени. Фридриху II дали еще два года, но на сей раз предусмотрели суровые санкции, если к окончательному сроку он так и не выступит. Ему предписывалось передать Тевтонскому ордену сто тысяч унций золота, которые он сможет затребовать обратно, лишь когда достигнет Святой земли. Кроме того, он поклялся остаться на Востоке как минимум на два года, дабы обеспечить устойчивую стабильность. Если же император нарушит хоть одно свое обещание или же вернется домой хоть на день раньше 15 августа 1227 года, его отлучат от церкви.

Последний пункт в знак серьезности своих намерений предложил сам Фридрих. В конце концов, для его былых проволочек имелись весьма веские причины. Выступить в крестовый поход даже в лучшие времена считалось предприятием рискованным. Мысль о том, чтобы бросить страну не на один год, в то время как его отсутствие могло оказаться роковым, ни одному ответственному монарху не улыбалась. В Священной Римской империи царил хаос, поэтому большую часть времени своего правления он и так занимался подавлением мятежей. Кроме духовного обогащения, не обладавшего в его глазах такой уж привлекательностью, у него почти не было причин выступать.

Иерусалимская корона

Но в 1225 году все изменилось. Тринадцатилетняя Иоланда, дочь Иоанна де Бриенна и наследница иерусалимской короны, достигла совершеннолетия, а Фридрих, на тот момент вдовец, аккуратно подкинул папе идею на ней жениться. Причем сделал это в типичной для него манере, намекнув, что если он возьмет в жены королеву Иерусалима, у него будет гораздо больше мотивов защищать этот город. Гонорий III подозревал, что на деле Фридрих всего лишь хотел добавить еще один титул к своей императорской коллекции, хотя, с другой стороны, для германца это действительно послужило бы железным мотивом выступить в крестовый поход. Вырвав обещание, что император не станет претендовать на трон, а будет царствовать вместе с супругой лишь в ипостаси соправителя, Гонорий всецело одобрил данный союз.

Не дождавшись даже окончания брачной церемонии, Фридрих уже нарушил слово и в самый разгар свадьбы провозгласил себя королем Иерусалима. Это означало, что Иоанна де Бриенна, его нового тестя, не покладая рук трудившегося во благо жалких остатков Утремера, лишили всех прав.

Единственный положительный для папы результат заключался в том, что Фридрих, наконец, взялся за дело. Лучшего момента для этого и придумать было нельзя, потому как в мусульманском мире опять воцарилась раздробленность. Предводители Египта и Сирии рассорились, султан аль-Камиль отправил к императорскому двору гонцов с предложением возвратить Иерусалим, если император вместо Каира поведет свои войска на Дамаск. Благодаря своему шарму Фридриху удалось произвести на эмиссаров должное впечатление, но на всякий случай он все же послал письмо в Дамаск, чтобы узнать, не сделают ли там предложение получше[138].

Летом 1227 года, через двенадцать долгих лет после того, как Фридрих II принес клятву крестоносца, он, наконец, отправился в путь. Его старый противник Гонорий III, не скупившийся ни на угрозы, ни на мольбы, чтобы приблизить сей момент, увидеть этого уже не мог. В марте, в возрасте семидесяти семи лет, папа скончался, так и не сняв с души тяжкого бремени ответственности за провал Пятого крестового похода.

О любых надеждах на скорое потепление отношений между Римом и империей вскоре пришлось забыть. Григорий IX, преемник Гонория, был даже старше своего предшественника – к тому же Фридрих бесил его ничуть не меньше. В его представлении император выглядел последовательным лжецом, которому требовалось только одно – твердая указующая длань. И никаких проволочек больше никто терпеть не будет.

Поначалу все шло довольно гладко. Для посадки на суда император выбрал порт Бриндизи на севере Италии. Летом 1227 года германские войска начали переход через Альпы и хлынули в Италию. Но уже совсем скоро начались проблемы. Воцарилась жуткая жара; еды и, главное, питьевой воды катастрофически не хватало. В антисанитарных условиях активизировались болезни, поэтому тысячи крестоносцев попросту повернули обратно и отправились домой.

Хотя количество солдат и сократилось, это не помешало имперскому флоту вовремя поднять паруса. Но самого императора рядом не оказалось: вместе с двором он выбрал более неспешный маршрут и оказался в Италии лишь к концу августа. Впрочем, у него хватило ума тотчас же отплыть, что убедило папу закрыть глаза на формальное нарушение императором обещания выступить не позже пятнадцатого числа.

Но облегчение, которое после этого испытал понтифик, длилось недолго. Буквально через три дня после отплытия Фридриха началась эпидемия, убившая или выведшая из строя множество солдат на борту. Болезнь поразила и самого императора, который настолько плохо себя почувствовал, что солдаты стали опасаться за его жизнь. Чтобы дать ему возможность восстановить силы, решили плыть в ближайший итальянский порт. К счастью, флот не успел отойти слишком далеко – до знаменитых терм Неаполя было рукой подать.

Желая предвосхитить обвинения в вероломстве, которые, как ему было известно, не замедлят последовать, Фридрих в срочном порядке отправил папе письмо, объяснив в нем столь плачевный поворот событий. Он указал на то, что армия в массе своей по-прежнему движется к цели, а сам он примкнет к ней, как только ему позволит здоровье.

Но этого оказалось слишком мало – к тому же он опоздал. Двенадцать лет папский двор наблюдал, как Фридрих без конца откладывает крестовый поход: последние крохи терпения наконец испарились. Император сам предложил наказание за нарушение данного им слова. Григорий IX обвинил Фридриха в том, что тот воспользовался болезнью в качестве предлога, дабы не исполнять обет крестоносца, и 29 сентября 1127 года официально отлучил его от церкви.

Как известно, в феодальном обществе отлученный от церкви становился маргиналом. Каждому доброму христианину запрещалось иметь с ним какие бы то ни было дела, а любые феодальные узы и обязательства признавались недействительными. Те, кто принимал его у себя либо тем или иным образом ему помогал, тоже могли разделить эту участь. Теоретически такой человек лишался всех титулов, земель и богатств.

Фридрих все это невозмутимо проигнорировал. Он публично пообещал в мае возобновить крестовый поход, оставил без внимания яростные папские послания, а весной сдержал свое обещание и выступил, чем поверг всю Европу в шок.

Какой бы далекой от совершенства ни была так называемая реализация крестовых походов, они тем не менее всегда оставались актом веры. Поэтому для отлученного от церкви принять в нем участие, а уж тем более возглавить, было немыслимо: это, по средневековым понятиям, «угрожало душе» каждого, кто к нему присоединился.

Только вот души интересовали Фридриха гораздо меньше корон. То обстоятельство, что его юная супруга Иоланда, королева Иерусалима, обеспечивавшая ему связь с троном, совсем недавно умерла при родах, могло доставить множество проблем. Фактически соглашение не устраивало его с самого начала. Он планировал править в роли мужа, но это можно было делать с той же легкостью и в ипостаси регента. А прощение можно будет получить и потом, когда папа – либо его преемник – поймет, какие им двигали мотивы.

Фридрих II в Утремере

Надежды на то, что Григорий IX передумает, на тот момент не было почти никакой. Пока Фридрих, подняв паруса, отдалялся от Итальянского побережья, папа усиленно строчил предводителям Утремера письма, громогласно объявляя презренного императора «врагом веры» и запрещая всем без исключения иметь с ним любые дела.

Поэтому в том, что после долгожданной высадки Фридриха в Палестине ему оказали весьма холодный прием, не было ничего удивительного. Однако фасад отнюдь не казался монолитом, в нем имелись и трещины. Духовенству и религиозно-рыцарским орденам он был не нужен, но многие дворяне Утремера радовались любой поддержке, которую им могли оказать.

В то же время Фридриха все это, похоже, совершенно не беспокоило. В отличие от большинства предшественников, возглавлявших другие крестовые походы, он знал подноготную политической ситуации в исламском лагере на Святой земле и намеревался воспользоваться его естественной раздробленностью. Единая сильная армия ему не требовалась – таковой ее достаточно было представить. Более десяти лет одно лишь упоминание его имени звучало для султана и палестинских эмиров как угроза. И если теперь, явившись сюда лично, он немного побряцает оружием, это наверняка поможет ему добиться цели.

За два года до этого султан аль-Камиль предложил вернуть Фридриху Иерусалим, если тот нападет на Дамаск, и теперь император отправил ему послание, объявив о готовности заключить сделку. Султан опешил. Политический ветер давно подул в другую сторону – Дамаск уже не представлял собой угрозы, как раньше. Если сейчас он отдаст Иерусалим, то от его репутации мало что останется. С другой стороны, отказом он мог навлечь на себя гнев грозного императора: тогда ему точно придется давать крестоносцам отпор.

Решение сводилось к тому, чтобы выиграть время. Султан отправил к Фридриху легион эмиссаров, каждый из которых нес дорогие дары, обещания вечной благодарности и бесконечные предложения. К нему прибыло столько мусульманских посланников, которым оказали самый сердечный прием, что собственная армия даже заподозрила императора в планах ее предать.

Но Фридриху понадобилось не так уж много дней для того, чтобы понять: аль-Камиль тянет время. Чтобы привлечь внимание султана, явно требовалась демонстрация силы. Император резко прервал все переговоры и в открытую стал строить планы выступления на Иерусалим. Прибрежный город Яффа, защищавший подходы к Священному городу, был укреплен; будто готовясь к крупному наступлению, армия начала запасаться провиантом. Султан хорошо понял намек: не успел император покинуть Яффу, как к нему явились делегаты с просьбой о мире.

Переговоры выдались трудные, но Фридрих был в своей стихии. Когда прибыли посланцы, он поприветствовал их на арабском языке и порадовал знанием Корана. Он воспитывался на Сицилии и за эти годы научился понимать тонкости мышления мусульман. Император точно знал, когда отбивать атаку противника, а когда наносить удар самому, когда строго придерживаться своих позиций и когда идти на компромисс. За три месяца его языку удалось сделать то, чего не могли добиться мечи трех предыдущих крестовых походов – получить обратно Священный город.

Победа и поражение

Почти каждый пункт договора представлял собой компромисс. Стороны согласились заключить мир на десять лет. Иерусалим, за исключением городских мечетей, передавался под христианский контроль вместе с Вифлеемом, Назаретом и тонкой полоской земли, соединяющей их с побережьем. В самом Священном городе запрещалось отстраивать стены или размещать гарнизон, чтобы мусульманские паломники имели свободный доступ к таким мечетям, как Эль-Акса и Купол Скалы, равно как и к любым другим святыням. Кроме того, всем мусульманским обитателям города разрешалось остаться, а их общинам жить по законам шариата под управлением собственных должностных лиц. Последняя оговорка обязывала Фридриха сохранять нейтралитет в любых войнах «между исламом и крестом», а также помогать мусульманам, если тот или иной христианин нарушит перемирие.

Когда просочились первые сведения о возвращении Иерусалима, весь Утремер охватила безудержная эйфория. В один миг Фридрих превратился из вероломного дьявола в христианского героя. Во всех городах звонили колокола, в церквях проводились благодарственные молебны, а многие доверчивые люди на улицах искренне плакали. Когда же постепенно стали проясняться детали, радость сменилась озадаченностью, а затем и ужасом.

Сказать, что Иерусалим оказался в руках христиан, можно было только с очень большой натяжкой. Они не имели никакой власти над значительной частью населения, не контролировали многочисленные святыни и никоим образом не могли ограничить вход в город. Что еще хуже, христианам запрещалось отстраивать городские стены, при том что в стратегическом плане город был изолирован. С Утремером его связывала лишь узкая полоска земли, которую соседи могли перекрыть по первой прихоти. Из-за новых условий договора Иерусалим стал практически беззащитен. Вместо великой победы получилась некая дипломатическая мистификация.

То, что аль-Камиль публично хвастался своим «диптриумфом», тоже не способствовало улучшению ситуации. Он распылил весь крестовый поход за смешную цену в «несколько церквей да порушенных домов. Все святыни, – заверял он публику, – останутся в руках мусульман и ислам будет процветать, как и раньше». Так или иначе, обещал в итоге султан, он обязательно «очистит» Иерусалим от христиан, когда истечет срок мирного договора.

Невозможно вообразить, что еще мог бы сделать Фридрих, давно скомпрометировавший себя и оказавшийся после этого в весьма затруднительном положении. Но тот договор подписывал человек, которого больше интересовала не столько прочная стабильность Утремера, сколько коронация. Он, наконец, получил именно то, что хотел, и, не теряя времени, тут же взялся планировать пышную церемонию в храме Гроба Господня.

Патриарх Иерусалима, вполне ожидаемо, категорично отказался иметь к этому хоть какое-то отношение. Когда Фридрих, проигнорировав его, все же вошел в ворота, патриарх наложил на город интердикт[139]. Теперь каждый, кто примет участие в церемонии или иным образом окажет императору поддержку, тоже будет отлучен от церкви.

События, имевшие место впоследствии, стали одной из самых странных страниц за всю историю крестовых походов. Утром 18 марта 1229 года Фридрих II Барбаросса вошел в самый священный храм города и обнаружил его совершенно пустым. Каким бы шатким ни было подписанное им соглашение, он в одиночку достиг цели, заявляемой каждым крестовым походом, и освободил Иерусалим. Но великая победа принесла с собой привкус горечи, потому как и у христиан, и у мусульман сложилось впечатление, что предводители их предали. Сам Фридрих представлял собой ходячее противоречие – отлученный от церкви «враг веры», в то же время возглавивший священную миссию во благо этой самой церкви, которая могла даровать прощение грехов.

Чтобы провести обряд коронации, да и просто отслужить мессу, в храме не было ни души, но Фридрих не намеревался ни от чего отказываться. Лишний непокорный жест лишь украсит легенду о нем. Когда германские солдаты, вошедшие вместе с ним в храм, выстроились, он надел императорскую корону и провозгласил себя королем Иерусалима. Никакой радости это ему, впрочем, не принесло. Ситуацию усугубляло неприкрытое презрение, которое питали друг к другу император и его новые подданные. На следующий день он покинул город, чтобы больше никогда не возвращаться.

В Акко Фридрих прибыл в отвратительном расположении духа. Благодарности от граждан Утремера он не ожидал, но как минимум надеялся на уважение. Больше всего его оскорблял Иерусалимский патриарх, даже не пытавшийся скрывать свои чувства. Этот несносный человек раньше самого Фридриха приехал в Акко и сплотил против него тамошнюю знать.

У императора не было настроения терпеть подобное неподчинение. Он вызвал к себе патриарха и гневно приказал признать его королем. Тот, разъяренный ничуть не меньше, в ответ заорал, что не подчиняется приказам предателей. Это стало последней каплей. Фридрих захватил город и приказал своим солдатам вышвырнуть из него всех, кто откажется признать его законным королем Иерусалима. Тех, кто пытался протестовать, подвергли публичной порке, а патриарха посадили под домашний арест. Дальнейшее нарастание напряженности между имперскими силами и местными жителями предотвратило только всепоглощающее желание Фридриха как можно быстрее уехать домой.

За время его отсутствия в Европе Григорий IX развил бурную деятельность. Он набрал армию, по случаю отдав ее под начало Иоанна де Бриенна, низвергнутого иерусалимского короля и тестя Фридриха. Папское войско ворвалось на территорию юга Италии, принадлежавшую императору, так что до победы ему оставалось буквально несколько шагов.

1 мая 1229 года, всего через десять месяцев по прибытии в Святую землю, Фридрих поднял паруса и отправился домой. В приступе злобы, а также из желания убедиться, что они не нарушили условий подписанного соглашения, он предварительно уничтожил все оружие и осадное оборудование, которое только смог найти. Граждане, со своей стороны, не оставили сомнений касательно собственного мнения об императоре. Проход к его флагманскому кораблю больше напоминал поспешное отступление, нежели достойную процессию. На протяжении всего пути его освистывали, забрасывали навозом и протухшими внутренностями животных.

Для столь странного крестового похода это был весьма подходящий конец. На первый взгляд Фридрих, казалось, добился успеха. Преодолев противодействие со стороны большей части христианского мира, Утремера и ислама, он каким-то образом умудрился выторговать себе Иерусалим, сделав то, что не удавалось ни одному другому крестовому походу (за исключением Первого). Иерусалим, Вифлеем и Назарет опять стали христианскими городами.

Но в любых значимых отношениях все эти победы были попросту лишены смысла. Данный крестовый поход изначально служил исключительно личным целям Фридриха. Утремер, как и Иерусалим, он оставил совершенно беззащитным, да еще и в состоянии глубокого раскола.

Коронация, которой он так упорно добивался, вряд ли стала для него таким уж большим утешением. Уже через год солдаты, которых он оставил блюсти его интересы, развязали полномасштабную гражданскую войну. А через десять лет Иерусалима попросту не стало – вместе с любыми следами влияния Фридриха.

Все эти события сильно подмочили его репутацию. По прибытии в Левант он столкнулся со стеной недоверия; по выражению летописца той эпохи, его «ненавидели, порочили и проклинали». Он нанес делу христианства непоправимый ущерб и ничего при этом не приобрел.

Глава 19

Седьмой крестовый поход

…король франков двигался вперед

с могущественным войском людей…

от их грохота дрожала земля…

Сирийский летописец Бар-Эбрей[140]

От полного коллапса Утремер спасло то, что не раз спасало и раньше, – распри в лагере мусульман. Теперь, когда жизнь христианской Палестины явно поддерживалась искусственно, настоятельная необходимость сражаться с неверными в огромной степени сошла на нет. Каирского султана куда больше привлекало завоевание Дамаска, нежели возможность окончательно добить жалкие остатки государств крестоносцев.

Больше всего своего рода небрежное отношение к джихаду символизировала судьба Иерусалима. Войска старого султана аль-Камиля заняли его в 1239-м, в год окончания мирного договора, а уже в следующем году вошли в Дамаск. Затем султан скончался, и в условиях последовавшей гражданской войны Священный город вернули обратно христианам в обмен на военную поддержку. Хотя в действительности контроль над ним представлял собой мираж. Исламские повелители попросту играли им, передавая друг другу, когда хотели.

Это стало ясно в 1244 году, когда египетский генерал по имени Бейбарс решил вернуть его себе. Бейбарс был предводителем мамлюков – бывших рабов, составлявших костяк египетской армии. Разгромив доведенную до отчаяния армию крестоносцев, отправленную, чтобы его остановить, он ворвался в Иерусалим. Оставшихся в городе мужчин убили, женщин и детей обратили в рабство, а выстроенный Константином храм Гроба Господня сожгли. От Утремера остался только крохотный участок Левантийского побережья, да и тот существовал в полной зависимости от капризов соседей-мусульман.

Видя плачевное положение государств крестоносцев, Европа – по привычке благочестиво, но без всякой пользы – заламывала руки. Фридрих II пообещал устроить сразу несколько масштабных крестовых походов, но ему никто не поверил, потому как на тот момент он сражался с армией папы, который в довершение всего вторично отлучил его от церкви[141]. Тем временем папа Иннокентий IV созвал новый крестовый поход, но посоветовал направить его против Фридриха II – подлинного врага веры.

В этой атмосфере политического вероломства и цинизма, когда даже папа не спешил защищать Святую землю, помощь в «реставрации» идеалов крестоносцев неожиданно предложил французский король. От Фридриха II Людовик IX отличался кардинально. С момента его смерти не пройдет и десяти лет, как того уже причислят к лику святых и он навсегда останется единственным канонизированным французским монархом. Людовик IX был гораздо серьезнее Ричарда Львиное Сердце, но в нем жило точно такое же рыцарское начало: он считал освобождение Иерусалима самым важным выражением христианского благочестия. В значительной степени благодаря его предшественникам, и особенно Филиппу II, Франция превратилась в богатое королевство, одно из самых могущественных во всей Европе.

Энтузиазм французского короля никогда не вызывал сомнений. Пока другие европейские монархи без конца находили поводы тянуть время, он принес клятву крестоносца в тот самый год, когда пал Иерусалим, хотя сильно болел в то время. Королева-мать в ужасе убедила папу освободить его от обета, утверждая, что сын дал его в бреду, но Людовик, едва выздоровев, принес клятву повторно.

Из его нетерпеливости, впрочем, не следовало, что он действовал опрометчиво и поспешно. Для него это было святое дело, за которое он нес высшую ответственность как король. Полагаться на волю случая было нельзя. Планы разрабатывались самым тщательным образом, организация впечатляла. Чтобы поднять паруса и отправиться в путь 25 августа 1248 года, ему понадобилось целых три года! Зато он возглавил армию с самым эффективным управлением и обеспечением во всей Европе.

К всеобщему удивлению, своей целью Людовик избрал отнюдь не Египет. Изучив историю Пятого крестового похода, он пришел к выводу, что план поставить на колени Каир, и лишь потом двигаться в Иерусалим, со стратегической точки зрения вполне разумен. Бичом Пятого крестового похода стало отсутствие хорошего предводителя. Большую часть времени его участники просидели без дела, но при этом все равно были в шаге от успеха. Сам Людовик подобных ошибок допускать не собирался.

Поскольку сезон военных кампаний подходил к концу, армия перезимовала на Кипре. Король тем временем собирал информацию о политической обстановке в Египте. Сведения, получаемые им, обнадеживали. Династия аль-Камиля рушилась, мамлюки совсем скоро возьмут над ней верх – самое время воспользоваться расколом.

Египетская кампания

Зимовка на Кипре имела и обратную сторону – благодаря ей султан загодя узнал о намерениях Людовика IX и получил массу времени на подготовку. Выйдя к Дамьетте, крестоносцы обнаружили, что там их ждет исламская армия. Им пришлось прыгать за борт, а затем брести к берегу по пояс в воде. Сам Людовик IX храбро сражался в рядах своих людей, пробиваясь к песчаному берегу.

Как только им удалось отвоевать плацдарм, сражение, к счастью, закончилось. Французские копья сломили наступление египтян – те бросились наутек, чтобы присоединиться к основным силам своей армии. Буквально за несколько минут мусульмане бежали с поля боя, бросив Дамьетту на произвол судьбы.

Людовик IX немедленно отдал приказ начать осаду, с полным основанием полагая, что сопротивляться город будет долго. Во время Пятого крестового похода Дамьетта продержалась больше пяти месяцев, а за истекшее с тех пор время наверняка смогла подготовиться лучше. Но когда монарх послал разведчиков для «прощупывания» обороны, оказалось, что город пуст. Воспоминания об осаде, состоявшейся тридцать один год назад, сделали всю работу за него. Жители Дамьетты попросту бежали вместе с гарнизоном.

В некотором роде этот неожиданный успех стал проблемой. Кампания продлилась всего один день, а примера, которому можно следовать, больше не было – разве что не повторять ошибки Пятого похода. В отношении того, что делать дальше, советники Людовика IX разделились. Конечной целью, разумеется, оставалось взятие Иерусалима, но надолго ли им придется задержаться в Египте? И чем в действительности этот Египет был – самостоятельной целью или же разменной монетой в реализации более масштабных задач? Иными словами, перед крестоносцами стояла дилемма: двинуться на Каир, круша в стране мусульманскую власть ради обеспечения надежной безопасности Утремера, или же давить только до тех пор, пока султан не сдаст Иерусалим? Первый вариант грозил повторением глупости, совершенной Пелагием во время Пятого крестового похода, в то время как при втором существовал риск упустить шанс принести на Святую землю стабильность если не на века, то на долгие годы.

Луи упорно бился над этой задачей. Дамьетту, контролировавшую выход к морю, следовало удерживать в любом случае, в то время как султан, уже демонстрировавший явный недостаток храбрости, и так рано или поздно предложит отдать им Иерусалим. Но игнорировать стабильность Утремера в долгосрочной перспективе он, говоря по совести, тоже не мог. Если просто вернуть Священный город, не позаботившись о его дальнейшей безопасности, толку от этого будет не больше, чем от действий Фридриха II. Голову змее следовало отрубить.

После нескольких месяцев планирования Людовик осторожно двинулся на юг, предусмотрительно позаботившись и о надлежащей охране тылов. Через месяц крестоносцы вышли к Эль-Мансуре и разбили лагерь именно в том же месте, которое за три десятилетия до них выбрал Пелагий.

Однако их как будто преследовали призраки того рокового похода – кошмарный сценарий повторился. Нил опять вышел из берегов, а попытки французов возвести дамбу пресекла мусульманская армия, выстроившаяся на противоположном берегу. Уже во второй раз крестовый поход, начало которого было столь многообещающим, оказался на мели. Тем не менее следуя «зигзагу удачи», Робер д’Артуа, брат короля, отыскал где-то местного египтянина, знавшего брод, расположенный выше течения. Не посоветовавшись с королем, Робер взял пару сотен рыцарей, вошел в воду и благополучно перебрался на другую сторону, после чего немедленно набросился на застигнутый врасплох лагерь мусульман.

Эта удивительная победа вскружила Роберу голову. Мансура представляла собой единственное значимое препятствие на пути к Каиру: ее обязательно требовалось взять, прежде чем двигаться дальше. Однажды он уже спас армию, теперь же ему представлялась возможность еще больше упрочить свою репутацию. Но вместо того, чтобы подождать, когда основные силы французов перейдут реку и присоединятся к нему, Робер ворвался в Мансуру, пытаясь захватить город без посторонней помощи. За несколько минут на извилистых улочках его наголову разбили почти со всем отрядом, после чего крестовый поход лишился значительной части наиболее опытных рыцарей.

Горевать у Людовика не было времени. Едва его армия переправилась через Нил, на нее набросилось несметное мусульманское войско. Ожесточенное сражение длилось двенадцать часов и привело к огромным человеческим жертвам. Крестоносцам удалось победить, но они слишком ослабли для того, чтобы представлять серьезную угрозу для Мансуры – и уж тем более для Каира.

Пока король лихорадочно пытался сообразить, что же делать дальше, султан готовил ему ловушку. Поскольку христианская армия оставалась дамокловым мечом только до тех пор, пока ей подвозили припасы по Нилу, он придумал гениальный ход, дабы этому воспрепятствовать. В Каире построили флот кораблей, которые впоследствии разобрали, погрузили на верблюдов и перевезли по суше в обход крестоносцев. А несколькими милями ниже по реке собрали обратно и спустили на воду, напрочь отрезав армию Людовика IX от Дамьетты.

По иронии судьбы, если учесть весь масштаб предпринятых королем приготовлений, его крестовый поход оказался ровно в том же затруднительном положении, что и Пятый. Людовик три месяца отказывался сдаваться, хотя голод и болезни все больше ослабляли армию, но в том, что крестовый поход подошел к концу, никто уже не сомневался. Наконец, в марте он отдал приказ отступать. Армия двинулась на север, раненых и больных погрузили на корабли и попытались прорвать исламскую блокаду.

Сам Людовик IX, даже будучи безнадежно больным, отказался подниматься на борт судна. Долг предписывал ему оставаться с армией – он никогда не бросит ее на произвол судьбы! Его решение оказалось мудрым, потому как из всех кораблей сквозь мусульманский флот сумел пробиться лишь один. Большинство солдат жестоко убили, пощадив только тех, кто мог выздороветь, чтобы затем отправиться на невольничьи рынки.

Успехи самого Людовика IX были ненамного лучше. Пока войско с трудом тащилось на север, его без конца одолевали мусульмане, тенью следовавшие по пятам. Вскоре всем стало ясно: в условиях сокращения припасов и невозможности снабжения все их усилия обречены. Не преодолев и полпути по направлению к Дамьетте, король понял, что дальше так двигаться нельзя. Бесконечное сопротивление лишь усугубит человеческие жертвы, а в конце их все равно будет ждать неизбежная капитуляция. Желая сохранить жизнь оставшимся солдатам, французский король предложил сдаться.

К ужасу Людовика, султан немедленно приказал вырезать всех, кто не мог заплатить выкуп. Бедных убили наряду с ранеными и больными, остальных угнали в плен. После этого султан выдвинул свои условия. В обмен на немедленный уход из Египта и огромные репарации выжившим разрешат заплатить за свою свободу. Самому королю Людовику IX придется остаться до тех пор, пока не будет выплачена половина денег.

По особо жестокому капризу судьбы Людовик принял эти условия только для того, чтобы увидеть, как египетского султана сокрушит давно назревавший мамлюкский мятеж. Задержись он в Дамьетте еще на пару месяцев или помедли хоть немного с нападением на Мансуру, Египет был бы не в состоянии оказать ему сопротивление. Впрочем, теперь его положение радикально ухудшилось. Новые хозяева Каира не собирались заключать договоры с неверными, намереваясь продать их всех на невольничьих рынках.

В итоге обещание денег и контроля над Дамьеттой возобладало над неприятием заключения сделок с иноверцами. В обмен на выкуп, на тот момент уже собранный, Людовик IX и большая часть высшей знати получили свободу. Но даже тогда французский король самым невероятным образом отказывался признать поражение. Многие его приверженцы по-прежнему находились в плену, и он, положа руку на сердце, попросту не мог возвратиться домой, бросив их на произвол судьбы. В конце концов он дал торжественную клятву помочь Утремеру. Монарх освободил вассалов от их обетов и заявил о намерении отправиться в Святую землю, дабы оказать Утремеру любую посильную помощь. А потом, в сопровождении порядка тысячи рыцарей, взял курс на Акко.

Святой Людовик в Утремере

По сравнению с недавним визитом Фридриха II, приезд Людовика IX явил собой разительный контраст, достойный всестороннего изучения. Когда королевская барка вошла в залив, ее встретил сам патриарх – весь город чествовал монарха одобрительными возгласами и аплодисментами как героя-завоевателя. Он и в самом деле мог сделать очень многое. Хотя Людовик прибыл только с тысячей рыцарей и в военном отношении был слаб, это с лихвой компенсировалось его репутацией. В отличие от императора, весь Утремер уважал французского короля и готов был ему подчиняться, считая единственной на Востоке фигурой, обладающей достаточным авторитетом для того, чтобы повести всех за собой.

Успех пришел практически мгновенно. Используя традиционные разногласия между Египтом и Сирией, Людовик предложил мамлюкам объединиться при условии, что они выпустят всех оставшихся христианских пленников. Египтяне согласились, намекнув, что они не прочь вернуть Иерусалим, если им окажут помощь. Последовавшая за этим война совсем скоро показала, насколько серьезно говорили мамлюки, но Людовику IX хотя бы удалось сдержать обещание и спасти своих людей.

Поскольку большая часть его армии разбежалась, то для значительных завоеваний в пользу Утремера у Людовика IX не хватало народу – в итоге он решил сосредоточиться на укреплении уже существующих территорий. Строились новые замки, восстанавливались стены, налаживалось сообщение – причем все это за его собственный счет. В безудержном стремлении помочь он едва не доводил себя до лихорадки и не желал даже думать о том, чтобы покинуть Святую землю, невзирая на ежедневные письма, в которых его умоляли вернуться домой.

Однако к концу 1253 года даже Людовику пришлось признать, что практически ничего больше сделать нельзя. Береговая линия по-прежнему находилась под контролем христиан – он приложил максимум усилий для того, чтобы добиться ее защиты и эффективного управления пространством, – а с мамлюками на десять лет заключили мирный договор. Что сейчас действительно требовалось, так это масштабный крестовый поход с целью расширения ее границ. В собственном королевстве Людовик отсутствовал шесть лет: гораздо дольше, чем было необходимо для выполнения клятвы крестоносца. Пришло время возвращаться домой. Но даже сейчас он делал это с большой неохотой. Перед отплытием Людовик позволил себе еще один великодушный жест – для поддержания и обеспечения незыблемости французской короны оставил в Акко гарнизон из ста рыцарей.

Несмотря на кошмарное начало, Людовик все же сумел хотя бы частично спасти крестовый поход. Святую землю он оставил в положении куда более сильном, нежели на момент своего прибытия, при этом сделав то, чего не удавалось ни одному крестоносцу, за исключением Ричарда Львиное Сердце. Но, несмотря на все плюсы, на душе у него по-прежнему было неспокойно. Внутренний голос твердил, что Бог якобы не посчитал его достойным инструментом для возвращения Иерусалима. Король пришел к выводу, что виной тому его собственные недостатки, и в первую очередь гордыня. Если он станет править Францией справедливо, с истинно христианской заботой о бедных, Господь, быть может, даст ему еще один шанс.

Глава 20

Пресвитер Иоанн

Какие богатства мира ни возьми, наше величие приумножается и все их превосходит.

Из письма пресвитера Иоанна

императору Константинополя[142].

По возвращении король Людовик IX бдительно следил за событиями на Востоке. Дела государства намертво привязали его к Франции, однако он с сознанием долга старался как можно чаще посылать в Утремер деньги и припасы, дожидаясь возможности туда вернуться. Как следствие, ему одним из первых сообщили поистине замечательную новость – пресвитер Иоанн наконец тронулся в путь.

Слухи о великом христианском короле Востока ходили со времен как минимум Второго крестового похода. И хотя подробности приводились самые разные, большинство сходились во мнении, что он – потомок одного из волхвов, присутствовавших при рождении Христа.

Кроме того, он слыл несторианцем, членом раскольнической ветви христианства, не признававшей власть ни папы, ни патриарха Иерусалимского. В качестве короля-пастыря этот человек правил сказочно богатым королевством, расположенным далеко к востоку от Персии, а недавно повел свои армии вперед, чтобы вышвырнуть из Иерусалима мусульманских оккупантов.

Сообщения о подобного рода событиях представлялись достаточно достоверными для того, чтобы папа Александр III написал ему письмо, готовясь к Третьему крестовому походу, дабы изучить возможность совместных действий. То обстоятельство, что ни один из гонцов так и не возвратился и что пресвитер Иоанн упорно не рвался в Иерусалим, никоим образом не подорвало веру христианского мира в великого восточного спасителя[143].

Позже, в XIII веке, нашлось время и место для так называемых волнительных сообщений. Архиепископ Акко написал в Рим, что мусульманские войска потерпели сокрушительное поражение и в ужасе бежали. Вскоре эти сведения подтвердились другими рассказами о крахе ислама, о разбитых армиях и сожженных городах. А в 1258 году поступило самое яркое тому доказательство – был до основания разрушен Багдад, величественная столица Аббасидского халифата[144]. Великую библиотеку сожгли, жителей – около девяноста тысяч человек, если не больше – перебили, а халифа завернули в ковер и затоптали до смерти.

В этом преступлении многие узрели «десницу Господа». За последние шесть столетий исламские армии завоевали три четверти христианского мира, и вот теперь, наконец, свершится правосудие. Пресвитер Иоанн выметет захватчиков, а потом воцарит новую эру мира и процветания.

Но с пресловутой неодолимой христианской армией были, что называется, нелады. Когда она вошла в Сирию, ее действительно возглавлял генерал-несторианец по имени Китбука, не проводивший различий между исламским врагом и дружественными христианскими правителями. Принца Антиохийского низвергли до ранга вассала, в случае неподчинения пригрозив смертью. Алеппо с Дамаском пощадили только потому, что они сдались, в Каир с требованием немедленной капитуляции Египта отправились гонцы.

Когда папа Иннокентий IV послал генералу письмо, спросив, почему он нападает на христианские земли, ему отписали, что каждый, кто откажется признавать власть их предводителя, будет уничтожен. Этот ответ поверг дворы всей Европы в шок. Пресвитеру Иоанну отнюдь не полагалось так себя вести.

Светскому правителю, возможно, повезет больше. Король Людовик IX попытался вступить в переговоры, предложив урегулировать любые идеологические разногласия и объединить силы в борьбе с общим исламским врагом, но ему холодно ответили, что их задача – наращивать собственное могущество, а не делить его с союзниками. И тут же добавили, что если он действительно хочет принести пользу, то пусть избавит их от необходимости вторгаться во Францию, немедленно капитулирует и согласится ежегодно платить дань.

К этому моменту всем стало ясно, что новые гости не имеют к пресвитеру Иоанну никакого отношения. Сама по себе легенда о нем представляла смесь желанных домыслов, ряда полузабытых, искаженных фактов и сомнительного знания географии. Христианское королевство к востоку от Европы существовало в действительности, только вот располагалось оно в Эфиопии. Несторианские общины простирались на восток аж до самой Индии, но при этом являли собой крохотные меньшинства в сравнении с местным населением, среди которого им приходилось жить.

Захватчики же в действительности были монголами – народом из степей Центральной Азии, который уже создал величайшую империю. Ведомые Чингисханом – злым гением войны, который, по слухам, родился, сжимая в кулаке пригоршню крови, – они были полны решимости уничтожить всю цивилизацию. Подлинные варвары во всех смыслах этого слова, монголы повергали всех в совершеннейший ужас, нередко атакуя только для того, чтобы немного поиграть в войну. Более цивилизованным государствам, которые их окружали, дикие привычки соседей были, разумеется, омерзительны. Тем более что эти «недолюди» употребляли в пищу буквально всё, что дышало и двигалось: от рогатого скота до собак и крыс, а также, если верить источникам того времени, не гнушались есть вшей и пить человеческую кровь.

В отличие от других захватчиков, их цель, похоже, сводилась единственно к разрушению. Оказавшие им сопротивление города попросту исчезали с лица земли. На Руси, например, они буквально засовывали мятежных бояр под деревянный настил, а сами устраивали на нем пирушку под крики умирающих, которые в итоге оказывались раздавленными. В Азии же монголы сгоняли жителей обреченного города к его стенам, заставляя быть свидетелями того, как каждому монгольскому солдату вручали боевой топор и говорили, какое количество пленных ему придется убить.

Это была не просто варварская дикость: террор использовался в качестве инструмента, чтобы сломить сопротивление. Дикари глумились: сооружали большие «стога» из черепов, вытряхивали из своих походных сумок ворохи отрезанных человеческих ушей и разносили хвастливые, явно преувеличенные рассказы о горах трупов – и все это лишь для того, чтобы следующее завоевание далось легче предыдущего[145].

На всем пространстве от Черного моря до Тихого океана монгольские армии проявили себя абсолютно непобедимыми.

Бейбарс

Добравшись до Египта, они, наконец, встретили врага, способного с ними потягаться. Свирепый мамлюкский султан Бейбарс казнил монгольских посланцев, потребовавших, чтобы он сдался, собрал армию и двинулся на север дать захватчикам отпор.

Момент для этого был выбран как нельзя лучше. В ту самую минуту, когда Бейбарс покидал Каир, монгольскому главнокомандующему – внуку Чингисхана Хулагу – сообщили о смерти великого хана. Так как он был главным кандидатом в наследники империи, его немедленно отправили домой вместе с большей частью армии. Им предстояло преодолеть четыре тысячи миль.

3 сентября 1260 года Бейбарс встретил остатки монгольского войска у источника Айн-Джалуте на юго-востоке Галилеи, неподалеку от нынешнего израильского селения Изре, и разгромил его. Впервые за все время наступление монголов удалось остановить, развеяв миф об их неуязвимости. Хотя еще долгие годы они представляли собой грозную варварскую силу, наложенное ими на сознание других народов «заклятие всепоглощающего страха» было разрушено.

Эта победа дала Утремеру бесценную передышку, но вместо того, чтобы использовать ее для укрепления собственной обороны, знать устроила склоку. Главными смутьянами оказались духовно-рыцарские ордена, каждый из которых без конца «копал» под собратьев. Вечное несогласие давало тамплиерам и госпитальерам повод для гордости, они часто устраивали яростные ссоры, порой доходившие до открытых боестолкновений.

Все это никоим образом не способствовало стабильности королевства. Монгольские завоевания открыли новые торговые пути на север[146], южные после этого стали хиреть – экономика Утремера приближалась к коллапсу.

Исламский мир еще никогда не знал подобного единства. После сражения при Айн-Джалуте появилась личность, вокруг которой можно было сплотиться, и Бейбарс с каждым днем становился все сильнее и сильнее. Через год после битвы он захватил Дамаск, сокрушив последнюю мусульманскую угрозу, а затем приступил к выполнению миссии всей своей жизни и начал джихад с целью искоренения христианства на Среднем Востоке.

Ни о пощаде, ни о компромиссах не могло быть речи. Он сам подаст пример. Сталкиваясь с христианами где и когда угодно, он будет прилагать все старания, чтобы убить или обратить их в рабов.

Первой целью Бейбарса стал Назарет, где он дотла сжег собор. Затем султан двинулся в Кесарию и разграбил побережье к югу и северу от нее. Причем где бы он ни появлялся, действовал со свирепостью, ничуть не уступавшей монгольской. Как-то раз султан осадил одну из крепостей тамплиеров на территории нынешнего севера Израиля, пообещав сохранить рыцарям жизнь, если они сдадутся. Но как только ворота открылись, его воины хлынули внутрь и вырезали жителей города – всех до одного. Явившись в Антиохию, его армия стала убивать всех подряд, включая женщин и детей. Это событие стало самой жестокой резней гражданского населения за всю эпоху крестовых походов, шокировавшей даже мусульманских летописцев.

Однако Бейбарс действовал в строгом соответствии со своими обещаниями. И сожалел, по его собственным словам, только о том, что в городе, дабы разделить его судьбу, не оказалось Балдуина IV, принца-крестоносца Антиохии. Он отправил правителю злобное письмо, в подробностях описав в нем сцены кровавого побоища, которое пропустил Балдуин, особо останавливаясь на знатных дамах, которых насиловали, и священнослужителях, которым перерезали горло.

Антиохию, один из величайших городов античного и средневекового мира (когда-то ее называли Королевой Востока), сравняли с землей: после этого он уже не восстановился. Ждать, когда ее судьбу разделит весь остальной Утремер, оставалось, по всей вероятности, совсем недолго.

Глава 21

Последний крестовый поход

Люби Бога всем сердцем и изо всех сил…

Из письма Людовика IX сыну[147]

Когда-то одной лишь угрозы государствам крестоносцев было достаточно для того, чтобы ради их спасения организовать крестовый поход. Теперь же падение старейшего из них в Европе прошло почти незамеченным. Нарастало ощущение безнадежности – уже не первому поколению казалось, что Утремер на грани краха. Куда более насущные проблемы заявляли о себе на подступах к дому, ну а остатки энергии, побуждавшей отправляться в крестовый поход, всегда можно было использовать и для других дел. В Испании полным ходом шла Реконкиста. На севере Балтики возобновились усилия по борьбе с варварами.

Фактически единственным монархом, которого это, по всей видимости, задело, был французский король Людовик IX. На тот момент ему уже давно перевалило за пятьдесят, он все больше слабел, но так и не отказался от великой мечты спасти Святую землю. И когда он опять принес клятву крестоносца, вся высшая знать пришла в ужас. Планировать сейчас такого рода экспедицию казалось верхом глупости. Людовик был примерным королем и правил королевством с вечной заботой о справедливости, о которой к тому времени уже ходили легенды. Он эффективно управлял Францией, благодаря чему она стала стабильной и на удивление процветающей страной. Зачем этим всем рисковать ради обреченного заранее проекта, который подразумевал столь огромный риск и очень мало что обещал в виде потенциальной награды? Крестовый поход был весьма достойным делом для молодого короля, желавшего продемонстрировать свой пыл и веру, но ведь Людовик IX уже внес свою лепту! И в том, чтобы ради безрассудной авантюры отказаться от всех достижений, не было никакого смысла.

Дабы отговорить Людовика, двор сделал все, что только мог. Придворные все как один встретили его планы в штыки, умоляя никуда не ехать. Однако железная воля короля с возрастом так и не ослабела. Он не только немедленно приступил к приготовлениям, но и заставил примкнуть к себе своего младшего брата Карла Анжуйского, который всеми силами этому противился.

Карл и без того мог уже похвастаться весьма внушительной биографией. Расчетливый в той же мере, в какой брат был набожен и благочестив, он превратился из относительного мелкого провансальского дворянина в одного из крупнейших деятелей Европы. Великая возможность представилась ему в 1262 году, когда после смерти сына Фридриха II началась борьба за сицилийский трон. Когда от престола отказался Людовик, папа предложил его Карлу – тот за свой шанс ухватился. Ему потребовалось целых четыре года последовательных военных кампаний, однако к 1266 году он подавил любое сопротивление и официально объявил себя королем Сицилии.

Помимо природного для него цинизма в отношении крестовых походов, Карл не желал присоединяться к брату еще и потому, что метил на другие призы. Тунисский эмират казался слабым и располагался соблазнительно близко к Сицилии. На другом конце Средиземноморья лежала дряхлеющая Византийская империя, которая в 1261 году получила обратно Константинополь, но уже вполне созрела для того, чтобы ее завоевать. И дай Карлу достаточно времени для подготовки, он вскоре станет императором, вполне естественно заняв место ведущего деятеля Европы.

Но пока он был никакой не император и испытывал унижение от того факта, что его нынешняя корона обладает не таким престижем, как корона, принадлежащая его брату. Впрочем, делать было нечего: оставалось лишь стиснуть зубы и отправиться с Людовиком в крестовый поход. Карла, по крайней мере, утешало то, что он оказался не единственным правителем, которого заставили это сделать. Испанский монарх Хайме I Арагонский и английский король Генрих III в свое время тоже отсиделись в стороне, проигнорировав Седьмой крестовый поход, и вот теперь их убедили приложить усилия ради общего дела.

В разгар лета 1270 года Людовик IX выступил в свой второй крестовый поход. Он подготовился к нему самым тщательным образом, превзойдя даже себя самого, каким он был двадцать лет назад. Флот отчалил от берега и взял курс на Сардинию, где Людовик планировал соединиться с другими участниками из числа коронованных особ.

Но когда он добрался до острова, то не обнаружил встречающих. Брат заканчивал последние приготовления, испанский флот по пути расшвырял шторм, а Генрих III официально сообщил, что выходит из игры, хотя и пообещал прислать вместо себя сына Эдуарда I Длинноногого.

Это хоть и стало препятствием, но не сказать, что таким уж важным и значимым. Нынешний крестовый поход Людовик всегда считал своим и намеревался довести до конца вне зависимости от того, окажут ему помощь или нет. Удивляло в действительности лишь одно – выбор целей.

Все, в том числе и египетский султан Бейбарс, полагали, что он опять устремится к Дамьетте, однако Людовик, всем на удивление, вместо этого выбрал Тунис. В его поступке явно просматривалось влияние брата Карла, который, не имея возможности уклониться от крестового похода, решил обратить его в свою пользу. Тунис, относительно слабое государство, расположенное напротив Сицилии, возглавлял султан, который, по некоторым сведениям, был готов принять христианство. Вряд ли для кого-то было тайной, что к подобному развитию событий стремился Карл, потому как, с одной стороны, это обеспечило бы безопасность фланга Сицилиии, а с другой – позволило бы ему безраздельно властвовать во всем Западном Средиземноморье. Этот план он подсунул брату, убедив Людовика, что взятие Туниса обеспечит твердую почву для нападения на Египет и одновременно подорвет в рядах исламистов боевой дух.

Независимо от того, обладал сей проект достоинствами или нет, поначалу все шло гладко. В середине июля французская армия под палящим зноем высадилась на берег и с легкостью разделалась с войском, посланным ее остановить. Затем в надлежащем порядке прошла маршем вдоль побережья и разбила лагерь на том месте, где в древности располагалась окраина Карфагена.

Но для военных кампаний в Северной Африке разгар лета был не самым удачным временем. Когда к жестокой жаре добавились тучи комаров и скверное качество воды, вспыхнула дизентерия, существенно ослабившая войско. Поскольку условия с каждым днем ухудшались, король решил дождаться прибытия Карла, который был уже на подходе.

Это оказалось ошибкой. Беды антисанитарии вскоре дополнились удушливой жарой и распространением болезней. Солдаты умирали один за другим, а Карла все не было. Филиппа, старшего сына и наследника Людовика IX, тоже поразил недуг, а пока он был прикован к постели, умер его другой сын, Джон. После этой утраты Людовик опустил руки. Джон родился в Египте во время Седьмого крестового похода, и его смерть казалась отцу очевидным признаком Божьей немилости. Господь опять вынес свой приговор, посчитав его ни на что не годным.

Вскоре Людовик и сам заболел, а уже через несколько дней стало ясно, что ему не выжить. 24 августа он окреп достаточно для того, чтобы потребовать покаянные белые одежды новообращенного и попросил положить его на ложе из пепла. Ночью с ним случился последний приступ лихорадки, а утром он скончался с криком «Иерусалим!». В Тунисе монарх пробыл в общей сложности тридцать пять дней.

Прибывший в тот же день Карл обнаружил, что король мертв, а армия пребывает в печали, после чего принял мудрое решение минимизировать потери и вступил с эмиром в дипломатические переговоры. В характерной для него манере Карл ухитрился заключить поистине удивительную сделку – согласился уйти из Туниса, если эмир заплатит Сицилийскому королевству огромную сумму и пойдет на определенные торговые уступки.

Узнав о деталях соглашения, крестоносцы пришли в ярость. Карл не принимал ни в чем участия, но при этом налетел, как ястреб-падальщик, и предъявил свои права на добычу. В армии очень немногие разделяли железную решимость Людовика IX, но зато многие и правда пеклись о благополучии Утремера. Покойного французского короля очень любили – не пройдет и тридцати лет, как его объявят святым, – поэтому смириться с тенью Карла, предавшего ради денег благородные идеалы, было очень и очень трудно.

Эдуард I

Дополнительный повод для злости давало и то, что ряд изначально поставленных целей крестового похода по-прежнему можно было бы достичь, если б Карл пару недель подождал. Буквально сразу после того, как он поставил под договором свою подпись, с небольшим войском прибыл Эдуард I Длинноногий, наследный принц Англии. Эдуард, которому за свою безжалостность впоследствии предстояло заслужить прозвище Молот Шотландцев, был блестящим полководцем, способным многого добиться даже с ослабленной французской армией. Только вот в Тунисе делать было уже нечего.

Вместо того чтобы без промедлений отплыть обратно в Англию, Эдуард решил взять курс на Акко, дабы посмотреть, нельзя ли сделать для Утремера что-нибудь хорошее, и нашел королевство на грани краха. Незадолго до этого Бейбарс, поняв, что крестоносцы направились не в Египет, а в Тунис, возобновил свои атаки на разрозненные оплоты христиан. В марте он захватил великую крепость госпитальеров Крак-де-Шевалье – по всей видимости, самый грозный замок из всех, построенных в эпоху Средневековья. Прозванный «Костью в горле Ислама», он выстоял два столетия непрекращающегося джихада.

В начале XIII века один король крестоносцев окрестил Крак «ключом» к присутствию христиан в Леванте – в потере этой твердыни обе стороны усматривали «начало конца». Эдуард сразу понял, что спасти положение может только полномасштабный крестовый поход, но сам сделал все, что мог. Имея в распоряжении менее тысячи человек, противостоять Бейбарсу он был не в силах и потому убедил монголов активизировать набеги в Сирии.

Подобная политика принесла успех – чтобы справиться с ситуацией, Бейбарсу надо было развязать себе руки. В итоге он предложил заключить с Утремером перемирие сроком на десять лет. Главная угроза, нависшая над королевствами крестоносцев, таким образом не отменялась, но кое-чего ему все же удалось добиться. Неожиданный мир восприняли как великую победу. Эдуард отплыл обратно в Англию, сумев с тремя сотнями рыцарей сделать то, что не смогла сделать в предыдущие крестовые походы многотысячная армия. По возвращении домой он узнал, что отец умер, а сам он стал новым королем.

После его отъезда всем казалось, что дни великих крестовых походов сочтены. В отношении падения Утремера всех охватило чувство обреченности, а призывы помочь ему уже не могли вдохновлять, как раньше. Людовик самым тщательным образом спланировал свои действия, к тому же его кампания финансировалась лучше любой другой за всю историю Европы. Поход возглавил умелый главнокомандующий – мужественный, храбрый, настоящий рыцарь, без остатка преданный делу освобождения Иерусалима. Но, невзирая на это, обе его попытки постиг унизительный провал. И если успеха не смог добиться даже сам Святой Людовик, то как можно было надеяться на то, что это удастся кому-то другому?

Невероятная набожность короля с трудом маскировала тот факт, что боевой дух крестовых походов с каждым годом все больше угасал и слабел, так скажем, от их «чрезмерного употребления». Помимо восьми основных крестовых походов предпринималось и множество помельче – против врагов в Испании, на Балтике и еретиков во Франции[148]. К тому же примирять идеи крестовых походов с их очевидной политизацией удавалось все с большим трудом. Один нагло использовали в своих корыстных целях венецианцы, другой – Фридрих II, на волне третьего Карл Анжуйский захватил лично для себя Сицилию. Еще больше усугубляла проблему набиравшая обороты тенденция пап объявлять крестовые походы против своих собственных врагов.

Так или иначе, но судьба Утремера была предрешена. Папа предпринял последнюю попытку помочь, убеждая Карла Анжуйского заполучить корону Иерусалима в надежде, что тот бросится ее спасать. Но король не мог удержать даже то, что у него уже было. Сицилию он считал личной сокровищницей, позволяющей финансировать другие авантюры, и к 1282 году настрадавшиеся жители решили, что с них хватит. Народное восстание, известное под названием Сицилийской вечерни, успешно вышвырнуло его с острова, а все вынашиваемые им великие идеи обратило в прах. Войска, которые он оставил для защиты Акко, были отозваны домой в тщетной попытке подавить мятеж, и Утремер стал еще слабее, чем раньше.

Падение Утремера

Единственным утешением в те последние дни служил тот факт, что окончательно стереть с лица земли Утремер предстояло не ужасному Бейбарсу. В 1227 году этот мамлюкский султан умер, якобы по рассеянности выпив яд, предназначенный им же самим для кого-то другого. Христиане в отчаянии скрепили подписями несколько мирных договоров, но уверенные в своей силе мусульмане к тому времени уже не утруждали себя исполнением заключенных соглашений. Через год после подписания перемирия они жестоко разграбили Триполи, а вместе с ним и ряд небольших прибрежных городов.

В 1291 году огромная армия осадила Акко: тогда-то обе стороны поняли, что, наконец, наступил финал. Только теперь, в последние дни существования Утремера, усилия были объединены. Великие магистры трех орденов (тевтонцев, тамплиеров и госпитальеров), оказавшиеся в городе, на сей раз даже не думали ссориться. Хотя враг как минимум в семь раз превосходил их числом, им удалось продержаться целый месяц. А 18 мая 1291 года в одной из крепостных стен пробили брешь и исламское воинство хлынуло внутрь.

Добраться до стоявших в гавани кораблей удалось немногим – а кто не успел, того убили. Благодаря мужеству рыцарских орденов, принесших себя в жертву, дабы прикрыть отход, большинство оставшихся в живых составляли женщины и дети.

Падение Акко положило конец всем надеждам христиан на политический контроль над Левантом. Так как большинство рыцарей Утремера сложили головы в бою, защищать то, что осталось, было больше некому. Невольничьи рынки Востока до такой степени наводнили плененные христиане, что цена девушки упала до одной-единственной монеты. К концу года последние города крестоносцев сдались, и Утремер исчез, будто его никогда не было. Желая убедиться, что так будет и впредь, мусульмане сравняли с землей все укрепления вдоль побережья. От Акко, Тира и Триполи, великих городов, со времен античности являвшихся очагами образования и культуры, остались только дымящиеся руины – впоследствии они так больше и не поднялись.

Мусульманским правителям Святой земли не надо было утруждать себя разрушением собственных городов. К 1300 году воцарилось осязаемое ощущение того, что мир очень изменился. Самый зримый ущерб понес папский престол, доминировавший над европейской сценой большую половину последних двухсот лет. Постоянные неудачи и нарастающая политизация крестовых походов подорвали его авторитет, поэтому уже через двадцать лет после падения Акко он был не в состоянии вдохновлять на великие дела. В 1309 году папский престол покинул Рим и уехал во французский Авиньон, где последующие семьдесят лет его с полным основанием считали королевским пленником. Вслед за этим о себе заявила и проблема Великого западного раскола, когда претензии на звание папы заявили сразу триста человек. Впоследствии Ватикан так до конца и не вернул себе мирскую власть над Западной Европой.

Судьба рыцарских орденов

Ничуть не меньше скомпрометировала себя и военная сила церкви. После падения Утремера в жизни великих духовно-рыцарских орденов крестоносцев, созданных для защиты Святой земли, исчезла главная цель. Каждому из них пришлось менять дислокацию и искать новый мотив для дальнейшего существования. Тамплиеры коренным образом реорганизовали штаб-квартиры во Франции, а свои огромные активы использовали для того, чтобы стать самой крупной во всей Западной Европе кредитной организацией. Несметные богатства, безналоговый статус и обширные международные связи сделали его государством в государстве (к тому же еще и вооруженным). Те, кто был должен тамплиерам, на них злились. Правители стран, где они обосновались, их боялись. И разумеется, им практически никто не доверял.

В подобной атмосфере они представляли собой ненавистную для всех цель и всего через двадцать лет после падения Акко пали жертвой негодования безденежного французского короля и «прирученного» им в Авиньоне папы. Сопротивления они не опасались; король мудро нанес удар в тот самый момент, когда большинство членов ордена сражались в Испании. Во Франции же остались лишь старики да раненые – ветераны, доживавшие последние годы. Под пытками тамплиеры признавались в злодеяниях, в которые невозможно даже поверить: они якобы мочились на распятие, поклонялись дьяволу в образе мумифицированной головы, тайком проводили богопротивные ритуалы и по всей Европе устраивали заговоры с целью уничтожения христианства. Затем последовали новые аресты и казни, кульминацией которых стало скандальное сожжение на костре великого магистра Жака де Моле.

Семидесятилетнего монаха выволокли на возвышение, воздвигнутое на острове посреди Сены. Затем перед лицом глумливой толпы, на фоне высившегося за его спиной величественного собора Парижской Богоматери, папский легат в самых отвратительных подробностях зачитал перечень вменяемых ему преступлений. После чего Жака де Моле привязали цепями к столбу и подожгли вязанки хвороста. И хотя последний великий магистр тамплиеров продолжал протестовать, претендуя на невиновность, его поджарили живьем[149]. Тамплиеров официально упразднили, а их богатства, ускользнувшие от алчного французского монарха, распределили между собой другие ордена.

Госпитальерам, которые извлекли из участи тамплиеров урок и научились принимать нужную сторону общественного мнения, пришлось полегче. Они самым тщательным образом содержали больницы, открывали школы и раздавали значительные денежные суммы бедным. Из всех рыцарских орденов у них сложилась самая колоритная дальнейшая судьба – после краха Утремера они в конечном счете бежали на Родос и там приступили к реализации собственной миссии по защите напирающего могущества ислама. Им пришлось выдержать бесчисленное количество атак. Так продолжалось вплоть до 1522 года, когда их смело массированное турецкое вторжение. Следующие восемь лет госпитальеры скитались в поисках нового дома, пока не обосновались на острове Мальта, который испанский король в благодарность за благие труды сдал им в аренду, в качестве платы потребовав одного мальтийского сокола в год. Несколько лет спустя, когда несколько сотен рыцарей доблестно организовали оборону острова от более чем сорока тысяч турецких захватчиков и каким-то невероятным образом победили, их репутация засияла с новой силой. И хотя в политическом отношении Орден госпитальеров распустил Наполеон, они сохранились на Мальте и по сей день – в качестве гуманитарной организации.

Тевтонские рыцари избежали преследований и нападок со стороны ислама, основав в восточной части Балтики свое государство и сосредоточившись на обращении в христианство средневековой Литвы. Через несколько лет они заявили о себе как о ключевом в регионе политическом игроке и стали вести себя как традиционное государство. После бурной череды политических маневров их разбила объединенная польско-литовская армия. Несколько лет спустя, во время Реформации, великий магистр тевтонцев принял лютеранство и орден потерял большую часть остававшихся у него земель. И Наполеон, и Гитлер объявляли его вне закона, но он и сейчас существует в виде института благотворительности с католическим и протестантским филиалами.

Хотя и госпитальеры, и тевтонские рыцари пережили крестовые походы, их все больше считали курьезным анахронизмом. Даже госпитальеры, продолжавшие доблестно сражаться с исламом, ограничивались лишь обороной. Хотя многим их усилиям по защите от мусульман в западных дворах могли и аплодировать, истина заключалась в том, что к 1300 году Европа утратила всякий интерес к возвращению далекого Иерусалима и сосредоточилась на решении «домашних» вопросов. Время от времени отдельные личности предпринимали попытки помочь оставшимся на Востоке христианам, но Запад так больше и не поднялся, чтобы организовать новый масштабный крестовый поход.

Мечте об Утремере, великолепном оазисе христианства в Святой земле, где объявят Второе пришествие Христа, пришел конец. От нее остались лишь несколько разрушенных замков и, конечно, легенд.

Эпилог

После финала

Все до единого мы мрем во сне,

и волк вошел в конюшню…

Себастьян Брант, «Корабль дураков» (1494)

Крестовые походы оставили после себя сложное и запутанное наследие, которое сегодня очень многие понимают в корне неправильно. Повсеместно принято считать, что они напрочь испортили отношения между Востоком и Западом, вложили исламу в руки оружие, а также повлекли за собой долгие столетия сомнений и обид. Их главный грех – помимо того, что они стали чудовищным упражнением в лицемерии, – сводился к упразднению просвещенной эры ислама. Именно из-за них, как утверждают многие, ислам закалился, замкнулся в себе и совершил крен в сторону ветви воинствующего джихада. Иными словами, крестовые походы посеяли горькие семена современного терроризма.

Увы, это мнение насколько ошибочно, настолько и живуче. Исламский мир, который крестовые походы никоим образом не разорили, посчитал их совершенно бесполезными и быстро забыл – за исключением названий тех или иных мест да нескольких народных преданий, им посвященных. Само слово, обозначающее крестоносца, в арабском появилось только во второй половине XIX века, а первая история крестовых походов на этом языке увидела свет лишь на заре XX[150] столетия. Причин тому было две: во-первых, ислам не проводил различий между крестоносцами и всеми остальными неверными, а во-вторых, в деле противодействия наступлению мусульман крестовые походы потерпели самое жалкое поражение. И помнить о них стоило не больше, чем о любом иноверце, безуспешно пытавшемся остановить «триумф веры».

В краткосрочной перспективе, вполне естественно, крестовые походы действительно добились определенных тактических успехов. Благодаря им Иерусалиму удалось продержаться почти целое столетие, из-за них силам ислама пришлось направить все свои ресурсы не на новые завоевания, а на Святую землю. Но как только Священный город пал, безжалостное наступление двинулось дальше.

Первые четыре века джихада привели к захвату мусульманами большей части христианского мира. По окончании крестовых походов мусульманские армии возобновили свое шествие, дабы получить остальное. Под руководством турок-осман, энергичного азиатского народа, названного по имени его основателя, ислам направил меч на Византию – единственное сильное христианское государство, оставшееся в Азии. К 1331 году пала Никея, последний крупный имперский город в Анатолии, что изгнало Византийскую империю с земли, которую та удерживала более тысячи лет. В 1348 году началось вторжение в Европу – османы быстро поглотили Грецию, Македонию и значительную часть Балкан, после чего от когда-то могущественной Восточно-Римской империи осталась территория чуть больше Константинополя.

Ради ее спасения были предприняты две серьезные попытки. В 1396 году венгерский монарх Сигизмунд, чье королевство, в случае падения Константинополя, было следующим на очереди, организовал «крестовый поход» с участием других восточноевропейских государств, над которыми нависла аналогичная угроза. Османское войско они встретили у греческого города Никополь, в окрестностях нынешней Превезы, неподалеку от того места, где за тысячу четыреста лет до этого император Август разгромил Марка Антония и Клеопатру. Как оказалось, в его названии, которое переводится как Город Победы, скрывалась жестокая ирония. Большинство христиан погибли, лишь немногим удалось бежать и скрыться в близлежащем лесу. Тех, кого, на их беду, схватили живьем, раздели догола, притащили к султану, бросили на колени и отрубили голову. К концу года турки с жадностью поглотили остатки Болгарии.

Вторая и последняя попытка имела место в 1444 году. Несколько государств, столкнувшихся с турецкой угрозой, под предводительством Трансильвании – средневекового королевства, располагавшегося в центре современной Румынии, – попробовали защитить Венгрию, атаковав османскую территорию, но во время перехода через Болгарию их разбили. Тех, кто попал в плен, либо убили, либо обратили в рабство[151].

Данное поражение сломило хребет христианской Восточной Европе и предопределило судьбу Византии. 29 мая 1453 года этому римскому государству, просуществовавшему две тысячи лет, окончательно пришел конец после того, как под грохот пушек, изрыгавших пламень и дым, исламские войска прорвались через крепостные стены Константинополя – те самые стены, отражавшие атаки много веков подряд…

Айя Софию – храм Святой Софии, самую пышную христианскую церковь, – превратили в мечеть: столица православного христианства стала центром растущего исламского могущества.

Западную Европу охватил шок. Несмотря на века агрессии, ее жители продолжали верить, что произойдет некое чудо – или же что все, возможно, не так плохо, как сообщалось. Константинополь всегда балансировал на грани катастрофы. Он выдержал не одну волну нападений и еще одну выдержит наверняка. Так или иначе, но эта угроза в любом случае казалась далекой.

Беда лишь в том, что на сей раз все было уже не так. Османские войска вторглись в Албанию и Боснию, уничтожив армии, посланные им наперехват. Завоевавший византийскую столицу султан теперь контролировал Александрию, Иерусалим, Антиохию и Константинополь – четыре из пяти величайших христианских городов – и не скрывал, что в следующий раз пойдет на Рим. В 1480 году силы султана высадились на юге Италии и захватили город Отранто. Восемьсот его жителей, отказавшихся переходить в ислам, обезглавили, остальных продали в рабство.

По всему полуострову покатились волны паники, зазвучали яростные призывы организовать новый крестовый поход, но из охватившей Европу летаргии ее уже, похоже, не могло вырвать ничто. Царившее тогда настроение описал в поэме «Корабль дураков» видный немецкий ученый, юрист и писатель-гуманист Себастиан Брант («Все до единого мы мрем во сне, и волк вошел в конюшню…»). Перечислив четыре великих города, которые уже были под исламским ярмом, он закончил свое творение мрачным предсказанием, которому почти гарантированно суждено было сбыться: «Их ограбили и обобрали, а вскоре бросятся и на главу».

Внезапная кончина султана помешала османам воспользоваться итальянским плацдармом, но завоевание Восточной Европы набирало обороты. В 1521 году исламская армия сломила последнее сопротивление сербов и вошла в Венгрию. В следующем году они вышвырнули госпитальеров с острова Родос и приступили к покорению Восточного Средиземноморья. Еще до конца десятилетия турки без остатка поглотили Венгрию и вторглись на территорию Австрии, а к 1529 году уже стояли у ворот Вены, готовые двинуться дальше в Центральную Европу.

По иронии судьбы, Старый Свет в конечном итоге спасли именно западные крестовые походы. В тот самый момент, когда Восточная Европа только-только стала уступать под натиском османов, завершилась борьба за освобождение Иберийского полуострова от исламского господства, больше известная как Реконкиста и длившаяся целых семьсот лет. В 1492 году Гранада, последний на полуострове эмират, сдалась, что позволило испанской короне, вновь обретшей единство, профинансировать экспедицию Христофора Колумба. Богатство и процветание, которые она за собой повлекла, в сочетании с задатками взрывного научного и экономического роста Ренессанса, буквально «вбросили» Европу в современный мир. Через сто лет после путешествия Колумба король Испании правил территорией, на фоне которой султанат казался сущим карликом, а остановившаяся в развитии Османская империя твердо встала на путь, в конце которого ей предстояло стать «больным человеком Европы» – то есть изгоем.

Хотя сам Христофор Колумб в 1492 году молился, чтобы все найденные им богатства пошли на освобождение Иерусалима, он стал последним представителем вымирающей породы. У новой, рациональной, Европы эпохи Просвещения не было времени вспоминать о крестовых походах. Поддавшись порывам веры, они совершили грех и стали ярчайшим примером религиозного предрассудка, который сподвиг таких как Вольтер требовать «Ecrasez L’Infâme», т. е. «раздавить гадину», понимая под этой гадиной католическую церковь.

От крестовых походов осталось немало свидетельств в виде романтичных легенд, в том числе идеализировавших прославленных деятелей, таких как Ричард Львиное Сердце, либо представлявших их в виде заблудших фанатиков (в сравнении с такими просвещенными мусульманами, как Саладин). За неимением лучшего их, в свою очередь, взяли на вооружение империалисты XIX века, выдавая за ранние попытки приобщить к цивилизации невежественные народы Среднего Востока.

Именно такую извращенную интерпретацию крестовых походов преподнесли исламскому миру колониальные народы Западной Европы.

Европейцы прилагали титанические усилия, чтобы подчеркнуть, с одной стороны, свою культурную миссию, с другой – идентифицировать себя с романтиками-крестоносцами[152]. Подобный посыл вызывал глубокое негодование. В период с XVI по XIX век в исламе царило некое, если можно так выразиться, замешательство. Мусульманский мир в культурном отношении застыл и отстал, упрямо цепляясь за иллюзию превосходства, в то время как Запад обогнал его и ушел вперед. Мусульмане беспомощно наблюдали, как великую Османскую империю низвели до ранга бессильной игрушки и не уничтожили окончательно только потому, что европейцы никак не могли договориться, что же делать с ее территорией.

После Первой мировой войны, когда министерства иностранных дел в Лондоне и Париже определили судьбу Среднего Востока, унижение приобрело еще более острый характер. Теперь ничто уже не могло скрыть очевидного факта – неверные намного превзошли правоверных. В глазах мусульманского мира, который чувствовал себя недооцененным и никому не нужным, крестовые походы вдруг приобрели значимость, превратившись в волнительный момент истории, когда исламу удалось успешно справиться с Западом. Саладина, которого по причине курдского происхождения и недолговечности успеха, не включали в большинство арабских трудов по истории, вдруг провозгласили панисламским героем[153].

Это новообретенное признание еще больше набрало силу после основания Израиля, который хоть и представлял собой еврейское образование, но в мусульманском мире считался государством новых крестоносцев. В Сирии лик Саладина стали изображать на марках и монетах, а в предместье столицы страны Дамаска возвели его конную статую с двумя плененными христианами, которых он ведет за собой, снабдив надписью «Освобождение Иерусалима». Иракский диктатор Саддам Хуссейн, не желая от него отставать, провозгласил себя новым Саладином и воздвиг себе при жизни сразу четыре статуи, на каждой из которых его голову венчает корона в виде Купола Скалы – как напоминание о завоевании султаном святынь Иерусалима[154].

По иронии судьбы эта карикатура на крестовые походы, живописующая разбойных западноевропейских варваров, без всякого повода набрасывающихся на более мирный и просвещенный Восток, просочилась обратно в Старый Свет. Самым знаменательным образом ее появление, пожалуй, в 2001 году прокомментировал бывший президент США Клинтон, когда, размышляя вслух, назвал террористические акты «цыплятами крестовых походов, вернувшимися домой в свой курятник».

Подобные воззрения опасны по целому ряду причин, не в последнюю очередь потому, что из-за них прошлое искажается в угоду требованиям текущего политического момента. «История, – писали римские поэты Цицерон и Виргилий, – это учитель жизни…» и «стоит нагнуть ветку, как склоняется все дерево».

Соблазн превратного их толкования насколько распространен, настолько и силен, поэтому ему любой ценой следует противиться. Чтобы понять, какую опасность несут в себе попытки контролировать настоящее, выдумывая прошлое, совсем не обязательно соглашаться с Наполеоном, который говорил: «Что такое история, если не ложь, с которой все согласны?» Крестовые походы были далеко не первым крупным столкновением между Западом и Востоком (или даже между христианством и исламом). И говорить, что они бесповоротно настроили друг против друга две эти религии либо привели к упадку той или иной из них, нельзя.

В то же время они обладали поистине огромным значением. На начальном этапе крестовых походов средневековая церковь шла по пути превращения в главную организующую силу христианства. С помощью одной-единственной проповеди Урбану II удалось запустить процесс, вдохновивший сразу сто пятьдесят тысяч человек бросить насиженные места и отправиться почти за три тысячи миль в Иерусалим. Однако к концу крестовых походов подобный раздутый авторитет папского престола пошел на спад, что проложило путь к Реформации.

Но в силе потеряли не только папы. По иронии судьбы – если учесть заявленную ими цель – крестовые походы ослабили христианство в целом. Подрыв великого константинопольского оплота армиями Четвертого крестового похода разделили христианский мир на две половины – католиков и православных. Они разошлись в разные стороны не одно столетие назад, но после 1204 года перестали считать друг друга христианами в полном смысле этого слова[155].

Дома, в Западной Европе, где крестовые походы выступили катализатором метаморфоз, изменивших представление о рыцарстве, они произвели чуть ли не диаметрально противоположный эффект. Те, кто сражался бок о бок с Вильгельмом Завоевателем в битве при Гастингсе в 1066 году, немногим отличались в лучшую сторону от прославленных всадников-наемников – могучих и жестоких. Впервые подобное мнение претерпело изменения после речи Урбана, повелевшего им использовать оружие ради великого дела. Его слова восприняли всерьез, и мысль о том, что рыцарство, помимо прочего, должно включать в себя и некий кодекс поведения, в конечном итоге просочилась домой[156]. За сто лет, истекшие со времен Первого крестового похода, подобные идеи о рыцарстве выкристаллизовались в поэмах, таких как «Песнь о Роланде» и легендах о короле Артуре. Самую известную литературную форму они обрели в начале XII века, став средневековыми бестселлерами[157]. Иными словами, крестовые походы помогли создать типичный образ рыцаря в сияющих доспехах, ныне ставший символом эпохи Средневековья.

Наконец, крестовые походы значительно ускорили рост морских республик Италии, в первую очередь Венеции и Генуи, предоставив им почти неограниченный доступ к рынкам Восточного Средиземноморья – как правило, в ущерб их мусульманским и византийским коллегам. Они разбогатели, что не только вернуло в Европу дешевые товары[158], но и породило класс богатых купцов, потомки которых, в числе прочих, впоследствии выступили в роли покровителей итальянского Возрождения.

Этих причин вполне достаточно, чтобы рассматривать крестовые походы как явление, не извращая их и не выходя за рамки присущего им контекста. Они демонстрируют полный спектр человеческой глупости и идеализма, горделиво выставляя напоказ череду действующих лиц – от негодяев до святых, включая всех в диапазоне между ними. Они показывают, что человеческая природа повторяема и, увы, предсказуема, чего не скажешь об истории, и предлагают видение мира, радикально отличающееся от нашего собственного.

Библиография

Основные источники

Араб и сириец, господин и воитель: автобиография Усамы ибн Мункыза / пер. Филиппа К. Хитти. Принстон: Princeton University Press, 1987

Современные источники о Четвертом крестовом походе / под ред. Альфреда Дж. Андреа. Лейден: Brill, 2000.

Джеймс Брандейдж. Крестовые походы: документальная история. Милуоки, штат Висконсин: Marquette University Press, 1962.

Шартр Фалчер, Харольд С. Финк и Франсес Рита Райан. История похода в Иерусалим, 1095–1127 гг. Нью-Йорк: W. W. Norton, 1973.

Клод Делаваль Кобхем. «Excerpta Cypria»: материалы по истории Кипра. Кембриджский университет, 1908.

Анна Комнина. Алексиада / пер. Э. Р. А. Сьютер. Лондон: Penguin, 1969.

Дж. Дж. Култон. От Святого Франциска до Данте. Лондон: David Nutt, 1906.

Крестовые походы в Сирии XIII века: Ротелен как продолжение Гийома Тирского / пер. Дженет Ширли. Брукфилд, штат Вермонт: Ashgate, 1999.

П. У. Эдбери и Джон Гордон Роу. Гийом Тирский: историк римского Востока. Кембридж: Cambridge UP, 1990.

Франческо Габриели. Арабские историки крестовых походов. Беркли: University of California, 1969.

Гвиберт Ножанский. Деяния Бога посредством франков / пер. и ред. Роберта Левина. Рочестер, 1997.

Бар-Эбрей и Э. А. Уоллис Бадж. Хронография Григория Абуль-Фараджа, сына Аарона, иудейского доктора, больше известного под именем Бар-Эбрей; Первая часть его политической истории мира. London: Oxford University, H. Milford, 1932.

Розалинда Хилл. Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Лондон: T. Nelson, 1962.

Бахауддин. Редкая и замечательная история Саладина / пер. Дональда Ричардса. Англия: Routledge, 2002.

Джонс Хартвелл и Роберт Уильямс. Избранные материалы из рукописей, сохранившихся в библиотеке Хенгурт-Пениарта. Лондон: Thomas Richards, 1892.

Август К. Крей. Первый крестовый поход; отчеты, свидетельства, участники. Принстон: P. Smith, 1921.

Гоффредо Малатерра и Кеннет Бакстер Вольф. Деяния графа Рожера Калабрийского и Сицилийского, а также брата его герцога Роберта Гвискара. Анн-Арбор: University of Michigan, 2005.

Дана Карлтон Мунро и Джордж К. Селлери. Средневековая цивилизация: избранные труды европейских ученых. Нью-Йорк: Century, 1910.

Нестор, Сэмюэл Хаззард Кросс и Ольгерд П. Шербовиц-Ветцор. Повесть временных лет: Лаврентьевский список. Кембридж, штат Массачусетс: Mediaeval Academy of America, 1973.

Никита Хониат. О город Византия / пер. Гэрри Дж. Магулиаса. Детройт: Wayne State University Press, 1984.

Христианское общество и крестовые походы, 1198–1229 гг. / под ред. Эдварда Питерса. Филадельфия, University of Pennsylvania Press, 1971.

Дж. Л. Портер. Справочник для путешествующих по Сирии и Палестине: Синайский полуостров, Эдом и Сирийская пустыня; с подробным описанием Иерусалима, Петры, Дамаска и Пальмиры / пер. Ле Стрейндж. Лондон: J. Murray, 1875.

Раймунд Агилерский. История франков, которые взяли Иерусалим / пер. Джона Хью Хилла и Лауриты Л. Хилл. Филадельфия: American Philosophical Society, 1968.

Роберт Реймсский. История Первого крестового похода, писанная Робертом Монахом. Брукфилд, штат Вермонт: Ashgate, 2005.

Дональд Э. Келлер и Томас Ф. Мэдден. Четвертый крестовый поход: захват Константинополя. 2-е изд. Филадельфия: University of Pennsylvania, 1997.

Джеймс Харви Робинсон. Лекции по современной европейской истории. Т. 1. Бостон: Ginn, 1904.

Маргарет Р. Б. Шоу, Жан де Жуанвиль и Жоффруа де Виллардуэн. Жуанвиль и Виллардуэн: Хроники крестовых походов. Балтимор: Penguin, 1967.

Эдвард Нобл Стоун, Амвросий и Роберт. Три старинные французские хроники крестовых походов. Сиэттл, штат Вашингтон, 1939.

Переводы и репринты из «Первоначальных источников европейской истории». 4-е изд. Т. 1. Филадельфия: исторический факультет университета Пенсильвании, 1902.

Константин Зурейк и Хишам Нашшабах. Обзор трудов Константина Зурейка. Бейрут: Институт изучения Палестины, 1988.

Дополнительные источники

Томас С. Эсбридж. Крестовые походы: война за Святую землю. Лондон: Simon & Schuster, 2010.

Томас С. Эсбридж. Первый крестовый поход: новая история. Нью-Йорк: Oxford University Press, 2010.

Малколм Биллингс. Крест и полумесяц: история крестовых походов. Нью-Йорк: Sterling, 1988.

Эрнл Дасгейт Селби Брэдфорд. Меч и ятаган: сага о крестовых походах. Нью-Йорк: Putnam, 1974.

Джилл Н. Кластер. Священное насилие: европейские крестовые походы на Средний Восток, 1095–1396 гг. Торонто: University of Toronto Press, 2009.

Пол М. Кобб. Наперегонки в рай: исламская история крестовых походов. Нью-Йорк: Oxford University Press, 2014.

Уилл Дюрант. Век Веры: история средневековой цивилизации – христианской, исламской и иудейской – от Константина до Данте: 325 г. до н. э. – 1300 г. н. э. Нью-Йорк: Simon and Schuster, 1950.

Питер У. Эдбери. Завоевание Иерусалима и Третий крестовый поход: источники в переводе. Олдершот: Ashgate, 1998.

Сесилия М. Гапочкин. Становление Святого Людовика: королевский сан, возведение в лик святых и крестовый поход в период позднего Средневековья. Итака: Cornell University Press, 2008.

Джонатан Харрис. Византия и крестовые походы. Лондон: Bloomsbury Academic, 2014.

Кароль Хилленбранд. Крестовые походы: исламский ракурс. Эдинбург: Edinburgh University Press, 1999.

Малколм Ламберт. Крестовый поход и джихад: истоки, история и последствия. Лондон: Profile, 2016.

Томас Ф. Мэдден. Новая краткая история крестовых походов. Лэнхем, штат Мэриленд: Rowman & Littlefield, по подписке National Book Network, 2005.

Дэвид Николь и Криста Хук. Третий крестовый поход 1191 г.: Ричард Львиное Сердце, Саладин и борьба за Иерусалим. Оксфорд: Osprey, 2006.

Джон Джулиус Норвич. Византия: апогей. Нью-Йорк: Knopf, 1992.

Джон Джулиус Норвич. Византия: закат и падение. Нью-Йорк: Knopf, 1996.

Джонатан Филлипс. Второй крестовый поход: расширение границ христианства. Нью-Хейвен: Yale University Press, 2007.

Джошуа Проуэр. Мир крестоносцев. Нью-Йорк: Quadrangle, 1973.

Джеймс Рестон. Воители Господа: Ричард Львиное Сердце и Саладин во время Третьего крестового похода. Нью-Йорк: Doubleday, 2001.

Джонатан Райли-Смит. Первый крестовый поход и сама идея крестовых походов. Филадельфия: University of Pennsylvania, 2009.

Джонатан Райли-Смит. Иллюстрированная оксфордская история крестовых походов. Оксфорд: Oxford University Press, 1995.

Сэр Стивен Рансимен. История крестовых походов. Т. 1: Первый крестовый поход. Кембридж: University Press, 1954.

Стивен Рансимен. История крестовых походов. Т. 2: Иерусалимское королевство и франкский Восток, 1100–1187 гг. Кембридж: University Press, 1987.

Стивен Рансимен. История крестовых походов. Т. 3: Королевство Акко и крестовые походы позднего периода. Кембридж: University Press, 1987.

Стивен Рансимен. Сицилийские вечерни: история Средиземноморья в конце XIII века. Балтимор: Penguin, 1960.

Кеннет М. Сеттон. Век рыцарства. Вашингтон: Национальное географическое общество, 1969.

Родни Старк. Божьи батальоны: аргументы в пользу крестовых походов. Нью-Йорк: HarperOne, 2009.

Брайан Тайерни и Сидни Пейнтер. Западная Европа в средние века, 300–1475 гг. Нью-Йорк: McGraw-Hill, 1992.

Кристофер Тайерман. Божья война: новая история крестовых походов. Кембридж: Belknap of Harvard University Press, 2008.

Иллюстрации

Папа Урбан II (аноним, 1095, гравировка на стали)

Ричард Львиное Сердце в битве при Аскалоне (А. Купер, 1832 г.)

Изображение Бернарда Клервоского, XIII в.

Монеты времен правления императора Алексия Комнина (1056—1118 гг.)

Взятие Иерусалима крестоносцами, 15 июля 1099 г. (Э. Синьоль, 1847 г.)

Папа Урбан II проповедует первый крестовый поход в Клермоне (Ф. Айетс, 1835 г.)

Чудесное обретение копья Лонгина в Антиохии (Ж. Коломб, ок. 1474 г.

Коллекция Национальной библиотеки Франции)

Осада Акко (Д. Папети, ок. 1840 г.

Коллекция Версальского дворца)

Людовик Святой (Э. Греко, конец XVI в.

Коллекция Лувра)

Танкред, Король-обезьяна (М.-Дж. Блондель, 1840 г.

Коллекция Версальского дворца)

Болдуин – основатель первого государства крестоносцев (Эдессы), второй король Иерусалима (Э. Одье, ок. 1843 г.

Коллекция Версальского дворца)

Покорение Константинополя венецианцами в 1204 г. (Д. Тинторетто, 1580 г.)

Взятие Дамьетты (К. К. ван Виринген, 1625 г.

Коллекция музея Франса Халса, Нидерланды)

Эдуард I Длинноногий

(Исторический словарь, 1825 г.)

Примечания

1

Столицей Восточно-Римской империи был Константинополь. Поскольку первоначально город носил название Византий, современные историки называют империю Византийской, или же просто Византией. – Здесь и далее – примечания автора.

2

Мухаммед утверждал, что Аллах обнаруживал себя через нескольких пророков, причисляя к самым ярким из них Моисея и Христа, но их учение со временем исказили. Его откровение представляло собой финальную, «неиспорченную» версию, которой предстояло вытеснить все «порочные».

3

Термин ислам означает подчинение воле Аллаха.

4

Ключевым фактором успеха Мухаммеда был его прагматизм. Проповедуя строгое подчинение, он одновременно с этим пытался выработать компромисс в отношении глубоко укоренившихся традиций, таких как полигамия и рабство.

5

Между основными силами и подмогой не было налажено водоснабжение, поэтому изобретательный исламский полководец перед походом напоил до отвала верблюдов, а в пути приказал своим людям их убить, чтобы получить воду и утолить жажду.

6

С этой оценкой соглашались и его подданные. После смерти первой жены Гераклий женился на племяннице: темный народ во всех бедах империи винил этот кровосмесительный союз.

7

Евангелие от Матфея, гл. 24, ст. 15.

8

Под Малой Азией изначально понималась часть римской провинции Азия, которую когда-то обратил в христианскую веру святой Павел. В ее состав входила большая часть территории современной Турции. Вместо этого названия, пусть и с некоторыми оговорками, можно использовать название Анатолия.

9

В 1054 году эмиссары папы отлучили от церкви патриарха Константинопольского, который выступил против папы и, в свою очередь, отлучили от церкви его самого. Этот эпизод, известный как Великая схизма, обусловил череду событий, приведших к окончательному разделению христианского мира на две ветви: католическую (западную) и православную (восточную).

10

По иронии судьбы Григорий, намереваясь отправиться воевать, первоначально хотел оставить Запад на попечение императора Священной Римской империи Генриха IV. Но не успел даже додумать эту мысль до конца, как они страшно поссорились в борьбе за инвеституру – в основе конфликта лежало желание светских властей контролировать назначение священнослужителей; папа в конечном итоге отлучил Генриха от церкви.

11

Робер де Реймс мог и лично присутствовать в Клермоне, но свои воспоминания о речи папы, по всей видимости, записал лишь двадцать лет спустя.

12

Ее полагалось начинать законной власти ради правого дела и только с целью восстановить справедливость (и то лишь в качестве крайнего средства).

13

В исламе концепция священной войны – джихада – была заложена изначально, христианство же ее неизменно отвергало.

14

На латыни тех, кто дал обет отправиться Иерусалим, называли cruce signati, т. е. «осененными крестом». Именно поэтому крестовый поход на английском называется crusade, а крестоносец – crusader.

15

На средневековых картах восток (лат. оrient) обычно изображался сверху, в то время как Иерусалим – в центре. Именно благодаря этому появился термин «ориентироваться».

16

По сути, не пострадала только одна христианская святыня – Синакская, или большая горница, в которой после распятия Христа собрались на Тайную вечерю его одиннадцать учеников. По иронии судьбы попытки императора Адриана подавить христианство посредством строительства храмов – Венеры на месте распятия Христа и Юпитера на его гробнице – как раз их и спасли.

17

По меньшей мере два из них можно увидеть и по сей день. Один из них Константин расплавил и пустил на удила для своего коня, которые впоследствии увезли в Милан (теперь их можно увидеть в городском соборе). Еще один он преподнес в дар принцам итальянской Ломбардии, которые перековали его, придав круглую форму, и сделали знаменитую Железную корону Ломбардии, ныне хранящуюся в соборе города Монца. Этот гвоздь вызывает определенные сомнения, потому как стал уже пятым, которым воспользовался Константин. В эпоху Средневековья свыше тридцати церквей утверждали, что у них есть фрагменты «священных гвоздей».

18

Сама по себе практика паломничества представляла собой древний обычай. Стойкие язычники римского мира проходили огромные расстояния ради морального удовлетворения, которое им приносило посещение Великого храма богини Дианы в Эфесе или могилы Гектора в Трое.

19

Приказ отправиться босиком из Европы в Палестину нередко мог оказаться роковым. В качестве лишь одного примера можно привести Свена Годвинссона, своенравного брата последнего англосаксонского короля Англии, которые умер от воздействия внешних факторов во время перехода через Анатолийские горы.

20

В 1012 году, в один из периодов самых жестоких репрессий, полубезумный халиф аль-Хаким приказал разрушить все синагоги и церкви. Впоследствии всем, кто не придерживался мусульманской веры, предписывалось платить налог, а также носить отличавшую их от остальных одежду и унижавшие достоинство символы – большие деревянные кресты для христиан и колокольчики для иудеев.

21

Карл Великий построил для нужд паломников просторный постоялый двор, а Константин IX, правивший Византией в XI веке, платил непомерные суммы за привилегию поддерживать в Иерусалиме христианские святыни.

22

Одним из самых печально известных паломников стал Роберт Дьявол, отец Вильгельма Завоевателя, который бросил сына в Нормандии и умер на обратном пути из Иерусалима.

23

Аль-Мукаддаси. Описания Сирии.

24

В дополнение к теологическим разногласиям между ними изначально возник спор о том, кого считать законным преемником Мухаммеда после его смерти. Шииты считали таковым его племянника Али, в то время как сунниты отводили эту роль тестю пророка Абу Бакру.

25

Название происходит от имени Аббаса, дяди пророка Мухаммеда.

26

Мусульмане завоевали Испанию в начале VIII века: с тех пор оставшиеся в стране христиане постоянно вели Реконкисту, т. е. борьбу за отвоевание своей земли. Окончательно этот процесс завершился лишь в 1492 году.

27

В эпоху Средневековья отлучение от церкви считалось одним из самых ужасных наказаний. Она на время закрывала перед отлученным свои двери, лишая возможности причащаться и принимать участие в других таинствах, пока он не раскается. Если же отлученный умирал, не искупив грехи, его проклинали.

28

Повсеместно считалось, что у Петра есть некое «письмо с небес», в котором транслируется призыв к немедленному выступлению против турок.

29

Другая такая группа якобы сплотилась вокруг козы. Впрочем, ни то ни другое животное не смогло прожить достаточно долго для того, чтобы покинуть германскую территорию. Альбер из Экса прозаично отмечал, что гуся, вероятно, логичнее было бы увидеть на блюде, нежели пытаться делать из него «предводителя».

30

К этой путанице привело название родной деревни Вальтера, который родился в Буасси-санз-Авуар. В переводе с французского sans avoir означает «неимущий».

31

Поскольку участники похода не раз энергично нападали на византийские города и разоряли деревни, Петр толком не знал, какой ему окажут прием. И когда император сообщил, что все им простил – дабы понять, что крестоносцы и без того уже достаточно наказаны, ему хватило одного-единственного взгляда, – Петр, преисполненный благодарности, расплакался.

32

Во времена Первого крестового похода Константинополь примерно в двенадцать раз превышал Лондон или Париж.

33

Купол построенного в VI веке собора Святой Софии оставался самым большим в мире без малого тысячу лет. Лишь в эпоху Возрождения его превзошел флорентийский архитектор Филиппо Брунеллески.

34

Эти сведения содержатся в русской Повести временных лет, читать которую всегда сущее удовольствие. Впечатление, как утверждается, оказалось настолько огромным, что даже убедило Владимира Великого, русского правителя, крестить Русь и обратить ее в христианство. Соответствующую цитату можно найти в сети Интернет: http://www2.stetson.edu/~psteeves/classes/ russianprimarychronicle.html.

35

В древности эта деревня, в которой родилась Елена, мать Константина Великого, называлась Геленополис.

36

После того как в 325 году был принят Никейский Символ веры, верующие повторяют его чуть ли не каждый день.

37

Анна Комнина, несколько десятилетий спустя описывая эти события не столь достоверно, сколь страстно, утверждала: крестоносцы дошли даже до того, что «поджаривали на палках детей».

38

Анна Комнина. Алексиада. Книга X. Лондон: Penguin, 1969.

39

Судя по всему, сначала он рассматривал идею возглавить поход лично, но вскоре понял, что и дома на него возложено огромное бремя ответственности.

40

Об этом нас информирует историк Анна Комнина – по общему признанию, весьма далекая от объективности дочь императора Алексия. Поскольку официально Гуго не обладал королевским статусом, такие притязания представляются откровенно смешными. Он, по всей видимости, требовал достойного приема для слуги «Короля Королей», в то время как Анна, оскорбленная его тоном, воспользовалась своим даром ретроспективно оценивать события и внесла в свой рассказ надлежащие изменения.

41

Итальянский город Бари знаменит тем, что в его базилике хранятся мощи Николая Мирликийского, известного еще как Святитель Николай, или Николай Чудотворец.

42

Согласно одному франкскому источнику, Алексий объявил сыном не только Гуго, но и остальных принцев-крестоносцев.

43

Он сохранил притязания на Нижнюю Лотаригнию, самую значимую из принадлежавших ему территорий. Годфри наверняка планировал вернуться и, вероятно, хотел воспользоваться этим краем в качестве основы для воссоздания своих огромных владений.

44

В одной из летописей, посвященных крестовым походам, приводится совсем уж невероятный факт о том, что Годфри, дабы прекратить нападения на столицу, потребовал предоставить ему заложников, и что это требование было выполнено.

45

В действительности мальчика нарекли при рождении Марком, но отец, при виде его богатырского телосложения, дал ему прозвище Боэмунд – по имени легендарного средневекового великана Буамундаса Джигаса. Благодаря подвигам Боэмунда это имя стало одним из самых популярных в эпоху Средневековья.

46

Роберт Гвискар был шестым из двенадцати сыновей в семье. Лишенный каких бы то ни было перспектив наследства, он влился в поток наемников, хлынувших в Италию в 1047 году, надеясь сколотить состояние. А через двадцать лет уже владел Сицилией и большей частью Южной Италии.

47

Норманнский историк Жоффруа Малатерра напрямую указывает, что он принял участие в крестовом походе ради разграбления византийской территории.

48

Всех представителей Запада византийцы называли «франками». Исключение составляли лишь норманны, которые, в отличие от других, слишком явно заявляли о своем существовании.

49

Шатер Александра был еще больше – в нем было девяносто кроватей, сто диванов и огромная приемная, по некоторым данным, способная вместить до десяти тысяч человек.

50

Норманнский летописец утверждает, что на самом деле Алексий был тронут благородством души Танкреда, а эти слова произнес из страха. И при этом приводит ответ Танкреда, вряд ли способный произвести особое впечатление: «А я полагаю, что вы заслуживаете быть врагом, но никак не другом».

51

Ни тот ни другой впечатлить как личности не могли. Роберт передал свое герцогство в залог младшему брату Вильяму Рыжему. Что же касается Стефана, то он и вовсе не хотел отправляться в крестовый поход, но при этом женился на Аделе Нормандской, дочери Вильгельма Завоевателя, унаследовавшей от отца железную волю. Она приказала ему выступить – и он выступил.

52

Сюда следует отнести Народный крестовый поход и гостей города из числа гражданских лиц.

53

Джеймс Брандейдж. Крестовые походы: документальная история. Милуоки, штат Висконсин: Marquette University Press, 1962. С. 49–51.

54

Во время этой осады Алексий затеял собственную игру. Прекрасно зная, что гарнизон получает припасы благодаря водному пути, он мог послать флот и устроить блокаду с самого начала. Вероятнее всего, он просто решил подождать, чтобы принцы – хоть и присягнувшие ему, но все же с большой неохотой – убедились, что без него им не обойтись.

55

В том числе и Годфри де Буйон, раненый медведем, на которого он устроил охоту.

56

Август Ч. Крей. Первый крестовый поход: свидетельства очевидцев и участников. Принстон, 1921. С. 163–168.

57

URL: http://penelope.uchicago.edu/Thayer/e/roman/texts/polybius/31*.html.

58

В их число попал и Яги-Сиан. Злополучный губернатор сумел ускользнуть из города, но вскоре его сбросила лошадь, а стража бросила своего господина на произвол судьбы. Его нашли и убили местные армяне, впоследствии преподнеся голову несчастного в дар Боэмунду.

59

Есть все основания полагать, что между ними установились очень теплые отношения. После капитуляции командир цитадели перешел в христианство и вместе с несколькими своими людьми влился в армию Боэмунда.

60

Хотя эта история и дискредитировала Петра Бартоломея в глазах большей части армии, у него все равно остались сторонники, настаивавшие на том, что он якобы вышел из огня целым и невредимым, но его толкнула обратно взвинченная толпа. Раймонд сохранил веру в подлинность Священного копья Лонгина и велел построить специальную часовню для поклонения этому артефакту.

61

Исламский халифат в Египте получил название Фатимидского халифата (по имени правящей династии, у истоков которой, как утверждается, стояла дочь Мухаммеда Фатима. Будучи шиитским, он соперничал с Аббасидским халифатом со столицей в Дамаске).

62

В XI веке христианское население города по численности превышало его мусульманскую часть.

63

Раймонд нес пресловутое Священное копье Лонгина, которое большая часть войска вновь считала подлинным – или как минимум на это надеялась.

64

Арабский богослов Ибн Аль-Араби оценивал число убитых мусульман примерно в три тысячи человек.

65

Эта история постоянно приводится практически во всех современных описаниях крестовых походов. Современные еврейские источники подтверждают, что здание действительно было разрушено, но нигде не упоминают о человеческих жертвах.

66

Нам очень трудно понять, насколько бесчеловечны были те времена. Один очевидец из числа иудеев хвалил христиан за то, что они убивали сразу, предварительно не насилуя, в отличие от мусульман.

67

Урбан никогда не проявлял интереса к правлению Иерусалимом и лишь хотел, чтобы его признали главой его церкви, ожидая, что политический контроль над городом передадут византийцам.

68

Когда император Генрих IV вступил с папой в конфликт, известный как борьба за инвеституру, Годфри помогал своему монарху изгнать главу католической церкви из Рима. Хотя через сто лет после его смерти утверждалось, что Годфри был виноват единственно в чрезмерном благочестии.

69

Переводы и репринты из «Оригинальных источников европейской истории», т. I, № 4. Филадельфия: Исторический факультет Пенсильванского университета, 1902. С. 8–12.

70

В 637 году православный патриарх Софроний передал город халифу Умару, положив конец трехсотлетнему правлению христиан.

71

Хотя первоначально все государства крестоносцев назывались Утремер, со временем так стали обозначать только Иерусалимское королевство.

72

В этом деле он добился небывалых успехов. С помощью всего двадцати пяти рыцарей Танкреду каким-то образом удалось завладеть Тиверией, Назаретом и Фавором, что, по сути, позволило ему стать повелителем Галилеи.

73

Командовал им Татикий, византийский генерал, поведший Первый крестовый поход в Антиохию (впрочем, его так никто и не оценил). Татикия продолжали преследовать неудачи. Благодаря внезапно налетевшему шторму флот Даимберта смог ускользнуть, а злополучный Татикий вернулся в Константинополь с пустыми руками.

74

Меч и шпоры Годфри можно и сегодня увидеть на стене в церкви Гроба Господня.

75

Заплатить нужную сумму вызвался его давний враг, византийский император Алексий, при условии, что Боэмунда доставят в Константинополь. Тот благоразумно отказался.

76

Даимберт упорно отказывался сдаваться. Он отправился в Рим и убедил безвольного папу Пасхалия II восстановить его в правах. От второго пришествия Даимберта Палестину спасло лишь то, что на обратном пути он умер.

77

Кстати, именно в Триполи крестоносцы впервые попробовали сахарный тростник, по тем временам неизвестный в Европе, и посчитали его мимолетной новинкой.

78

Соседнее озеро Бардавиль до сих пор носит его имя в арабском варианте.

79

Это было то самое печально известное место, где мусульман, взятых под защиту Танкредом, убили слишком ретивые крестоносцы, которые ворвались в город первыми.

80

Борьба за инвеституру – спор по поводу привычки светских властей назначать священнослужителей – перерос в столкновение воли папского престола и Германской империи. Уладили его только в 1122 году путем заключения Вормсского конкордата.

81

В недалеком прошлом венецианцы оказали империи огромную услугу, предоставив помощь в сокрушении норманнов. В ходе этой войны они захватили Корфу и, верные долгу, передали его Константинополю, ожидая, что их за это надлежащим образом вознаградят.

82

Гийом Тирский. История деяний в заморских землях // Крестовые походы: документальная история / перевод Джеймса Брандейджа. Милуоки, штат Висконсин: Marquette University Press, 1962. С. 79–82.

83

Из письма святого Бернарда Клервоского (1146 год н. э.), проповедующего Второй крестовый поход/ перевод Джеймса Харви Робинсона // Лекции по истории Европы. Т. 1. Бостон, 1904. С. 330–332.

84

Папские буллы называют по первым словам на латыни. В буквальном переводе Quantum praedecessores означает «Как и наши предшественники» [трудились во благо Восточной церкви…].

85

Чтобы доставить сообщение о падении Эдессы, иерусалимская королева Мелисенда отправила к папе епископа Гуго из Габалы. Тот приправил рассказ о случившейся трагедии историей о пресвитере Иоанне, что стало первым письменным упоминанием об одной из самых стойких легенд Средневековья.

86

Аббату Сугерию приписывают создание готического стиля в архитектуре, получившего широкое распространение в эпоху Средневековья. Его главное творение, собор в Сен-Дени, было освящено в 1144 году – том самом, когда пала Эдесса.

87

«Этого хочет Бог!» (лат.).

88

Солдаты настолько отвратительно себя вели, что имперские города запирали ворота, а съестные припасы спускали с крепостных стен в корзинах.

89

По количеству земель, составлявших ее приданое, Алиенора могла тягаться с королем Франции.

90

Еще одним претендентом на звание самого первого христианского государства можно назвать Эфиопию, официально перешедшую в эту веру в 330 году. Согласно легенде, король Абгар V Эдесский обменялся письмами с Христом – их копии сохранил живший в IV веке историк Евсевий. Современная наука считает, что Эдесса приняла христианство при правлении Абгара IX в конце II века.

91

Провинция Аквитания, огромная территория на юго-западе Франции, являлась приданым Алиеноры.

92

В конечном итоге в 1152 году их брак был расторгнут. К тому времени Алиенора уже состояла в любовной связи с Генрихом Анжуйским, будущим королем Англии Генрихом II.

93

Наряду с другими видными кандидатами, Констанция ради Рено отвергла зятя византийского императора.

94

Когда посланец Амори попросил халифа пожать ему руку, выказав поистине неслыханную просьбу, духовный последователь Мухаммеда сжал неверному ладонь, тем самым осквернив себя в присутствии всего двора.

95

Оглядываясь сегодня почти на тысячу лет назад, можно прийти к выводу, что разрешить политическую ситуацию в Италии не представлялось возможным. Грубо говоря, все итальянские города пытались вырваться из-под германского контроля, в то время как император без устали предпринимал попытки совершить переход через Альпы и опять подчинить их себе. Папы, тоже заинтересованные в свободе действий, нередко «мутили воду», предпринимая нелегкие попытки добиться хрупкого баланса между окружавшими их властителями. В XII веке император и папа поссорились в борьбе за инвеституру – право светских властей назначать священнослужителей. В 1176 году германский император Фридрих I Барбаросса блокировал север Италии уже в пятый раз, чтобы решить вопрос силой, свергнув папу Александра III.

96

Мало того что у него были перевязаны руки, так он еще не мог больше пользоваться правой рукой, поэтому дрался левой.

97

По иронии судьбы его, вероятнее всего, в конечном счете убила отнюдь не проказа. За несколько месяцев до этого король подхватил инфекцию через одну из своих многочисленных язв и ослабленный организм не смог с ней справиться.

98

Разговоры с султаном привел в своем труде «Редкая и замечательная история Саладина» Бахауддин ибн Шаддад, личный биограф Саладина.

99

Бахауддин.

100

Саладин обвинил Рено в нарушении клятвы сохранять мир между мусульманами и крестоносцами с их территорией. Тот язвительно – и не столь разумно, сколь безрассудно – ответил, что «такова уж природа королей».

101

Бахауддин.

102

По капризу судьбы, патриарха, сдавшего Иерусалим в 1187 году, звали Ираклий – так же, как и византийского императора, сдавшего его в 637 году.

103

De Expugatione Terrae Sanctae per Saladinum (Захват Саладином Святой земли) / под ред. Джозефа Стивенсона. Серия «Свитки». Лондон, Longmans, 1875 // Крестовые походы: документальная история / перевод Джеймса Брандейджа. Милуоки, штат Висконсин: Marquette University Press, 1962. С. 158–163.

104

Смерть папы Урбана III традиционно приписывают шоку, но, по некоторым сведениям, весть о поражении достигла Рима только после избрания его преемника.

105

Желая побыстрее положить конец сопротивлению одного из городов на севере Италии, он приказал метать из катапульты через стены мятежного города живых заложников до тех пор, пока он не сдастся.

106

Историки по-разному называют империю Фредерика, что создает путаницу. С формальной точки зрения она представляла собой возрожденную «Западно-Римскую империю», которую папа Лев III создал для Карла Великого. Или, как следствие, просто «Римскую империю». Но поскольку физически она была сосредоточена на территории нынешней Германии, ее порой называли «Германской империей». К концу XIII века ее стали официально называть Sacrum Romanum Imperium Teutonicæ Nationis, т. е. Священной Римской империей германской нации. В общем случае ее обычно называют Священной Римской империей, чтобы не путать с Западно-Римской империей, прекратившей существование в 476 году, и Византийской империей, средоточием которой всегда был Константинополь.

107

Вторгшиеся на территорию Византии в XI веке турки основали государство под названием Румский султанат.

108

Как и в случае с британским королем Артуром, вскоре родилась легенда о том, что Барбаросса не умер, а просто уснул и теперь восседает на троне у подножия горы Кифхойзер: на голове у него золотая корона, а седая борода до самой земли. Когда в этих горах перестанут летать вороны, он якобы встанет и возродит былое величие Германии.

109

Первоначально Фридриха Барбароссу планировалось предать земле в Иерусалиме, однако уксус не смог должным образом сдержать разложение. Сердце и внутренности захоронили в Тарсусе, родном городе святого Павла, а само тело погребли в Антиохии.

110

Левант происходит от французского слова Levant, которое означает «точка восхода солнца». Так обычно называют восточную часть Средиземноморья, включающую такие современные государства, как Сирия, Израиль, Иордания, Ливан и Палестина.

111

Excerpta Cypria: Материалы по истории Кипра / под ред. Клода Д. Кобхема. Кембридж, 1908.

112

Ричард без устали предпринимал попытки собрать для этого крестового похода деньги. Перед тем как покинуть Англию, он якобы заявил: «Будь у меня покупатель, я бы продал Лондон».

113

Император Священной Римской империи претендовал на сицилийский трон и в тот момент как раз собирал войско, чтобы его захватить.

114

Легендарный меч короля Артура.

115

Он также предпринял попытку выманить на остров новую невесту Ричарда, но та, к счастью, отказалась заглатывать наживку.

116

Неспособность Саладина заплатить требуемый выкуп и последовавшая за этим казнь пленников никоим образом не подорвали его престиж.

117

Ричард, даже будучи больным, умудрился затмить Филиппа. В самом начале осады Акко английский король заболел, приказал вынести его на носилках на передовую и ради забавы «снес» из арбалета с крепостных стен нескольких защитников.

118

Бахауддин. Редкая и замечательная история Саладина.

119

Три старинных французских хроники крестовых походов / под ред. Эдварда Н. Стоуна. Сиэтл, 1939.

120

Император, отчасти желая его оскорбить, назначил выкуп в размере ста тысяч фунтов стерлингов серебром. Эта сумма как минимум вдвое превышала весь годовой доход Англии, и именно столько Ричард собрал для финансирования своего крестового похода.

121

В этом обличии Джон появляется в балладах о Робин Гуде – в роли злодея, который в отсутствие доброго короля Ричарда грабит земли.

122

Одним из них стал Жоффруа де Виллардуэн, впоследствии написавший хронику этого крестового похода, которая стала одним из наших лучших источников.

123

Хотя он почти наверняка родился в 1107 году (и когда прибыли крестоносцы, ему было 92 года), энергия этого человека побудила некоторых современных историков утверждать, что он был минимум на двадцать лет моложе.

124

Главную башню.

125

Исаак лично наблюдал за кровавым финалом одного из самых колоритных византийских императоров, своего предшественника Андроника Ужасного.

126

Дональд Э. Келлер и Томас Ф. Мэдден. Четвертый крестовый поход: завоевание Константинополя. 2-е изд.

127

Золотым Рогом именуют залив, образующий северный берег Константинопольского полуострова. Это название отсылает как к богатству, так и к теплому сиянию, которым заливает его побережье закатное солнце.

128

Жуэнвиль и Виллардуэн. Хроники крестовых походов.

129

Первым захватчиком, которого обескуражила прочность оборонительных сооружений Константинополя, был сам гунн Аттила, носивший прозвище Бич Божий.

130

Зрелище прекрасно сохранившегося тела Юстиниана Великого оказалось достаточным для того, чтобы вандалы остановились – на какое-то время. В итоге он все равно оказался на земле вместе с Константином Великим и останками других императоров.

131

Одним из результатов этого стала Византийская католическая церковь, совершающая обряды по православному канону, но при этом признающая над собой власть папы.

132

Chronica Regiae Coloniensis Continuatio prima (Крестовые походы: документальная история) / перевод Джеймса Брандейджа. Милуоки, штат Висконсин: Marquette University Press, 1962. С. 213.

133

Эти события могли лечь в основу легенды о гаммельнском крысолове.

134

Хотя это тотчас обеспечило устойчивый финансовый доход, подобное потакание своим желаниям впоследствии доставило католической церкви больше проблем, нежели богатства. Именно из-за него три столетия спустя воспламенилась искра протестантской Реформации.

135

Во время одной из военных кампаний он показал на пшеничное поле и сказал: «Вот где растет ваш Бог» – уничижительно намекнув на облатку для причастия.

136

Пятому крестовому походу отказали даже в таком маленьком утешении, как возвращение Креста Господня. Пелагий оказался прав – у аль-Камиля этой реликвии никогда не было.

137

Дж. Г. Коултон. От Святого Франциска к Данте. Лондон: David Nutt, 1906. С. 242–243.

138

Ему ответили, что «кроме меча у них для него ничего нет».

139

Запрет.

140

Григорий Абу аль-Фарадж… Бар-Эбрей. Хронография / перевод Эрнста А. Уоллиса Баджа. Лондон, 1932.

141

Каждому, кто присоединится к нему в борьбе с папой, император дерзко предлагал то же прощение грехов, которое обычно даровал крестовый поход.

142

Избранные материалы из рукописей, сохранившихся в библиотеке Хенгурт-Пениарта. Перевод и редакция – Роберта Уильямса. Лондон: Thomas Richards, 1892.

143

Поиск королевства пресвитера Иоанна стал одним из мотивов, вдохновивших Марко Поло совершить путешествие.

144

Эти халифы брали свое начало от дяди Мухаммеда по имени Аббас.

145

Подлинные цифры были хуже некуда. По самым скромным подсчетам, за время своих военных походов монголы убили от одиннадцати до пятнадцати миллионов человек, что составляло порядка 2,5 % населения земного шара.

146

Очевидное преимущество торговли с грандиозной Монгольской империей заключалось в том, что товарам с Дальнего Востока, перед тем как попасть на европейские рынки, больше не приходилось проходить через руки десятка посредников, что позволяло избежать повышения цен. Южные пути, упиравшиеся в Утремер, попросту представлялись слишком дорогими, чтобы выдержать конкуренцию.

147

Наставления Людовика Святого сыну// Средневековая цивилизация / перевод и редакция Даны Мунро и Джорджа Кларка Селлери. Нью-Йорк: The Century Company, 1910. С. 366–375.

148

Усилия Эдуарда I порой называют Девятым крестовым походом, ведь он предпринял их уже после формального окончания Восьмого крестового похода.

149

Поначалу под пытками он во всем сознался, но когда его привязали к столбу, публично отрекся от своих слов. По некоторым данным, Моле проклял папу и французского короля, напророчив, что в течение одного года и одного дня им придется ответить за их злодеяния. Не прошло и года, как они оба действительно умерли, в чем очень многие усмотрели кару небес за уничтожение Ордена тамплиеров.

150

«Замечательные рассказы о войнах с крестоносцами» Саида Али аль-Харири были опубликованы в 1899 году.

151

Эта экспедиция, известная как «Крестовый поход на Варну» и получившая свое название по городу, где крестоносцы встретили свою судьбу, обладала отличительной чертой – она стала последним крупным сражением между христианами и мусульманами, которое отнесли к категории крестовых походов.

152

Французский генерал, которому после распада Османской империи в результате Первой мировой войны поручили контролировать Сирию, заявил: «Смотри, Саладин, мы вернулись».

153

В 1898 году прибывший с визитом германский император Вильгельм II был потрясен, обнаружив забытые останки Саладина в убогом деревянном гробу. В итоге он купил новый: огромный, из белого мрамора, более подобающий «брату-императору».

154

Тот факт, что он при этом пытался уничтожить курдов, родную для Саладина этническую группу, его ничуть не смущало.

155

Ровно через восемьсот лет они примирились. В 2004 году папа Иоанн Павел II принес извинения, сказав, что даже восемь веков не смогли смягчить «отвращение и боль», которые он испытывал как католик. Патриарх Константинопольский Варфоломей I эти извинения принял, напомнив своим слушателям, что «дух примирения сильнее ненависти».

156

Тамплиеры даже называли себя «Новым рыцарством».

157

«Песнь о Роланде» (La Chanson de Roland) была написана в конце XI – начале XII века. Легенду о короле Артуре в значительной степени сочинил Гальфрид Монмутский, включив ее в свою «Историю британских королей», написанную в 1130-х годах. В дальнейшем эта легенда обросла плотью стараниями английского поэта Васа, который первым упомянул Круглый стол в своем «Романе о Бруте», сочиненном в 1155 году.

158

Популярными статьями экспорта Утремера были абрикосы, лимоны, некоторые благовония, а также музыкальный инструмент – предшественник современной гитары.

Content

Ларс Браунворт
Краткая история крестовых походов

Лица крестовых походов

Первый крестовый поход: Народный (главы 1–2)

Первый крестовый поход: Княжеский (главы 3–6)

Образование Утремера (главы 7–9)

Второй крестовый поход (главы 10–11)

Третий крестовый поход (главы 12–15)

Четвертый крестовый поход (глава 16)

Пятый крестовый поход (глава 17)

Шестой крестовый поход (глава 18)

Седьмой и Восьмой крестовые походы (главы 19–21)

Пролог. Ярмук

Глава 1 Перо и меч

Клермон

Паломничество

Глава 2 Народный крестовый поход

Петр Амьенский

Евреи в Средневековой Европе

Вальтер Голяк

Константинополь

Крах

Глава 3 Княжеский крестовый поход

Гуго де Вермандуа

Годфри де Буйон

Боэмунд

Раймонд Тулузский

Глава 4 Долгий переход

Переход через Анатолию

Глава 5 Антиохия

Интриги Боэмунда

Копье Лонгина

Ухудшение отношений

Глава 6 Золотой Иерусалим

Разграбление Иерусалима

Защитник Гроба Господня

Организация защиты королевства

Глава 7 Утремер

Даимберт

Крестовый поход 1101 года

Война Боэмунда

Борьба за власть

Глава 8 Кровавое поле

Духовно-рыцарские ордена

Венецианская помощь

Глава 9 Сгущающийся шторм

Наступление Занги

Глава 10 Клервоский огонь

Священная Римская империя

Глава 11 Королевский крестовый поход

Прибытие французов

Раймонд Антиохийский

Наступление на дамаск

Глава 12 Марш безумцев

Рено де Шатильон

Амори I

Глава 13 Саладин

Прокаженный король

Рога Хаттина

Глава 14 Третий крестовый поход

Фридрих Барбаросса

Глава 15 Ричард Львиное Сердце

Сицилийская кампания

Яффа

Глава 16 Уничтоженные огнем

Венецианская сделка

Дандоло берет управление в свои руки

Византийское предложение

Прибытие в Константинополь

Алексий IV ангел

Разграбление Константинополя

Глава 17 Крестовый поход детей

Созыв Пятого крестового похода

Взятие Дамьетты

Эль-Мансура

Глава 18 Шестой крестовый поход

Иерусалимская корона

Фридрих II в Утремере

Победа и поражение

Глава 19 Седьмой крестовый поход

Египетская кампания

Святой Людовик в Утремере

Глава 20 Пресвитер Иоанн

Бейбарс

Глава 21 Последний крестовый поход

Эдуард I

Падение Утремера

Судьба рыцарских орденов

Эпилог После финала

Библиография

Основные источники

Дополнительные источники

Иллюстрации

Примечания