Джо Аберкромби

Проблема с миром

Посвящается Лу – с беспощадными, суровыми объятиями

ЦИКЛ «ЗЕМНОЙ КРУГ»

Первый Закон:

Кровь и железо

Прежде чем их повесят

Последний довод королей

-–

Лучше подавать холодным

Герои

Красная страна

Острые края

Эпоха Безумия:

Немного ненависти

Проблема с миром

Мудрость толпы

Часть IV

«В мирное время человек, склонный к войне, нападает на самого себя».

Фридрих Ницше[1]

Неправды мира

– Надеюсь, никто не будет возражать, если мы пока обойдемся без этой штуки? – Орсо швырнул корону на стол. Золотой ободок закрутился вокруг своей оси, поблескивая в пыльном луче весеннего солнца. – Сволочь, всю кожу содрала.

Он потрогал натертые венцом места над висками. Можно было бы сделать из этого метафору – бремя власти, тяжесть короны… Но члены его Закрытого совета, без сомнения, уже слышали все это прежде.

Не успел он сесть, как они начали выдвигать кресла для себя – морщась, кряхтя, бурча себе под нос. Старые спины сгибались, старые зады умащивались на твердых деревянных сиденьях, старые колени подсовывались под столешницы, заваленные кренящимися грудами бумаг.

– Где генеральный инспектор? – спросил кто-то, кивая в сторону пустого кресла.

– Вышел. Вы же знаете, у него мочевой пузырь…

Раздался хор сочувственных стонов.

– Человек может выиграть тысячи сражений. – Лорд-маршал Бринт глядел вдаль, словно перед ним была неприятельская армия, крутя женское колечко, которое носил на мизинце. – Но в конечном счете оказывается, что никто не может победить собственный мочевой пузырь.

Будучи самым молодым в этой комнате – лет на тридцать моложе всех остальных, – Орсо менее всего на свете интересовался своим мочевым пузырем.

– Прежде чем мы начнем, хотелось бы прояснить один момент, – сказал он.

Все устремили взгляды в его направлении. Не считая Байяза, сидевшего в дальнем конце стола. Легендарный маг продолжал смотреть в окно, где в дворцовом саду уже начинали распускаться почки.

– Я намерен устроить большое турне по всему Союзу. – Орсо приложил все усилия, чтобы это прозвучало авторитетно. По-королевски. – Посетить все провинции. Все крупные города. Когда в последний раз правящий монарх наносил визит в Старикланд? Мой отец там вообще бывал?

Архилектор Глокта скривился – еще больше, чем обычно.

– Старикланд не был сочтен достаточно безопасным, ваше величество.

– Старикланд всегда славился своей склонностью к беспорядкам. – Лорд-канцлер Городец рассеянно поглаживал свою длинную бороду, собирая ее в пучок, распушая и снова разглаживая. – А сейчас их еще больше, чем прежде.

– Но я должен поддерживать связь с моим народом! – Орсо стукнул ладонью по столу, чтобы подчеркнуть сказанное. Немного чувства, вот чего им здесь не хватало. Все в Белом Кабинете было холодным, сухим, бескровным, расчетливым. – Показать людям, что мы все заняты одним большим делом. Что мы одна семья! Наша страна недаром называется Союзом – мы должны быть заодно, черт подери!

Орсо не хотел становиться королем. Сейчас он получал от своего положения еще меньше удовольствия, чем когда был кронпринцем, если это вообще возможно. Однако, раз уж он все-таки сделался королем, он был решительно настроен использовать это звание во благо.

Лорд-камергер Хофф вяло похлопал ладонью по столу, изображая аплодисменты.

– Превосходная идея, ваше величество!

– Превосходная. Идея, – отозвался эхом верховный судья Брюкель, чья манера разговора вызывала ассоциации с дятлом, да и нос вполне соответствовал.

– Благороднейшие побуждения, и изящно выраженные, – согласился Городец. Впрочем, его одобрение так и не отразилось в его глазах.

Кто-то из стариков копался в бумагах, еще один хмурился, глядя на вино в своем бокале, словно там плавало что-то дохлое. Городец продолжал гладить свою бороду, но теперь у него было такое лицо, как будто он хлебнул мочи.

– Но?

Орсо уже знал, что в Закрытом совете всегда имеется по меньшей мере одно «но».

– Но… – Хофф взглянул на Байяза, который едва заметным кивком позволил ему продолжать, – …может быть, будет лучше подождать более благоприятного момента. Когда положение будет более устойчивым. Ведь и здесь есть множество дел, которые требуют внимания вашего величества!

– Множество. Дел, – подтвердил верховный судья.

Вздох Орсо больше походил на рычание. Его отец всегда презирал Белый Кабинет с его жесткими, бездушными креслами. Презирал жестких, бездушных людей, которые на них сидели. Он не раз предупреждал Орсо, что в Закрытом совете еще не было сделано ничего хорошего. Но если не здесь, то где? Эта тесная, лишенная воздуха, лишенная индивидуальности комната была тем местом, где пребывала власть.

– Не хотите ли вы сказать, что правительственный механизм без меня застопорится? – спросил он. – Мне кажется, вы несколько переслащиваете пилюлю.

– Некоторые вопросы должен решать только монарх, и люди должны видеть, что он их решает, – сказал Глокта. – В Вальбеке ломателям был нанесен сокрушающий удар.

– Трудная задача, с которой ваше величество превосходно справились, – пробубнил Хофф, едва не пуская слюни в приливе льстивого восторга.

– Однако эта зараза пока еще далеко не искоренена. И те из них, кому удалось сбежать, стали… еще более радикальными в своих взглядах.

– Сеют раздор среди рабочих. – Верховный судья Брюкель резко встряхнул костистой головой. – Стачки. Забастовки. Нападения на персонал. Вред имуществу.

– Да еще эти чертовы памфлеты! – добавил Бринт.

Со всех сторон раздались стоны.

– Чертовы. Памфлеты.

– Я всегда считал, что образование простолюдинам ни к чему, а теперь могу добавить, что оно попросту опасно!

– Этот треклятый Ткач умеет так обращаться со словами…

– Не говоря уже о непристойных гравюрах.

– Они склоняют народ к неповиновению!

– К нелояльности!

– Эти их разговоры о грядущей Великой перемене…

По левой стороне изможденного лица Глокты снизу вверх пробежала волна подергиваний.

– Они обвиняют Открытый совет! – (И публикуют карикатуры, где его члены представлены в виде свиней, дерущихся возле корыта.) – Они обвиняют Закрытый совет! – (И публикуют карикатуры, на которых его члены трахают друг друга). – Они обвиняют его величество! – (И публикуют карикатуры, на которых он трахает все, что попадется под руку.) – Они обвиняют банки!

– Они распространяют нелепые слухи о том, что государство… погрязло в долгах… перед банкирским домом «Валинт и Балк»…

Городец замялся, не договорив. Комната погрузилась в нервное молчание. Наконец Байяз оторвал взгляд своих жестких зеленых глаз от окна и устремил его вдоль стола:

– Этот поток дезинформации должен быть пресечен.

– Мы уничтожили дюжину печатных станков, – проскрипел Глокта, – но они строят новые, и с каждым разом все меньших размеров. Теперь любой глупец может не только писать, но и печататься, и выражать свое мнение.

– Прогресс! – посетовал Брюкель, возведя взгляд к потолку.

– Эти ломатели – как чертовы кроты у меня в саду, – проворчал лорд-маршал Рукстед, кресло которого стояло слегка наискосок, создавая впечатление беспечной отваги. – Убьешь пятерых, нальешь бокальчик, чтобы отпраздновать, а утром глядь – снова весь газон в чертовых дырах!

– Даже от моего мочевого пузыря меньше беспокойства, – добавил Бринт, вызвав смешки у всех присутствующих.

Глокта с негромким чмоканьем пососал пустые десны:

– И потом, есть еще сжигатели…

– Безумцы! – рявкнул Хофф. – Одна эта женщина, Судья, чего стоит!

Лица вокруг стола скривились от отвращения – трудно сказать, то ли в принципе из-за упоминания такой твари, как женщина, то ли при мысли об этом конкретном экземпляре.

– Я слышал, на Колонской дороге нашли убитого фабриканта. – Городец с особой яростью дернул себя за бороду. – С памфлетом, прибитым к его лицу гвоздями!

Рукстед положил на стол большие кулаки:

– А тот бедолага, которого задушили, запихнув ему в глотку тысячу листков с правилами, которые он распространял среди своих работников…

– Еще немного, и можно будет подумать, что наши действия только ухудшили положение, – заметил Орсо. В памяти всплыл образ Малмера. Как болтались его ноги, свисая из покачивающейся на ветру клетки. – Возможно, мы могли бы сделать какой-нибудь жест доброй воли. Определить минимальный размер заработной платы? Улучшить рабочие условия? Я слышал, что недавний пожар на одной из фабрик унес жизни пятнадцати малолетних рабочих…

– Было бы глупостью, – произнес Байяз, уже вновь переключивший внимание на сад за окном, – препятствовать свободному развитию рынка.

– Рынок служит интересам всех и каждого! – поддакнул лорд-канцлер.

– Неслыханное. Процветание, – согласился верховный судья.

– Малолетние рабочие, без сомнения, приняли бы его с восторгом, – заметил Орсо.

– Без сомнения, – подтвердил лорд Хофф.

– Если бы не сгорели вместе с фабрикой.

– От лестницы нет проку, если у нее ступеньки только наверху, – сказал Байяз.

Орсо открыл было рот, чтобы возмутиться, но верховный консул Матстрингер влез первым:

– К тому же нам неизменно противостоит целый спектр зарубежных противников. – (Координатор внешней политики Союза вечно путал цветистость слога с глубиной мысли.) – Может быть, гурки и погрязли во всеобъемлющих затруднениях внутри своей страны…

Байяз отметил эту мысль удовлетворенным хмыканьем.

– …но имперцы не прекращают бряцать мечами у наших западных границ, подстрекая население Старикланда к новым актам неповиновения, в то время как на востоке вновь набирают смелости стирийцы…

– Они строят собственный флот! – Ради этой ремарки лорд-адмирал даже проснулся, приподняв тяжелые веки. – Новые корабли. Вооруженные пушками. В то время как наши суда гниют у причалов из-за недостатка инвестиций!

На этот раз хмыканье Байяза имело хорошо знакомый недовольный оттенок.

– Причем они действуют исподтишка, – продолжал Матстрингер, – сея раздоры в Вестпорте, подговаривая старейшин поднять мятеж. Что говорить, им уже удалось подстроить голосование по вопросу возможного выхода города из состава Союза! Оно состоится через месяц!

Собравшиеся старики принялись соревноваться в проявлениях патриотического негодования – зрелище, породившее у Орсо желание выйти из состава Союза самому.

– Измена. Бунт, – пророкотал верховный судья.

– Чертовы стирийцы! – взвился Рукстед. – Это они любят, действовать в тени!

– Мы это тоже умеем, – проговорил Глокта негромко, но таким тоном, что волоски на коже Орсо зашевелились под богато расшитым мундиром. – В эту самую минуту мои лучшие люди прилагают все усилия, чтобы обеспечить лояльность Вестпорта.

– Ну, по крайней мере, наша северная граница в безопасности, – заметил Орсо, отчаянно пытаясь внести в дискуссию хоть немного оптимизма.

– Хм-м… – Чопорно поджатые губы верховного консула возвестили крушение его надежд. – Наша политика на Севере всегда больше напоминала кипящий котел. Ищейка обременен годами. Немощен. В случае его смерти никто не может предугадать судьбы Протектората. Лорд-губернатор Брок, по всей видимости, выковал прочные узы дружбы с новым королем Севера, Стуром Сумраком…

– Уж в этом-то не может быть ничего плохого, – предположил Орсо.

Над столом скрестились взгляды, исполненные сомнения.

– Если только эти узы не окажутся… чересчур прочными, – промурлыкал Глокта.

– Молодой лорд-губернатор очень популярен, – согласился Городец.

– Чертовски. Популярен, – продолбил верховный судья.

– Симпатичный парень, – сказал Бринт. – И уже заслужил репутацию храброго воина.

– За ним Инглия. И Стур в качестве союзника. Он может оказаться угрозой.

Рукстед высоко задрал свои кустистые брови:

– Не будем забывать, его дед был презренным изменником, черт бы его драл!

– Я не позволю осуждать человека за действия его деда! – отрезал Орсо, чьи собственные деды имели весьма сомнительную репутацию, и это еще мягко сказано. – Лео дан Брок рисковал жизнью, сражаясь за меня в поединке!

– Работа вашего Закрытого совета, – возразил Глокта, – состоит в том, чтобы предупреждать угрозы вашему величеству до того, как они станут угрозами.

– Потому что потом может оказаться слишком поздно, – вставил Байяз.

– Население… обескуражено смертью вашего отца, – сказал Городец. – Он умер таким молодым… Так неожиданно…

– Очень молодым. Очень неожиданно.

– В то время как сами вы, ваше величество, человек…

– Ничтожный? – предположил Орсо.

– Недостаточно опытный, – ответил Городец с терпеливой улыбкой. – В такие времена, как сейчас, люди более всего желают стабильности.

– В самом деле. Без сомнения, было бы более чем уместно, если бы ваше величество… – лорд Хофф прокашлялся, – …женились?

Орсо прикрыл глаза, прижав веки большим и указательным пальцами.

– Может, не стоит снова об этом?

Женитьба была вопросом, который он меньше всего хотел обсуждать. Записка Савин все еще лежала в ящике его прикроватного столика. Каждый вечер он по-прежнему всматривался в одну-единственную жестокую строчку – так люди отковыривают засохшую корку с раны.

«Я должна ответить отказом. Прошу тебя больше не пытаться со мной связаться. Никогда».

Хофф снова откашлялся:

– Новый король неизбежно оказывается в несколько неустойчивом положении…

– А король, не имеющий потомства, – вдвойне, – добавил Глокта.

– Отсутствие явной линии наследования вызывает беспокоящее впечатление непостоянства, – изрек Матстрингер.

– Возможно, я мог бы с помощью ее величества, вашей матери, подготовить список подходящих дам, в нашей стране и за границей? – Хофф откашлялся в третий раз. – В смысле… еще один список?

– Сколько вам будет угодно, – прорычал Орсо, выговаривая каждое слово с ядовитой отчетливостью.

– И вот еще вопрос, – сказал верховный судья. – Федор дан Веттерлант.

Болезненная гримаса, не сходящая с лица Глокты, стала еще мучительней.

– Я надеялся, что мы сможем разобраться с этим делом, не беспокоя его величество.

– Вы уже побеспокоили, – отрезал Орсо. – Федор дан Веттерлант… кажется, я как-то раз играл с ним в карты?

– Он жил в Адуе до того, как унаследовал семейное имение. Его репутация здесь была…

– Немногим лучше моей?

Теперь Орсо его вспомнил. Мягкое лицо, но жесткий взгляд. Слишком много улыбок. Совсем как у лорда Хоффа – который как раз предъявлял ему особенно вкрадчивый образчик.

– Я собирался сказать «отвратительной», ваше величество… Он обвиняется в серьезных преступлениях.

– Этот человек изнасиловал прачку, – пояснил Глокта, – при содействии смотрителя своего имения. Когда муж женщины потребовал правосудия, Веттерлант убил его. Вновь при содействии смотрителя. В таверне, в присутствии семнадцати свидетелей.

Лишенный эмоций, скребущий голос архилектора только усиливал вздымающееся в груди Орсо отвращение.

– После чего потребовал выпить. Думаю, наливал ему все тот же смотритель.

– Кровь и ад! – пробормотал Орсо.

Матстрингер вставил:

– По крайней мере, таковы обвинения.

– Даже сам Веттерлант не берется их опровергнуть, – возразил Глокта.

– Чего не скажешь о его матери, – вставил Городец.

Со всех сторон раздались стоны:

– Леди Веттерлант! Клянусь Судьбами, это чума, а не женщина!

– Ужасная. Карга.

– Что ж, я не большой любитель повешений, – сказал Орсо, – но мне доводилось видеть, как людей вешали за гораздо меньшие проступки.

– Со смотрителем уже покончено, – сказал Глокта.

– Жаль, – хмыкнул Бринт с тяжеловесным сарказмом, – судя по всему, он был настоящий милашка.

– Но Веттерлант попросил королевского суда, – сообщил Брюкель.

– Точнее, этого потребовала его мать!

– И поскольку он имеет место в Открытом совете…

– С которым его задница до сих пор не знакома…

– …то имеет право быть судимым перед другими заседателями, а судьей должны быть вы, ваше величество. Мы не можем отказать ему в этом праве.

– Но мы можем отложить слушание, – добавил Глокта. – Открытый совет, может быть, мало что делает, но его бездеятельность направляет судьбы мира.

– Отсрочить. Оттянуть. Приостановить. Я могу удерживать его. Формальностями и процедурами. Пока он не умрет в темнице. – Верховный судья улыбнулся, словно это было бы идеальным решением.

– Мы попросту откажем ему в слушании?!

К такой возможности Орсо испытывал не меньшее отвращение, чем к самому преступлению.

– Разумеется, нет! – ответил Брюкель.

– Нет-нет, – подхватил Городец. – Мы не собираемся ни в чем ему отказывать…

– Мы всего лишь не собираемся ему ничего давать, – закончил Глокта.

Рукстед кивнул:

– Мы не можем позволить треклятому Федору дан Веттерланту или его чертовой мамаше держать нож у горла целой страны только потому, что он не умеет себя сдерживать!

– Мог бы, по крайней мере, выждать момента, когда рядом не будет семнадцати свидетелей, – добавил Городец, вызвав сдержанный смех у остальных.

– То есть мы наказываем не за изнасилование или убийство, а за то, что он позволил себя поймать? – уточнил Орсо.

Хофф посмотрел на других советников, словно ища возражений:

– Н-ну…

– Почему бы мне просто не выслушать его апелляцию, не рассудить дело так, как оно заслуживает, и не вынести решение по своему разумению?

Лицо Глокты искривилось еще больше, чем прежде.

– Ваше величество, если вы возьметесь судить это дело, люди воспримут это как поддержку той или иной стороны. – Старики закивали, закряхтели, уныло заерзали в своих неудобных креслах. – Объявите Веттерланта невиновным, и в этом увидят кумовство и покрывательство, что усилит позиции всевозможных изменников вроде ломателей, которые воспользуются этим случаем, чтобы обратить против вас простонародье.

– Однако если вы решите, что Веттерлант виновен… – Городец угрюмо подергал себя за бороду, и остальные старики поддержали его беспокойным ворчанием. – Знать сочтет это публичным оскорблением, атакой на свои позиции, предательством! Это даст козырь в руки вашим противникам в Открытом совете, и это в тот самый момент, когда мы пытаемся обеспечить вам беспрепятственную передачу власти!

– Порой мне кажется, – резко произнес Орсо, потирая намятые короной места над висками, – что последствия любого решения, которое я приму в этом кабинете, неизбежно окажутся одинаково плохими, так что наилучшим выходом для меня будет вообще не принимать решений!

Хофф снова обвел взглядом стол:

– Н-ну…

– Для короля, – изрек Первый из магов, – предпочтительнее держаться в стороне от любых сторон.

И все закивали, словно удостоились услышать глубочайшую мудрость всех времен. Удивительно, что они не встали и не устроили мудрецу овацию. У Орсо не оставалось никаких сомнений относительно того, по какую сторону стола располагается действительная власть в Белом Кабинете. Он вспомнил выражение, которое появлялось на лице его отца каждый раз, когда Байяз открывал рот. Этот страх…

Орсо сделал последнюю попытку хоть как-то выгрести в сторону того, что считал правильным:

– Но должна же быть справедливость! Разве не так? Люди должны видеть, что справедливость торжествует. Разумеется! Иначе что же… какое же это тогда получится правосудие?

Верховный судья Брюкель оскалился, словно испытывал физическую боль:

– Ваше величество. На таком уровне. Подобные концепции становятся… подвижными. Правосудие не может быть жестким. Не железо, а скорее… желе. Оно должно формироваться. Согласно более высоким соображениям.

– Но конечно же, именно на таком уровне – на высочайшем уровне! – правосудие и должно быть тверже всего! Оно должно предоставлять людям нравственную опору! Не может же все диктоваться одной… целесообразностью?

Потерявший терпение Хофф посмотрел в дальний конец стола:

– Лорд Байяз, возможно, вы могли бы…

С усталым вздохом Первый из магов наклонился вперед, сцепив пальцы и вперив в Орсо взгляд из-под тяжелых век. Это был вздох пожилого школьного учителя, которому предстоит в очередной раз объяснять прописные истины очередному поколению тупиц.

– Ваше величество, мы здесь вовсе не для того, чтобы исправлять неправды мира.

Орсо уставился на него:

– Разве нет? Тогда для чего же?

– Чтобы обеспечить себе пользу от них, – бесстрастно ответил Байяз.

Далеко от Адуи

Наставник Лорсен опустил письмо и, хмурясь, взглянул на Вик поверх оправы своих глазных стекол. Он выглядел как человек, который давно не улыбался. Возможно, вообще никогда.

– Его преосвященство архилектор дает вам блестящую характеристику. Он уверяет, что вы были весьма эффективны при подавлении Вальбекского мятежа. По его мнению, мне может потребоваться ваша помощь.

Лорсен обратил хмурый взгляд на Огарка, неловко переминавшегося в углу, словно сама идея того, что тот может оказаться в чем-то полезен, была оскорблением для здравого смысла. Вик и сама до сих пор не понимала, зачем притащила паренька с собой. Возможно, просто потому, что больше у нее никого не было.

– Не то чтобы потребоваться, наставник, – поправила она, помня о том, что ни один медведь, барсук или оса не охраняют свою территорию столь ревностно, как наставник инквизиции. – Однако… я думаю, вы имеете представление, какой будет нанесен урон – в финансовом, политическом, дипломатическом отношении, – если Вестпорт проголосует за выход из Союза.

– Имею, – сухо отозвался Лорсен. (Сам он, будучи наставником Вестпорта, остался бы в таком случае без работы.)

– Именно поэтому его преосвященство подумал, что, возможно, моя помощь вам может пригодиться.

Лорсен положил письмо на стол, подвинул его, чтобы оно лежало ровнее, и встал.

– Простите мне мои сомнения, инквизитор, но произвести хирургическую операцию на политике одного из крупнейших городов мира – не совсем то же самое, что прихлопнуть какой-то бунт.

Он открыл дверь, ведущую на галерею.

– Угрозы должны быть страшнее, а взятки больше, – отозвалась Вик, следуя за ним и слыша сзади шарканье Огарка, – но в остальном, как мне кажется, сходство имеется.

– В таком случае позвольте представить вам здешних непокорных рабочих: старейшины Вестпорта!

И Лорсен, ступив на балюстраду, повел рукой, указывая вниз.

Перед ними лежал огромный Зал Ассамблеи с мозаичным полом из полудрагоценных камней, выложенных геометрическими узорами, на котором главные люди города обсуждали важнейший вопрос о выходе из Союза. Кто-то из старейшин стоял, потрясая кулаками или листками бумаги, другие сидели, угрюмо наблюдая за происходящим или держась за голову. Некоторые перекрикивали друг друга по меньшей мере на пяти языках – звонкое эхо не позволяло различить, кто именно говорил и тем более что он говорил. Еще кто-то тихо переговаривался с коллегами, кто-то зевал, чесался, потягивался, сидел, уставясь перед собой. Группа из пяти или шести человек пристроилась в укромном уголке за чаем. Здесь были люди всех ростов, всех типов, всех цветов кожи и всех народностей – поперечный срез всего безумного разнообразия населения города, который называли Перекрестком Мира, втиснутого на узкую полоску пересохшей земли между Стирией и Югом, Союзом и Тысячей островов.

– На настоящий момент здесь находится двести тринадцать человек, и каждый имеет право голоса, – Лорсен произнес это слово с очевидным отвращением. – Жители Вестпорта знамениты на весь мир своим умением спорить, а это место, где их самые упрямые спорщики оттачивают свое мастерство на самых упрямых фактах.

Наставник вгляделся в огромный циферблат на дальней стороне галереи:

– Сегодня они занимаются этим делом уже семь часов.

Вик вполне могла в это поверить: воздух в огромном зале был спертым от их впустую потраченного дыхания. Видят Судьбы, в Вестпорте для нее даже весной было немного слишком жарко, но ей рассказывали, что летом, после особенно напряженных заседаний, под куполом зала иногда шел дождь – нечто наподобие мелких брызг, сконденсировавшихся из их выспренних тирад и сеющихся обратно на разгоряченных старейшин.

– Кажется, каждый здесь крепко держится за свою точку зрения.

– Хотел бы я, чтобы они держались покрепче, – отозвался Лорсен. – Тридцать лет назад, после того как мы побили гурков, не насчиталось бы и пяти голосов за то, чтобы выйти из состава Союза. Однако в последнее время стирийская фракция значительно усилила свои позиции. Войны, долги, восстание в Вальбеке, смерть короля Джезаля… Его сына, скажем так, пока что не воспринимают достаточно серьезно на международной арене. Одним словом…

– Наш престиж в ночном горшке, – подытожила Вик за него.

– Мы присоединились к Союзу из-за его военной мощи! – загремел в зале поистине могучий голос, наконец перекрыв общий гомон. Говорящий был коренастым, темнокожим человеком с бритой головой и неожиданно мягкими движениями. – Потому что империя гурков угрожала нам с юга, и нам были необходимы сильные союзники, чтобы их припугнуть. Но членство в Союзе стоило нам слишком дорого! Потрачены миллионы скелов из наших сокровищниц, и цена все возрастает!

До галереи из зала докатилась волна одобрительного ропота.

– Кто это такой голосистый? – спросила Вик.

– Солумео Шудра, – кисло ответил Лорсен. – Лидер простирийской фракции и главная заноза в моем заду. Наполовину сипаниец, наполовину кадири… достойный символ для этого культурного винегрета.

Разумеется, Вик все это знала. Она всегда старалась собрать как можно больше информации, прежде чем приступить к новому заданию. Однако вместе с тем она предпочитала по возможности держать свои знания при себе, позволяя собеседнику считать себя великим знатоком вопроса.

– С тех пор как мы вступили в Союз, прошло сорок лет, и за это время мир изменился до неузнаваемости! – продолжал греметь Шудра. – Гуркхульская империя разрушена, в то время как Стирия превратилась из лоскутного одеяла враждующих городов-государств в единую сильную нацию под властью одного сильного правителя. Она нанесла Союзу поражение не в одной! не в двух! – в трех войнах! Войнах, развязанных ради утоления тщеславия и амбиций королевы Терезы! Войнах, в которые мы были втянуты, заплатив щедрую дань нашим серебром и нашей кровью!

– Он хорошо говорит, – тихо заметил Огарок.

– Очень хорошо, – отозвалась Вик. – Еще немного, и мне самой захочется присоединиться к Стирии.

– Могущество Союза убывает! – провозгласил Шудра. – В то время как Стирия является нашим естественным союзником. Великая герцогиня Монцкарро Меркатто протягивает нам руку дружбы. Мы должны принять ее, пока еще не поздно! Друзья! Я призываю вас всех проголосовать вместе со мной за выход из Союза!

Свистки и шиканье были громкими, но одобрительные возгласы звучали еще громче. Лорсен с отвращением тряхнул головой:

– Если бы это была Адуя, мы бы просто вошли туда, стащили его со скамьи, выбили из него признание и отправили в Инглию со следующим же кораблем.

– Но мы далеко от Адуи, – пробормотала Вик.

– Обе стороны боятся, что открытая демонстрация силы может обратить общественное мнение против них, но с приближением дня голосования все будет меняться. Позиции обеих сторон становятся жестче, места посередине остается все меньше. Шайло Витари, Министр Шепотов при Меркатто, развязала полномасштабную кампанию – подкупы и угрозы, шантаж и принуждение. С крыш разбрасывают отпечатанные листовки, на стенах пишут лозунги быстрее, чем мы успеваем их соскребать.

– Мне говорили, что Казамир дан Шенкт здесь, в Вестпорте, – сказала Вик. – Что Меркатто заплатила ему сто тысяч скелов за то, чтобы он склонил чашу весов на ее сторону. Любыми способами.

– Да, мне тоже… говорили.

У Вик сложилось ощущение, что Лорсену говорили об этом так же, как и ей – испуганным шепотком, с большим количеством зловещих деталей. Ходили слухи, что умения Шенкта заходят дальше возможностей обычных смертных и близки к магии. Что он чародей, навлекший на себя проклятие тем, что поедал человеческую плоть. Здесь, в Вестпорте, где по всему городу ежечасно раздавались призывы к молитве и на каждом углу слышались речи грошовых пророков, от подобных идей было несколько сложнее отмахнуться.

– Вы позволите мне одолжить вам нескольких практиков? – Лорсен бросил взгляд на Огарка. Откровенно говоря, было не похоже, что парень смог бы выстоять даже против сильного ветра, не говоря уже о маге-людоеде. – Если самый знаменитый убийца Стирии в самом деле вышел на охоту, у вас должна быть хорошая защита.

– При виде вооруженного эскорта у людей может сложиться неправильное впечатление. – (К тому же, если в слухах есть хоть доля истины, от охраны все равно не будет большого толку.) – Меня прислали сюда убеждать, а не запугивать.

– Вот как? – Кажется, Лорсен ей не поверил.

– По крайней мере, так это должно выглядеть.

– Мало что может выглядеть хуже, чем безвременная смерть представительницы его преосвященства.

– Я пока не спешу в могилу, можете мне поверить.

– Немногие спешат. Однако могила глотает всех, независимо от ожиданий.

– Скажите лучше, наставник, каковы ваши планы?

Лорсен испустил тяжелый, усталый вздох.

– У меня забот полон рот – я должен защищать наших старейшин. Голосование состоится через девятнадцать дней, и мы не можем себе позволить потерять даже один-единственный голос.

– В таком случае было бы не лишним избавиться от нескольких голосов противника.

– Только при условии, что это будет сделано деликатно. Если у них начнут умирать избиратели, это лишь ожесточит людей против нас. Здесь все находится в тонком равновесии.

Лорсен стиснул кулаки, опершись ими на перила. Внизу Солумео Шудра уже вновь грохотал, восхваляя преимущества, ожидающие Вестпорт в дружеских объятиях Стирии.

– Этот Шудра умеет убеждать. Его здесь любят. Предупреждаю вас, инквизитор: не пытайтесь его убрать.

– При всем уважении, архилектор прислал меня сюда делать то, чего не можете вы. И он единственный, кто отдает мне приказания.

Лорсен обдал ее долгим холодным взглядом. Вероятно, у людей, привыкших к теплому климату Вестпорта, от этого взгляда стыла кровь в жилах, но Вик довелось работать зимой в полузатопленных инглийских рудниках. На свете оставалось немного вещей, которые могли заставить ее поежиться.

– В таком случае я прошу вас, – сказал Лорсен, тщательно выговаривая слова. – Не пытайтесь его убрать.

В зале внизу Шудра закончил последнее громогласное излияние, вызвав шквал аплодисментов у собравшихся вокруг и шквал не менее бурных протестов со стороны противника. Вздымались кулаки, летели брошенные бумаги, звучали оскорбления… Еще девятнадцать дней этого цирка, на протяжении которых Шайло Витари будет прикладывать все усилия, чтобы повлиять на результат. Кто знает, чем все это обернется?

– Его преосвященство поставил мне задачу: предотвратить выход Вестпорта из состава Союза. – Вик, с Огарком по пятам, направилась к двери. – Чего бы это ни стоило.

Море забот

– Добро пожаловать! Добро пожаловать на пятнадцатое полугодовое заседание Солярного общества Адуи!

Карнсбик, блистательный в своем вышитом серебряными листьями жилете, воздел мясистые ладони, призывая к тишине, хотя аплодисменты и без того были жидковаты. А ведь когда-то здание театра содрогалось от оваций. Савин хорошо это помнила.

– С искренней благодарностью к нашим высокопоставленным покровительницам – леди Арди и ее дочери леди Савин дан Глокта!

Карнсбик, привычно поклонившись, повел ладонью в сторону ложи, где сидела Савин, но на этот раз хлопки были еще менее восторженными. Кажется, она даже услышала снизу предательские перешептывания?

«Она уже не та, что прежде, знаете ли… Бледная тень того, что было…»

– Неблагодарные ублюдки, – прошипела она сквозь застывшую на лице улыбку. Неужели всего лишь несколько месяцев назад они пачкали подштанники при одном упоминании ее имени?

– Сказать, что этот год был трудным… – Карнсбик нахмурился, вглядываясь в свои записи, словно там было нечто, что весьма его печалило, – …значит, ничего не сказать обо всех проблемах, с которыми мы столкнулись.

– Вот тут ты чертовски прав, – пробормотала Савин, прикрываясь веером, чтобы взять понюшку жемчужной пыли.

Просто чтобы хоть ненадолго вылезти из болота. Добавить капельку ветра в свои паруса.

– Война на Севере! Постоянные столкновения со Стирией. И смерть его августейшего величества короля Джезаля Первого… А ведь он был так молод! Слишком молод! – Голос Карнсбика слегка сорвался. – Великая семья нашей нации потеряла своего великого отца!

Савин вздрогнула при звуке этого слова. Она и сама была вынуждена легонько прикоснуться кончиком мизинца к уголку глаза – хотя, без сомнения, плакать она могла лишь о собственных проблемах, а совсем не об отце, которого почти не знала и к которому, несомненно, не питала уважения. В конечном счете все мы плачем лишь о самих себе.

– И затем эти ужасные события в Вальбеке!

По театру прокатилась волна сочувственного ропота, рябь покачиваемых голов.

– Погибшие капиталовложения… Потерянные коллеги… Фабрики, которые повергали в изумление весь мир, лежат в руинах! – Карнсбик нанес удар по своему пюпитру. – Однако уже сейчас новая промышленность восстает из пепла! На развалинах бывших трущоб возникают современные дома! Строятся новые фабрики, еще больше прежних, с более эффективными механизмами, более дисциплинированными рабочими!

Савин постаралась изгнать из памяти образ детей, работавших на ее фабрике в Вальбеке до того, как она была разрушена. Двухъярусные койки, втиснутые между станками. Удушающая жара. Оглушительный грохот. Всепроникающая пыль… Зато какая потрясающая дисциплина, какая ужасная эффективность!

– Люди лишились уверенности в завтрашнем дне, – продолжал сокрушаться Карнсбик. – На рынках царит паника. Но именно из хаоса могут возникнуть новые возможности!

Он нанес пюпитру еще один удар.

– И они обязательно возникнут, эти возможности! Его августейшее величество король Орсо ведет нас в новую эру! Прогресс не может остановиться! Мы не позволим ему остановиться! Ради всеобщего благополучия мы, наше Солярное общество, будем неустанно бороться, чтобы вытащить Союз из гробницы невежества к залитым солнцем вершинам просвещения!

На этот раз аплодисменты были громкими и продолжительными. Несколько человек из публики даже поднялись с мест.

– Слушайте! Слушайте! – проблеял кто-то.

– Прогресс! – выкрикнул другой.

– Не хуже любой вдохновенной проповеди в Великом храме Шаффы, – пробормотала Зури.

– Если бы я его не знала, я бы сказала, что Карнсбик и сам принял что-нибудь подбадривающее, – заметила Савин.

И, вновь нырнув под прикрытие веера, она взяла еще одну понюшку. Всего лишь одну, чтобы подготовиться к грядущему сражению.

В фойе, под огромными канделябрами, уже кипела битва. Впрочем, нынешние бойцы были не столь многочисленны, как на предыдущих заседаниях. Менее жизнерадостны. Более озлоблены. Псы были более голодными и грызлись из-за менее аппетитных объедков.

Давка напомнила ей толпу в Вальбеке, собиравшуюся, когда ломатели приносили в трущобы еду. Эти люди были одеты в шелка, а не в тряпье, от них пахло духами, а не застарелым потом, они трепетали перед угрозой разорения, а не физической расправы, но толкотня и голодный блеск в глазах были практически теми же самыми. Было время, когда Савин чувствовала себя посреди этой кипящей деятельности так же комфортно, как пчелиная матка в собственном улье. Теперь же все ее тело было покрыто холодными мурашками паники. Она с трудом подавила побуждение растолкать людей локтями и, визжа, ринуться к двери.

«Спокойно! – приказала она себе, пытаясь расслабить плечи, чтобы ее руки перестали дрожать, но тут же потеряв терпение и вновь сжимая все мышцы. – Спокойно, спокойно, спокойно!»

Она выдавила на лицо улыбку, щелчком распахнула веер и заставила себя шагнуть в гущу толпы, с верной Зури, следующей по пятам. В ее сторону начали обращаться взгляды. Выражения лиц были более жесткими, чем когда-то: оценка на месте былого восхищения, насмешка вместо зависти. Прежде они бы сгрудились вокруг нее, словно свиньи на ферме вокруг общей кормушки. Сейчас самые лакомые кусочки водились в другом месте. Савин едва смогла разглядеть Селесту дан Хайген сквозь рой соперников, жаждавших ее внимания. Ей удалось увидеть лишь проблеск этого кричащего рыжего парика, услышать лишь обрывок этого кошмарного, наглого, деланого смеха, который другие дамы уже начинали копировать.

– Клянусь Судьбами, как же я презираю эту женщину, – пробормотала Савин.

– Для нее это наивысший комплимент с вашей стороны, – отозвалась Зури, бросив на хозяйку предупреждающий взгляд от своей записной книжки. – Невозможно презирать что-либо, не признав тем самым его важность.

Как всегда, она была права. Селесту ждал успех за успехом с тех пор, как она поддержала проект Каспара дан Арингорма – проект, который Савин так подчеркнуто отвергла. Ее собственные интересы в инглийских рудниках сильно пострадали после того, как Арингорм принялся устанавливать по всей провинции свои новые насосы.

И это была далеко не единственная из ее последних инвестиционных неудач. Прежде она умела заставить дело процветать, просто раздав несколько улыбок. Теперь же каждое яблоко, от которого она пыталась откусить, оказывалось гнилым. Нет, конечно же, одиночество ей пока не грозило – но теперь ее веер все чаще использовался, чтобы призывать к себе поклонников, нежели чтобы отгонять их.

Она была вынуждена поддерживать беседу со старым Рикартом дан Шляйсхольтом, которому взбрела в голову безумная идея добывать энергию, перегородив реку Белую плотиной. С одного взгляда можно было понять, что он принадлежит к числу пожизненных неудачников; плечи его пиджака обильно усеивала перхоть. Однако было жизненно важно, чтобы люди видели, что Савин занята делом. Предоставив ему трепать языком, она принялась просеивать поток разговоров вокруг себя, ища благоприятные возможности, как старатель в Дальних Территориях, просеивающий ледяные ручьи в поисках золота.

– …столовые приборы, посуда, ткани, часы. У людей есть деньги, и они хотят приобретать вещи…

– …слышал, что «Валинт и Балк» потребовали у него погашения всех займов. Утром богач, вечером бедняк. Полезный урок для всех нас…

– …недвижимость в Вальбеке. Вы не поверите, какую цену мне дали за некоторые свободные участки. Ну, я так говорю, «свободные», поскольку эту голытьбу можно без труда выселить…

– …никто не может знать, каким путем пойдет Закрытый совет в вопросе о налогах. В наших финансах зияет огромная дыра. Вся государственная казна – одна сплошная дыра…

– …сказал им, что, если они не будут работать как следует, я приведу на их место толпу коричневых ублюдков, более сговорчивых. Так что они быстренько вернулись к своим машинам…

– …дворяне в ярости, простолюдины в ярости, купцы в ярости, моя жена пока еще не в ярости, но для нее это вопрос времени…

– …Так что, как видите, леди Савин, – бубнил Шляйсхольт, подходя к заключительному аккорду, – пока мощь реки Белой не укрощена, она тратится впустую, она подобна необъезженному жеребцу, который…

– Если позволите! – вмешался Карнсбик, беря Савин под локоть и проворно отводя в сторону.

– Ее можно укротить, леди Савин! – крикнул ей вслед Шляйсхольт. – Я готов обсудить это с вами в любое удобное для вас время!

И он зашелся кашлем, постепенно растворившемся в общем гуле.

– Благодарение Судьбам, что вы подоспели, – вполголоса сказала Савин. – Я уж думала, что никогда не отделаюсь от этого старого болвана!

Карнсбик, глядя в сторону, многозначительно прикоснулся к своему носу:

– У вас здесь что-то…

– Проклятье!

Прикрывшись веером, она вытерла остатки порошка с краешка воспаленной ноздри. Когда она вновь подняла голову, то обнаружила, что Карнсбик обеспокоенно разглядывает ее из-под своих седых бровей, в которых до сих пор попадались упрямые рыжие волосинки.

– Савин, я числю вас среди моих лучших друзей…

– Очень мило с вашей стороны.

– Я знаю, что у вас золотое сердце…

– В таком случае вы знаете меня лучше, чем я сама!

– …и с величайшим уважением отношусь к вашей интуиции, вашей воле, вашей смекалке…

– Не требуется большой смекалки, чтобы понять, что за этим всем стоит большое «но».

– Я беспокоюсь за вас. – Карнсбик понизил голос. – До меня доходят слухи, Савин. Я начинаю сомневаться в вашем… э-э… одним словом, в вашем здравомыслии.

Ее кожа под платьем покрылась неприятными пупырышками.

– В моем здравомыслии? – шепотом переспросила она, принуждая свою улыбку открыть еще пару зубов.

– Это предприятие в Колоне, которое недавно обанкротилось, – я ведь вас предупреждал, что оно нежизнеспособно! Сосуды такого размера…

– Вы, должно быть, в восторге от того, что оказались правы.

– Что? Нет! Я далек от восторгов, уверяю вас… А Дивизия кронпринца? Вы, наверное, угробили тысячи на ее финансирование! – (В действительности сумма исчислялась скорее миллионами). – И этот канал, спроектированный Кортом; говорят, что проблемы с рабочими тормозят строительство. – (Вернее было бы сказать, что оно в них полностью увязло.) – К тому же ни для кого не секрет, что вы много потеряли в Вальбеке…

– Вы не имеете представления, мать вашу, как много я потеряла в Вальбеке!

Карнсбик испуганно отступил на шаг назад, и она внезапно осознала, что сжимает сложенный веер в стиснутом кулаке, которым потрясает перед лицом своего собеседника.

– Вы… не имеете представления… – слабо повторила она.

К своему потрясению, Савин обнаружила набухший в носоглотке болезненный комок подступающих слез. Ей пришлось снова распахнуть веер, чтобы под его прикрытием аккуратно промокнуть ресницы, стараясь не размазать краску. Какое уж тут здравомыслие, скоро она собственным глазам не сможет довериться!

Однако, вновь подняв взгляд, она обнаружила, что Карнсбик даже не смотрит на нее. Через переполненное людьми фойе он глядел в направлении двери.

Возбужденный гомон постепенно смолк, толпа разделилась, и в ее середину вошел молодой человек, сопровождаемый обширной свитой телохранителей, офицеров, сопровождающих лиц и просто прихлебателей. Его соломенного цвета волосы были тщательно уложены так, чтобы создать впечатление, будто их не укладывали вовсе, белый мундир топорщился тяжелыми медалями.

– Будь я проклят, – прошептал Карнсбик, вцепившись в локоть Савин. – Это же король!

Как бы ни критиковали его величество – а критиковали его еще больше, чем прежде, в особенности в регулярно появляющихся памфлетах, смакующих всевозможные вульгарные подробности, – никто не мог отрицать, что король Орсо выглядел как подобает королю. Он напомнил Савин своего отца… а точнее, их отца, подумала она, ощутив мерзкий толчок отвращения. Он смеялся, хлопал людей по плечам, пожимал руки, обменивался шутками – такой же маяк, излучающий слегка рассеянное благодушие, каким некогда был король Джезаль.

– Ваше величество, – залепетал Карнсбик, – Солярное общество озарено вашим присутствием! Боюсь, нам пришлось начать выступления без вас…

– Ничего страшного, мастер Карнсбик. – Орсо потрепал его по плечу, словно старого друга. – Очень сомневаюсь, что я смог бы оказать вам большую помощь с техническими деталями!

Великий машинист издал абсолютно механический смешок.

– Наверняка вы уже знакомы с нашим спонсором: леди Савин дан Глокта.

Их взгляды встретились лишь на мгновение. Но мгновения было достаточно.

Она вспомнила, как Орсо смотрел на нее прежде. Вспомнила лукавый блеск в его глазах, словно они были партнерами в некой восхитительной игре, известной только им двоим. Когда она еще не подозревала, что у них имеется общий отец. Когда он все еще был кронпринцем, а ее здравомыслие еще не подвергалось сомнению.

Теперь его взгляд был пустым, мертвым, лишенным каких-либо чувств. Словно он зашел на похороны дальнего родственника, которого почти не знал при жизни.

Он просил ее выйти за него замуж. Быть его королевой. И больше всего на свете ей хотелось ответить «да». Он любил ее, а она любила его.

Их взгляды встретились лишь на мгновение. Но дольше одного мгновения ей было не выдержать.

Она опустилась в глубочайшем реверансе, жалея, что не может провалиться совсем, прямо сквозь мозаичный пол.

– Ваше величество…

– Леди Селеста! – услышала она голос Орсо. Он отвернулся от нее, резко щелкнув каблуками. – Вы не согласитесь побыть моей проводницей?

– Сочту за честь, ваше величество!

И клокочущий, торжествующий смех Селесты дан Хайген обжег уши Савин, словно кипяток.

Ни один человек во всем фойе не мог не заметить ее унижения. Если бы Орсо ударил ее, сбил с ног и наступил на горло, едва ли это нанесло бы ей больший урон. Поднимаясь, она слышала перешептывания со всех сторон. Такая насмешка! Со стороны короля! На ее собственном приеме!

Она двинулась к выходу сквозь море колышущихся лиц, с улыбкой, прилепленной к пылающим щекам. Неверной походкой спустилась по ступеням на полуосвещенную улицу. В желудке бурлило. Она подергала себя за воротник, но было бы проще ногтями проскрести насквозь тюремную стену, нежели ослабить эту простроченную в три ряда ткань.

– Леди Савин? – послышался сзади встревоженный голос Зури.

Пошатываясь, она обогнула угол театра, нырнула в темный переулок, беспомощно перегнулась пополам и обдала стену здания струей рвоты. Запах напомнил ей о Вальбеке. Все напоминало ей о Вальбеке.

Она выпрямилась, высмаркивая едкий комок из носоглотки.

– Даже мой собственный желудок предает меня.

В полоске света, падавшей сбоку на темное лицо Зури, блеснул один глаз.

– Когда у вас в последний раз были месячные? – мягко спросила служанка.

Савин немного постояла, хрипло дыша. Потом беспомощно повела плечами:

– Как раз перед приездом Лео дан Брока в Адую. Кто бы мог подумать, что я буду жалеть об этих регулярных мучениях?

Вероятно, сейчас ее хриплые вздохи должны были понемногу перейти в задыхающиеся всхлипывания, она должна была броситься к Зури на грудь и зарыдать о том, как капитально ей удалось испоганить собственную жизнь. Карнсбик, старый дурень, беспокоился не напрасно: ее здравомыслие действительно отправилось ко всем чертям. И результат был перед глазами.

Однако вместо того, чтобы всхлипывать, Савин разразилась серией сдавленных смешков.

– Только погляди на меня! Я блюю в обоссанном переулке, в платье, которое стоит пятьсот марок, с чужим ублюдком в животе. Смех, да и только!

Она затихла и прислонилась к стене, обскребая о зубы покрытый горечью язык.

– Чем выше залезешь, тем дальше падать, и тем веселее будет спектакль, когда ты долетишь до земли. Какое зрелище, а? И им даже не нужно платить за билет! – Она сжала кулаки. – Они все думают, что мне конец. Но если они считают, что я сдамся без боя, то пусть…

Савин снова перегнулась, и ее снова вырвало. На этот раз это была всего лишь струйка едкой желчи. Она блевала и хихикала одновременно. Потом сплюнула и утерла лицо тыльной стороной перчатки. Ее рука снова тряслась.

– Спокойно, – пробормотала она себе, стискивая кулаки. – Спокойно, ты, долбаная идиотка!

Зури выглядела обеспокоенной. Зури, которая никогда не выглядела обеспокоенной.

– Я попрошу Рабика подогнать сюда экипаж. Надо доставить вас домой.

– Да брось ты, у нас еще вся ночь впереди!

Савин выудила свою коробочку с жемчужной пылью. Одна понюшка, просто чтобы развеять тоску. Просто чтобы продолжать куда-то двигаться.

Она пошла в сторону улицы.

– Пожалуй, я не прочь посмотреть на работу мастера Броуда.

Привычные действия

– Так, значит… ты здесь счастлива, так, что ли?

Лидди рассмеялась. Бывало, что Броуд неделями не видел на ее лице улыбки. А нынче она только и делала, что смеялась.

– Гуннар! Мы жили в подвале!

– В вонючем подвале, – подхватила Май, тоже улыбаясь до ушей. Это не могло ему примститься: их гостиная была залита закатным светом через три больших окна.

– Ели очистки и пили из луж, – продолжала Лидди, подкладывая Броуду на тарелку еще один ломоть мяса.

– Стояли в очереди, чтобы посрать в общем нужнике, – добавила Май.

Лидди поморщилась:

– Не говори так.

– Но я ведь это делала, верно? Так почему бы об этом и не сказать?

– Мне не нравится такая манера выражаться. – Лидди училась вести себя как настоящая дама и от души наслаждалась этим. – Тем не менее да, мы действительно это делали. С какой же стати нам не быть счастливыми теперь?

Она подвинула ему соусник. Прежде Броуд и подумать не мог, что существует такая вещь, как специальный кувшинчик для соуса, и уж подавно ему не приходило в голову, что такой кувшинчик будет в его владении.

Броуд тоже улыбнулся. Заставил себя.

– Конечно. Почему бы нам теперь не быть счастливыми?

Он загреб вилкой пригоршню гороха и даже умудрился донести несколько горошин до рта, прежде чем они ссыпались обратно в тарелку.

– С вилкой ты так и не научился управляться, – заметила Май.

Броуд потыкал треклятой штуковиной в свою еду. Даже держать ее было неудобно – кисть уже сводило от усилий. Слишком деликатный прибор для его неуклюжих, ноющих пальцев.

– Наверное, в каком-то возрасте уже трудно учиться новым вещам.

– Ты еще слишком молод, чтобы цепляться за прошлое.

– Не знаю… – Броуд нахмурился, нанизывая на вилку подложенный кусок мяса, слегка сочащийся кровью. – Бывает, прошлое само за тебя цепляется.

После этих слов повисла неловкая пауза.

– Надеюсь, ты сегодня ночуешь дома, с нами? – спросила Лидди.

– Было бы неплохо. Но мне надо еще заглянуть на стройку.

– Так поздно?

– Надеюсь, это не займет много времени. – Броуд отложил свой прибор и встал. – Надо присмотреть, чтобы работа не стояла.

– Леди Савин без тебя никуда, верно?

Май горделиво расправила плечи:

– Она сама мне говорила, что все больше полагается на него!

– Ну так передай ей, что твоей семье ты тоже нужен! Пускай делится!

Броуд хмыкнул, огибая стол:

– Скажи ей это сама.

Все еще улыбаясь, Лидди запрокинула лицо, подставляя ему мягкие губы. За последнее время она набрала вес. Они все поправились с вальбекских голодных времен. В ее фигуре вновь появились прежние изгибы, а на щеках – тот же глянец, что был там, когда он только начинал за ней ухаживать. И запах был таким же, как когда они впервые поцеловались. Столько времени прошло, а он любил ее точно так же, как прежде.

– Все получилось очень даже неплохо, – сказала она, легко касаясь его щеки кончиками пальцев. – Разве не так?

– Я тут ни при чем, – буркнул Броуд сквозь комок в горле. – Прости меня. За все беды, которые я причинил…

– Это все позади, – твердо сказала Лидди. – Теперь мы работаем на благородную госпожу. Здесь никаких бед не будет.

– Нет, конечно, – отозвался Броуд. – Никаких бед.

И он поплелся к двери.

– Не слишком там усердствуй, папочка! – крикнула ему вслед Май.

Когда он обернулся, дочь улыбнулась ему, и от этой улыбки у него защемило в груди. Словно там засел крюк и любым своим действием она тащила за него. Броуд улыбнулся в ответ, неловко поднял руку, прощаясь. Потом увидел татуировку на тыльной стороне своей кисти и поспешил ее опустить. Запихнул руку поглубже в обшлаг своей новой куртки из хорошей ткани.

Выходя, он плотно закрыл за собой дверь.

* * *

Броуд шагал сквозь лес шелушащихся железных колонн по темному пространству склада, держа курс на островок света от фонаря. Чернильная пустота вокруг отзывалась эхом его шагов.

Хальдер ждал, сложив руки на груди; его лицо было скрыто тенью. Он был из тех людей, что любят помолчать. Баннерман прислонился к ближайшему столбу, привычно-нахально выпятив бедра. Он был из тех людей, у кого всегда найдется что сказать, даже когда никто не просит.

Их гость сидел на одном из трех потрепанных старых стульев: руки привязаны к спинке, лодыжки – к ножкам. Броуд остановился перед ним и нахмурился, глядя вниз.

– Ты – Худ?

– Я Худ.

По крайней мере, он не пытался это отрицать. Некоторые пытались. Броуд их не винил.

– Забавное имя, – заметил Баннерман, глядя на Худа словно на какой-нибудь комок грязи. – Я имею в виду, на самом-то деле он ведь довольно плотный. Не толстый, нет, я бы так не сказал. Но и худым его не назовешь.

– Немного уважения, а? – буркнул Броуд, снимая куртку. – Мы можем это делать и без грубостей.

– Какая разница?

Броуд аккуратно повесил куртку на спинку другого стула и провел ребром ладони, разглаживая тонкую ткань.

– Для меня разница есть.

– Мы здесь не для того, чтобы заводить друзей.

– Я знаю, зачем мы здесь.

Броуд посмотрел Баннерману в глаза – и продолжал смотреть, пока тот, облизнув губы, не отвел взгляд. Потом подвинул стул так, чтобы он оказался перед Худом, и сел. Напялил на переносицу стекла, сцепил пальцы в замок. Он обнаружил, что проще соблюдать привычный порядок действий. Совсем как раньше, в Вальбеке, когда он мел полы в пивоварне. Просто работа, которую необходимо сделать, не хуже любой другой.

Все это время Худ наблюдал за ним. Глаза, конечно, испуганные. Лоб вспотел. Но есть и решимость. Скорее всего, придется повозиться. Однако можно сломать все что угодно, если приложить достаточно силы.

– Меня зовут Броуд. – Он увидел, что Худ смотрит на татуировку на тыльной стороне его кисти, и не стал убирать руку. – Я был в армии.

– Мы все там были, – добавил Баннерман.

– Знаешь, на кого мы теперь работаем?

Худ сглотнул:

– На Корта?

– Нет.

Худ снова сглотнул, еще глубже:

– На Савин дан Глокту.

– Вот именно. Мы слышали, что ты организуешь рабочих, мастер Худ. Мы слышали, что ты убедил их устроить забастовку.

Баннерман неодобрительно поцокал языком.

– Учитывая, как идут дела на стройке, – сказал Худ, – по сколько часов они работают и сколько за это получают, их не нужно особенно убеждать.

Броуд отодвинул стекляшки, чтобы потереть намятую канавку на переносице, потом сдвинул их на прежнее место.

– Послушай. Ты похож на порядочного человека, так что я постараюсь дать тебе все шансы, какие смогу. Но леди Савин желает видеть свой канал достроенным. Она заплатила за это деньги. И я одно могу тебе сказать наверняка: это плохая идея – мешать ей получить то, за что она заплатила деньги. Очень плохая идея.

Худ наклонился вперед, насколько ему позволяли веревки.

– Пару дней назад у нас погиб парень. Раздавило балкой. Четырнадцать лет. – Вывернувшись, он посмотрел вверх на Баннермана. – Вы это знали?

– Что-то такое слышал, – отозвался Баннерман, продолжая разглядывать ногти и всем видом показывая, что ему глубоко наплевать.

– Парня, конечно, жалко. – Броуд щелкнул саднящими пальцами, чтобы заставить Худа перевести взгляд обратно. – Вопрос только, чем ему поможет, если мы раздавим тебя?

Худ, по-прежнему решительно настроенный, вздернул подбородок. Он нравился Броуду. Они вполне могли бы оказаться на одной стороне. Пожалуй, еще не так давно они и были на одной стороне.

– Я могу помочь другим. Таким, как ты, не понять.

– Ты, может, удивишься, брат, но я был в Вальбеке, с ломателями. Дрался там за правое дело. По крайней мере, я так считал. А до этого я был в Стирии и тоже думал, что дерусь за правое дело. Всю свою жизнь я только и делаю, что дерусь за правое дело, и знаешь, что мне это принесло?

– Ничего? – предположил Баннерман.

Броуд глянул на него, сдвинув брови:

– Почему бы не дать мне договорить самому?

– Почему бы тебе не придумать что-нибудь новенькое?

– Может, ты и прав. Так вот… Дело в том, что я заметил: стоит людям начать драться, про правое дело уже никто не вспоминает.

Броуд принялся закатывать рукава, раздумывая, что сказать дальше. Медленно. Аккуратно. Хорошо, когда твои действия расписаны заранее. Это помогает. Он убеждал себя, что делает это для Май, для Лидди. И тут же подумал – а что бы они сказали, если бы знали? Ответ ему не понравился. Вот поэтому им лучше не знать. Ни сейчас, ни потом.

– За свою жизнь я убил, наверное… человек пятьдесят. Может, больше. Пленных в том числе. Просто выполнял приказания, но… Все равно я сделал это. Сперва я их считал, потом постарался забыть, сколько насчитал… – Броуд посмотрел вниз, на маленький клочок пола между ботинками Худа. – Честно сказать, обычно при этом я был в стельку пьян. Старался надраться как можно сильнее. Так что – все в тумане… Помню одного парнишку, еще на войне. Стириец, наверное. Он все лопотал мне что-то по-своему, а я не мог понять ни единого слова… Я скинул его со стены. Стена Мусселии, сколько в ней было, шагов тридцать в вышину?

Он взглянул на Хальдера:

– Ты же был при Мусселии, верно?

Тот кивнул:

– Скорее двадцать.

– Ну все равно довольно высоко. Он ударился об повозку. – Броуд врезал себе ребром ладони по ребрам, показывая место. – Буквально сложился пополам, боком. Ни один человек не может остаться живым в таком виде. В смысле, его ступни показывали назад! И тогда он начал выть.

Броуд медленно покачал головой:

– Клянусь, такие звуки, должно быть, можно услышать в аду. Он выл и выл, и этому не было конца… Да, на войне доводится повидать всякое. После этого на все уже смотришь по-другому.

– Верно, – буркнул Хальдер.

Худ смотрел на них широкими глазами:

– Ты что, считаешь, что такими вещами можно хвастаться?

– Хвастаться? – Броуд тоже взглянул на него поверх стекляшек, так что лицо Худа виделось просто размытым пятном в свете фонаря. – Еще чего! Я просыпаюсь в холодном поту. Иногда в слезах – когда получается не орать. Не вижу ничего плохого, чтобы в этом признаться.

– Я тоже, – сказал Хальдер.

– Я просто… хочу, чтобы ты увидел. – И Броуд надвинул стекляшки обратно на нос, так что дужка снова попала в привычную канавку. – Увидел, к чему все это идет, прежде чем мы туда доберемся и поймем… что на самом деле нам этого вовсе не хотелось.

Он поморщился. Все звучало совсем не так, как надо. Жаль, что он так плохо владеет словами – хотя, честно сказать, одними словами такую работу обычно и не сделаешь. Вот Малмер, он умел говорить. И глянь, куда это его привело.

– Я просто пытаюсь тебе втолковать…

– Мастер Броуд!

Он удивленно обернулся. В кабинке конторы, водруженной на опорах в дальнем конце склада, горел одинокий огонек. Возле ведущей туда лестницы кто-то стоял – женская фигура, высокая, стройная и изящная.

Броуд ощутил, как у него мерзко засосало под ложечкой. В последнее время он ждал от маленьких женщин гораздо больше бед, чем от крупных мужчин.

– Сейчас… погоди, – сказал он, поднимаясь.

– Ну он-то никуда не денется, – отозвался Баннерман и потрепал Худа по щеке. Тот отдернулся.

– Имей уважение! – буркнул Броуд, уже шагая обратно через гулкое пространство склада. – В конце концов, это ничего не стоит.

Это была Зури. Она выглядела обеспокоенной, и это сразу же обеспокоило его. Броуду еще не доводилось встречать женщин, которых было бы так трудно взволновать.

– Что случилось? – спросил он.

Она кивнула на лестницу, ведущую в кабину конторы:

– Леди Савин здесь.

– В смысле? Прямо сейчас?

– Она хочет посмотреть, как вы работаете.

На какое-то время ее слова повисли между ними в темноте. Делать это – одно дело. Он всегда мог сказать себе, что это необходимо. Другое дело – захотеть на это смотреть.

– Может, вы смогли бы ее как-то… отговорить?

Броуд скривился:

– Если бы я умел убеждать людей словами, мне не приходилось бы делать это по-другому.

– Мой наставник по писаниям любил повторять, что те, кто стремится и терпит неудачу, не менее благословенны, чем те, кто достигает цели.

– Вот уж не сказал бы.

– От попытки вреда не будет.

– В этом я тоже сомневаюсь, – пробормотал Броуд, поднимаясь следом за ней по ступеням.

От двери Савин показалась ему такой же, как обычно: спокойной и выдержанной. Но взглянув на нее поближе при свете фонаря, Броуд сразу понял, что что-то не так. Края ее ноздрей были болезненно-розовыми, в глазах горел возбужденный огонь, из парика выбилась прядка. Потом он заметил на ее жакете бледные следы подтекших пятен – у нее это было более шокирующим, чем полная нагота у кого-нибудь другого.

– Леди Савин, – проговорил он. – Вы уверены, что вам стоит сейчас здесь быть?

– Ваша забота чрезвычайно приятна, но у меня крепкие нервы.

– Это конечно. Я думаю не о вас. – Он понизил голос. – По правде говоря, когда вы рядом, из меня вылезает все самое худшее.

– Ваша беда, мастер Броуд, в том, что вы путаете лучшее в себе с худшим. Мне необходимо, чтобы работы на канале продолжились с завтрашнего утра. С раннего утра. Мне нужно, чтобы канал наконец открылся и начал приносить мне деньги!

Последнее слово она прорычала, оскалив зубы, и от ее ярости у Броуда заколотилось сердце. Она была на голову ниже, и он был бы сильно удивлен, если бы она весила хотя бы половину того, что весил он. И тем не менее эта женщина его пугала. Не из-за того, что она могла сделать – из-за того, что она могла заставить сделать его.

– Так что идите и позаботьтесь о том, чтобы это произошло, будьте лапочкой.

Броуд бросил взгляд на Зури. Ее черные глаза поблескивали в темноте.

– Все мы лишь персты на длани Господа, – пробормотала она, виновато пожимая плечами.

Броуд опустил взгляд на собственную ладонь и медленно сжал ее в кулак, чувствуя, как ноют костяшки.

– Как скажете.

Он двинулся обратно сквозь темное пространство склада, слыша эхо своих шагов, направляясь к островку света в дальнем конце. Он говорил себе, что пытается изображать энтузиазм. Играть роль. Но актер из него всегда был никудышный. Правда же заключалась в том, что он едва мог дождаться, пока дойдет до цели.

Должно быть, Худ увидел что-то в его глазах. Он принялся извиваться на своем стуле, словно мог каким-то образом увернуться от того, что на него надвигалось. Но это не получилось еще ни у кого.

– Эй, погоди-ка…

Татуированный кулак Броуда вмазался в его ребра. Стул покачнулся, но Баннерман поймал его и снова пихнул вперед. Другой кулак пришелся Худу с другой стороны, и тот скрючился, пуча глаза. Несколько мгновений он оставался так, трясясь, с наливающимся кровью лицом. Потом хрипло глотнул воздуха, и его стошнило.

Струя рвоты брызнула на его колени, расплескалась по полу, и Баннерман отступил назад, угрюмо осматривая свои новенькие сияющие ботинки.

– О, у нас снова блевун!

Броуду потребовалось большое усилие, чтобы не ударить еще раз. Чтобы как-то взять себя в руки и начать говорить. И когда он заговорил, то сам удивился, насколько спокойно звучал его голос:

– Для обмена любезностями больше нет времени. Давай выводи.

Хальдер вышел из темноты, волоча за собой еще кого-то. Молодого парня, стянутого веревками и мычащего сквозь кляп во рту.

– Нет! – каркнул Худ.

Хальдер пихнул паренька вниз, и Баннерман принялся привязывать его к соседнему стулу.

– Нет, нет, – повторял Худ, со струйкой слюны, все еще свешивающейся из угла рта.

– Когда думаешь, что борешься за правое дело, можно многое выдержать. Я знаю. – Броуд осторожно потер костяшки пальцев. – Но смотреть, как то же самое делают с твоим ребенком? Это совсем другое дело.

Парень с залитым слезами лицом дико оглядывался вокруг. Броуд пожалел, что у него нет выпить. Он буквально ощущал вкус во рту. С выпивкой дело пошло бы легче – сейчас, во всяком случае. Потом-то будет тяжелее… Он отогнал эту мысль.

– Этим я тоже вряд ли буду хвастаться. – Броуд проверил, что его рукава закатаны как надо. По какой-то причине это казалось важным. – Но если прибавить это ко всему остальному дерьму, что я натворил, общий уровень даже не поднимется.

Он бросил взгляд в сторону конторы – может быть, надеясь, что Савин махнет ему оттуда, приказывая остановиться. Но там никого не было видно. Только огонек, чтобы показать, что она смотрит. Человек должен уметь останавливаться. Броуду, впрочем, это никогда особо не удавалось. Он снова повернулся к стулу.

– Было бы здорово пойти сейчас домой…

Он снял стекляшки, сунул их в нагрудный карман рубашки, и освещенные фонарем лица расплылись в туманные пятна.

– …но если понадобится, у нас целая ночь впереди.

Страх паренька, ужас Худа, беззаботная мина Баннермана – все превратилось в размытые мазки, практически неотличимые друг от друга.

– Попробуй представить… в каком виде вы оба будете к этому времени.

Стул под пареньком взвизгнул ножками по полу склада, когда Броуд передвинул его на то место, которое ему требовалось.

– Думаю, очень скоро вы оба будете выть, как тот парень.

Еще раз поправить рукава. Привычные действия, привычные действия.

– …Как воют в аду.

Броуд знал, что чувствовал бы он сам, если бы беспомощно сидел, привязанный к стулу, а рядом, на другом стуле, была бы Май. Именно поэтому он был уверен, что это сработает.

– Забастовки не будет! – задыхаясь, прохрипел Худ. – Забастовки… не будет!

Броуд выпрямился и моргнул:

– О, я рад это слышать.

На самом деле он был вовсе не рад. Где-то глубоко внутри копошилось большое разочарование. Потребовалось большое усилие, чтобы разжать кулак. Вытащить из нагрудного кармана стекляшки и снова зацепить дужки за уши. Слишком деликатный прибор для его неуклюжих, ноющих пальцев.

– Твой сынишка пока останется с нами. Просто чтобы мы были уверены, что ты не передумаешь.

Баннерман потащил извивающегося парня обратно в темноту склада.

– Немного уважения! – крикнул ему вслед Броуд, аккуратно раскатывая рукава.

Это важно, соблюдать привычный порядок действий.

Искусство компромиссов

– Точность, болваны! – Филио даже спрыгнул со скамьи, чтобы наброситься на двух фехтовальщиков, которые глазели на него из круга, опустив клинки. – Скорость не даст вам ничего, кроме пустого хвастовства, если у вас не будет точности!

Ему было уже к шестидесяти, но его движения были по-прежнему быстрыми, а внешность пригожей. У Вик, должно быть, было больше седых волос, чем у него. Он бросился на сиденье рядом с ней, бормоча под нос стирийские ругательства, потом переключился на общее наречие:

– Молодежь в наши дни, а? Ждут, что им поднесут весь мир на золотом блюде!

Вик взглянула на Огарка: парню, похоже, и простых-то блюд довелось видеть не так уж много, и вряд ли ему когда-либо что-либо подносили. Даже сейчас, одетый в опрятную черную форму практика, он напоминал ей брата. Этот извиняющийся вид, эта вечная сутулость, словно он постоянно ожидал затрещины…

– Некоторым приходится встречаться с трудностями, – заметила она.

– Моему племяннику немного трудностей бы не помешало! – Филио покачал головой, глядя на молодых людей, шаркающих по дощатому полу фехтовального круга, отполированному многими поколениями мягких туфель. – У него быстрые руки и хорошее чутье, но он должен еще столькому научиться!

Филио простонал при виде неаккуратного выпада.

– Когда-нибудь, я надеюсь, он будет представлять наш город на турнире в Адуе, но от таланта мало толку, если нет дисциплины… – Он снова вскочил. – Давай, осел, подумай хорошенько!

– Вы ведь и сами сражались на турнире?

Филио лукаво улыбнулся ей, опускаясь на скамью:

– Это что же, вы разузнавали о моем прошлом?

– Вы проиграли будущему королю Джезалю в полуфинале. Держались с ним вровень до последнего касания, насколько я помню.

– Вы там были? Но в то время вам не могло быть больше десяти лет!

– Мне было восемь.

Хороший лжец придерживается правды, насколько это возможно. Ей действительно было восемь лет, когда произошел этот поединок, но в тот момент они сидели, сбившись в кучу, в темноте вонючего корабельного трюма, прикованные к одной большой цепи, – ее семья и несколько десятков других осужденных. Все они направлялись в Инглию, в тюремные лагеря, откуда было суждено вернуться лишь ей одной. Впрочем, она сомневалась, что подобные картины могли бы вызвать большой восторг у Филио, который сидел с сияющими глазами, погрузившись в воспоминания о былых победах. Люди редко радуются, когда говоришь им всю правду.

– Ликующие толпы, звон стали, турнирный круг, устроенный перед великолепнейшими зданиями Агрионта! О, как я был горд! Это был лучший день в моей жизни!

Перед ней был человек, который восхищался Союзом с его любовью к внешнему блеску и порядку. Человек, который превыше всего ценил точность и дисциплину. Вот почему Вик оделась в парадный мундир чрезвычайного инквизитора, начистив сапоги до зеркального блеска, разделив волосы пробором в линеечку и безжалостно затянув их в узел на затылке.

– Так, значит, вы тоже относитесь к поклонникам прекрасной науки? – спросил Филио, махнув в сторону сверкающих клинков.

– Как можно не восхищаться ею? – (В действительности Вик была равнодушна к фехтованию.)

– Но полагаю, вы явились сюда, чтобы набирать голоса?

– Его величество чрезвычайно озабочен тем, чтобы Вестпорт остался там, где ему надлежить быть: в составе Союза.

– Иначе говоря, этим озабочен его преосвященство? – промурлыкал Филио, не отрывая взгляда от фехтующих, следя за каждым выпадом и защитой. – И с кем вы уже успели переговорить?

– Я пришла к вам первому. – (На самом деле он был четвертым, но Вик знала по опыту, что необходимо оберегать гордость тех, кто пользуется ограниченной властью: они обижаются гораздо легче, чем действительно могущественные люди.) – Наставник Лорсен отзывался о вас в самых ярких красках как об одном из наиболее почтенных старейшин, пользующемся уважением во всех лагерях. Человеке, чей голос мог бы объединить вокруг себя других.

– Это, разумеется, лестно, но наставник слишком высокого мнения обо мне. Если бы объединение людей зависело лишь от одного голоса… Возможно, Вестпорт не был бы столь прискорбно разобщен.

– Может быть, мы могли бы помочь вам примирить своих сограждан. Я знаю, вы верите в Союз.

– Несомненно! Верил всю свою жизнь. Мой дед был одним из тех, кто с самого начала стоял за присоединение к нему нашего города. – Улыбка Филио поблекла. – Но это дело очень непростое… Король Джезаль был человеком известных достоинств, в то время как король Орсо молод…

Филио поморщился, увидев, как его племянник эффектно взмахнул клинками.

– …и, как говорят, в избытке предавался всем порокам, свойственным для молодых людей. Ваши ошибки в войнах против Стирии тоже принесли немало вреда. И затем, есть еще Солумео Шудра. – Филио прищелкнул языком. – Вам уже довелось слышать, как он говорит?

– Немного.

– Такая убедительность! Такой напор! Такая… – как это говорится? – харизма! Его любят так, как могут любить только политиков, лишенных власти – а следовательно, неспособных разочаровать. Он заставил многих людей увидеть вещи по-своему. На стороне Союза нет никого, кто мог бы с ним равняться; все они слишком неповоротливы. Но ведь в том-то и трудность, не правда ли? Защищать со страстью то, что ты уже имеешь, – это слишком скучно. В то время как любая альтернатива столь пленительна! Радуги обещаний! Каскады мечты! Блистательный корабль фантазий, которому не грозит столкновение с необходимостью действительно что-либо делать.

– Так, значит, его величество может рассчитывать на то, что вы проголосуете так, как надо?

– Хотел бы я ответить вам бескомпромиссным союзным «да»! Но боюсь, в настоящий момент… – Филио страдальчески сморщил лицо. – Все, что я могу вам предложить, – это традиционное стирийское «может быть». Здесь, в Вестпорте, на Перекрестке Мира, посередине между гурками, стирийцами и Союзом, мы поневоле научились искусству компромиссов. Я бы не смог так долго участвовать в политической жизни города, если бы жестко придерживался тех или иных принципов.

– Принципы подобны одежде, – заметила Вик, разглаживая свой мундир. – Их приходится менять в зависимости от собеседника.

– Вот именно. В свое время, я надеюсь, мы сможем обсудить мою цену за переодевание в нужные цвета, да? Но было бы глупостью выбрать сторону слишком рано. Я ведь могу оказаться на той, которая проиграет!

Вик подумала, что едва ли может его винить. Если она чему-то и научилась в лагерях, так это одному: всегда держаться с победителями.

– В таком случае мы поговорим позже. Когда будущее несколько определится.

Вик встала, игнорируя внезапный приступ боли, прострелившей искалеченное бедро, щелкнула каблуками и отвесила жесткий формальный поклон. Филио, по всей видимости, это очень понравилось. Но не настолько, чтобы пообещать ей свой голос.

– Надеюсь. Но давайте не будем заставлять друг друга тратить время, пока мы не уверены в своих цифрах… А! – Он вскочил на ноги, увидев, что каблук его племянника коснулся края круга. – Следи за задней ногой, идиот! Точность!

* * *

Долгожданный ветерок пролетел по городскому парку Вестпорта, неся запахи смолы, цветов и пряностей от расположенного за стеной рынка. Листва ста различных видов и форм принялась шелестеть, шуршать и перешептываться. Из фонтана вырвалось облако водяной пыли, в котором яркое солнце тут же нарисовало мимолетную радугу.

На лицо Вик упала тень.

– Можно присесть?

Рядом с ее скамьей стояла широкоплечая женщина, одетая по южной моде, в свободную полотняную одежду. Темнокожая, с волевым лицом и ежиком коротко стриженных седоватых волос.

– Боюсь, я не говорю по-стирийски, – отозвалась Вик на союзном наречии.

Это была наполовину ложь. Она говорила достаточно, чтобы ее понимали, но имелась опасность, что она не уловит всех нюансов – а в настолько деликатных переговорах, как эти, нельзя позволить себе ошибиться. Кроме того, Вик предпочитала оставаться недооцененной.

Женщина вздохнула:

– Как типично для союзного начальства – прислать на переговоры человека, который даже не знает местного языка!

– Я-то думала, здесь Перекресток Мира, где говорят на всех наречиях, – парировала Вик. – Вы, должно быть, Дайеп Мозолия?

– А вы, должно быть, Виктарина дан Тойфель.

– Да, имею такое несчастье.

Вик сочла, что аристократическое звучание ее полного имени, какие бы неловкие чувства оно ни вызывало у нее самой, лучше всего подойдет для этой встречи. Мозолию ей характеризовали как расчетливую деловую женщину, так что Вик решила представиться практичной адуанской леди в заграничной поездке. Аккуратные косы, свернутые в кольца и подколотые. Верхняя пуговица жакета оставлена расстегнутой, в качестве намека на неформальность и доверие. Ей уже давненько не приходилось надевать юбки, и Вик испытывала в ней не больше удобства, чем называясь собственным именем. Однако удобство – это роскошь, без которой шпионам лучше привыкнуть обходиться.

– Как вам нравится наш городской парк? – спросила Мозолия.

– Прекрасный. Впрочем, он выглядит немного пересохшим.

– Его подарила городу одна бездетная наследница крупного торгового состояния. – Мозолия не спеша расположила свое длинное тело на скамейке. – Она объездила весь Земной Круг, задавшись целью собрать все виды деревьев, какие только создал Господь. К несчастью, оказалось, что далеко не все из них хорошо себя чувствуют в нашем климате.

Она махнула рукой в сторону огромной ели, нижние ветви которой были абсолютно голыми, а верхние покрыты редкими сухими иголочками. Потом перевела взгляд на Огарка: парень совсем взопрел в своей ливрее, его лицо покрылось красными пятнами и блестело от пота.

Напрасно она потащила его с собой. Вик знала, что всегда лучше действовать в одиночку. Урок, который она накрепко выучила в лагерях, где остались лежать в мерзлой земле все члены ее семьи. Отец, трясущийся от холода, с посиневшими губами, с черными, укороченными пальцами. Мать, без конца вопрошавшая, что она сделала, чтобы такое заслужить, – как будто это имело хоть какое-нибудь значение! А сколько крови и пота было пролито, чтобы добыть лекарство для сестры, – но когда она вернулась, крепко стискивая заветную бутылочку, то обнаружила, что сестра лежит под изношенным одеялом уже окоченевшая, а их брат сидит рядом, все еще держа ее за руку. После этого они остались вдвоем: Вик и ее брат. С большими печальными глазами, в точности как у Огарка.

Никогда не следует спасать тех, кто не может плавать сам. В конце концов они утащат тебя под воду вслед за собой.

Вздохнув, Мозолия положила руку на спинку скамейки.

– Но я полагаю, что вы пересекли Круг морей не для того, чтобы поговорить со мной о деревьях?

– Конечно, нет. Я хочу поговорить о предстоящем голосовании.

– Люди сейчас не говорят почти ни о чем другом. Это историческое решение. Однако ни вы, ни я никак не можем на него повлиять – ведь женщинам не позволено быть старейшинами.

Вик фыркнула:

– Возможно, женщинам и не позволено сидеть в Ассамблее, но они прекрасно могут контролировать сидящих там мужчин. Я знаю, что у вас в кармане по меньшей мере пять голосов.

Мозолия пожала массивными плечами:

– Шесть. Может быть, семь.

– И я подумала: нельзя ли как-то убедить вас отдать эти голоса в пользу Союза?

– Возможно. Но это будет непросто. Один из моих предков был родом из Яштавита, другой из Сиккура, третий из Осприи, четвертый – из Старой Империи. Я нахожу радушный – или, возможно, одинаково нерадушный – прием в пяти различных храмах города. Иногда я забываю, какой из ипостасей Господа в данный момент должна молиться. В других странах меня называли бы полукровкой, но здесь, в этом городе полукровок, я – норма.

Она улыбнулась, глядя на выцветшие лужайки, на которых люди всех оттенков кожи и типов телосложения ходили, сидели и разговаривали в тени всевозможных удивительных и чудесных деревьев, созданных Господом.

– Торговец тканями не может себе позволить узко смотреть на вещи. Я веду дела по всему Земному Кругу. Гуркский лен и сулджукские шелка, имперский хлопок и вязаные вещи с Севера…

– Не говоря уже о новых тонковыделанных текстильных изделиях, поступающих с фабрик Союза.

– Не говоря о них, да.

– Для торговца тканями было бы прискорбно оказаться отрезанным от крупнейшего рынка в мире.

– Конечно, это было бы неприятно, но торговля – как вода: со временем она всегда находит для себя щелочку. К тому же присоединение к Стирии имеет собственные выгоды.

– Насколько я знаю, Талинская Змея может быть весьма деспотичной госпожой.

– Как обнаружили на собственной шкуре несколько союзных генералов! – фыркнула в свой черед Мозолия. – Но при готовности идти на уступки с ней вполне можно договориться. Поглядите, как расцвели жители Талина под ее началом! К тому же мне скорее нравится, когда всем командует женщина, вы не согласны? Пусть даже и деспотичная. Нам, женщинам, стоит прикладывать все усилия, чтобы помогать друг другу.

– Разве мы не должны, «следуя примеру мужчин, отложить в сторону сантименты и искать для себя наибольшую выгоду»?

Мозолия едва заметно улыбнулась:

– Подумать только, вы все же говорите по-стирийски! Надеюсь, его преосвященство снабдил вас достаточно несентиментальной суммой денег?

– У меня есть кое-что получше.

Вик развернула письмо и поднесла собеседнице, держа двумя пальцами. Внизу притаилась подпись архилектора Глокты – убийственная кульминация.

– Монопольные права на торговлю, некогда принадлежавшие гильдии торговцев шелком, которыми на протяжении последних тридцати лет распоряжалась инквизиция его величества. Его преосвященство готов взять вас в долю. Уверяю, вы не пожалеете.

Мозолия взяла из ее рук письмо и принялась читать, взвешивая каждое слово. Вик не торопила ее. Прикрыв глаза, она запрокинула лицо навстречу солнцу, вдохнула напоенный ароматами воздух. Ей так редко выдавалась минутка для того, чтобы вот так просто посидеть!

Наконец Мозолия опустила письмо.

– Прекрасная, аппетитная взятка. Хорошо рассчитанная.

– Насколько я понимаю, у вас в Вестпорте любят честную коррупцию.

– Беру свои слова обратно, ваш стирийский просто превосходен!

Мозолия наклонила вперед свое массивное тело и встала, снова накрыв Вик своей тенью.

– Я подумаю над вашим предложением.

– Не думайте слишком долго. Нам, женщинам, действительно стоит прикладывать все усилия, чтобы помогать друг другу.

* * *

Отодвинув слишком тяжелые портьеры, Вик выглянула на улицу. Солнце уже садилось, заканчивая потраченный почти впустую день – грязное зарево над лабиринтом разномастных крыш, высохшими древесными кронами, курящимися дымовыми трубами, шпилями сотен храмов, посвященных дюжине ипостасей Всемогущего. Интересно, помогает ли это – верить в Бога? Что чувствуют люди, надежду или ужас, когда глядят на все это дерьмо, зная наверняка, что оно является частью чьего-то великого замысла?

Потирая большим пальцем ноющее бедро, Вик смотрела, как в каком-то тхондском святилище зажигают свечи, как в окнах мерцают огоньки, как качаются факелы в руках проводников, показывающих иностранным гостям дорогу к лучшим вестпортским гостиницам, лучшим ресторанам, лучшим глухим закоулкам с поджидающими грабителями. Мимо двери прокатился глухой отзвук голосов, в глубине коридора прозвенел кокетливый женский смех.

Огарок хмурился, оглядывая комнату. Должно быть, так деревенские олухи представляют себе внутреннее убранство дворцов: сплошной бархат и облезающая позолота.

– Какому дебилу могло прийти в голову назначить встречу в борделе?

– Такому, который любит шлюх и любит ставить людей в неловкое положение, – ответила Вик.

Судя по тому, что она слышала о Сандерсе Ройзимихе, он искренне наслаждался и тем, и другим. Этот человек был самодовольным крикуном – но однажды в прошлом он голосовал в поддержку Союза, а голос есть голос. Говорят, что наглецам следует давать отпор, однако Вик не раз убеждалась, что бывает более продуктивно позволить человеку подоминировать. Именно поэтому она посетила портниху – редкое событие в ее жизни, – чтобы выглядеть насколько можно более женственной и уступчивой. Ее волосы были причесаны в вестпортском стиле: распущены и пропитаны маслом. Она даже надушилась, помогай ей Судьбы! Единственное, что она решительно отвергла, – это высокие сапожки. При такой работе никогда не знаешь, когда тебе придется удирать, спасая свою жизнь. Или бить кого-нибудь ногой по лицу.

– Черт бы подрал эту штуку! – выругалась она, запустив палец в свой корсет и ерзая в тщетной попытке найти более удобное положение. Несмотря на то что платье было сшито по мерке, сидело оно невероятно плохо. Или, возможно, его просто кроили для той женщины, какую из нее хотели сделать, а не той, которой она была.

Она подумала о том, что сказал бы Сибальт, если бы увидел ее в таком костюме. Должно быть: «Жаль, что я не повстречал тебя раньше. Все могло бы пойти по-другому». А она бы ответила: «Но этого не случилось. Так что давай довольствоваться тем, что имеем». И тогда он бы улыбнулся своей усталой улыбкой и сказал: «Судьбы свидетели, Вик, с тобой трудно иметь дело!» – и был бы прав… Она не раз ловила себя на том, что вспоминает о нем в самые неожиданные моменты. Вспоминает его тепло, тяжесть его тела в своих объятиях, тяжесть его рук, обнимающих ее. Вспоминает, как это было – иметь кого-то, до кого можно дотронуться.

Но Сибальт перерезал себе горло после того, как она его предала. Думать о том, что он мог бы сделать сейчас, – напрасная трата времени.

Отпустив портьеру, она повернулась лицом к комнате и обнаружила, что Огарок рассматривает ее, задумчиво хмурясь, словно головоломку, к которой никак не мог подобрать ключ.

– Ну, чего уставился? – рявкнула Вик.

– Прости… – Он съежился, словно щенок, которому дали пинка. – У тебя было такое лицо…

– Идиотское?

– Нет, просто… другое.

– Не забывай, что внутри я та же самая. Та женщина, которая держит в заложницах твою сестру.

– Такое вряд ли забудешь, да? – огрызнулся парень, давая выход угрюмому, бессильному гневу.

Даже это напомнило ей о брате. Такое выражение у него обычно появлялось, когда он говорил, что они должны помогать другим, а она говорила, что прежде всего они должны позаботиться о себе. Вид уязвленной добродетели.

– Зачем ты вообще здесь? – вызывающе спросил Огарок.

– Ты знаешь зачем. Союз слаб, его враги повсюду. Если мы не сможем удержать того, что уже имеем…

– Нет, я спрашиваю, почему тебя вообще волнует все это дерьмо? Они же послали тебя в лагеря, нет? На твоем месте я бы только смеялся, глядя, как гребаный Союз идет ко дну! Зачем ты здесь?

Ее губы искривились, готовые выплюнуть ответ: потому что она в долгу перед его преосвященством. Потому что шантаж и предательство – единственные профессии, в которых ей удалось преуспеть. Потому что надо держаться вместе с победителями. У нее было наготове полдюжины ответов! Просто ни один из них не стоил и ломаного гроша. Правда же была в том, что она действительно могла сделать все что угодно – хоть сбежать в Дальние Территории, как они всегда шутили с Сибальтом, – но в тот момент, когда его преосвященство произнес слово «Вестпорт», она тут же побежала собирать вещи.

Вик все еще стояла с полуоткрытым ртом, не издавая ни звука, когда дверь распахнулась и вошел Ройзимих.

Старейшина не уделил своей внешности такого внимания, как она. На нем был подпоясанный халат – и, совершенно очевидно, ничего больше. Халат был небрежно распахнут, открывая на обозрение волосатую грудь и кусок волосатого брюха.

– Простите, что заставил ждать! – гаркнул он с порога, вовсе не выглядя виноватым.

Вик выдавила на лицо улыбку:

– Нет нужды извиняться. Я знаю, что вы занятой человек…

– Вот именно, я был занят. Я трахался!

Потребовалось усилие, чтобы улыбка не сползла.

– Мои поздравления.

– И хотел бы как можно скорее вернуться к этому делу, так что давайте по-быстрому. Вестпорт должен присоединиться к Стирии. У нас общая граница и общая культура. Нельзя спорить с географией и историей одновременно! Не сочтите за неуважение. (Фраза, которую люди используют именно тогда, когда хотят подчеркнуть полное отсутствие уважения.)

– Неуважение меня не пугает, – проговорила Вик, добавив в голос самую чуточку резкости. – Но оно может заинтересовать архилектора.

– Были времена, когда людям было достаточно одного упоминания о Калеке, чтобы навалить в штаны. – Насмешливо глянув на нее, Ройзимих налил себе бокал вина. – Но в Стирии теперь заправляет Талинская Змея! Меркатто объединила Стирию, в то время как Союз трещит по швам. Дворяне и правительство вцепились друг другу в глотки. Да еще эти ломатели…

Неуважение ее не волновало. Но вот то, что он не стеснялся его демонстрировать – этим своим борделем, этим халатом, – зная, на кого она работает? Это был повод для беспокойства. Похоже, старейшина был уверен, что стирийская фракция победит. И пытался выслужиться перед ними, унижая представительницу Союза.

– Без испытаний не достичь величия, – сказала Вик. – Промышленность Союза развивается на зависть всему миру. Отделившись, Вестпорт сам лишит себя своего законного места в будущем. Я уже поговорила с несколькими людьми, которые придерживаются того же…

– Эта сука Мозолия? Ха! Я слышал, что Шудра уже сманил ее обратно к себе. Похоже, его взятка оказалась почище вашей! Вот в чем проблема с бабами – они думают своей щелью. Ни о чем другом они понятия не имеют. И это правильно! Трахаться и рожать – вот все, что им должно быть позволено!

– Вы забываете о ежемесячных кровотечениях, – сказала Вик. – Наша щель – более разносторонний орган, чем полагают мужчины.

Она редко позволяла себе роскошь питать к кому-либо отвращение, равно как и приязнь. И то, и другое может оказаться слабостью. Но этот мерзавец откровенно испытывал ее терпение.

Ройзимих вспыхнул, уязвленный тем, что его мужицкая грубость не задела Вик. Он развязно придвинулся к ней и, презрительно надувшись, сообщил:

– Говорят, Меркатто послала сюда Казамира дан Шенкта.

– Я не склонна шарахаться от каждой тени. Подождем, когда он будет здесь, тогда и будем паниковать.

– Может быть, он уже здесь. – Ройзимих наклонился к ней, так что стали видны крошечные бисеринки пота на его переносице. – Говорят, он не просто убивает тех, за кем его послали… Он их съедает!

Проклятье, как она жалела, что надела платье! Латные доспехи были бы сейчас более уместны.

– Как вы думаете, что он съест в первую очередь? Вашу печень? – Ухмыляясь, Ройзимих глянул на Огарка. – Или для начала прирежет вашего мальчика на побегушках?

И внезапно все перед ней заслонило лицо брата. Это обиженное, удивленное выражение, когда практики выступили из тени.

Ройзимих ухнул от неожиданности, когда кулак Вик врезался в его лицо. Кастет был спрятан у нее за спиной, но сейчас вдруг оказался на руке. Сделав неверный шаг назад, старейшина уцепился за портьеру; кровь из сломанного носа струилась по его лицу. Второй удар Вик нанесла сбоку, в челюсть. Раздался тошнотворный хруст, и он выронил бокал, облив их обоих вином. В третий раз кастет пришелся уже по макушке, когда он сползал вниз, таща за собой содранную портьеру.

Старейшина сжался в комок, хватая ртом воздух и брызжа слюной, а Вик, упершись ему в плечо коленом, осыпала его градом ударов по всем частям тела, до которых могла достать. Она перестала следить, куда бьет.

Кто-то схватил ее за руку, едва не опрокинув на пол. Огарок. Мальчик пытался ее остановить:

– С ума сошла? Ты его прикончишь!

Вик вырвалась, тяжело дыша. Ее платье было в винных пятнах. Рука – в кровавых брызгах. Спутанные волосы упали на лицо, и она отбросила их назад, замаслив пальцы: вестпортский стиль не рассчитан для избиения мужчин.

Ройзимих, все еще не разгибаясь, тоненько всхлипнул. Огарок уставился на него своими большими печальными глазами.

– Зачем тебе это понадобилось?

Об этом она еще не думала. Не взвесила риск, не представила возможные последствия. Не думала даже о том, куда бьет или как будет защищаться, если он ударит в ответ. Окажись Ройзимих серьезным бойцом, ее дела могли бы быть очень плохи.

– Прежде чем сбрасывать со счетов его преосвященство, мастер Ройзимих, неплохо бы вспомнить о том, что вы ему должны.

Теперь ее голос звучал грубо: не городская леди, а гангстер из трущоб. Она швырнула на пол к его коленям бумагу, которую дал ей Глокта.

– Семь тысяч скелов с мелочью. Ваш долг банкирскому дому «Валинт и Балк». Они не отказываются от дружбы с Союзом с такой же легкостью, как вы. – Носком благоразумно надетого ботинка Вик подтолкнула бумагу поближе, и Ройзимих вздрогнул, когда она задела его оголившуюся ляжку. – Его преосвященство любезно согласился взыскать за них эту ссуду. Они заберут ваши дома. Отнимут ваших шлюх. Они, а не Шенкт, вырежут у вас печень и съедят на обед – и это, мать вашу, будет только начало!

Может быть, на некоторые угрозы все же стоит отвечать угрозами. Она наклонилась над телом старейшины и прошипела сквозь зубы:

– Ты будешь голосовать так, как я скажу! Понял? Так, как я скажу! Или мы раздавим тебя как клопа!

– Бубу! Бубу болособать как бы згажеде, – пробулькал Ройзимих, прикрывая голову трясущейся рукой с торчащим вбок сломанным мизинцем. – Бубу болособать…

* * *

Вик шла по темнеющей улице размашистым шагом, совершенно не подходящим к ее залитому вином платью. Боль в стиснутом кулаке перешла в онемелое подергивание, искалеченное бедро ныло все сильнее. Старые раны… Вся жизнь состоит из них.

Огарок прибавил шагу, чтобы нагнать ее.

– Н-да, нельзя сказать, что он не напрашивался.

Молчание.

– Если бы ты этого не сделала, наверное, я бы сам ему врезал.

Молчание.

– То есть он бы, наверное, даже не заметил, но я бы все равно ему врезал!

– Это была ошибка, – проворчала Вик. – Мир полон мудаков, и с этим ничего не поделаешь. Можно только выбирать, как с ними жить.

Парень неуверенно улыбнулся ей:

– Похоже, ты все-таки не такая уж и деревянная.

– Моя рука точно не деревянная. – Вик, морщась, попробовала размять ноющие пальцы.

– Могло быть и хуже. Зато теперь местные знают то, в чем я никогда не сомневался. – Его улыбка расплылась шире. – Что с тобой лучше не связываться!

Вик постаралась сохранить каменное лицо. Для тех, кому она улыбалась, это никогда не кончалось ничем хорошим.

– Говоря честно, мы совсем не двигаемся вперед. Осталось две недели, а мы потеряли больше голосов, чем приобрели. Чертов Солумео Шудра слишком хорошо делает свое дело. – Она рассеянно потерла сбитые костяшки. – Его необходимо вывести из игры.

– Да, но если… – Огарок наклонился к ней и шепотом продолжил: – …Если ты его убьешь, все обратятся против нас! Так сказал Лорсен!

– Любой ценой, – отозвалась Вик. – Это слова его преосвященства.

На лице Огарка снова появилось знакомое озабоченное выражение.

– Ему легко говорить. Платить-то будет не он!

Некоторые раны не заживают

– Я раздавлю тебя как клопа! – прорычал Лео, делая молниеносный выпад, заставивший Юранда перейти в защиту.

От одного звука сталкивающихся клинков ему становилось лучше. Во имя мертвых, как же ему не хватало ощущения меча в руке!

– Так же как ты раздавил Стура Сумрака? – Юранд сделал ответный выпад, и сталь зазвенела снова.

– Вот именно!

Лео метнулся вперед – и чуть не заорал от ужасно знакомой боли, пронзившей раненое бедро. Ему пришлось остановить движение, не закончив, и притвориться, что это был финт. Разочарование оказалось еще нестерпимее, чем сама боль.

Юранд подступил к нему, ухмыляясь:

– В смысле, ты до полусмерти истечешь кровью, окажешься явно худшим бойцом и победишь только потому, что я самодовольный болван?

Антауп, Гловард и Йин, конечно же, расхохотались. Лео смолчал. Чем больше времени проходило, тем меньше ему нравилось то, как его друзья рассказывали эту историю. Он предпочитал более лестную для себя версию, которую недавно прочитал в отпечатанном памфлете, – где несравненный Молодой Лев победил Стура Сумрака в честном поединке, отпустил пару шуток, после чего заставил его есть грязь перед глазами его дяди, и все в честь прекрасной колдуньи. В этой версии не было упоминания о том, что с тех пор он был не в состоянии нормально ходить.

Не считая настоящего сражения, дружеские поединки всегда были для Лео самым любимым времяпровождением в мире. Он попытался вспомнить ту радостную улыбку, что обычно была на его лице прежде, когда он дрался. Как у кота, играющего с мышью. Может быть, он и не владел мечом так же хорошо, как Стур Сумрак, но уж Юранда-то он всегда мог отделать! И теперь он собирался доказать это, как бы больно ему ни было.

– Ха! – Парой могучих взмахов он отбил клинок Юранда в одну сторону, потом в другую. Вот это больше похоже на правду! Он подготовил атаку, от которой тому пришлось бы солоно даже с затупленным клинком… и ахнул, когда его вес пришелся на больную ногу и та едва не сложилась под ним пополам.

С позорной легкостью Юранд обошел его слабый выпад и хлестнул клинком по открывшемуся боку. Лео повернулся, чтобы парировать, но не успел найти равновесие и по-девчачьи взвизгнул, когда боль проткнула его бедро, потом его колено подогнулось, и он распластался на камышовой подстилке, схватившись за ногу.

– Кровь и ад! Ты в порядке?

– Нет! – рявкнул Лео, отталкивая руку Юранда. – Треклятая нога еще хуже, чем прежде!

Он устал от боли. Устал от сочувствия окружающих. Устал от собственного гнева. Устал от необходимости извиняться за свой гнев.

Потом он увидел обиженное лицо Юранда и постарался взять себя в руки.

– Прости. Всегда думал, что я могу смеяться над болью. Но она со мной постоянно! Я с ней просыпаюсь и с ней ложусь спать. Мне надо собраться с духом, чтобы перейти комнату. Если я забываю что-то нужное наверху, это гребаная катастрофа!

– Давай помогу. – Гловард потянулся к нему, словно отец к плачущему младенцу.

– Убери от меня свои лапищи! – рявкнул Лео. – Я не какой-нибудь калека, черт подери!

Йин с Антаупом обменялись тревожными взглядами. Вообще-то, когда человек яростно отрицает, что он калека, это громче всего говорит о том, что это действительно так.

Прежде чем Гловард успел убрать свою огромную ладонь, Лео ухватился за нее и втащил себя наверх, вспрыгнув на здоровую ногу. Постоял несколько мгновений, тяжело дыша, потом стиснул зубы и смирился с неизбежным.

– Принеси мне трость! – рявкнул он Юранду.

– Знаешь, от чего тебе стало бы лучше? – Гловард сдавил плечи Лео так, что ему моментально стало гораздо хуже. – Снова оказаться в седле!

– Точно! Там твое место! – Антауп потряс в воздухе кулаком. – Вести за собой людей!

– Чтобы вести людей, нужна битва, – проворчал Лео. – Куда мне их вести? Нарезать круги вокруг своей лорд-губернаторской резиденции?

– В Старикланде все время дерутся, – заметил Гловард. – Я слышал, повстанцы в последнее время не дают лорду-губернатору Скальду продохнуть. Думаю, он будет только рад поддержке.

– И стирийцев сейчас все просто ненавидят, – подхватил Антауп. – Говорят, Вестпорт превратился в настоящий пороховой бочонок. Одна искра и… бабах! – Ухмыляясь, он развел руками, изображая взрыв. – А уж женщины там…

Его ухмылка и руки разошлись еще шире.

Белая Вода Йин озабоченно провел пальцами по своей густой бородище.

– Не сказал бы, что мне по душе мысль драться с Талинской Змеей. Она побила короля Джезаля уже три раза, и теперь эта сука еще сильнее, чем прежде.

– Чтобы побить короля Джезаля, едва ли нужно было звать самого Столикуса, – отрезал Лео.

Впрочем, его приятель был в чем-то прав. История показала, что необдуманные вылазки в Стирию ничем хорошим не кончаются.

Гловард выпятил нижнюю губу:

– Если тебе нужны слабые враги, то я слышал, что гурки могут сделать такое одолжение. Их империя разбита в щепки. О Пророке ни слуху ни духу. Жрецы, князья, вожди и правители дерутся друг с другом за власть.

– Прямо как на Севере в старое недоброе время, – добавил Йин.

Все волнующие истории Ищейки происходили на Севере в старое недоброе время. Именно тогда такие люди, как Бетод, Черный Доу и Девять Смертей, получили свои имена. Имена, заставляющие кровь быстрее течь по жилам.

– Вот как? – пробормотал Лео, сжимая кулаки.

– Вообще-то Союз имеет все права на Дагоску, – сообщил Антауп, высоко задирая брови.

Лео задрал свои еще выше:

– Этот город должен принадлежать нам!

Четверо друзей переглянулись, балансируя на грани между шуткой и разговором всерьез.

– Климат там хороший, этого не отнимешь. – Йин потрепал Лео по лицу здоровенной лапищей: – Пора вернуть на эти щеки немного краски!

Лео отпихнул от себя руку северянина, но идея нашла зацепку в его сердце. При одной мысли о том, чтобы снова возглавить кампанию, боль в его ноге стала меньше. Вернуть Дагоску Союзу? Можно вообразить, какие памфлеты напечатают о такой истории! Им придется устроить ему еще один триумф и на этот раз подобрать награду получше, чем какой-то разукрашенный клинок!

– Юранд, как ты думаешь, как нам лучше переправить туда солдат…

Он осекся, обнаружив, что его давний друг уставился на него с выражением ужаса на лице.

– Скажи, что ты шутишь.

– Что?

Юранд обвел остальных уничтожающим взглядом, и те, как озорные школьники, застигнутые учителем, один за другим смущенно опустили головы.

– Он еще не оправился от последнего смертельного поединка, а вы уже наперегонки уговариваете его ввязаться в следующий?

– Ты говоришь прямо как моя мать, черт подери! – вспылил Лео.

– Кто-то должен это сделать, раз ее нет рядом. От тебя было достаточно хлопот, когда ты был просто Молодым Львом. Но теперь ты лорд-губернатор Инглии! Под твоим началом целая провинция, полная людей, которые на тебя рассчитывают. Ты не можешь взять и сорваться с места, чтобы ввязаться в первую попавшуюся драку только потому, что ты, черт тебя дери, заскучал!

Пару мгновений Лео стоял выпрямившись, оскалив зубы, готовый вступить в драку. Потом его тело расслабилось. Он никогда не мог долго сердиться на Юранда.

– Ты прав, ублюдок.

– Он всегда прав, – печально подтвердил Гловард.

– Он здесь самый умный, – добавил Антауп, отбрасывая со лба свой черный чубчик.

– Здравый смысл торжествует! – Юранд со шлепком вложил трость в руку Лео и отошел, качая головой.

– А все-таки жаль, – пробурчал Йин.

– Да, – отозвался Лео. – Жаль.

* * *

– Мы получили послание от его величества…

– Вы имеете в виду, от Закрытого совета, – проворчал лорд Мустред.

– А точнее, от Костлявого и его прихлебателей, – проворчал лорд Кленшер.

Они были знатными ворчунами, эти двое. Они могли бы выигрывать ворчательные турниры. Во что, в конечном счете, обычно и выливались эти заседания.

Мать Лео покашляла.

– Они просят нас поднять налоги еще на сотню тысяч марок…

– Опять?! – только что не взвизгнул Лео, охваченный смятением.

Почтенные старики, собравшиеся вокруг стола, закачали седыми головами. За исключением тех, кто уже полностью облысел, – эти качали лысыми головами.

– Они пишут, что, поскольку на Севере теперь мир, доходы должны повыситься, и к тому же Инглии больше не требуется настолько большая армия…

– На Севере мир только потому, что у нас есть армия! – Лео попытался вскочить, скривился от боли, пронзившей ногу, и был вынужден опуститься обратно в кресло, стиснув зубы, стиснув кулаки, стиснув все, что только можно. – А как насчет военных издержек? Их-то они по крайней мере готовы оплатить?

Мать Лео еще раз кашлянула.

– В письме… об этом не упоминается.

– Кто мы, черт подери, такие – подданные короля или его домашний скот? – вопросил Мустред. – Это попросту неприемлемо!

– Возмутительно! – прорычал Кленшер.

– Позор!

– Мать их растак! – Лео врезал по столу кулаком, заставив подпрыгнуть стопки бумаг и большинство собравшихся. – Ублюдки! Что за чертова наглость! Пока была война, мы не видели от них ничего, кроме благопожеланий, – наступил мир, и мы не видим от них ничего, кроме новых требований! Клянусь, они бы потребовали прислать им мои яйца в запечатанном пакете, если бы сочли, что за них можно взять хорошую цену!

– Господа! – Улыбаясь, мать Лео повернулась к собранию. – Вы не могли бы оставить нас на несколько минут?

Переговариваясь усталыми голосами, шаркая усталыми ногами, старые инглийские лорды потянулись к двери. Однако едва ли они могли испытывать большую усталость, чем сам Лео. Звание лорда-губернатора завалило его обязанностями. Если бы он не проводил по четыре часа в день за письменным столом, то был бы уже погребен под грудой бумаг. Он не мог представить, как его мать справлялась со всем этим. И в глубине души нередко жалел, что она не справляется с этим по-прежнему.

– Мы на вашей стороне, лорд Брок! – окликнул его Мустред, приостановившись на пороге, и его усы завибрировали от преданности.

– Мы на вашей стороне, что бы ни случилось! – закивал Кленшер, хлопая брылами. – Будь прокляты эти ублюдки из Закрытого совета!

И он затворил за собой дверь.

На некоторое время сумрачная комната погрузилась в молчание. Чувствуя, как по капле утекает его гнев, Лео наконец набрался храбрости и посмотрел на мать. На ее лице было то самое выражение – раздражение пополам с разочарованием и одновременно пониманием, что здесь ничего нельзя поделать, – которое она оттачивала с тех пор, как он себя помнил.

– Что, еще одна треклятая лекция?

– Всего лишь просьба, Лео. – Она взяла его ладонь и сжала в своих. – Я разделяю твое негодование, уверяю тебя. Но ты теперь лорд-губернатор. Ты должен быть терпеливым.

– Каким образом?!

Лео не мог больше сидеть ни минуты. Выхватив руку, он неловко поднялся, подхромал к узкому окну и открыл приросшую створку. Ему не терпелось ощутить на лице дуновение свежего воздуха. Потирая больную ногу, он устремил взгляд поверх блестящих от дождя крыш Остенгорма в сторону серого моря.

– Ты уверена, что я гожусь для этого? Разбираться с мелочными прошениями? На войне я чувствую себя гораздо счастливее, чем в мирное время.

– Твой отец был точно таким же. Но дело лорда-губернатора – хранить мир. Закрытый совет знает, что Сумрак относится к тебе с уважением…

– Большой Волк уважает только сапог на своей шее! Разоружить нас? Как они могут быть такими слепцами! Полгода не прошло с тех пор, как мы дрались не на жизнь, а на смерть, не видя ни крупицы помощи от этих ублюдков!

– Все это так. Но если ты будешь возмущаться каждый раз, когда Закрытый совет сделает что-нибудь возмутительное, тебе придется жить, не выходя из этого состояния. Гнев может вдохновлять, когда он редок. Частый гнев вызывает лишь презрение.

Лео длинно выдохнул. Заставил свои плечи расслабиться. Видят мертвые, в последнее время он только и делал, что сердился!

– Ты права, я знаю. Ты права.

Снаружи повеяло холодом. Он со скрежетом затворил окно. Ухватившись за бедро, сделал несколько прихрамывающих шагов обратно к своему креслу – к своей тюрьме – и рухнул на сиденье.

– Может быть, тебе стоило бы прекратить тренировки, – мягко сказала она. – Дать ноге отдохнуть…

– Я давал ей отдохнуть, и она начала болеть еще больше! Тогда я начал тренироваться, и ей стало хуже. Я снова дал ей отдохнуть, и это снова не помогло. Ей ничего не помогает, черти б ее драли! Эта клятая нога держит меня как капкан!

– Перемена обстановки могла бы помочь тебе развеяться. Лорд Ишер прислал нам приглашение на свою свадьбу. Поездка в Адую – это всегда новые возможности…

– Поцеловать королевский зад?

– Изложить королю свои соображения. Ты сам говорил, что он человек здравомыслящий.

Лео насупился. Он терпеть не мог, когда его мать говорила разумные вещи – после этого было чертовски трудно спорить с ней, не неся околесицу. Она и Юранд постоянно загоняли его в треклятые клещи неумолимого рационального мышления.

– Пожалуй, – неохотно признал он.

– Ну вот и обратись к его здравому смыслу. Заведи себе друзей в Открытом совете. Отыщи союзников в Закрытом. Используй их раздоры на свою пользу. Ты ведь можешь быть обаятельным, Лео, когда захочешь. Обаяй их.

Лео не мог удержать улыбки:

– Мама, ты можешь хоть когда-нибудь быть неправой?

– Я пробовала пару раз. Как выяснилось, мне это совсем не идет.

* * *

– Клянусь мертвыми, ну и вонь, – проговорил Лео, скривив лицо от боли и отвращения, глядя, как лекарь слой за слоем сдирает повязки с его бедра.

Тыльной стороной запястья тот поправил съехавшие с переносицы глазные стекла.

– Запах совершенно естественный, ваша светлость. – Казалось бы, человек, у которого плохое зрение и при этом постоянно заняты руки, мог бы подобрать себе такие стекла, которые бы не сползали каждую минуту ему на нос. Однако, по-видимому, даже в этом вопросе, как и во многом другом, Лео ждало разочарование. – В рану проникло заражение.

– Заражение? Как это произошло?

– Некоторые раны просто начинают гнить сами по себе.

– Как и все остальное, черти б их всех взяли, – прошипел Лео, когда тот аккуратно сдавил края раны большими пальцами, выжав из нее крупную желтую слезу. Она была похожа на красный глаз, упрямо стиснувший веки, чтобы не видеть правду.

– Мне приходилось видеть, как люди полностью поправляются после самых ужасных повреждений, – раздумчиво продолжал лекарь, как если бы обсуждал любопытный научный факт, а не жизнь Лео. – А иногда умирают от какой-то царапины.

– Благодарю, вы меня обнадежили.

– Как давно была нанесена рана?

– Месяцев пять… – выдавил Лео сквозь стиснутые зубы. – Или шесть… а!

– Мечом?

– В то же самое время и тем же самым мечом, что и эти другие. – Лео показал на шрам на своем лице, уже превратившийся в бледную тонкую линию. Другой, на боку. Третий, на плече. – Они все зажили. А эта… кажется, становится только хуже и хуже.

– Нам придется ее дренировать. Это должно облегчить боль.

– Делайте, что считаете нужным, – прошептал Лео, вытирая слезы со щеки тыльной стороной руки.

– Вы уверены, что не хотите принять немного шелухи, чтобы…

– Нет! – Лео вспомнил своего отца, во что он превратился под конец: возбужденно бормочущий бессмыслицу, пускающий слюни. – Нет. Мне нужно… сохранять ясный ум.

Для чего, впрочем? Чтобы смотреть из кресла, как тренируются его друзья? Высиживать на бесконечных заседаниях, посвященных налогам? Ему бы стоило покурить шелухи только для того, чтобы вся эта ерунда не так сильно била по нервам.

Лекарь протянул ему кусок кожи, чтобы засунуть между зубами.

– Возможно, вам не стоит на это смотреть, ваша светлость.

– Думаю, что вы правы.

Когда-то он радовался блеску стали. Теперь же один вид того, как солнце сверкает на маленьком лезвии, вызвал у него слабость.

Он был Молодым Львом! Не было никого храбрее! Лететь в атаку на ряд копий было для него раз плюнуть. Теперь одна мысль о том, чтобы двинуть ногой, дотронуться до ноги, опереться на ногу, заставляла его мучительно съеживаться. Первое, о чем он нынче думал, прежде чем что-нибудь сделать, – насколько это будет больно? Можно подумать, что чем больше ты страдаешь, тем больше привыкаешь к боли, – но на деле все наоборот. Час за часом, день за днем она изматывает тебя, до тех пор пока не остается ничего, что не было бы невыносимым.

Так что вместо того, чтобы хранить героическое молчание, он трясся и подвывал на протяжении всей процедуры, стеная каждый раз, когда лезвие касалось раны. Даже еще до того, как оно касалось. Когда все было закончено, он вытащил изо рта изжеванную кожу со свисающими нитками слюны.

– Клянусь, это даже больнее, чем было тогда, когда меня ранили!

– Возбуждение битвы притупляет боль. – Лекарь протер бедро Лео кусочком ткани и наморщил нос, разглядывая его. – В конечном счете хронические ранения бывает гораздо сложнее переносить, чем свежие.

Лео бессильно лежал на спине, выжатый как тряпка.

– Когда она зарастет?

– Это может занять несколько недель. Может быть, месяцев.

– Месяцев?

Он сжал кулак, словно намереваясь ударить себя по ноге, но быстро передумал.

– Но вам следует знать… – Лекарь, нахмурясь, принялся вытирать руки насухо. – Некоторые раны не заживают никогда.

– То есть я могу навсегда остаться в таком виде?

– Такая вероятность имеется.

Лео отвернул голову и уставился в окно. На серые крыши и серое море позади, искаженные заляпанными дождем мелкими стеклышками. Неужели он станет калекой? Как этот ублюдок Глокта, заточенный за своим письменным столом, зарывшийся в бумаги, как червь в куче гнили?

От слез у него поплыло в глазах. Хорошо бы Рикке была здесь! Она бы превратила все в шутку, начала бы валять дурака, и ему… стало бы хорошо. Прошло так много времени с тех пор, как ему бывало хорошо!

– На сегодня все. – Лекарь принялся наматывать вокруг бедра Лео свежие повязки, пряча под ними этот сморщенный красный глаз.

Он мечтал о том, чтобы вести армии и одерживать великие победы, как рассказывается в книгах. Он мечтал о том, чтобы сразиться на круге и завоевать имя великого воина, как поется в песнях. Он мечтал о том, чтобы выйти из тени своей матери на свет всеобщего признания и быть провозглашенным лордом-губернатором Инглии.

Все это ему удалось.

И вот куда его это привело.

Вот в чем беда с песнями: действие в них заканчивается до того, как все превращается в дерьмо.

Лететь по ветру

Нижний, нахмурясь, оглядывал выгоревшие остатки амбаров и домов. Пара дымовых труб еще оставались стоять, пара обгорелых балок еще торчали, тычась в розовое утреннее небо. Нижний отхаркнулся, погонял результаты этого действия у себя во рту, словно пробовал эль, потом сплюнул. Плеваться он был большой любитель. Должно быть, это было его любимым времяпровождением – если не считать убийства людей.

– Прямо как та деревня, откуда я родом, – проговорил он.

– Ага, – отозвался Клевер. – Хотя деревни все выглядят одинаково после того, как их спалили.

– Ты так говоришь, будто много их видел.

– Прежде, в военные времена… – подумав, Клевер виновато хмыкнул, – …пожалуй, это было еще до того, как вы все родились… Тогда сгоревших деревень на Севере можно было видеть больше, чем несгоревших. Я-то надеялся, что те дни миновали, но… Сам знаешь, как это бывает: иногда надеешься на что-то и будто этим самым притягиваешь что-то прямо противоположное.

Сзади снова послышались клокотание и звуки рвоты. Клевер обернулся взглянуть.

– В тебе еще что-то осталось?

– Все, уже… – Хлыст выпрямился, утирая рот, – …выходит только что-то вроде соплей, и больше ничего.

И он украдкой взглянул вбок краешком глаза, будто от этого зрелище могло стать приятнее.

Было видно, что когда-то это были люди. Тут рука, там лицо. Но по большей части это были просто куски мяса, пригвожденные повыше или болтающиеся на обгорелых сучьях деревьев, стоявших посередине деревни, где разбавленный дождем пепел превратился в черную жидкую грязь. Вокруг одного из стволов было что-то намотано – у Клевера было неприятное чувство, что это вполне могут оказаться чьи-то кишки. Словом, что тут говорить, кошмарная картина.

– Чертовы плоскоголовые, – пробормотал Хлыст и снова перегнулся вперед, чтобы выкашлять еще одну струйку клейкой слюны.

– Вождь…

– Во имя мертвых! – заорал Клевер, едва не выпрыгнув из штанов от испуга.

Шолла выскользнула из кустов, молчаливая, как раскаяние, и теперь сидела на корточках в каком-то шаге от него: один глаз большой и белый на вымазанном пеплом лице, второй поблескивает из гущи спутанных волос.

– Подкрадывайся к ним, девчонка, а не ко мне! Я едва не обосрался!

Вообще-то он боялся, что это все же случилось. Так, капельку.

– Прости.

Она вовсе не выглядела виноватой. Как всегда, она вообще никак не выглядела. Камни могли бы поучиться бесстрастности у этой девчонки.

– Надо повесить на тебя колокольчик, – пробурчал Клевер, нагибаясь к ней и пытаясь утихомирить бешено стучащее сердце. – Что там у тебя?

– Плоскоголовые оставили следы. Взяли с собой овец. Клочки шерсти на деревьях. Следов полно повсюду. С таким же успехом они могли ехать на повозке. Выследить проще простого. Хочешь, я их выслежу? Давай я их выслежу! – Похоже, Шолла провела столько времени в одиночестве, в компании одних только деревьев, что перестала понимать, какое количество слов может быть необходимым. То роняла их по одному, словно кинжал втыкала, то сыпала сплошним потоком. – Хочешь, вождь, пойдем вместе?

Клеверу до сих пор не особенно нравилось, когда его называли вождем. Самый высокий цветок зачастую срывают в первую очередь. Ни один из тех, кого он сам называл вождем за эти годы, не дожил до счастливой старости.

– Вообще-то не очень хочу. – Он протянул руку, указывая на прибитые к дереву останки: – Мне совсем не улыбается мысль о том, чтобы мои потроха тоже оказались выставлены в таком вот виде.

Повисла пауза. Тот глаз Шоллы, который был виден, а с ним и тайный отблеск второго, повернулись в направлении Нижнего, и тот пожал могучими плечами. Взгляд девушки скользнул дальше, к Хлысту, и тот простонал, выпрямился и снова утер рот рукой. Взгляд скользнул в сторону останков – те, разумеется, оставались висеть на своем месте, среди деревьев. Наконец она перевела взгляд обратно на Клевера:

– Но мы ведь пойдем за ними, правда?

Клевер раздул щеки. Он только и делал, что раздувал щеки с тех самых пор, как Стур выдал ему эти отбросы со дна горшка и велел идти охотиться на шанка. Однако когда твой вождь ставит перед тобой задачу, ее нужно выполнять, верно? Даже если это далеко не та задача, которую ты выбрал бы сам.

– Да, – буркнул он. – Пойдем.

* * *

– Вождь?

– Чего тебе?

Хлыст опустился рядом на колени в мокром кустарнике, нервно крутя копье в бледных руках.

– О чем ты думаешь?

Клевер встал, попробовал отыскать прогал в листве, чтобы выглянуть в долину. Кряхтя, вытянул одну затекшую ногу, потом вторую, потом опять присел на корточки.

– Прошлое… То, что я сделал, и то, что мог сделать по-другому.

– Сожаления, да? – Хлыст задумчиво покивал, будто много знал о сожалениях, хотя парень едва ли видел больше шестнадцати зим.

– Могло бы быть сплошным шествием удач и триумфов, верно?

– Что-то не похоже.

– М-да уж… – Клевер длинно вдохнул через нос. – Лететь по ветру, вот чему надо учиться. Отпускать прошлое. От обсасывания своих ошибок никому пользы не будет.

– Ты и правда так думаешь?

Клевер открыл было рот, чтобы ответить, потом пожал плечами:

– Во всяком случае, это то, что я постоянно говорю. Спроси меня еще что-нибудь, и наверняка скоро услышишь мою любимую байку про то, что нужно уметь выбирать момент.

– Привычка, так, что ли?

– Я как та баба, которая годами готовит муженьку на ужин одну и ту же похлебку, с каждым разом все сильнее ее ненавидит, но больше ничего готовить не умеет.

Нижний, осматривавший свою секиру, поднял голову и хмыкнул:

– Кто захочет жениться на такой суке?

Клевер снова раздул щеки:

– И действительно, кто?

Как раз в этот момент Шолла огромными скачками взбежала вверх по оврагу, прыгая с камня на камень и на этот раз не заботясь о том, чтобы не шуметь. Она бросилась в кусты и остановилась в подлеске, едва не пролетев мимо Клевера. Девушка тяжело дышала, ее лицо блестело от пота, но в целом смертельная гонка по лесу ее, казалось, особо не взволновала.

– Идут? – спросил Хлыст голосом, визгливым от сдерживаемого страха.

– Ага.

– Все? – спросил Нижний голосом, хриплым от сдерживаемого нетерпения.

– Почти.

– Ты уверена? – спросил Клевер.

Она бросила на него взгляд сквозь спутанные волосы, в которых застряла пара сломанных веточек.

– Я неопровержима.

– Это точно, – хмыкнул он с тенью улыбки на губах. Что-то подобное могла бы сказать Чудесница.

А потом Клевер их услышал, и его улыбка быстро сползла. Сперва это был вой – словно стая волков где-то вдалеке, так что волоски на его загривке встали дыбом. Затем грохот и лязг, словно толпа бегущих людей в доспехах, и у него пересохло во рту. Затем бешеное фырканье, уханье, лопотание и щебет, словно нечто среднее между стадом голодных кабанов и стаей рассерженных гусей, и у него принялись чесаться ладони.

– Готовьсь! – прошипел он.

Люди в подлеске вокруг него зашевелились, крепче сжимая оружие.

– Ну, как говаривал Рудда Тридуба, лучше мы их, чем они нас! – Он пихнул Шоллу краем щита: – А ты давай-ка назад, живо.

– Я могу драться! – шепотом возразила она. Клевер увидел, что она вытащила боевой топорик и неприятного вида нож с длинным тонким лезвием. – Я могу драться лучше, чем этот твой герой-блевун!

Хлыст выглядел слегка уязвленным, но в то же время и слегка зеленоватым с лица.

– Здесь куча народу, который может драться, – отозвался Клевер, – но только одна девчонка, которая может подкрасться к белке и ухватить ее за хвост. Назад, я сказал.

Среди деревьев мелькнуло тело, потом еще одно – а потом они вырвались из зарослей на открытое место, мигом заполонили ложбину, просочились между отвесных скал и устремились прямиком на Клевера. В точности как он и планировал. Вот только сейчас его план больше не казался таким уж умным.

Они неслись мерзкой волной, гикая и улюлюкая, топоча и болбоча, прихрамывая на ногах разной длины, средоточие зубов, когтей и безумной ярости. Перекрученные, бесформенные тела, пародия на людей, кое-как сляпанная из глины ребенком, из которого никогда не получится скульптора.

– Черт! – всхлипнул Хлыст.

Клевер ухватил его за плечо и крепко сжал:

– Спокойно.

В такой момент каждый думает о том, чтобы драпануть, – хоть полмыслишки, да имеется, – и достаточно одного, кто действительно это сделает, чтобы остальные решили, что это отличная идея. Не успеешь глазом моргнуть, как вместо ожидаемой победы будешь удирать по лесу от погони. А у Клевера слишком болели колени, чтобы гоняться по лесам, не говоря уже о том, чтобы делать это в качестве добычи.

– Спокойно, – прошипел он снова, глядя, как шанка карабкаются все ближе, как блестит солнце на зазубренных кромках их примитивного оружия, на пластинах и заклепках, вделанных в их громоздкие тела.

– Спокойно, – беззвучно выдохнул он, наблюдая, выжидая, пробуя момент на вкус.

Он уже мог видеть их лица – если это можно было назвать лицами. Один из передовых напялил на голову перемазанный кровью женский капор, другой размахивал ржавым человеческим мечом, у третьего поверх лица был приторочен конский череп, голова четвертого была покрыта шлемом, сделанным из ложек, – то ли он согнул их, нагрев на огне, то ли просто вколотил в свою башку. Между полосками металла пучились бугры шершавой кожи.

Главное – ухватить момент, прежде чем он проскользнет у тебя между пальцев.

– Копья! – взревел Клевер, и люди повыскакивали из подлеска, выставив длинные острые орудия вниз по склону ложбины, так что плоскоголовым было больше некуда бежать. Твари замешкались, заскользили по траве, цепляясь когтями, застигнутые врасплох выросшей перед ними чащей сверкающих лезвий. Один, не успев остановиться, полетел прямо на копья, насадил себя глоткой на острие и повис, плюясь черной кровью и пытаясь обернуться, с видом некоторого недоумения от того, что это не получается.

Клевер едва не пожалел его. Но жалость – это всегда потеря времени, особенно в бою.

– Стрелы! – снова заревел он, и бойцы, спрятанные по сторонам ложбины, высунулись из-за скал. Запели тетивы, и на шанка дождем посыпались стрелы, грохоча, отскакивая, втыкаясь в плоть. Клевер увидел одного, бешено молотящего лапами воздух, извивающегося в попытке дотянуться до древка, торчащего сзади из его шеи. Раз за разом лучники накладывали стрелы, натягивали и спускали тетиву – не сложнее, чем перестрелять ягнят в загоне. В обратном направлении пролетело одинокое копье, но отскочило от камня, не причинив никому вреда.

Плоскоголовыми начинало овладевать смятение. Похоже, шанка и люди, будучи загнаны в тупик и оказавшись под ливнем стрел, вели себя примерно одинаково. Один попытался вскарабкаться на скалы, в него вонзилось три стрелы, и он рухнул на голову другого. Третий ринулся прямо на копья и пропорол себе брюхо; лезвие раскромсало ему бок снизу доверху и вырвало из плеча металлическую пластину – на изнанке блеснули окровавленные болты.

Клевер увидел, как один плоскоголовый волочит другого, с засевшей в груди стрелой, пытаясь утащить его в тыл – почти то же самое, что сделал бы человек. По крайней мере, более великодушный человек, нежели он сам. Есть над чем задуматься. Неужели у плоскоголовых, помимо крови и воплей, напоминающих человеческие, имеются еще и чувства, как у людей?.. Потом в голову волочившего воткнулось древко стрелы, и он рухнул поверх своего товарища, и на этом демонстрация человеческих чувств закончилась. С обеих сторон.

Клевер почувствовал, что они готовы сломаться.

– Секиры! – заорал он, и копейщики расступились, очень даже аккуратно. Довольно похоже на то, как они практиковались, что в данных обстоятельствах казалось почти чудом. Из дыры повалили лучшие бойцы, которых дал ему Стур, – кольчуги, щиты и добрые секиры, молотящие плоскоголовых сверху, с горы, со звуком, похожим на стук града по жестяной крыше.

Нижний, конечно, был впереди всех. Это был мрачный ублюдок. Бешеный. Он дрался с тем полным отсутствием заботы о собственной безопасности, с которым люди обычно быстро расстаются, если не погибают от него еще быстрее. Чертовски сильный боец, но никто не хотел с ним связываться по причине того, что у него была привычка увлекаться настолько, что ему было уже все равно, кто попадет под его секиру на отмашке. Или даже под прямой удар, если на то пошло.

И тем не менее, если тебя послали драться с монстрами, неплохо иметь парочку монстров на своей стороне. Кроме того, откровенная радость, с какой Нижний кидался навстречу Великому Уравнителю, напоминала Клеверу его самого двадцать лет назад, когда его еще называли Йонасом Крутое Поле и неудачи еще не научили его ступать осторожнее.

Как раз когда он был готов поздравить себя с тем, что ему удалось остаться в стороне от заварушки, один из копейщиков взвыл и рухнул на землю, схватившись за плечо, и на его месте оказался гигант-плоскоголовый, с ревом потрясающий огромной шипастой палицей.

Клеверу еще не приходилось видеть шанка ни таких огромных размеров, ни настолько бронированного. Плоскоголовые любили заклепывать в свои шкуры любые металлические предметы, какие только могли найти, – но этот был с ног до головы покрыт коваными пластинами! Он зарычал, брызжа фонтанами слюны, и взмахом палицы сбил с ног еще одного человека. Остальные поспешно попятились, и Клевер мог без стыда признать, что он был в их числе, с такой же отвисшей челюстью и так же высоко поднятым щитом.

Великан шагнул вперед, занося палицу… потом хрипло вскрикнул, зашатался и упал на одно колено. Шолла, проскользнувшая ему за спину, деловито пристроила свой нож между двумя пластинами на его голове и долбанула по рукоятке обухом своего топорика – спокойно, словно вбивала гвоздь. Послышался глухой хруст, и нож вошел в череп шанка по самую рукоятку, вытолкнув один глаз из его окованной железом головы.

– Черт, – проговорил Клевер, когда гигант рухнул на землю возле его ног со звуком, напоминающим падение шкафа с кухонной утварью.

– Говорила же, я могу драться, – сказала Шолла.

Похоже, на этом дело было покончено. Последние несколько плоскоголовых драпали со всех ног. Клевер увидел, как одного из них срубили секирой – кровь хлынула водопадом, – другой упал со стрелой в спине. Еще парочка удирала вниз по ложбине еще быстрее, чем явилась сюда.

– Пускай бегут! – крикнул Клевер лучникам. – Пускай принесут весточку остальным. Будут держаться к северу от гор, и мы не будем ссориться. Захотят двинуться южнее – Великий Уравнитель ждет их!

Нижний смотрел им вслед: глаза расширенные, шальные, в бороде струйки слюны, кровь струится по лицу. Никто не хотел говорить ему, что бой окончен, и, говоря по чести, Клевер тоже не особо рвался. Но в том-то и дело – когда ты вождь, ты попросту не можешь воздеть руки к небесам и предоставить другим разбираться со всеми проблемами.

Поэтому Клевер осторожно подошел к нему, подняв одну руку с раскрытой ладонью, а второй теребя рукоять ножа сзади на поясе. В конце концов, нож под рукой никогда не помешает.

– Ну, полегче, – проговорил он, будто пытаясь усмирить злобного пса. – Спокойно.

Нижний глянул на него – и взгляд его был вполне себе мирным, как ни странно.

– Я спокоен, вождь, – отозвался он, утирая кровь с лица. – Правда, поранился.

– Ну, в драке не всегда стоит выбирать собственное лицо в качестве оружия.

Клевер отпустил нож и принялся осматривать изрубленные секирами, истыканные копьями, щетинящиеся стрелами трупы, которыми была теперь завалена ложбина. Бой выигран, и ему даже не пришлось ни разу поднять оружие.

– Клянусь мертвыми, – пробормотал Хлыст. На конце его копья был нанизан шанка. Он все еще подергивался.

– Смотри-ка, ты тоже достал одного, – удивился Нижний.

Поставив ногу плоскоголовому на шею, он одним ударом разрубил ему череп.

– Клянусь мертвыми… – повторил Хлыст, выронил копье, и его вырвало.

– Некоторые вещи не меняются, – заметила Шолла, пытаясь вытащить свой кинжал из черепа великана-шанка.

– Все вышло в точности как ты говорил, вождь. – Нижний перекатил ногой мертвого шанка и оставил его пялиться в небо.

– Ты зря во мне сомневался, – ответил Клевер. – Самое важное оружие, которое ты берешь с собой в любую битву, – это не копье, не стрелы и не секира.

– Меч? – удивленно спросил Хлыст.

– Неожиданность, – сказал Клевер. – Неожиданность делает храбрецов трусами, сильных – слабыми, умных – дураками.

– Ну и страхолюдины, верно? – сказала Шолла.

Она все тащила, тащила – и едва не упала на спину, когда кинжал внезапно высвободился.

– Я всегда неловко себя чувствую, критикуя внешность других… Слушай, Нижний, ты ведь когда-то работал у мясника?

– Верно.

– Может, ты бы смог тогда показать людям, как разрезать этих ублюдков?

– Зачем это тебе понадобилось? Хочешь сделать из них сосиски?

Кое-кто рассмеялся. Они были готовы смеяться чему угодно теперь, когда драка была окончена и их почти наверняка ждало жирное вознаграждение.

– Сосиски плохи тем, что ты никогда не знаешь, что в них положили, – сказал Клевер. – А я хочу, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений. Разложи их так же, как они устроили с теми бедолагами в деревне. Может, мы не говорим на языке шанка, но головы на деревьях будут понятны на любом языке. Да, и заодно кинь несколько штук в тот мешок, показать Стуру.

Хлыст уныло вздохнул:

– Хочешь порадовать девчонку – тащи ей букет цветов. Хочешь порадовать короля Севера – тащи мешок с головами.

– Наблюдение грустное, но от того не менее верное, – отозвался Клевер.

– А мне цветы не по вкусу, – заметила Шолла.

– Вот как?

– Никогда не понимала, в чем смысл их дарить.

– А нет никакого смысла. В этом и смысл.

Девушка склонила голову набок, явно задумавшись.

Нижний хмуро глянул на трупы плоскоголовых, поигрывая секирой и прикидывая, с чего начать.

– Никогда не думал, что стану тем, кто набивает мешки головами.

– Такие занятия никто не выбирает по доброй воле, – ответил Клевер, снова раздувая щеки. – Однако не успеешь оглянуться, и ты уже на этой чертовой дорожке.

Видения

– Она приходит в себя.

– Хвала мертвым! – услышала Рикке голос отца, прорывающийся сквозь шипящую черноту. Она застонала и вытолкнула изо рта пропитанный слюной штифт. – Но это уже четвертый раз за эту неделю.

– Припадки становятся все хуже, – прохрипела Рикке.

У нее ныли зубы, голова раскалывалась. Она разлепила один глаз, потом другой. Над ней стояли Изерн и ее отец, озабоченно глядя на нее.

– По крайней мере, на этот раз я не обделалась.

– Чтобы гадить, ты должна сперва есть, – отозвалась Изерн, как всегда, с каменным лицом. – Что ты видела?

– Я видела реку, полную трупов.

Покачивающихся в воде, переворачивающихся, одни лицами вверх, другие лицами вниз.

– Я видела двух стариков, которые сражались на круге, и двух молодых женщин, которые держались за руки под золотым куполом.

В позолоченной пустоте все еще звенели отголоски аплодисментов.

– Я видела знамя с изображением глаза, водруженное позади высокого кресла.

И в кресле кто-то сидел… кто это мог быть?

– Я видела старуху… – Сморщившись, Рикке прижала ладонь к левому глазу, который был горячим словно уголь, и содрогнулась своему воспоминанию, еще мерцавшему на внутренней стороне век. – Ее лицо было сшито золотой проволокой. Она говорила со мной…

Изерн тяжело опустилась на корточки.

– Я знаю, кто это.

– Ты уверена? – спросил у нее отец Рикке.

– Такое лицо трудно с чем-то спутать, верно? Она ведьма. – Изерн взялась за свисавшее с ее шеи ожерелье из рун и фаланг человеческих пальцев и крепко стиснула, так что ее татуированные костяшки побелели. – Это женщина, которую сильно любит луна, или, может быть, сильно ненавидит.

Никогда прежде Рикке не видела, чтобы Изерн-и-Фейл чего-нибудь боялась. Это заставило ее саму ощутить страх – еще больший страх, чем обычно.

– Это ведьма, которая возвратилась из страны мертвых.

– Никто не может уйти от Великого Уравнителя, – пробормотал отец Рикке.

– Уйти не может. Но говорят, есть такие, кого… – голос Изерн упал до царапающего шепота, – …посылают назад.

Она наклонилась ближе, вцепившись в плечи Рикке жесткими пальцами:

– Что она тебе сказала?

– Что я должна выбрать, – прошептала Рикке, покрывшись холодным потом.

– Выбрать что?

– Я не знаю.

Изерн оскалилась, высунув кончик языка в дыру на месте отсутствующего зуба.

– В таком случае наша дорога лежит наверх, в Высокогорье. Там есть запретное озеро, и возле него – запретная пещера. В ней она и живет. Если можно так сказать о мертвой.

Отец Рикке уставился на нее:

– Нам действительно так уж необходимо искать помощи у бывшего трупа, сшитого золотой проволокой?

– Помощь в странных проблемах приходит от странных людей.

– Да, наверное. – Отец помог Рикке подняться. В глазницах пульсировала знакомая до отвращения боль. – Ты должна что-нибудь поесть.

При одной мысли об этом к ее горлу подступила тошнота.

– Я не голодна.

– Посмотри на себя, девочка: одна кожа да кости!

– Мне просто нужно глотнуть свежего воздуха. Просто немного подышать.

Изерн толкнула скрипнувшую дверь, и в щели блеснули ослепительные кинжалы, тыча, тыча прямо в глаза. Застонав, Рикке закрыла один глаз полностью, а во втором оставила лишь щелку. Ей помогли переправиться через порог. Она чувствовала себя слабой, словно новорожденный теленок. Все болело: подошвы ног, кончики пальцев, даже внутри задницы.

Ее усадили на любимую скамейку ее отца в заросшем саду, с видом на крутые улицы Уфриса, спускающиеся к поблескивающему морю.

– О-о, это сволочное солнце, – пробормотала она, однако умудрилась улыбнуться, когда налетевший соленый ветерок принялся целовать ее липкое от пота лицо. – А вот ветер – добрый друг.

– Там, куда мы отправляемся, все наоборот, – заметила Изерн, взваливая ей на плечи тяжелую овчину. – Там, в горах.

– Все зависит от того, где ты находишься. – Отец взял ладони Рикке обеими руками. – Мне нужно возвращаться к этому треклятому собранию. Если меня не будет, они там все перессорятся.

– Когда ты там, они ссорятся еще больше. Прямо как дети, честное слово.

– Рикке, мы все как дети. Чем ты старше, тем больше понимаешь, что не будет взрослых, которые вдруг придут и сделают все как надо. Если ты хочешь, чтобы что-то было сделано как надо, тебе придется делать это самому.

– Вот когда пригодятся мой хребет и мозги, как ты говорил?

– И сердце, Рикке. И сердце.

Она сжала ладони отца, такие хрупкие и скрюченные.

– Я боюсь, что они тебя измотают.

– Меня? – Его улыбка никого не убедила. – Ни за что!

– Они уже тебя измотали!

Он снова улыбнулся, на этот раз более искренне:

– Это и значит быть вождем: ты принимаешь трудные решения, чтобы твоим людям не приходилось иметь с ними дело. – Он встал, отряхнул колени, взглянул вокруг на заросшие сорняками клумбы. – Когда-нибудь я усмирю этот чертов сад, вот увидишь! Посиди пока тут на ветерке. Посиди, отдохни.

В общем-то, у нее не было особого выбора. Ни на что другое все равно не было сил. Рикке сидела, слушая, как визгливо кричат на крышах чайки, как жужжат пчелы на первых неуверенно распускающихся в саду цветочках. Смотрела на рыбаков у причалов, на женщин у колодца, на плотников, все еще залечивающих раны, которые нанес Уфрису Стур Сумрак. Она подумала о том, доживет ли ее отец до того, чтобы увидеть, как все снова станет как надо. При этой мысли ей стало грустно. Грустно и одиноко. Кем она станет, когда не станет его?

Она снова прикрыла глаза, чувствуя, как щиплют слезы. В последнее время она едва отваживалась смотреть, боясь увидеть что-нибудь, чего там еще нет. Едва осмеливалась дышать, боясь задохнуться гарью давно прошедших лет. Изерн всегда твердила, что Долгий Взгляд нельзя раскрыть насильно – но она попыталась это сделать, когда Лео дрался на круге со Стуром Сумраком. Попыталась – и увидела трещину в небе. Попыталась – и увидела слишком много, и теперь никак не могла заставить свой Долгий Взгляд закрыться обратно.

– Говорят, у тебя был приступ?

Над ней нависла лохматая фигура. На месте одного глаза – тусклый отблеск.

– Привет, Трясучка, – отозвалась она.

Он сел рядом и принялся глядеть в сторону моря.

– Привет, тощая.

– Невежливо так говорить.

– Я же прославленный убийца, чего ты еще ожидала?

– Убивать тоже можно вежливо.

И тут она заметила, что здание неподалеку от них горит. Точнее сказать, пылает словно факел – языки пламени вырываются из окон, горящая солома вихрем вздымается над крышей.

Рикке осторожно прокашлялась. Даже от этого в голове застучали молотки.

– Слушай… видишь вон тот дом?

Из дверного проема, шатаясь, выбрел охваченный огнем человек и рухнул наземь рядом с колодцем. Никто не обращал на него внимания.

– Какой? Постоялый двор?

– Ага. Тебе не кажется, что он… ну, в общем… как будто горит?

Трясучка поднял брови – по крайней мере, ту бровь, которая у него оставалась.

– Да нет, я бы так не сказал. А по-твоему, он горит?

Рикке вздрогнула, увидев, как дымовая труба покачнулась и обрушилась на почерневшие балки, подняв сноп искр.

– Да, немножко. Но у меня есть дурная привычка – видеть то, чего нет.

– Становится хуже?

– Как бы я ни старалась видеть во всем светлую сторону, но похоже, что так. – Рикке почувствовала, как на глаза набегают слезы, и была вынуждена утереть их. Левый глаз снова был горячим. Теперь он был горячим постоянно. – Изерн говорит, что в горах есть женщина, которая может помочь. Мертвая ведьма с лицом, зашитым золотой проволокой.

– Ты собираешься искать помощи у нее?

– Помощь в странных проблемах приходит от странных людей.

– Пожалуй, – отозвался Трясучка.

– Я сейчас готова принять все, что мне предложат. А у тебя как дела?

– Да вот, сидел на собрании у твоего отца. Говорили о будущем.

– И что там, в будущем?

– У тебя Долгий Взгляд, ты и скажи.

Рикке вновь уставилась на горящее здание, которое на самом деле не горело. Соседний дом тоже понемногу занимался – пока что лишь несколько мест на соломенной крыше. Во имя мертвых, как ей хотелось броситься к ведру с водой! Но как потушить пламя, которого еще нет? Или которое уже давно прогорело?

– Огонь и разрушение, – пробормотала она.

Трясучка хмыкнул:

– Ну это можно предсказать и без всякой магии. Красная Шляпа говорит, что Протекторат должен быть частью Союза – чтобы у нас были свои места в их гребаном Открытом совете, и все такое прочее.

– Как-то трудно представить.

– А Оксель говорит, что мы должны преклонить колени перед Стуром Сумраком.

Скривив губу, Рикке попыталась сплюнуть, но она была настолько слаба, что почти все потекло спереди по одежде.

– Отдать ему все своими руками, не дожидаясь, пока он возьмет это силой?

– Или попробовать что-то выторговать, пока у нас еще есть с чем торговаться.

– А что думает Черствый?

– Он пока не может решить, что ему больше нравится, поэтому соглашается со всеми, кто высказывает свое мнение. Во всяком случае, никто не верит, что мы сможем оставаться как мы есть после того, как твоего отца не станет. И никто не верит, что он протянет еще долго.

Рикке заморгала:

– Жестоко так говорить.

Металлический глаз Трясучки блеснул, отражая пламя.

– Я же прославленный убийца, чего ты еще ожидала?

Во имя мертвых! Теперь горел уже весь Уфрис, облака окрасились оранжевым, желтым и красным, а воздух наполнился воплями, лязгом и прочими звуками войны. Испустив полувздох-полустон, идущий из самого пустого желудка, Рикке закрыла саднящие глаза и прижала их сверху ноющими ладонями, но даже так продолжала чувствовать волны жара на своем лице, ощущать едкий дым в своих ноздрях.

Между ее зубами что-то засунули; она подавилась, попыталась вырваться, охваченная внезапной паникой, но не смогла двинуться – что-то крепко держало ее, как лед держит вмерзающее в него тело утопленника.

– Она приходит в себя.

– Хвала мертвым! – услышала Рикке голос отца сквозь шипящую черноту. – Но это уже четвертый раз за эту неделю.

Она рванулась вверх, ощущая за веками режущую боль, и выплюнула штифт.

– Припадки становятся все хуже!

Она снова была в своей комнате. У нее ныли зубы, голова раскалывалась. Мутным взглядом она посмотрела вверх, на озабоченное лицо отца, пытаясь сообразить, что происходит.

– Что ты видела? – спросила у нее Изерн. Снова.

– Реку, полную трупов, и сражающихся стариков, и молодых женщин, держащихся за руки, и знамя с глазом, и старуху… – забормотала Рикке, прижимая ладонь к левому глазу, горячему словно уголь. – Ее лицо было сшито золотой проволокой…

Те же слова хлестали из нее потоком. Те же слова, что и прежде.

– Она сказала, что я должна выбрать.

Изерн тяжело опустилась на корточки – в точности как в прошлый раз, – и ее челюсть задвигалась, когда она засунула кончик языка в дыру на месте недостающего зуба.

– Что это значит?

– Ты знаешь, что это значит! – отрезала Рикке. Каждое слово было новым кинжалом, вонзающимся в голову. – Ты сама мне все объяснила!

– И что я сказала?

– Что это ведьма, которую прислали назад из страны мертвых. Что луна ее либо очень любит, либо сильно ненавидит. Что она живет в Высокогорье, в запретной пещере возле запретного озера. Ты сказала, что мы должны отправиться туда повидать ее.

С каждым ее словом Изерн выглядела все более напуганной. Никогда прежде Рикке не видела, чтобы она чего-нибудь боялась – разве что вот только что, в видении. Это заставило ее ощутить еще больший страх, чем в последний раз.

– Ну, я же не буду спорить сама с собой, верно? – буркнула Изерн.

– Нам действительно так уж необходимо искать помощи у бывшего трупа, который заново скрепили золотой проволокой? – спросил отец Рикке. Снова.

Изерн пожала плечами:

– Помощь в странных проблемах…

– …приходит от странных людей, – закончила за нее Рикке.

Народный любимец

– Змеи! – завопила какая-то женщина, и Вик отшатнулась, только спустя мгновение поняв, что это не предостережение, а выкрик торговки. – Лучшее змеиное мясо в городе!

Женщина замахала чем-то наподобие красной веревки перед полным ужаса лицом Огарка. Вик раздраженно протиснулась мимо, распихивая людей. Вежливостью в Вестпорте было ничего не добиться. На ней и в других местах далеко не уедешь.

– В жизни не был в таком людном месте, – пропыхтел Огарок, уворачиваясь от жилистой сулджукийки, которая жонглировала выдолбленными тыквами.

В Вестпорте и всегда было жарковато, но сейчас, когда вокруг повсюду пылали печи, жаровни, очаги дюжины различных народностей, жара была удушающей. Над ними навис смуглый бородач с длинными клинками в руках, и Вик схватилась было за карман – но то были всего лишь шампуры, унизанные обгорелыми комками мяса.

– Такой сочный барашек ты никогда не пробовал! – проревел он в лицо Огарку.

– Спасибо, я…

– Никогда не говори, если можешь промолчать! – буркнула Вик, утаскивая его прочь. – Для этих людей твое «нет» – удачное начало разговора. Ага, вот и он!

Сквозь колышущееся облако пара над огромной сковородой с рисом она заметила Солумео Шудру с тремя охранниками, державшимися к нему вплотную. Двое были стирийцы – массивные, но, на взгляд Вик, не особенно опытные. Третий, южанин, быстроглазый, с заткнутым за пояс исцарапанным мечом, явно представлял наибольшую опасность. Наверняка он и двигается так же быстро. Однако никто не может быть наготове все время, особенно в такой толпе. Ей требовалось всего несколько секунд, чтобы подобраться поближе. Быстрое движение клинка… И потом снова раствориться в хаосе, прежде чем кто-либо успеет осознать, что человек, который мог бы вывести Вестпорт из состава Союза, уже мертв.

– Ты уверена? – прошипел Огарок ей в ухо, ухватив за локоть, сквозь лязг сковородок, грохот ложек и ножей, выкрики торговцев. – Лорсен сказал нам его не трогать!

– Если бы я всегда делала то, что мне говорят, то до сих пор была бы в какой-нибудь шахте в Инглии. Или была бы мертва.

Огарок поднял брови:

– Или и то и другое?

– Весьма вероятно.

Она выдернула свою руку и принялась продираться вслед за Шудрой и его охранниками сквозь забитый людьми арочный проход. Они оказались на рынке пряностей, по-своему столь же ослепляющем, оглушающем и удушающем, как любая из вальбекских фабрик. Корзины и бочонки вздымались кренящимися башнями, на полках теснились блестящие банки с маслами. Солнечный свет оживлял все краски: ярко-красные, оранжевые, желтые порошки, листва всех оттенков зеленого и коричневого. Весы и монеты бренчали и звякали, мужчины и женщины торговались на десяти с лишним языках, вопя, что именно у них – самые лучшие товары! самые дешевые цены! самые честные мерки!

Шудра был впереди, он заговорил с одним из торговцев на стирийском, потом с другим – на одном из кантийских наречий, обращаясь то к одному, то к другому и заставив обоих смеяться, пожимая им руки, хлопая их по плечам. Вик притворилась, будто рассматривает прилавок, где были разложены палочки благовоний. Сдерживая дыхание, чтобы не задохнуться от их удушающего аромата, она одним глазом следила за Шудрой сквозь мельтешение толпы. Он зачерпнул из корзины пригоршню засушенных ярко-красных бутонов, поднес к носу, глубоко вдохнул и просиял, улыбаясь продавцу, словно никогда не нюхал ничего прекраснее.

– Народный любимец, а? – пробормотал Огарок.

– Да, он здесь свой человек, – отозвалась Вик. Именно это и делало его такой угрозой. Она двинулась следом, чувствуя, как металл в кармане стукается о закостеневшее бедро. – Но ножи так же убивают тех, кого любят, как и тех, кого ненавидят.

– Это даже проще, – пожал плечами Огарок. – Те, кого любят, обычно ничего не подозревают.

Перед ними возник огромный паланкин, и Вик поднырнула под него, едва не сбив с ног одного из носильщиков, так что вся громада зашаталась. Не обращая внимания на вопли и брань пассажиров позади, она продолжала протискиваться сквозь людской поток.

Раздался устрашающий рев, и Огарок отпрыгнул от какой-то клетки так резко, что упал бы, если бы Вик его не поддержала. Мать-перемать, тигр! Она никогда прежде не видела этих зверей и едва могла поверить, насколько он огромный, сколько в нем мощи, какая это масса ярко окрашенного меха и мышц. Тигр поворачивался из стороны в сторону, яростно скаля огромные зубы.

– Кровь и ад, – пискнул Огарок, когда Вик потащила его дальше, держа за запястье. Они были на зверином рынке. Их окружали визги и вой, уханье и рычание всевозможных животных. Какой-то мальчишка сунул ей прямо под нос печальную обезьянку, и Вик раздраженно отмахнулась.

– Ну и иди в… – крикнул он с сильным акцентом, уже пропадая среди множества других лиц.

Вик нагнулась, пытаясь высмотреть Шудру сквозь лес ног, потом привстала на цыпочки. Наконец она махнула рукой в сторону одной из крыш. Там на помосте стоял нанятый ею человек, делая вид, будто чинит разваливающуюся трубу. Поймав ее взгляд, он кивнул в сторону бокового проулка.

– Сюда! – Вик развернулась в ту сторону, стараясь не бежать. Между высокими зданиями царил неожиданный полумрак, на стенах, увенчанных ржавыми остриями, были намалеваны какие-то лозунги. В дверных проемах блестели глаза, провожая взглядами их поспешное движение. Обгоревший на солнце северянин, валявшийся на груде мусора, прокричал что-то, маша им вслед бутылкой.

Вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки, с каждым шагом разбрызгивая вонючую воду. Переулок стал таким узким, что Вик пришлось повернуться боком, чтобы проскользнуть дальше. Спереди донеслись отголоски торжественного пения, потом их накрыл гомон множества возбужденных голосов, и они вырвались на открытое пространство, вымощенное вытертым булыжником.

С одной стороны вздымался Великий храм Вестпорта: шесть высоких башенок, похожих на вальбекские трубы, но увенчанные золотыми шпилями вместо облаков дыма.

Перед храмом в беспорядке теснились помосты. Точнее, подмостки, на которых выступали мужчины и женщины, одетые в мантии и в тряпье, увешанные гирляндами талисманов и бус, потрясающие книгами и посохами. Взывающие охрипшими голосами к маленьким полумесяцам любопытных зевак, рубящие воздух ладонями, указывающие в небеса скрюченными пальцами, пучащие глаза от волнения и уверенности в своей правоте, обещающие спасение и грозящие проклятием. Каждый уверял, что все остальные – мошенники и лишь он один имеет ответы на все вопросы.

Вик презирала их, жалела их, но в глубине ее души таилась и хорошо спрятанная зависть. Ей хотелось бы знать, каково это – так сильно верить во что-то. Настолько, чтобы быть готовым умереть за это. Как Сибальт. Как Малмер. Как ее брат. Как это было бы чудесно – быть уверенным! Знать, что ты – на правой стороне, а не просто на стороне победителей. Но человек не может поверить просто потому, что он так выбрал, правда ведь?

– Что это за место, черт возьми? – пробормотал Огарок.

– Еще один рынок, – ответила Вик, оглядываясь в поисках Шудры и его людей.

– И что здесь продают?

– Бога.

Она увидела его: он стоял, мягко кивая в такт словам одного из самых спокойных пророков. Его охранники стояли расслабленно – отвлеченные, не ожидающие беды.

– Это место подходит, – решила Вик. Толпа достаточно густая. Множество путей для отхода. Но при этом такая сумятица, что немного лишнего шума не вызовет даже поднятых бровей. По крайней мере, до тех пор, пока не будет уже поздно.

Она двинулась по направлению к Шудре – не слишком быстро, не слишком медленно, не глядя прямо на него, ничем не выделяясь, неторопливо засовывая руку в карман. Вик прошла мимо раздетой до пояса женщины, стоявшей на коленях на одном из помостов, перед табличкой с какой-то кривой надписью. С горящими экстазом глазами женщина хлестала себя кнутом по голой спине, которая представляла собой сплошную массу новых и полузаживших старых рубцов.

– Покайтесь! – визжала она с каждым новым ударом хлыста. – Покайтесь!

Она повернулась к Вик, воздев трясущийся палец:

– Покайся, сестра!

– Попозже, – отозвалась Вик, проходя мимо.

Она увидела фигуру в капюшоне. Именно там, где и предполагала ее увидеть. Фигура направлялась к Шудре – не слишком быстро, не слишком медленно, не глядя прямо на него, ничем не выделяясь.

– Вон он! – прошипела она.

– Выглядит как-то неубедительно, – заметил Огарок.

– Он был бы плохим убийцей, если бы бросался в глаза.

Вик двинулась вбок, через толпу, потом обогнула помост, на котором покрытый волдырями старик вопил, обращаясь к небесам. Она пристроилась позади фигуры в капюшоне, скользящей по направлению к Шудре, и пошла следом, не отставая. Капюшоны скрывают твое лицо от других, но вместе с тем они скрывают и других от тебя. Незаметно она надела на руку кастет, чувствуя ободряющий холодок металла между пальцами.

Блеснула сталь: человек в капюшоне вытащил что-то из кармана и опустил сбоку, держа в руке, полускрытой складками одежды.

Вик ускорила шаг, сокращая дистанцию по мере его приближения к Шудре. Ее сердце уже колотилось вовсю, дыхание участилось, когда она начала прикидывать, как это сделает.

Пророк закончил свою проповедь, и Шудра, улыбаясь, захлопал в ладоши, повернулся, чтобы сказать что-то одному из своих телохранителей, заметил приближающуюся фигуру в капюшоне и слегка нахмурился.

Фигура шагнула к нему, занося нож.

Не имеет значения, насколько человек опытен, или силен, или велик ростом, если он не видит твоего приближения.

Вик поймала его запястье в момент, когда нож оказался в самой высокой точке, и потащила вниз и назад, одновременно со всей мочи врезав ему сбоку по коленной чашечке. Он ахнул от неожиданности, его нога подкосилась. Вик вывернула ему руку, и нож загремел по булыжнику, потом в падении перевернула и пихнула лицом в каменную мостовую, упершись коленом в его поясницу.

Она нанесла ему несколько резких, тяжелых ударов, сопровождая каждый гортанным выкриком – по почке, в подмышку, по шее сбоку, – и он забился, выгнув спину, потом захрипел и обмяк.

– Казамир дан Шенкт, я полагаю, – выдавила она сквозь стиснутые зубы.

Вик подняла голову: Шудра глядел на нее сверху огромными глазами, его телохранители только сейчас начали вяло хвататься за оружие.

– Можете не беспокоиться. Вы в безопасности.

Нанятые ею люди уже проталкивались сквозь толпу. Один защелкнул наручники на запястьях убийцы, другой подхватил его под мышку и втащил на ноги. Убийца застонал.

– Но, возможно, вам лучше вернуться домой и запереться на засов, – добавила Вик, поднимаясь и грозно хмурясь в толпу в поисках других угроз. – И, может быть, не выходить на улицу, пока не пройдет голосование.

– Вы спасли мне жизнь! – выдохнул Шудра. – Кто вас прислал? Стирийцы?

Вик презрительно фыркнула:

– Меня прислал Союз!

С удовлетворением увидев на его лице еще более потрясенное выражение, чем прежде, она кивнула в сторону яростно бранящегося убийцы, которого волокли прочь ее люди:

– Стирийцы прислали его.

В надежных руках

– Ваше величество!

Веттерлант кинулся вперед, прижав лицо к прутьям решетки. Это был человек приятной наружности, с массой игривых темных локонов, однако в его глазах чего-то не хватало.

– Благодарение Судьбам, вы пришли! Со мной здесь обращаются как с собакой!

– Мы обращаемся с вами как с преступником, лорд Веттерлант, – проскрипел Глокта. Практик подкатил его кресло к камере, поставил на стопор и отступил в тень. Тени были единственным, в чем здесь, внизу, не было недостатка. – Это Допросный дом, а не гостиница. И вы занимаете одни из лучших апартаментов, которые у нас имеются.

– Здесь есть окно. – Верховный судья Брюкель указал сквозь прутья на крошечный квадратик света под самым потолком. – У него есть окно!

– Даже у меня, можно сказать, нет окна, – добавил Глокта.

– Вы смеете говорить со мной об окнах? Вы, калека-пережиток?! – вскипел Веттерлант. – Ваше величество! Прошу вас! Я знаю, что вы человек здравомыслящий…

– Мне нравится так думать, – согласился Орсо, выходя на свет. – Насколько я понимаю, вы затребовали королевского правосудия… моего правосудия.

Он все еще время от времени забывал, что является королем, несмотря на обращение «ваше величество», которое слышал по пять тысяч раз за день.

– Совершенно верно, ваше величество! Я отдаю себя на вашу милость! Со мной дурно обращаются! Меня держат здесь по ложному обвинению!

– Это какому же? В изнасиловании или в убийстве?

Веттерлант мигнул:

– Э-э… в чем угодно! Я абсолютно ни в чем не повинен!

– Убийство, насколько я понял, наблюдало… сколько их там было, Глокта?

– Семнадцать свидетелей, ваше величество. Все подтвердили свои заявления под присягой.

– Семнадцать вонючих крестьян! – Охваченный внезапной яростью, Веттерлант сжал прутья. – Их слово для вас весомее моего?

– Самой цифры достаточно, – ответил Орсо. – Вашего смотрителя уже казнили на основании их показаний.

– Мерзавец! Это была его идея! Я пытался отговорить его, но нет! Он мне угрожал!

Глокта с отвращением всосал воздух сквозь беззубые десны:

– Минуты не прошло, и вот ваша невиновность превращается в действия под принуждением.

– Еще немного, – буркнул верховный судья, – и он окажется жертвой.

– Мы можем поговорить наедине? – Голос Веттерланта становился все пронзительнее. – Как мужчина с мужчиной, а? Орсо, прошу тебя…

– Мы никогда не были на «ты», – отрезал Орсо, – и сейчас не тот момент, чтобы начинать, как вы считаете?

Веттерлант перевел взгляд с Глокты на Брюкеля, потом снова взглянул на Орсо и, по-видимому, нашел для себя нечто обнадеживающее.

– Все пошло совсем не так, как я хотел! Я просто собирался немного пошалить…

– Сперва невиновность, затем принуждение, теперь шалость, – подытожил Глокта.

– Вы должны меня понять, ваше величество. Вы и сами в молодости нередко попадали в сомнительное положение…

Орсо во все глаза уставился на него.

– Попадал в сомнительное положение – да, несомненно. Но я, черт меня подери, никогда никого не насиловал!

Он понял, что выкрикнул последние слова во весь голос, едва не дав петуха. Верховный судья нервно отступил на шаг назад. Глокта чуть сузил глаза.

Веттерлант моргнул, и его нижняя губа задрожала.

– Что со мной будет? – прошептал он, и его глаза вдруг наполнились слезами. Было странно наблюдать такой крутой поворот – от гневного брызганья слюной до мелодраматической жалости к себе, за какие-то несколько мгновений.

– Обычным наказанием, – забарабанил верховный судья. – За подобные преступления. Является повешение.

– Я член Открытого совета!

– Как вы сами убедитесь, мы все болтаемся примерно одинаково, – мягко сказал Глокта.

– Но членов Открытого совета нельзя вешать!

– Невиновность, принуждение, шалость, неприкосновенность. – Орсо склонился к решетке: – Вы потребовали королевского правосудия. Я вам его предоставлю.

Повернувшись на каблуках, он зашагал прочь.

– Ваше величество! – завыл Веттерлант ему вслед.

Практик развернул кресло Глокты к выходу, взвизгнув колесом.

– Орсо! Умоляю!

Дверь за его спиной затворилась с глухим лязгом, напомнившим Орсо топор палача, втыкающийся в плаху. Он слегка поежился, продолжая шагать и испытывая глубокую признательность судьбе за то, что находится не по ту сторону.

– О черт! – прошипел Брюкель.

Женщина весьма устрашающей наружности, со стальной проседью в черных волосах и в угловатом платье, содержащем далеко не гипотетическое количество стальной арматуры, рассекала воздух, направляясь к ним с решительностью военного корабля под всеми парусами.

– Это еще кто? – вполголоса осведомился Орсо.

– Мать этого мерзавца, – буркнул Глокта уголком рта.

– О черт!

– Ваше величество! – Напряженный книксен леди Веттерлант говорил о едва сдерживаемой ярости.

– Леди Веттерлант. – Орсо не очень понимал, какой тон ему следует взять, и застрял посередине между суровой учтивостью гостя на похоронах и смущением мальчишки, пойманного на воровстве яблок. – Мне… э-э… жаль, что мы не встретились при более благоприятных обстоятельствах…

– В вашей власти сделать их более благоприятными, ваше величество. Надеюсь, вы собираетесь отклонить это нелепое обвинение?

Орсо испытывал искушение так и поступить – просто чтобы избежать дальнейшего разговора.

– Я… боюсь, что это невозможно. Свидетельства слишком убедительны.

– Свидетельства завистливых простолюдинов? Моего сына подло оговорили! Оклеветали бессовестные враги! Вы хотите встать на их сторону?

– Это вопрос не сторон, мадам, но справедливости.

– Вы называете это справедливостью? Он сидит в тюрьме!

– У него, – вставил Брюкель, – есть окно.

Леди Веттерлант обдала верховного судью таким взглядом, от которого могло застыть молоко.

– Я принадлежу к старинному роду, ваше величество. У нас много друзей.

Орсо съежился, как под порывом холодного ветра.

– Не сомневаюсь, что это большое утешение для вас, и для них тоже, но это не имеет никакого отношения к виновности или невиновности вашего сына.

– Это имеет отношение к последствиям вынесенного вердикта. Весьма существенное отношение! У вас тоже есть ребенок, ваше преосвященство…

Левый глаз Глокты неприятно дернулся.

– Это угроза?

– Это смиренная мольба. – Однако высказанная тем самым тоном, какой обычно используют для угроз. – Я прошу вас заглянуть в свое сердце.

– О, оно у меня очень маленькое. Люди, которые пытаются найти в нем хоть что-нибудь интересное, как правило, остаются разочарованы.

Леди Веттерлант поджала губы.

– Не сомневайтесь, я употреблю все свое немалое влияние, чтобы мой ребенок вышел на свободу!

– В рамках законности, – вставил Брюкель. – Я надеюсь.

Леди Веттерлант подвинулась к нему:

– Любовь матери к своему ребенку превыше законности!

– Не стоит на это рассчитывать. – Глокта дернул головой, и практик двинул его кресло вперед с такой силой, что наехал бы на леди Веттерлант, если бы она не отшатнулась в сторону. Орсо воспользовался случаем, чтобы поспешно ретироваться вслед за ним.

– Сделайте правильный выбор, ваше величество! – завопила леди Веттерлант ему вслед настолько пронзительно, что он снова сжался. – Умоляю вас! Ради меня! Ради вас самих! Сделайте правильный выбор!

– Обязательно, – пробормотал Орсо.

Однако он сомневался, что они с леди Веттерлант имеют в виду одно и то же. Слова «правильный выбор» каждый понимает по-своему. В том-то и беда.

* * *

Вернувшись, Орсо застал в саду Байяза. Первый из магов стоял среди аккуратно подстриженных клумб, на которых только-только начинали проклевываться первые бутоны, хмуро глядя на Дом Делателя, чьи резкие очертания виднелись над зубцами увитой плющом дворцовой стены.

– Лорд Байяз! – В приветствии Орсо прозвучало больше недовольства, чем ему хотелось бы. – Вы все еще с нами?

– Ваше величество. – Первый из магов с улыбкой поклонился, но его зеленые глаза остались жесткими. – Фактически я действительно вскоре вас покину.

– А? А-а…

Орсо давно не терпелось отделаться от старого проныры, но теперь, когда это стало реальностью, он обнаружил, что ему не хочется с ним расставаться. Возможно, ему был нужен кто-то, на кого можно свалить вину. Теперь же, как обычно, ему останется только винить во всем самого себя.

– Я не собирался оставаться здесь так долго, но после смерти вашего отца я хотел удостовериться, что корона… будет передана без инцидентов.

– Беспорядки в Вестпорте, беспорядки в Вальбеке, беспорядки среди простонародья, беспорядки среди знати? – Орсо невесело усмехнулся. – Инцидентов могло бы быть и поменьше.

– Нам с вашим отцом довелось бороздить и более беспокойные воды.

Байяз длинно вдохнул через нос, сморщился и откашлялся. Когда ветер дул с запада, воздух всегда был плохим – едким от дыма множества труб, торчавших одна выше другой над районами Трех Ферм и Арками.

– Времена меняются. – Байяз не спеша зашагал по садовой дорожке, не оставив Орсо другого выбора, кроме как двинуться следом. Дорожка была слишком узкой для двоих, и Орсо, тащась за его плечом, чувствовал себя не столько королем, сколько дворецким. – Я рад, что мне довелось сыграть роль в наступлении новой эры, но… сознаюсь, в Адуе я чувствую себя несколько устарелым. Кроме того, есть и другие дела, требующие моего внимания. Насколько я могу судить, Союз находится в надежных руках.

– В смысле, в моих?

Байяз удостоил его беглым взглядом:

– Скажем так, в достаточно надежных… Каково ваше мнение о Федоре дан Веттерланте?

Орсо, не сдержавшись, фыркнул:

– Виновен, как моровая язва, и полный говнюк в придачу! Не знаю, встречал ли я в своей жизни человека, который вызывал бы у меня большее отвращение.

– Вашему величеству везло со знакомыми, – заметил Байяз, похрустывая по идеально откалиброванному гравию. – Я знавал множество людей того же типа.

– Он похож на злодея из какой-нибудь безвкусной пьесы.

– Должен признаться, я всегда питал некоторую симпатию к злодеям. Героизм хорош в целях развлечения публики, но рано или поздно становится нужен тот, кто действительно что-то сделает.

– Может быть, ваши злодеи были талантливо написаны. Если бы вы встретили Веттерланта в книге, то не поверили бы в него! Как, черт побери – как человек может докатиться до такого?

– Достаточно всю жизнь давать ему все, что он хочет. И не требовать ничего взамен.

Орсо нахмурился: примерно то же самое он мог бы сказать и о себе.

– Мне ужасно неприятно, что приходится тратить столько усилий на такое ничтожество. Ломатели в Вальбеке…

– …были изменниками, ваше величество.

– Но, по крайней мере, у них были на то причины! По крайней мере, они считали, что поступают правильно. А у Веттерланта, чтоб ему пусто было? Какие у него могут быть оправдания? Он даже не позаботился их придумать! Он даже не видит необходимости их придумывать! Черт побери, я терпеть не могу повешения, но такие люди просто сами напрашиваются. Хотелось бы, конечно, все же найти какой-то компромисс…

– Разумеется, вы вправе попытаться.

– Разве?

– Каждое поколение должно решать за себя. – Байяз остановился, с улыбкой глядя на прекрасный белый цветок, первым раскрывшийся в этом саду навстречу весеннему солнышку. – Если мы станем цепляться за то, что нам знакомо, откуда тогда взяться прогрессу?

– А вы не могли бы устроить все это с помощью… – Орсо вяло повел рукой в сторону Дома Делателя, – …заклинания или чего-нибудь такого?

– Магия исчезает из мира. Я уничтожил Тысячу Слов пророка, считавшуюся несокрушимой. Те немногие из едоков, что остались в живых, прячутся на Юге, пытаясь удержать на плаву обломки своей разрушенной империи. О масштабе человека судят по его врагам. Достойных врагов порой не хватает больше, чем друзей. – Байяз вздохнул, потом пожал плечами: – Магия исчезает из мира, но, говоря по правде, большинство проблем всегда было гораздо проще решить несколькими хорошо выбранными словами. Или хорошо заточенной сталью.

– Так, значит, мне предстоит быть опорой, а?

– Той, которой всегда пытался стать ваш отец.

При этих словах Орсо ощутил наплыв грусти.

– Я-то всегда думал, что он может сделать все что захочет и ничего не делает только из страха, от слабости или из-за некомпетентности. Теперь я вижу, что его тянули одновременно в стольких различных направлениях, что все его силы уходили на то, чтобы оставаться стоять на месте.

– Да, исполнять такую роль может быть нелегко. – Байяз протянул руку и коснулся цветка кончиком пальца, нежно стряхнув с его лепестков несколько сверкающих капель росы. – Над живыми королями всегда насмехаются, но стоит королю умереть, и он становится объектом поклонения. Кто-то должен вести людей. Кто-то должен принимать трудные решения. Ради всеобщего блага.

– Почему-то я сомневаюсь, что меня будут за это благодарить, – пробормотал Орсо.

Байяз, на мгновение блеснув зубами, аккуратно отщипнул цветок ногтем большого пальца и продел стебель в петлицу своего камзола.

– Ждать от людей благодарности было бы излишеством.

* * *

– Лорд Ишер, благодарю, что пришли.

– Разумеется, ваше величество, как только я получил вашу записку…

Орсо ужасно хотелось спросить Ишера, к какой армии принадлежит его невероятно пышный мундир, поскольку он совершенно точно никогда не служил в союзной. Но, с другой стороны, на самом Орсо мундир был еще пышнее, а единственной военной операцией, в которой он участвовал, было окружение одного из его собственных городов и повешение двух сотен его собственных подданных. Если уж говорить о самозванцах, то он сам был худшим из всех во всем Земном Круге, поэтому он встретил гостя широкой улыбкой, подавив искушение сделаться в придачу еще и лицемером. В общем и целом Орсо понемногу учился справляться с искушениями. Или, по крайней мере, так он себе говорил.

– Поразительная комната, – пробормотал Ишер в более чем уместном восхищении.

Он разглядывал потолочную резьбу, в мельчайших деталях изображавшую полог леса, с золотыми и серебряными заводными птичками, спрятанными между ветвей. Раньше, если их завести, они принимались петь, но механизм уже давно поломался. Комната, без сомнений, производила впечатление, именно поэтому Орсо и выбрал ее для этой беседы. Тем не менее он не мог отделаться от мысли, что тот монарх, который ее соорудил, мог бы попросту порезвиться в одном из множества принадлежащих ему настоящих лесов и выгадать несколько сотен тысяч марок на уплату своих долгов.

– Ее называют «Комнатой Листьев», – пояснил он. – По очевидным причинам.

– Я понятия не имел, что она существует.

– В этом дворце есть, наверное, дюжина не менее великолепных комнат, о существовании которых не знаю даже я, хотя предполагается, что я здесь хозяин. – Орсо указал Ишеру на кресло, думая о том, как это прозвучало. – Или… по крайней мере, хранитель, в этом поколении. В восточном крыле есть зал настолько большой, что моя мать ездила там верхом. Она даже приказала выложить его пол дерном.

– Ваше величество, позвольте выразить вам мои соболезнования в связи со смертью вашего отца. У меня еще не было возможности сделать это лично, и хотя я признаю, что между нами имелись некоторые разногласия, он был человеком, которым я всегда от души восхищался.

– Благодарю вас, лорд Ишер. Я, со своей стороны, хочу принести мои поздравления в связи с вашей грядущей свадьбой. В последнее время у нас происходит так немного радостных событий!

– Тяжелые времена, ваше величество… Нет, мне ничего не нужно.

Последняя фраза была обращена к напудренному лакею, который склонился к ним, искусно балансируя серебряным подносом на кончиках пальцев.

– Мне тоже. – Орсо взмахом руки отпустил прислугу и прошаркал к краешку своего кресла. – В молодости я любил танцевать, но, с тех пор как на мне оказалась корона, я предпочитаю прямо переходить к делу. Я бы хотел поговорить с вами, откровенно, по-мужски, о деле Федора дан Веттерланта.

– Кошмарная история. – Ишер мрачно покачал головой. – И у нее есть все перспективы причинить немало вреда. Разногласия между Закрытым и Открытым советами – все равно что раздоры между мужем и женой…

– …А их брак в последние годы и без того был далеко не из счастливых, – заметил Орсо, вспоминая стиснутые зубы своего отца во время их фехтовальных поединков.

Ишер скупо улыбнулся:

– Признаю, Открытый совет порой бывает довольно сварливой супругой.

– А Закрытый – деспотичным и невнимательным супругом. Никто не знает этого лучше, чем я, поверьте.

– Возможно, представители старшего поколения с обеих сторон чересчур окопались на своих позициях. Иногда нужно вмешательство молодых, чтобы найти новые пути и двигаться вперед.

Орсо согласно кивнул.

– Честно говоря, мои советники считают, что в интересах нации будет лучше всего, если суд вообще не состоится. Если Веттерлант так и останется гнить на нейтральной территории между невиновностью и виной.

– Такое решение имеет смысл, с их точки зрения, но… если позволите? – Орсо махнул рукой, предлагая ему продолжать. – Оно не удовлетворит никого. Веттерлант по-прежнему будет блеять из своей клетки, требуя правосудия, его друзья в Открытом совете будут блеять в его поддержку, его мать по-прежнему будет торчать занозой у всех в боку…

– Несомненно.

– …в то время как простонародье будет видеть, что правосудие так и не свершилось, и продолжать копить злость. И кроме того… надеюсь, вы не сочтете меня наивным, но здесь есть и вопрос нравственности. Это станет победой целесообразности в ущерб принципам.

– А этого добра у нас и без того предостаточно. – Орсо даже не смел надеяться, что все пойдет так хорошо. – Вы просто высказываете мои мысли!

– С вашего позволения, ваше величество, могу ли я предложить компромиссное решение?

– Вы полагаете, что оно существует?

Орсо ожидал, что придется его уламывать, грозить или торговаться – а Ишер был готов сам поднести его в подарок!

– Я взял на себя смелость поговорить с лордом Хайгеном и лордом Барезином. Оба – влиятельные люди, мои давние соратники. К тому же в город скоро прибудет мой друг Леонольт дан Брок. В политике он новичок, но пользуется потрясающей популярностью.

– Угу, – пробурчал Орсо. О потрясающей популярности Молодого Льва в целом можно было бы распространяться и поменьше.

– Я уверен, что с их помощью… мне удастся добиться в Открытом совете широкой поддержки вердикта о длительном тюремном заключении.

– Веттерлант совершил изнасилование и убийство.

– Таковы обвинения.

– Черт подери, он сам это не особенно отрицает!

– Говоря «длительном»… я имею в виду бессрочном.

Орсо поднял брови:

– Открытый совет одобрит пожизненное заключение для одного из своих членов?

– Большинство из них возмущены его поведением не меньше нас, ваше величество. Они только того и желают, чтобы свершилась справедливость.

– О его матери этого определенно не скажешь.

– Я хорошо знаю леди Веттерлант. Все ее неистовство – не более чем отчаянные попытки тигрицы защитить свое дитя. Она женщина эмоциональная, но не глупая. Уверен, что когда она поймет, какова альтернатива… то сама поможет мне добиться признания вины.

– Вы говорите о добровольном признании?

– Полном и чистосердечном, без необходимости прибегать к… посредничеству архилектора. Суд в таком случае будет пустой формальностью, демонстрацией того, как вы вершите правосудие: твердо, но справедливо. Того, как вы распоряжаетесь своей властью: без промедления и без лишних споров. Демонстрацией нового духа сотрудничества между Открытым и Закрытым советами.

– Что ж, это было бы вполне неплохо. – Должно быть, впервые в жизни Орсо наслаждался, обсуждая государственные дела. – В конце концов, мы же Союз, а, черт побери? Мы должны стремиться к взаимопониманию! Возможно, из этого дела все же выйдет что-то хорошее.

Орсо откинулся на спинку, во весь рот улыбаясь позолоченным птицам на потолке:

– Я в самом деле терпеть не могу повешения!

– Каким нужно быть чудовищем, чтобы получать от них удовольствие, ваше величество? – с улыбкой отозвался Ишер.

Засада

«Скрип, скрип, скрип» – скрипело колесо отцовского кресла. Сперва Савин щурила глаза. Потом стискивала зубы. Еще немного, и с каждым оборотом этого колеса ей приходилось собирать все силы, чтобы не завопить.

Она провожала отца до работы, а затем возила его в кресле до работы, раз в месяц, с тех пор, как была девочкой. Одним и тем же маршрутом – вдоль аллеи Королей, между статуями Гарода и Байяза, открывавшими хмурый парад союзных героев. С одними и теми же разговорами, похожими на фехтовальный поединок, в котором ты никогда не уверен, что клинки действительно затуплены. С одними и теми же насмешками над несчастьями других. Савин не видела причин менять свой распорядок лишь из-за того, что ее старая жизнь развалилась, так что она продолжала имитировать привычные действия. По-прежнему ходила, словно призрак среди руин дома, в котором она умерла. По-прежнему трепыхалась, словно змея с отрубленной головой. Впрочем, над несчастьями она теперь смеялась не так часто – как выяснилось, собственные беды кажутся гораздо менее забавными, чем чужие.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил ее отец. Хотя на самом деле он, конечно же, не был ее отцом.

– Нет, ничего особенного, – солгала Савин.

Всего лишь череда неудачных капиталовложений, сеть разваливающихся знакомств, катастрофическая любовная связь с ее собственным братом, крушение всех ее самых заветных стремлений, постоянное ощущение гнетущего ужаса, ноющая боль в груди, периодически накатывающее изнеможение, почти непрерывный позыв к рвоте, плюс незначительный факт, что сама она ублюдок и носит ублюдка, что она превратилась в самозванку в собственной жизни, объятую вечным страхом. Помимо этого все было в порядке.

Скрип, скрип, скрип, мать его растак. Чем она, черт подери, думала, когда просила Карнсбика соорудить эту визгливую конструкцию?

– Как бизнес?

Еще большая катастрофа.

– Хорошо, – вновь солгала Савин, вкатывая кресло в гигантскую тень Арнольта Справедливого. – Если они будут продолжать копать в том же темпе, канал будет завершен к следующему месяцу.

– Ты позволила Корту отделаться предупреждением? Я думал, ты с него шкуру сдерешь, хотя бы в качестве предупреждения для других партнеров.

– Люди с содранной шкурой не способны платить. Кроме того, Зури говорит, что умение прощать близко к божественному.

– Ты теперь цитируешь ее писания? Кто из вас двоих компаньонка, ты или она?

– Она мой друг, – сказала Савин. (Причем единственный, которому она доверяла.) – То, что ты когда-то нас познакомил, было, наверное, лучшим, что ты для меня сделал.

– Нам всем нужен кто-то, на кого мы можем положиться.

– Даже тебе?

– О чем ты говоришь? Я с кровати встать не могу без помощи твоей матери.

Савин скрипнула зубами. Чего ей действительно хотелось, так это закатить отца на мост и скинуть в воду, после чего укрыться где-нибудь и нюхнуть жемчужной пыли – хотя в ее лице все еще чувствовалось онемение после предыдущей понюшки. Однако парапеты на мостах были слишком высокими, а на аллее Королей не имелось ни одного укромного местечка, так что на данный момент окончания пытки не предвиделось. В конце концов, пытки – как раз то, чем знаменит ее отец. Воистину, как он любил говорить, жизнь – это страдание, которое мы испытываем в промежутках между разочарованиями.

Она покатила кресло дальше, между величественными скульптурами Казамира Стойкого и его архилектора Цоллера.

– Постарайся не слишком ее винить. – Ее отец немного помолчал. Савин смотрела на то, как ветерок колышет редкие белые волоски на его макушке, усеянной коричневыми пятнами. – По крайней мере, с тем же успехом ты могла бы винить меня.

– О, обвинений у меня хватит на всех, поверь мне.

– Ты вроде бы сказала, что умение прощать близко к божественному?

– Так думает Зури; я не настолько уверена. Мне не близко ни то ни другое.

Впереди была последняя статуя, все еще в лесах; за ней виднелась трепещущая зелень парка. Последний из королей, совсем недавно почивший, – Джезаль Первый. Воплощение рассеянно-благодушной нерешительности, которому королевские скульпторы пытались придать вид повелительной суровости. При одном взгляде на его лицо Савин почувствовала новый прилив тошноты. Ее дядя, лорд-маршал Вест, располагался напротив. В его чертах можно было уловить нечто от ее матери – в том, как он хмуро вглядывался в морскую даль, словно увидел там гуркский флот и собирался потопить его одной лишь силой своего неодобрения. Рядом с ним возвышался еще один Байяз, весьма похожий на того, что стоял в другом конце аллеи. Семисотлетняя история Союза, начинающаяся и заканчивающаяся одним и тем же лысым ублюдком.

– Очаровательная картина! – Им заступил дорогу коренастый человек в превосходно сшитом костюме. Савин не сразу осознала, что это сам Байяз, с отблескивающей на солнце лысой макушкой. Он был похож не столько на легендарного волшебника, сколько на преуспевающего торговца. – Мои собственные братья и сестры вечно грызутся между собой. Как тепло делается на сердце, когда видишь отца и дочь, наслаждающихся обществом друг друга!

Правильнее было бы сказать: палача и никак с ним не связанную женщину, которые почти не разговаривают друг с другом.

– Лорд Байяз! – В голосе отца Савин отчетливо слышалось замешательство. – Я думал, вы возвращаетесь на Север.

– Я уже шел в порт, но задержался, чтобы взглянуть на новые статуи. – Маг махнул рукой в сторону короля Джезаля: – Поскольку я был лично знаком со всеми персонажами, мне хотелось удостовериться, что их изображения не искажают истину. Предполагается, что я удалился от дел, но для владельца предприятия – уверен, леди Савин подтвердит мои слова, – почти невозможно найти людей, которые в их отсутствие смогут вести дела как надо.

– Правильное финансирование, вот ключ ко всему, – натянуто отозвалась Савин. – Когда Инглии требовалась помощь, казна была пуста. Однако памятники мы можем себе позволить.

– Наверняка вам не нужно читать лекции о том, как важно разумно вкладывать средства. Светлое будущее основывается на надлежащем почтении к прошлому. Семена, посеянные в прошлом, дают плоды в настоящем, э, ваше преосвященство?

– Насколько мне известно, они никогда не прекращают цвести. – Отец протянул руку через плечо и положил поверх руки Савин. – Но нам не следует отнимать у вас слишком много времени…

– У меня всегда найдется время для встречи с путеводными звездами нового поколения! В конце концов, им принадлежит будущее.

– Даже если нам придется силой вырвать его у прошлого, – отозвалась Савин, вытаскивая руку из-под отцовской ладони.

– То, что хоть чего-нибудь стоит, очень редко достается задаром. Уверен, это тоже вам известно. – Байяз улыбнулся, глядя на отца Савин. Того, что сидел в кресле, а не увековеченного в камне. – Не сомневаюсь, что наступит день, когда ваш отец тоже окажется здесь. В конце концов, кто пожертвовал большим для своей страны?

Повернувшись, Байяз взглянул на статую лорда-маршала Веста.

– За исключением, может быть, вашего дяди, – добавил он. – Который отдал жизнь, защищая ее.

– Кажется, мы собирались не искажать истину? – Савин была не в том настроении, чтобы подыгрывать старому дураку. – Насколько я знаю, он остался в живых после нападения гурков, но умер от болезни, которую вы выпустили на свет, когда разрушили половину Агрионта.

– Что ж, – благодушие Байяза было ни капли не поколеблено, – если этот ряд статуй нам о чем-то и говорит, так это о том, что любую историю можно рассказать по-разному.

– Похоже на то, – отозвалась Савин, переводя взгляд с настоящего Первого из магов, который был ниже ее ростом (во всяком случае, сейчас, когда она надела сапоги), на его гигантское изваяние.

– Савин, – вполголоса проговорил ее отец предостерегающим тоном.

– Какая энергичная молодая особа! – Байяз окинул ее тем же взглядом, каким она, бывало, смотрела на членов Солярного общества, оценивая, который из них достоин ее инвестиций. – Придет день – и возможно, этот день уже не за горами, – когда Союзу потребуется, чтобы его возглавил кто-то, обладающий здравым смыслом и крепкими нервами. Кто-то, кто не побоится того, что должно быть сказано. Того, что должно быть сделано. С ломателями и сжигателями необходимо покончить!

В его голосе впервые послышались нотки истинного гнева, и по какой-то причине Савин внутренне сжалась.

– Вы ведь были в Вальбеке. Знаете, что они там сломали и сожгли первым делом?

Савин сглотнула, борясь с подкатывающей тошнотой. «Спокойно, спокойно, спокойно!»

– Мне…

– Банкирский дом «Валинт и Балк»! Это была атака на предприятие. На прогресс. На само будущее! Если нынешняя администрация не может совладать с ситуацией… нам придется найти кого-то другого, кто сможет.

– Я надеюсь послужить короне еще долгие годы, – проскрипел ее отец. – Королю Орсо потребуется не меньшее руководство, чем его отцу.

– Руководство не обязательно должно ограничиваться Белым Кабинетом. Оно может осуществляться и в театральном фойе или комфортабельных гостиных… или, как знать, возможно даже в кабинетах писателей?

Такой выбор слов едва ли мог быть случайным. Савин ощутила, как из-под ее воротника распространяется волна жара. Байяз улыбнулся ей, но в его глазах улыбки не было.

– Нам с вами нужно будет как-нибудь поговорить об этом. О том, чего я хочу. И чего хотите вы. Как знать, возможно, вы окажетесь первой женщиной, увековеченной на аллее Королей! Как единственный, кто представлен здесь дважды, я могу вас уверить – когда памятник возводят вам, такое использование средств сразу начинает казаться более чем уместным.

Савин не часто теряла дар речи, но сейчас она воистину не знала, как ответить.

– Я не имела понятия, что это вы подбираете вождей Союза.

Улыбка Байяза лишь стала шире.

– Признание собственного невежества – первый шаг к просвещению. Леди Савин! Ваше преосвященство!

Он удостоил каждого из них коротким кивком и небрежной походкой двинулся прочь по аллее Королей, хлопая полами своего дорогого костюма. Савин с бешено колотящимся сердцем смотрела ему вслед – как будто парировала несколько смертельных выпадов, а не просто ответила на пару странных замечаний. Раньше она была гиперчувствительна к подтексту любого разговора. К опасностям, скрывающимся под поверхностью, как скалы, поджидающие неосторожное судно. Но теперь она больше не осмеливалась доверять своим инстинктам.

– Так и не поняла, что конкретно он мне предлагает? – пробормотала она.

Ее отец раздраженно фыркнул:

– Первый из магов никогда не дает, он только берет. Это было не предложение для тебя, а угроза мне.

– Угрозы, шантаж и банки? – Это был один из тех моментов, когда вдруг осознаешь, что мир, вполне возможно, не совсем таков, каким казался до сих пор. В последнее время у нее было много таких моментов. – Что же он за маг такой?

Ее отец, нахмурясь, поднял взгляд на громадное изваяние Байяза.

– Такой, которому ты повинуешься.

* * *

– Мне доводилось слышать самые вопиющие предложения, – бросила Савин стоявшей за плечом Зури, стаскивая перчатки, – но, пожалуй, это первый раз, когда была упомянута моя статуя на аллее Королей…

Внезапно она поняла, что из-за двери в гостиную ее матери доносится приглушенное журчание разговора. Странно, что она так рано принимает посетителей. Обычно требовалось нечто из ряда вон выходящее, чтобы вытащить ее из спальни до полудня.

Зури многозначительно подняла черные брови:

– Полагаю, у леди Арди может найтись для вас собственное вопиющее предложение.

– Мы с моей матерью сейчас не в лучших отношениях.

– Я это понимаю. Но в писаниях говорится, что заблудившийся в пустыне должен принимать воду у того, кто ее предлагает. – Она мягко отворила дверь. – Кто бы это ни был.

Савин недоверчиво переступила порог, и навстречу ей плеснул голос матери:

– …мой муж практически мертвец, по крайней мере в этом отношении, поэтому… Савин, ты здесь!

Мать улыбнулась ей, стоя возле серванта, где она – стоит ли говорить – наливала себе бокал вина.

– У нас гостья! – Из кресла навстречу Савин поднялась еще одна женщина, в покрое одежды которой было что-то военное. Подол ее юбки был заляпан грязью от езды верхом. – Знакомься: леди Финри дан Брок.

Савин гордилась тем, что ее непросто лишить самообладания, но мать Лео дан Брока в гостиной ее собственной матери – факт, который нельзя было списать на совпадение. Особенно учитывая, что в настоящий момент она носила будущего внука этой женщины.

– Савин! Я так много о вас слышала.

Леди Финри взяла ее ладонь обеими руками, и надо сказать, хватка у нее была весьма твердой.

– Надеюсь, только хорошее.

– Главным образом. – Взгляд Финри дан Брок тоже был твердым и настолько решительным, что даже Савин стало немного не по себе. – Но если о женщине слышишь только хорошие отзывы, это значит, что у нее недостаточно сильный характер. Я большая поклонница ваших достижений в деловой сфере.

Савин призвала сладчайшую из своих улыбок, одновременно пытаясь сообразить, что все это может значить.

– А я – ваших в качестве леди-губернаторши.

– Я всего лишь присматривала за конторой на протяжении нескольких лет. – Финри дан Брок сидела выпрямившись, словно это была деловая встреча, а не светский визит. – Теперь Инглией управляет мой сын Лео.

Савин решила не реагировать.

– Да, я слышала. И что привело вас в Адую?

– Приглашение на свадьбу лорда Ишера.

– Это будет главным событием сезона, – сказала мать Савин, – хотя, если хотите знать мое мнение, он не человек, а подколодная змея. Савин, налить тебе вина?

– Нет, спасибо.

Если в разговоре с Байязом ей почудилась некоторая опасность, то в этом – тем более. У Савин было чувство, что способность соображать ей еще потребуется.

– Леди Финри?

– Нет, но пусть это вас не останавливает.

– Вы сможете помешать матери пить, только если принесете с собой несколько саженей тяжелой цепи.

Мать Савин плюхнулась в кресло – теперь они втроем составили идеальный равносторонний треугольник, – вытерла струйку вина с края бокала и обсосала палец.

– Ты сегодня утром какая-то недобрая.

– Мне не особенно нравится, когда меня заманивают в засаду, – ответила Савин, переводя взгляд с одной женщины на другую. Обе были достаточно грозными, каждая по-своему, а в паре внушали несомненный ужас.

Матери переглянулись.

– Говорите вы, – предложила мать Савин. – Я вставлю словечко, если понадобится.

– Моему сыну достался в наследство ответственный пост, – начала леди Финри. – Пост, для которого он в некоторых отношениях хорошо подходит, но в других… гораздо меньше.

Да уж. Савин могла себе представить.

– Вы имеете в виду, что он слишком безрассуден, невежествен и вспыльчив?

– Именно.

Савин могла не удивляться. Женщину, которая сумела дать отпор армии вопящих северян, вряд ли могли обескуражить несколько откровенных слов.

– В то время как вы, – продолжала леди Финри, – известны своей осторожностью, рассудительностью и терпением. Кажется, вы прекрасно дополняете друг друга.

– Огонь и лед! – вставила мать Савин, прихлебывая вино.

– Моему сыну нравится думать, что он может прекрасно справиться в одиночку, но, как и его отец, он всегда нуждался в ком-то, кто был бы рядом. Кто смог бы дать добрый совет и проследить, чтобы он ему последовал. Кто бы помог сделать правильный выбор. Рано или поздно наступает время, когда мать уже не может быть таким человеком для своего сына.

Она выжидательно подняла брови. Все это совсем не нравилось Савин.

– Я не уверена, что вполне…

Ее мать порывисто вздохнула:

– Не тупи, Савин! Мы с леди Финри обсуждали возможность свести вас с Лео.

– Ты имеешь в виду брак?

– Ну уж не фехтовальный поединок!

Савин перевела недоверчивый взгляд со своей матери на предполагаемую свекровь. Это и в самом деле была засада! Мастерски подготовленный маневр, где ее обошли с обоих флангов.

Пытаясь выиграть время, она вздернула подбородок:

– Я не уверена, что мы подходим друг другу. Он гораздо моложе меня…

– Насколько я знаю, когда мы в последний раз посещали Адую, вы думали по-другому, – заметила леди Финри, многозначительно глядя на Савин из-под сдвинутых бровей.

До нее не сразу дошло, что это значит.

– Он вам рассказал?

Мать Савин подняла руку:

– Я ей рассказала!

– А ты-то откуда можешь знать?

– Не злись и не прикидывайся скромницей. Ни то ни другое тебе не идет. Зури беспокоится за тебя, как и полагается хорошей служанке – и доброму другу. Она думает только о твоих интересах, как и все мы, веришь ты в это или нет. – Мать наклонилась к Савин, заглянула ей в глаза и ободряюще положила руку на ее колено: – Она рассказала нам о твоем… положении.

У Савин вспыхнуло лицо. Заметив, что непроизвольно прикрыла живот ладонью, она гневно отдернула руку. Она привыкла колоть людям глаза их же секретами, но ей вовсе не понравилось напороться на один из собственных.

– Простите, если я говорю слишком прямо, – сказала леди Финри. – Я почти всю жизнь провела среди солдат…

– Подумать только! – отрезала Савин. – Прямо как моя матушка в молодости.

– Как жаль, что молодость кончается! – пропела мать Савин, невинно хлопая ресницами.

Еще раз потрепав дочь по колену, она выпрямилась и буркнула вполголоса:

– Как видите, прямота для нас не проблема.

– В таком случае давайте говорить открыто, – отозвалась леди Финри. – Очень скоро ваше положение будет уже трудно скрывать.

Савин яростно выпятила подбородок, но она не могла отрицать очевидное. Шнуровка ее корсетов уже сейчас требовала гораздо более жестокого обращения, чем обычно.

– Для вас это может стать катастрофой. Или же это может стать счастливым шансом. Ведь именно этим и занимаются инвесторы – превращают катастрофы в шансы для роста, не правда ли?

– Когда это возможно, – буркнула Савин.

– У моего сына есть титул, слава, отвага и преданность.

– И к тому же он чертовски симпатичный парень, – заметила мать Савин.

– Вы обладаете богатством, связями, умом и безжалостностью.

– И ты тоже неплохо выглядишь, если свет падает с нужной стороны.

– Сомневаюсь, что во всем Союзе можно найти более подходящего избранника, – продолжала леди Брок. – Разве что вам удастся женить на себе короля.

Мать Савин поперхнулась вином, забрызгав свое платье.

– Проклятье! Как глупо.

– Ваша гордость выглядит вполне заслуженной, – сказала леди Финри, – но пришло время отставить ее в сторону.

Ее мать промокала на себе винные пятна носовым платком.

– И то сказать. Вы можете стать такой парой, которой весь Союз будет завидовать! Ты слишком умная девочка, чтобы не видеть, насколько это разумное предложение.

– И несомненно, достаточно умная, чтобы не растить ублюдка в одиночку, когда у вас есть настолько выгодная альтернатива. Если хотите, можете мучить моего сына сколько вам вздумается, никто не ценит того, что достается слишком легко. Но право, нет никакой надобности и дальше разыгрывать этот балаган между нами тремя.

Савин медленно откинулась на спинку кресла. В ее жизни был золотой момент, когда кончики ее пальцев едва не коснулись короны. Самые необузданные ее стремления были готовы вот-вот сбыться. Ее августейшее величество, Высокая королева Союза, перед которой все должны преклонить колени или принять суровую кару! Однако нельзя было не признать, что «ее светлость леди-губернаторша Инглии» – вполне неплохая замена. Она уже пыталась следовать своему сердцу, и это привело ее прямиком в нужник. Они с Лео дан Броком были превосходной парой во всех отношениях. Конечно, ему потребуется некоторая формовка, некоторое управление, некоторая дисциплина. Но кто может оспорить превосходное качество самого сырья? Брак со знаменитым героем может стать как раз тем событием, которое вернет ей благосклонность судьбы.

Савин всю свою жизнь строила планы, устраивала заговоры, стремилась любой ценой контролировать события. Теперь она чувствовала некоторое облегчение при необходимости сдаться неизбежному.

– Нет, – проговорила она почти беззвучно. – Пожалуй, действительно нет.

Ей делали немало предложений о замужестве, но это было первое, которое она действительно приняла. И единственное, выдвинутое не предполагаемым супругом, но его матерью.

– Пожалуй, теперь я готова выпить, – сказала Савин.

– И я тоже. – На губах леди Финри появилась аккуратная маленькая улыбка. – Раз уж у нас есть повод отпраздновать.

Мать Савин лишь широко улыбнулась и рысцой направилась к серванту.

Мягкий характер

Круг лордов был местом, внушающим благоговейный трепет: сплошь мрамор и позолота и барельефы благородных предков. Сердце Союза и все такое прочее. Свет струился сквозь витражные окна, пронизывал гулкую пустоту и расплескивался по мозаичному полу, на котором великие аристократы прошлого некогда прокладывали дорогу будущему.

Однако Лео не видел ничего, кроме ступенек, ведущих вниз между пустыми рядами сидений. До поединка и треклятого ранения он никогда не замечал, как много в мире лестниц. Взлетал по ним, перепрыгивая через три ступеньки, и беспечно шел дальше по своим делам. Больше так не будет никогда. Лестницы были повсюду. И спускаться по ним куда тяжелее, чем подниматься, – вот чего никто не понимал. Если ты падаешь, идя вверх, лететь не так далеко. Он привычно сделал паузу, чтобы выругать поединки, мечи и Стура Сумрака, потом принялся спускаться, слегка скособочившись и тихо рыча на каждом неловком шаге.

– Лео! – Ишер, ждавший у подножия лестницы, проигнорировал его протянутую руку и вместо этого заключил его в объятия. – Как замечательно видеть вас снова!

Жест был несколько чересчур фамильярным, учитывая, что до этого они разговаривали каких-нибудь три раза, но излишнее дружелюбие лучше, чем наоборот.

– Мои поздравления в связи с предстоящей свадьбой. – Лео вырвался на свободу и тут же сморщился от боли в ноге. – Я уже много лет не видел свою матушку в таком возбуждении.

Он медленно повернулся, оглядывая зал, потом поднял голову к позолоченному куполу высоко-высоко над ними.

– И сомневаюсь, что для проведения мероприятия можно было найти более великолепное место.

– Равно как и невесту с лучшей родословной. – Ишер погладил рукой воздух, словно они говорили о скаковой лошади. – Изольда дан Каспа, вы не знакомы?

– Не думаю, что имел удовольствие.

– Превосходных кровей! Старый добрый миддерландский род. Чудесный мягкий характер.

– Замечательно, – пробурчал Лео без особой радости. Для него женщина с мягким характером была все равно что меч с тупым лезвием.

Ишер, нахмурясь, взглянул на трость в руке Лео:

– Как ваша нога?

– Неплохо. – Помимо постоянной боли, досаждала еще постоянная необходимость притворяться, будто тебе совсем не больно, словно самое худшее в твоих страданиях – это то, что они могут расстроить окружающих. – Рубленые раны порой долго заживают.

– Ах да, рубленые раны! – Словно Ишер мог иметь хоть какое-то представление о том, что это такое. Он наклонился к Лео: – Со времени вашего последнего визита дела шли далеко не лучшим образом.

– Вот как?

– Не хотел бы показаться непатриотичным, – продолжал болтать Ишер, словно ему не терпелось доказать обратное, – но король Орсо, по всей видимости, представляет собой именно такую пустышку, как мы и ожидали.

– В правде не может быть ничего непатриотичного, – промямлил Лео, тут же усомнившись, так ли это.

– Он ни в малейшей степени не способен сдерживать Костлявого и остальных престарелых мерзавцев из Закрытого совета. Все они, в Белом Кабинете, – сплошь лжецы и мошенники.

– Всегда были такими, – пробурчал Лео, тут же усомнившись и в этом тоже.

– Они намерены ограничить права Открытого совета! Лишить нас наших древних привилегий! Сгребают наши земли под когтистую лапу короны. Замучили нас своими чертовыми налогами!

– Ха! – хмыкнул Лео. – Прекрасно понимаю ваши чувства. Инглию они выжали почти досуха.

– А ведь если кто и заслужил снисходительного отношения, так это вы, кто в одиночку сдержал натиск дикарей, без всякой помощи со стороны короны!

– Мы сражались за короля. Мы выиграли войну за короля! Мы заплатили за эту чертову… – Лео с некоторым усилием заставил себя понизить голос, – …королевскую войну. И что мы получили взамен?

Он яростно хлопнул ладонью по львиной голове на навершии памятного меча, который с такой гордостью принял из рук короля Джезаля в прошлом году.

– Один меч! И то он даже не сбалансирован как следует, будь он неладен!

– Просто позор.

– Вот именно, позор! – Лео усомнился, не болтает ли он слишком много, но уже не мог сдержаться. – Нарушение договора между короной и провинциями. Наши люди спрашивают, подданные мы или домашний скот!

Юранд предупреждал его следить за тем, что он будет говорить в Адуе. Но Юранд был далеко, как это ни печально, а правда все же есть правда.

– Кое-кто из наших людей уже на грани бунта, черт подери! – прошипел он, ввинчивая конец своей трости в мозаичный пол.

– Настоящий позор! – посочувствовал Ишер. – И, однако, это еще ничто по сравнению с тем, как они поступают с бедным Федором дан Веттерлантом.

– С кем?

– Вы не встречались?

– Не думаю, что имел удовольствие…

– Один из наших. Веттерлант. Место в Открытом совете, поместья под Колоном. Старый добрый миддерландский род…

– Мягкий характер?

– Немного буйный, честно говоря, но мы знакомы уже много лет. Кажется, он мой троюродный брат или что-то в этом роде. Или троюродный племянник?

– Никогда не разбирался во всех этих родственных отношениях…

– Да и кто в них разбирается? Обвинения, конечно же, сфабрикованы. Какая-нибудь очередная уловка Костлявого. Мне говорили, что он сознался, но наверняка это было сделано под пыткой.

– Они пытали члена Открытого совета? – Лео едва мог поверить в это. – Я не думал, что Орсо на такое способен.

– Говорю вам, этот человек – просто пустое место! Он не имеет представления о том, что делается от его имени, а если бы и знал, то пальцем бы не пошевелил. Веттерланта держат взаперти в застенках Допросного дома, к нему не пускают ни друзей, ни родственников. У него даже окна нет! Бедная мать вне себя от горя. Она мне тоже родня, я не могу быть равнодушным.

– Во имя мертвых, – пробормотал Лео, только спустя мгновение поняв, что эта северная поговорка здесь ничего не значит.

– Он апеллировал к королевскому правосудию. Любой, кто занимает место в Открытом совете, имеет право потребовать, чтобы его судили здесь и судьей выступал его величество. Однако… сомневаюсь, что в Союзе в наши дни можно добиться какой-либо справедливости.

– Клянусь мертвыми! В смысле – кровь и ад!

– Даже потомки старинных родов, даже члены Открытого совета, даже настоящие патриоты, как мы с вами, не могут рассчитывать на свою безопасность. Такое чувство, будто эта страна больше не принадлежит нам.

Лео потер ноющее бедро – медленно тлеющая боль лишь подстегивала разгорающийся гнев.

– С этим нужно что-то делать! – прорычал он.

Ишер скорбно кивнул:

– Нужно. Но… у кого хватит смелости?

* * *

Стараясь не хромать, Лео шел обратно по аллее Королей, мимо изваяний великих людей прошлого. По одну сторону возвышались короли – настоящие короли. Гарод Великий. Арнольт Справедливый. Казамир Стойкий. Знаменитые деятели времен их правления, немного пониже ростом, возвышались по другую.

Лео подумал, будет ли здесь когда-нибудь стоять его статуя. С мечом и щитом, в память о его великих победах, сурово взирающая через дорогу на более высокое и более внушительное изваяние короля Орсо. Мысль об этом не наполнила его сердце радостью. За свои победы он платил каждым шагом, и ему вовсе не хотелось делить славу с человеком, к которому он стремительно терял всякое уважение.

Кронпринц Орсо показался ему вполне неплохим парнем, но трон лишь усиливает человеческие недостатки, а его Закрытый совет по-прежнему состоял из тех же продажных старых червей, из-за которых царствование короля Джезаля оказалось в сточной канаве. Что сейчас требовалось Союзу, так это люди отважные, люди страстные. Люди действия!

Такие, как он.

Апартаменты, выделенные ему и его матери, располагались высоко над городом, что означало восхитительный вид и кучу чертовых ступенек. Когда Лео в конце концов оказался наверху, его нога горела огнем. Ему пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание, утереть пот со лба и превратить судорожную гримасу в беззаботную улыбку. Он говорил себе, что не хочет лишний раз беспокоить мать. На самом деле он не хотел, чтобы она оказалась правой в своих опасениях.

– Как прошла ваша встреча с лордом Ишером? – спросила она, когда он вошел.

– Неплохо. Он рассказал мне чудовищную историю об одном бедолаге, Веттерланте. В Агрионте все прогнило, но ни у кого не хватает смелости, чтобы…

Позади него кто-то стоял. Женщина. Возможно, на несколько лет старше его матери, но все еще весьма привлекательная, с кривоватой усмешкой на губах, словно она знала какие-то секреты, которых не знал он.

– Знакомься: леди Арди дан Глокта.

– Ох…

Во имя мертвых, теперь он видел сходство! То же откровенное, ищущее, слегка насмешливое выражение, что и у ее дочери. Лео залился краской до корней волос.

– Ужасно рад с вами познакомиться, леди…

– А уж я-то как рада, ваша светлость! Настоящий герой, украшенный шрамами великих деяний! Надеюсь, вы поддержите меня, если я упаду в обморок?

– Я, э-э… постараюсь…

– Насколько я понимаю, вы знакомы с моей дочерью, Савин?

Если у кого и был шанс в этот момент брякнуться в обморок, так это у него.

– Мы э-э… встречались. Всего один раз. – Столько же раз, сколько и трахались. Наверное, лучше бы об этом сейчас не думать, но, начав, он уже не мог остановиться. – Когда я в последний раз был в Адуе. Четыре месяца назад, кажется? Она показалась мне очень привлекательной…

Чудовищный выбор слова!

– В смысле… ужасно неприступной…

– Прошу вас! Вы ставите меня в неловкое положение. А еще больше – себя.

Леди Арди фамильярно положила ладонь на его предплечье. Все в Адуе вели себя слишком фамильярно.

– Простите, что загоняю вас в угол, но мне известно, что у вас была близость. – Она кивнула в сторону матери Лео: – Мы обе это знаем.

– Вы… знаете? А-а… Э-э… – Черт, как он мямлит! Он же лорд-губернатор, так? А не какой-нибудь перепуганный школьник. – Уверяю вас, я не… ни в коем смысле… не злоупотребил…

Леди Арди рассмеялась.

– Еще не родился человек, способный злоупотребить чем-либо, принадлежащим моей дочери! Не сомневаюсь, что все произошло ровным счетом наоборот.

– Что?!

Лео не был уверен, какой из двух вариантов хуже. Он знал только, что хочет, чтобы этот разговор поскорей прекратился. Однако его мать стояла, загораживая дверной проход. Он был в ловушке!

– Ты знаешь, как я тебя люблю, Лео, – сказала она. – Ты прекрасный лидер. Отважный, честный, преданный даже в ущерб себе. Какую гордость я испытываю! Молодой Лев – мой сын!

– Р-р-р-р! – игриво зарычала леди Арди, ухмыляясь ему сбоку.

– Однако львы не созданы для административной работы. Я знаю, что ты хочешь делать все сам, но последние несколько месяцев показали нам обоим, что ты не сможешь управлять Инглией в одиночку.

– Вы возглавляете знаменитый род, – подхватила леди Арди, – а великий род должен быть продолжен. Пусть вы и предпочитаете делать все сами, но я сильно сомневаюсь, что вам удастся самостоятельно обеспечить себя потомством. Вам нужна жена.

Лео попытался сложить вместе куски этой беседы. Насколько он видел, они складывались только одним образом.

– Вы хотите… чтобы я… женился на вашей дочери?

Во всем этом было ощущение чего-то нереального.

– Почему бы и нет? Она красива, богата, хорошо воспитана, умна, имеет безупречные связи, ее вкусом восхищается весь свет…

– На меня она произвела самое хорошее впечатление, – согласно кивнула мать Лео.

– Вы встречались? – переспросил Лео. – Это немного… похоже на засаду.

– Знаменитый воитель угодил в засаду к двум матерям?

– К двум бабушкам, – пробормотала леди Арди; Лео не понял к чему. – Однако все же неужели вы можете, положа руку на сердце, отрицать что-либо из сказанного?

Лео сглотнул.

– Н-ну, не могу сказать, что я действительно гожусь для управления. И помощь мне действительно нужна. И конечно, Савин действительно прекрасна, изысканна, со вкусом и все такое прочее… В смысле… – он снова вспомнил ту ночь, далеко не в первый раз, – …это черт знает что за женщина!

– Было бы глупостью отрицать это, – проговорила леди Арди, вскидывая голову.

– И понятное дело, что любому мужчине нужна жена, особенно если он лорд-губернатор. Просто, понимаете…

Обе женщины глядели на него со слегка сочувственными улыбками, словно на деревенского дурачка, ожидая, пока до него дойдет очевидное.

– Черт побери, можно подумать, что вы уже назначили дату и пригласили гостей!

Леди Арди и леди Финри обменялись многозначительными взглядами. Лео почувствовал, как по его гортани всползает холодок ужаса:

– Вы что, действительно назначили дату и пригласили гостей?

– Лорд Ишер любезно согласился разделить с вами свое большое событие и устроить двойное бракосочетание, – сообщила леди Арди.

– Любезно согласился понежиться в отблеске твоей славы, – прошелестела мать Лео.

– Но… – пискнул Лео, – …это уже через неделю!

– Ты больше не беззаботный мальчик. Ты – правитель большой провинции нашего государства. Сколько ты собирался ждать, прежде чем жениться?

– Но не на следующей же неделе, черт!

– Мы понимаем, что на вас свалилось слишком много, – сказала леди Арди, – но промедление не послужит ничьим интересам. Кто бы из вас ни злоупотребил чем-либо, но из-за вас моя дочь оказалась в затруднительном положении.

– Она беременна, – пояснила мать Лео. – Твоим ублюдком.

Лео разинул рот, откуда донеслось лишь полузадушенное бульканье:

– Но… как…

Леди Арди закатила глаза:

– Я надеялась, что вам известны прописные истины, но если это необходимо… Вы когда-нибудь замечали, что у мальчиков и у девочек между ног расположены разные органы?

– Я знаю, как появляются дети!

– В таком случае вы должны признавать и ответственность, появляющуюся вместе с ними.

Леди Арди отхлебнула из фляжки, словно по волшебству возникшей в ее руке, и протянула ее собеседникам:

– Глоточек освежающего?

– Пожалуй, не помешает, – проговорил Лео в оцепенении, беря у нее фляжку.

Бренди оказалось превосходным. Лео безнадежно уставился в угол, ощущая, как тепло напитка распространяется вниз по гортани. Он знал, что рано или поздно должен стать по-настоящему взрослым, но почему-то предполагал, что до этого события еще осталось какое-то время. И вот оно рухнуло на него с огромной высоты, расплющив в лепешку.

– Могу я, по крайней мере, сам ее спросить?

– Разумеется! – Его мать отступила в сторону и повела рукой в сторону застекленной двери.

– Погоди… – Лео ощутил новый приступ паники. – Она что, здесь?

– На террасе, – ответила леди Арди. – Ждет вашего предложения.

– Но у меня нет даже…

Его мать протягивала ему кольцо – синий камешек поблескивал в солнечных лучах.

– То самое, что дал мне твой отец.

Она взяла его руку, повернула ладонью вверх и уронила в нее кольцо, в то время как леди Арди распахнула дверь пяткой своего ботинка. С террасы долетел прохладный ветерок, пошевелив занавески.

У Лео было только две возможности: храбро двинуться в наступление или с воплем выскочить из комнаты – и, учитывая состояние его ноги, он сомневался, что мать не нагонит его за пару шагов. Крепко стиснув кольцо в кулаке, он одним глотком осушил фляжку и вручил ее леди Арди:

– Премного благодарен.

– Премного польщена. – Она смахнула с его куртки пылинку и ободряюще потрепала Лео по груди: – Мы будем здесь, на случай если что-то пойдет не так.

– Какое утешение, – буркнул он, шагнув наружу, под солнечные лучи.

Савин стояла возле парапета, оглядывая раскинувшийся внизу Агрионт, как свое владение. Почему-то Лео ожидал, что теперь, когда у нее ребенок, она станет больше похожей на матрону: розовощекой, расползшейся. Однако она была точно такой же гибкой и держалась все с тем же достоинством, что и в день их первой встречи. Ее вовсе не смущал ни высокий обрыв позади невысокого парапета за ее спиной, ни их стремительный роман, ни ее деликатное положение. Очевидно, ее вообще было невозможно смутить. Первое, о чем подумал Лео, – это какой отличный портрет с них напишут.

Она опустилась в реверансе, шурша юбками. Очень чопорно. Очень изящно. Разве что, может быть, в уголке рта притаилась незаметная игривая усмешка.

– Ваша светлость.

Он часто думал о ней после той ночи в писательском кабинете, но почему-то не был готов снова увидеть ее во плоти.

– Зови меня Лео, – наконец проговорил он. – Думаю, мы можем обойтись без формальностей.

Она положила ладонь себе на живот:

– Ну что ж, Лео, мы с тобой зачали ребенка.

На первый взгляд в этом не было ничего смешного, но он не мог не улыбнуться. Лоск, достойный императрицы, в сочетании с прямотой армейского сержанта!

– Да, наши матери мне уже сообщили.

– Отличная из них парочка получилась, правда? Они дополняют друг друга, как длинный и короткий клинок.

– И столь же смертельно опасны.

Он уперся кулаками в покрытый пятнами лишайника каменный парапет рядом с Савин, чувствуя, как кольцо врезается в ладонь. Неужели он действительно собирается это сделать? Может ли он это сделать? Вся эта история казалась сном – но далеко не кошмаром.

– Могу только принести извинения по поводу засады, – проговорила она, снова оборачиваясь, чтобы взглянуть на город: статуи, горделиво окаймляющие аллею Королей, широкое пространство площади Маршалов, блестящий купол Круга лордов. – Если это тебя утешит, они проделали со мной то же самое. Вначале я была… несколько удивлена.

– Должен признаться, и я тоже.

Ее взгляд переместился и остановился на лице Лео. Она глядела ему в глаза, несколько вызывающе вздернув подбородок, что он нашел, непонятно почему, чрезвычайно привлекательным. Лео подумал о том, что скажут его друзья, когда он представит им знаменитую красавицу как свою жену. Уж это-то сотрет ухмылку с лица Антаупа!

– Наша короткая встреча произвела на меня глубокое впечатление, – продолжала Савин.

– И на меня тоже. – Ему пришлось откашляться, настолько хрипло звучал его голос. – Должен признаться.

– Но я никак не думала, что у нее будет продолжение.

– И я тоже. – Лео понял, что улыбается. – Должен признаться.

Он ожидал, что этот разговор будет неприятным выполнением обязанности, но понемногу начинал получать от него удовольствие. Это было похоже на танец. На ритуал. На поединок.

– Мой отец тебя не беспокоит?

Лео широко раскрыл глаза. До сих пор он даже не думал о том, что его тестем будет сам Костлявый. Но сейчас эта мысль наконец пришла ему в голову – примерно так же, как забойщик входит в загон для свиней. Тот, перед кем трепещет весь Союз, гениальный палач со своей армией практиков, враг всего, что защищал Лео!

– Мне кажется, что он… меня недолюбливает.

– Он всех недолюбливает.

– Но мне кажется, что и я его не особо люблю.

– Это было бы ужасно, если бы ты собирался жениться на нем. – Савин подняла бровь: – Ты собрался жениться на нем?

– Боюсь, твоя мать этого бы не одобрила.

– Я не принадлежу своему отцу. Он не получает с меня даже доли прибыли. Если мы поженимся, все мои обязательства будут перед тобой. Однако ты должен знать, что я привыкла действовать сама по себе и так, как я хочу. И не планирую это менять.

– Я бы и не захотел, чтобы ты это меняла!

Он восхищался ее характером. Такая независимая! Такая целеустремленная! Даже яростная. Может быть, Ишеру нравились девушки с мягким характером, но для Лео не могло быть ничего хуже.

– Может быть, тебе будет проще смотреть на это как на деловое соглашение.

– А ты так на это смотришь?

– Сила привычки. И с этой стороны все выглядит только логично. Партнерство между твоим титулом и моим состоянием. Твоей славой и моими связями в обществе. Твоими лидерскими способностями и моими административными.

И впрямь, если так поглядеть, это выглядело более чем логично! Ему нравилось слушать, как она говорит. Так отточенно. Так уверенно. Даже повелительно. Лео любил женщин, способных командовать. Он представил себе, какое восхищение она будет вызывать, говоря от его имени.

– Я могу разделить с тобой тяготы управления, – продолжала Савин. – Взять на себя политику и бумажную работу. А ты сможешь сосредоточиться на военных аспектах, на том, что тебе нравится. Больше никаких пыльных заседаний!

Он вспомнил душный кабинет, кренящиеся груды бумаг, бесконечную грызню с Мустредом, Кленшером и остальными.

– Едва ли я стану о них жалеть.

Кажется, она не позволила себе ничего столь безвкусного, как шаги, однако тем не менее подплыла ближе. Ему нравилось смотреть, как она двигается. Так изящно! Так выверенно! Даже царственно. Лео любил гордых женщин, а Савин была прямо-таки пропитана гордостью. Если такая девушка будет опираться на его руку, весь мир станет ему завидовать!

– Посмотри на это как… на политический альянс, – продолжала она. – Ты популярен. Тебя восхваляют. Тебя любят – в Срединных землях, в Инглии, даже на Севере. Но Адую ты не знаешь.

Она придвинулась ближе, не сводя взгляда с его рта. И то, как она на него смотрела, очень нравилось Лео.

– Верно, – пробормотал он. – Я тут как потерянная овечка.

– Позволь мне быть твоей пастушкой. Я могу помочь тебе отыскать верный путь. – Во имя мертвых, она была уже совсем близко! – В Закрытом совете. В общении с моим отцом. В переговорах с важнейшими людьми Союза.

Он чувствовал ее запах. Сладкий, пьянящий, резкий.

– Я знаю всех, кого стоит знать. И знаю, как их использовать.

От ее запаха все возбуждение той ночи вновь нахлынуло на Лео. Он понял, что уже держит перед ней раскрытую ладонь с кольцом. Синий камешек блеснул в солнечных лучах.

– Это дала мне моя мать.

– Какое красивое, – тихо проговорила Савин.

– Во всяком случае, это лучшее, что я сумел раздобыть по пути от комнаты на террасу… ах!

К его изумлению – но ни в коем случае не разочарованию – ее рука оказалась между его ног. Он уже был наполовину твердым, так что ей не потребовалось много времени, чтобы довести процесс до конца. Возбуждения лишь еще больше добавляло то, что они были на виду у половины Агрионта, а их матери находились в каких-то десяти шагах отсюда.

– Если смотреть на это… – настойчиво шептала она ему в ухо, щекоча дыханием его щеку, – …как на деловое соглашение… и политический альянс… то все выглядит просто превосходно.

Она поцеловала его, очень нежно, в то время как ее рука продолжала гораздо менее нежно действовать внизу.

– И тогда все… что мы сможем получить от этого… на уровне личных взаимоотношений… – Она прикусила зубами его губу, потянула и отпустила. – Назовем это бонусом.

– Точно!

Лео поймал ее свободную руку и надел кольцо матери ей на палец. Оно оказалось слишком мало и застряло на суставе, но ему было наплевать.

Он взял ее на руки и поцеловал. Внизу расстилался Агрионт.

Для всех, кто за ними наблюдал, зрелище должно было выглядеть поистине великолепно.

Министр Шепотов

– Как прошло голосование? – спросила Вик, когда Лорсен вошел в свой кабинет и закрыл за собой дверь на галерею.

По всей видимости, наставник наконец вспомнил, как улыбаться: его тонкие губы заметно кривились.

– Голосование? Давненько я так не развлекался! Они там уже оспаривают детали процедуры, но так происходит всегда, когда они понимают, что проиграли. Сто пятьдесят девять голосов за то, чтобы остаться в Союзе. Пятьдесят четыре – за то, чтобы выйти.

Вик и сама не смогла сдержать едва заметной удовлетворенной усмешки.

– То есть даже не близко.

– Не знаю, как там Шенкт, но вы точно обладаете какими-то сверхъестественными способностями. – Лорсен вытащил пробку и плеснул две скудные порции вина в два бокала. – Я не смел надеяться даже на то, что удастся заставить этого ублюдка Шудру заткнуться, но перетащить его на нашу сторону? Это можно было сделать только колдовством!

Вик пожала плечами:

– Лучшее колдовство, чтобы заставить человека переменить свою позицию, – это вид занесенного над ним ножа. Стирийцы надеялись сделать из него мученика за свое дело. Витари знала, что, сколько бы наших старейшин она ни перебила, ей удастся собрать гораздо больше голосов, если она убьет его одного и свалит вину на нас. Я указала ему на то, что Меркатто уже проделала нечто подобное в Мусселии. Я упомянула последовавшие за этим чистки, призвав на помощь пару очевидцев. Все, что от меня потребовалось, – это показать ему, какие стирийцы на самом деле безжалостные мерзавцы. После этого Шудра с радостью отдал свой голос за нас.

– И это подтолкнуло лавину! Нет уж, надо отдать вам должное! – Лорсен погрозил ей пальцем. – Это была отличная мысль – присматривать за ним.

Вик снова пожала плечами:

– Я спросила себя, как бы действовала я сама, если бы была на месте Витари. Это мог сделать любой.

– Но не любой смог бы поймать знаменитого Казамира дан Шенкта!

И снова Вик пожала плечами. Почему бы и нет? Плечи не отвалятся.

– Что знаменитый убийца, что ничтожество – все падают примерно одинаково, если врезать им по коленке.

– Похоже, что все эти невероятные слухи, что о нем ходили, были не более чем слухами.

– Возможно. Архилектор желает, чтобы мы привезли его в Адую. У его преосвящества есть несколько вопросов.

– Если бы мы проиграли выборы, скорее всего, это мне пришлось бы отправляться в Адую, чтобы отвечать на вопросы архилектора. Охотно сознаюсь, что ваш вариант нравится мне гораздо больше. – Наставник Лорсен поднял свой бокал: – Я обязан вам благодарностью, инквизитор, чего бы она ни стоила.

Вик глотнула. Вино было таким же бледным и кислым, как сам Лорсен, однако это было вино. Были времена, когда она считала непозволительной роскошью чистую воду. Вик никогда не позволяла себе забыть об этом.

Солумео Шудра ждал ее на галерее, упершись мясистыми кулаками в ограждение и глядя вниз, на кипящую деятельностью Ассамблею.

– Кажется, они спорят не менее яростно, чем прежде, – заметила Вик, вставая за его спиной.

– Скорее в болотах кончатся мухи, чем у политиков предметы для споров, – отозвался Шудра. – Они уже поделились на новые фракции из-за последнего пункта обсуждений.

– А именно?

– Расходы на канализацию. Я хотел еще раз поблагодарить вас перед уходом. Мне… еще ни разу не доводилось быть обязанным кому-то моей жизнью.

– К этому привыкаешь.

Шудра взглянул на нее, подняв брови. Возможно, она уже сказала больше, чем следовало, но Вик казалось, что она обязана быть с ним хоть немного откровенной.

– Его преосвященство архилектор однажды дал мне шанс.

– Он не из тех, кто дает шансы просто так.

– Да. Но если бы не это…

Она вспомнила звук несущейся в темноте воды, в тот день, когда затопило шахту. Вспомнила лицо брата, когда его тащили прочь; каблуки, оставляющие две кривые бороздки в грязном снегу.

– Как я слышала, старейшины проголосовали за то, чтобы остаться в Союзе?

– Совершенно верно. Никогда бы не подумал, что скажу это с радостью. – Шудра длинно вдохнул через нос. – Наверное, легче всего искренне желать чего-то лучшего, пренебрегая достоинствами тех союзников, что у тебя есть, и не замечая недостатков тех, кого хочешь приобрести взамен.

– Союз далек от совершенства. У нас тоже есть свои раздоры, алчность и амбиции. Именно поэтому нам нужны честные, открытые, горячие люди. Такие, как вы.

Шудра хмыкнул:

– Еще немного, и я вам поверю, инквизитор. Однако я без особой гордости должен признать, что неверно оценил ситуацию. Неверно оценил Союз. Неверно оценил вас.

Вик улыбнулась – еле заметно, но она не могла удержаться. Это была удовлетворенная улыбка преданного слуги, хорошо выполнившего свою работу.

– Только сильные люди способны признавать свои слабости, мастер Шудра.

* * *

– Неужели было действительно нужно бить меня так сильно, черт возьми? – спросил Мурдайн, потирая огромный кровоподтек сбоку на шее.

– Я предупреждала, чтобы ты подложил на колено что-нибудь мягкое.

– Три слоя седельной кожи! И я до сих пор еле двигаюсь!

– Это должно было выглядеть убедительно. Едва ли прославленный Казамир дан Шенкт мог бы свалиться с одного слабого удара.

– Я самый ужасный убийца в мире! – Мурдайн скривил губы в высокомерной улыбке, сузив глаза и говоря нарочито хриплым голосом. – Тряситесь от страха, старейшины Вестпорта, ибо никто не может избежать моего смертоносного клинка! Жаль, что я никогда не дождусь аплодисментов за одно из своих лучших представлений.

– На мой взгляд, ты все же немного переигрывал.

– Пф-ф! Критиковать все могут.

– Ну, Шудру ты убедил. – Вик вытащила из кармана кошель и подбросила его на ладони, звякнув серебром. – А он был единственным зрителем, который нас интересовал.

Мурдайн ухмыльнулся ей:

– Если тебе снова понадобится кого-нибудь побить, ты знаешь мои расценки.

– Сомневаюсь, что я вернусь сюда в ближайшем будущем, – отозвалась Вик. – Здешний климат не идет мне на пользу.

– Как знать, может быть, мы увидимся в Адуе! У меня есть чувство, что, может быть, и мне тоже стоит убраться из Вестпорта на какое-то время. Наверняка после недавней смены власти найдутся многие, кто захочет свести старые счеты. Взыскать долги, отомстить за обиды…

Мурдайн нервно оглядел пространство таверны и надвинул свой капюшон поглубже.

– Будет неудачно, если меня примут за Шенкта во второй раз. – Он слегка поежился. – Или, еще хуже, если я натолкнусь на настоящего Шенкта.

– Очень благоразумно.

– Стирию называют колыбелью культуры, но если говорить о театре, то их не интересует ничего, кроме внешнего блеска. – Мурдайн эффектно взмахнул рукой, показывая свое отвращение. – Я же хочу достичь правды!

– Правду переоценивают. – Вик опустила кошель в его руку. – Как актер ты должен бы это знать.

* * *

Было раннее утро. Солнце было еще яркой прорезью над восточными холмами, корабельные снасти отбрасывали на пристань паутину длинных теней. Было раннее утро, но чем скорее они окажутся в море и она вырвется из этого города с его вечными толпами, суевериями, удушающей жарой, тем счастливее она себя почувствует.

Или, по крайней мере, менее несчастной.

Двое практиков шли вслед за Вик и Огарком вдоль набережной, таща за ручки ее сундук. Оба были здоровяками, но пот катился с них градом. Внутри находилось почти такое же грандиозное количество одежды, парфюмерии и всяческого реквизита, какое, должно быть, брала с собой Савин дан Глокта в дальние поездки. Множество различных ипостасей Виктарины дан Тойфель, в которых ей могла оказаться нужда. Поневоле задумаешься, какая из них настоящая. Если она еще где-то была – настоящая.

– Это был актер? – недоверчиво спросил Огарок, едва ли не в пятый раз. У него на плече висела одна-единственная сумка.

– Актер и акробат. Он специально подчеркнул этот момент.

– И тебе не пришло в голову сказать мне?

– То, чего ты не знаешь, ты не можешь случайно сболтнуть.

– А вдруг я бы, ну… – он изобразил колющее движение, – …случайно зарезал его, или еще что-нибудь?

– На его место нашлись бы другие. – Она вздохнула, ощутив запах соли и гниющих водорослей, а заодно едкий дым, доносившийся от кожевенных заводов дальше по берегу, где как раз началась дневная работа. – Нынче любой идиот мечтает стать актером.

– А как же настоящий Шенкт? Он вообще в городе?

– Кто сказал, что он вообще существует? Люди любят, когда все просто. Черное и белое, добро и зло. Чтобы они могли сделать выбор и сказать себе, что они правы. Но, как любит говорить его преосвященство, настоящий мир состоит из оттенков серого. Правда – вещь сложная, полная противоречивых чувств, неясных исходов и сомнительных ставок. Правда… это всего лишь то, что нам рекламируют.

Они уже дошли до корабля. Это было малопривлекательное корыто, которому не помешало бы хорошее кренгование, но оно плыло в нужную сторону. Двое практиков с грохотом поставили сундук наземь. Один тут же бесцеремонно взгромоздил на него свой зад и начал потягиваться, другой, стянув с себя маску, принялся вытирать потное лицо.

– Людям нужна прямолинейная история, со злодеями, чтобы их освистывать, и героями, чтобы за них болеть. – Вик сощурилась, глядя в морскую даль. – По моему опыту, это значит, что такие истории следует выдумывать.

– Но кто же…

Не имеет значения, насколько ты бдителен. Никто не может быть наготове все время.

Что-то промелькнуло в воздухе. Один из практиков. Он не издал ни звука – у него не было на это времени. Просто пролетел дюжину шагов и врезался в борт корабля, пробив обшивку и взметнув фонтан щепок.

Огарок отшатнулся, прикрывая руками голову. Вик вихрем развернулась и увидела второго практика, который катился по причалу, хлопая безжизненными конечностями. Из ниоткуда перед ней на фоне восходящего солнца вырос черный силуэт, приближающийся с невероятной быстротой. Она только начала поднимать руку, еще не придумав, что собирается сделать, когда ее запястье перехватили и сжали словно клещами. Одним рывком она взлетела в воздух, мир закрутился вокруг – и набережная впечаталась в ее грудную клетку, выбив дыхание одним сиплым выдохом.

Сквозь пелену она увидела перед собой сапоги. Старые, поношенные рабочие сапоги. Потом что-то закрыло ей лицо, и не осталось ничего, кроме темноты и ее собственного гулкого дыхания. Ей связали руки за спиной и потащили, подхватив под мышки. Носки ее башмаков скребли по набережной. Потом зашуршали по гальке. Потом – клац! клац! клац! – застучали по доскам причала.

Вик собралась с силами, пытаясь думать, превозмогая пульсирующую боль в голове и жгучую – в плече. Скорее всего, у нее будет только один шанс. А может быть, и одного не будет. Она уперлась ногой, попыталась вывернуться – но ее обхватили еще крепче, стиснув крепко, как обруч на бочке. В руку кинжалом вонзилась боль, заставив ее зашипеть сквозь зубы.

– Не советую, – произнес мужской голос у нее над ухом. Тихий, бесцветный, словно бы скучающий.

Со стуком распахнулась дверь, затем захлопнулась. Сапоги простучали по прогибающемуся дощатому полу. Ее сгрузили на стул. Скрип дерева, шорох веревки – ее руки накрепко привязали к спинке, а лодыжки к ножкам.

– Ладно, снимай.

С ее головы стащили мешок.

Какой-то темный сарай, провонявший дегтем и рыбой. Сквозь щели между досками пробивались столбы света. Вдоль одной стены были составлены осклизлые крабовые ловушки. Возможно, подумала Вик, ей предстоит здесь умереть. Пожалуй, видала она места и похуже.

На столе сидела высокая женщина, сложив руки на груди и глядя на Вик сверху вниз сощуренными глазами. Ее седые, коротко стриженные волосы стояли торчком, узкое лицо было изборождено глубокими морщинами. Годам к шестидесяти, скорее всего. Спокойная, сосредоточенная. Она не пыталась принять угрожающий вид. В этом не было необходимости.

– Знаешь, кто я? – спросила она.

Стирийский акцент. Впрочем, на общем наречии она говорила вполне уверенно. Как человек, который провел в Союзе много времени.

В голове у Вик по-прежнему грохотало после удара о набережную. Кожу черепа щекотала струйка крови. В плече пульсировало, все сильнее и тошнотворнее. Однако она, как могла, старалась не показывать боли. Показывать свою боль – значит напрашиваться на новую.

– Догадываюсь, – ответила Вик.

– Ну так говори, не томи.

– Шайло Витари, Министр Шепотов при Талинской Змее.

Если у Костлявого и был какой-то аналог по эту сторону Круга Морей, то он находился перед ней.

– Очень хорошо. – Витари улыбнулась, и вокруг ее глаз собрались жесткие морщинки. – Она мне уже нравится! Она тебе нравится?

Ее скучающий компаньон неопределенно хмыкнул – словно на самом деле ему было все равно, нравится ему что-либо или нет. Он закончил привязывать Огарка ко второму стулу, таким же образом, как привязал Вик. Быстро и сноровисто, словно ему доводилось это проделывать уже много раз.

– А кто это, ты знаешь? – Витари кивнула в сторону своего спутника, который проверял узлы на веревках Огарка.

Вик не особенно хотелось отвечать на этот вопрос.

– Догадываюсь.

– Давай посмотрим, получится ли у тебя угадать во второй раз.

– Казамир дан Шенкт.

– Настоящий, – подтвердила Витари. – Представляешь?

Самый знаменитый убийца в Стирии, если это действительно был он, ответил Вик водянистой, слегка извиняющейся улыбкой. Мало нашлось бы людей, которые бы выглядели настолько обыкновенно. Худой и бесцветный, с темными кругами вокруг глаз. С другой стороны, впечатляющая внешность привлекает внимание людей, а это последнее, что нужно убийце. Он прислонился к стене и вытащил что-то из кармана. Кусочек деревяшки, из которого была грубо вырезана какая-то фигурка. Он принялся строгать ее маленьким изогнутым ножиком, посверкивая лезвием и сыпля белую стружку к своим разношенным сапогам.

– Как тебя называть? Виктарина? – спросила Витари. – Как-то длинновато. Может быть, друзья называют тебя Вик?

– Может быть, и называли бы. Если бы они у меня были.

– У тебя есть, по крайней мере, один. – Она улыбнулась Огарку, который поглядел на нее своими большими печальными глазами и буркнул что-то в свой кляп, но никто не понял, что именно.

Вик совсем не нравилось думать, что он оказался на этом стуле из-за нее. Ей хотелось сказать: «Не причиняйте ему вреда», или «Вам нужна я, а не он», или еще что-нибудь банальное в том же роде, но это было бы все равно что сообщить им, что этот тощий дурачок являет собой брешь в ее броне. Поэтому Вик даже не взглянула в его направлении. Она сделала вид, будто он ничего для нее не значит. Это было все, что она могла для него сделать.

– А знаешь, Вик, что самое забавное в этой истории? – Витари медленно наклонилась вперед, положив запястья на колени и свесив длинные кисти рук. – Мы ведь были там! На Храмовой площади. Мы поджидали Шудру, чтобы убить его и свалить убийство на Союз.

Когда тебе нечего добавить, лучше молчать.

– А потом мы увидели, что ты тоже там, и подумали: если у тебя хватит глупости убить его самостоятельно… почему бы не позволить тебе сделать работу за нас?

По-прежнему молчание.

– Но ты пришла не для того, чтобы его убить. Ты пришла, чтобы разыграть покушение с нашей стороны, чтобы затем разыграть его спасение. Я наблюдала за всем, с начала до конца, сперва с растущим чувством раздражения, а потом с растущим чувством восхищения. Это было очень ловко обстряпано, верно?

Единственным ответом со стороны Шенкта было тихое поскрипывание ножика по дереву.

– Кто это был? Твой фальшивый убийца? Какой-нибудь актер?

– И акробат, – отозвалась Вик. – Я нашла его в цирке.

Витари ухмыльнулась:

– Забавная деталь. Что ж, он умеет держать удар. Ты задала ему хорошую трепку.

– Он был немного расстроен по этому поводу.

– И я тоже, – сказала Витари, и ее улыбка испарилась. – А великая герцогиня Монцкарро будет просто в ярости! И поверь мне, ты еще не знаешь, что такое настоящая ярость, если не видела Талинскую Змею разгневанной. Думаешь, ты очень умная?

Вик попыталась подвигать разбитым плечом, чтобы поместить его в более удобную позицию, но такой не было.

– Бывало и поумнее.

– Я думаю, что ты умная. Мне нечасто приходится встречать людей, которые могут обвести меня вокруг пальца. Но когда это случается, я предпочитаю, чтобы они работали на меня, а не против. Пожалуй, их можно еще убить. Но это было бы непростительной тратой хорошего материала, так ведь?

Шенкт снова издал то же хмыканье, словно лично для него был безразличен любой исход.

– Итак, что ты об этом думаешь? – Витари искоса взглянула на нее. – Как насчет новой работы? Ты могла бы делиться со мной секретами – что Союз замышляет, где он силен, а где слаб, и тому подобное.

«Бух! бух! бух!» – гремел пульс в голове у Вик, кровь щекотала кожу черепа. Ей пришло в голову, что это может быть один из поворотных пунктов. Как тогда, в шахте, когда она предпочла убежать. Или в лагерях, когда она предпочла донести. Или в Вальбеке, когда она предпочла остаться. У нее внезапно пересохло во рту.

– У меня уже есть работа, – сказала она.

Брови Витари сползлись к переносице. Седые брови, в которых осталось лишь несколько оранжевых искорок.

– Ты, наверное, знаешь, что раньше я работала на Костлявого. Правда, тогда его еще не называли Костлявым. Хотя и бескостным его тоже было не назвать, верно?

Шенкт пожал плечами, словно ему было все равно, как кого называли, вытянул губы трубочкой и сдул облачко пыли со своей поделки.

– Мы вместе были в Дагоске, во время осады, – продолжала Витари с мечтательным вздохом. – Столько счастливых воспоминаний! Он умный мерзавец. Бесстрашный. И безжалостный. Понимает боль так, как никто другой из тех, кого я встречала. Есть чем восхищаться. Однако едва ли можно сказать, что он действительно сам всем управляет, так ведь?

Она слегка сощурилась и помедлила, словно ожидая от Вик согласия. У той было ощущение, что в их беседе имеется какой-то существенный элемент, который она упустила. Но если тебе нечего добавить, то лучше молчать.

– Байяз, – отчетливо проговорил Шенкт над самым ухом Вик, и его дыхание показалось ей холодным, словно сквозняк, тянущий от окна зимним вечером. Волоски на ее шее встали дыбом с такой силой, что ощущение было почти болезненным.

– Первый из магов?

Идея о том, что этот самодовольный старый ублюдок может чем-то управлять, казалась маловероятной.

– Союз был его орудием с тех самых пор, как он же и сколотил его в дни Гарода Великого.

– Хочешь знать, что значит безжалостность? – Витари тихо присвистнула. – Тебе стоило бы посмотреть на Адую после того, как он с ней поработал! Полагаю, ты уже сейчас пляшешь под его дудочку.

– Я никогда его даже не встречала!

– И тем не менее ты явилась в Вестпорт не с одним сундуком, набитым одеждой.

Витари наклонилась к ней, понизив голос до хриплого полушепота. Голос для тайн. Голос для угроз.

– Ты явилась, везя с собой долговые расписки Валинта и Балка. Торговые права Валинта и Балка. Деньги Валинта и Балка!

– Какое отношение Валинт и Балк имеют к Байязу?

– Три имени, один человек, – буркнул Шенкт.

Витари медленно покачала головой:

– С темной компанией ты связалась.

– Вот как? – Вик дернула головой в направлении прославленного стирийского убийцы: – Про него говорят, что он ест людей.

– Стараюсь делать это как можно реже, – отозвался тот без следа иронии. – А этот банк пожирает их дюжинами в день.

– Итак, что ты скажешь? – Витари вытянула губы трубочкой. – Насчет того, чтобы работать со мной? Быть на стороне праведных. Или, по крайней мере, поближе к ним, насколько это возможно для таких, как мы.

Вик опустила взгляд к земле. Кровь грохотала в ее черепе – бух! бух! бух! – еще громче, чем прежде.

– Я в долгу перед Глоктой. – Ее саму удивило, что она это сказала. Удивило, насколько уверенно прозвучал ее голос. – Пожалуй, я останусь с ним. До тех пор, пока не расплачусь.

Огарок тоненько взвизгнул, заглушенный кляпом. Витари тяжело вздохнула. Шенкт еще раз издал свое безразличное хмыканье. Вик оскалилась, напружив спину в ожидании лезвия.

Вот сейчас, сейчас… Ломкое молчание длилось, тянулось почти невыносимо.

– Это интересно, – наконец проговорила Витари.

– Угу, – буркнул Шенкт, убирая свою поделку, но оставив нож в руке.

– Ты могла бы ответить мне согласием, потом вернуться домой и забыть о нашем соглашении. Или попытаться как-нибудь обвести меня вокруг пальца. Такая умная женщина, как ты, должна была сразу увидеть такую возможность. Так почему ты просто не сказала «да»?

Вик посмотрела ей в глаза:

– Потому что я хотела, чтобы вы мне верили.

– Ха! – На лице Витари появилась широкая улыбка. У нее были хорошие зубы для ее возраста. – Мне это нравится! Тебе это нравится?

– Да, – отозвался Шенкт.

Витари вытащила листок бумаги, сложила его, жестко заломив складку ногтем большого пальца, потом открыла нагрудный карман на рубашке Вик, сунула листок внутрь и похлопала ее по груди:

– Когда ты наконец поймешь, как все обстоит на самом деле, сходи по этому адресу. У бармена найдется для тебя все необходимое.

– У него для всех находится то, что им нужно, – вставил Шенкт.

– А до тех пор… – Витари встала и прошагала к двери, помахивая длинным пальцем, – я бы на твоем месте не возвращалась в Стирию.

– Мы в Вестпорте, – возразила Вик. – Это Союз.

– До поры до времени.

Витари отодвинула засов и распахнула дверь. Шенкт убрал свой кривой ножичек, натянул на голову капюшон и вышел, еле слышно что-то мыча себе под нос. После него не осталось ничего, кроме россыпи белых стружек на дощатом полу.

Похоже, Вик все же предстояло пережить этот день.

– Как нам освободиться? – крикнула она им вслед. Они по-прежнему были крепко связаны по рукам и ногам.

Длинный черный силуэт Витари на мгновение замер в ярком проеме двери.

– Ты же умная. Что-нибудь придумаешь.

Поздно

– Ты пришла поздно, Рикке.

Она открыла глаза. Огоньки свечей в темноте. Сотни огоньков, словно искорки звезд в ночном небе. Или это были призраки свечей, сгоревших давным-давно?

– Может быть, слишком поздно.

Перед ней качалось лицо. Свисающие седые волосы, в глубоких морщинах залегли тени, отблески свечного пламени на золотой проволоке.

– У тебя не осталось времени.

Сильные пальцы давили Рикке на лицо, давили на изможденную плоть вокруг ее пылающего левого глаза. Она захрипела, заворочалась – но у нее было слишком мало сил, чтобы двигаться.

– Должна быть цена.

Чья-то рука приподняла ее голову, к губам прижался ободок кружки. Она закашлялась, хлебнув горечи, содрогнулась и проглотила.

– Ты должна выбрать, Рикке.

Ей стало страшно. Безумно страшно. Она попыталась вывернуться, но сильные руки держали ее, прижимая к земле.

– Что ты выбираешь?

Женщина протянула к ней руку. На ладони что-то блестело. Холодная игла.

– Нет, – прошептала Рикке, закрывая глаза. – Это еще не произошло.

* * *

Трясучка держал ее за руку. Сжимал крепко, до боли.

– Я не могу тебя потерять, Рикке. – Седая щетина на его серых щеках зашевелилась: он стиснул зубы. – Никак не могу.

– Я не собираюсь теряться. – Ее язык был распухшим и неповоротливым, так что она едва выговаривала слова. – Но если это случится, ты справишься. Ты же лишился глаза, верно? А он был тебе гораздо ближе.

– У меня есть другой. А ты только одна.

Кажется, начинало светать. Плеск и шуршание волн по гальке. Холодный отсвет на скалах, исчерченных струйками влаги. Паутинка, колышащаяся на ветерке, пляшущие бусинки росы.

– Ты не представляешь, каким я был. – Трясучка покрутил перстень с красным камнем, который носил на мизинце. – Мне не было дела ни до чего. Я все ненавидел. Устроился на службу к твоему отцу только потому, что из всех, кого я ненавидел, его я ненавидел меньше всех. Это была не жизнь, а сплошной кошмар.

Он прикрыл глаза. Точнее, единственный глаз, которым мог видеть. В щелке между веками другого по-прежнему поблескивала полоска металла.

– Ты тогда была совсем больная. Никто не думал, что ты доживешь до весны. Твоя мать умерла, отец был вне себя от горя. И тем не менее в тебе было столько надежды! Ты доверяла мне. Мне, в котором не оставалось ничего, чему можно доверять! Ты сосала тряпочку, пропитанную козьим молоком, у меня на руках. Твой отец говорил, что никогда не видел менее подходящей няньки для ребенка. И еще он говорил, что я вытащил тебя с того света. – Трясучка взглянул на нее, и из его здорового глаза скатилась слеза. – Но на самом деле это ты вытащила меня.

– Дурак, ты совсем раскис, – прохрипела она, с трудом шевеля потрескавшимися губами. – Как ты можешь плакать? Кто угодно, только не ты…

– Когда я был мальчишкой, мой брат звал меня «свиное сало», потому что я вечно ревел. Потом я забыл, как это делается. Все, что мне было нужно, – это чтобы меня боялись. Но ты никогда не боялась меня.

– Ну ты не такой уж и страшный, как все говорят.

Рикке попыталась передвинуться, но не могла найти удобного положения. Она почувствовала, что ее глаза начали закрываться, и тогда Трясучка снова стиснул ее руку с такой силой, что она охнула.

– Держись, Рикке. Она скоро придет.

– Нет, – ответила Рикке, чувствуя, как слезы щиплют веки. – Это еще не произошло.

* * *

Два огромных камня маячили в вечернем полумраке, словно черные пальцы на фоне розового неба. Они были древними, все в пятнах мха и лишайника, исчерченные символами, из которых время выщербило и изгладило всякое значение. В воздухе висела пелена едва заметной мороси, волосы липли к лицу Рикке, и все предметы мокро отблескивали.

Возле камней стояла пара стражников, держа в руках примитивные копья. Они стояли так неподвижно, что Рикке приняла их за статуи. Трясучка поднес ее ближе, и она увидела, что с ними что-то не так. Деформированные тела…

– Клянусь мертвыми! – каркнула Рикке. – Это же плоскоголовые!

– Что верно, то верно, – отозвался Скенн. Ухмыляясь во весь рот, горец встал рядом с одним из шанка, и тот глянул на него, сощурив свои и без того узкие глаза, и принялся ковырять осколком кости в огромном зубе. – Они охраняют ведьму. Она может с ними разговаривать. Говорят, она им поет. Они ручные – до тех пор, пока мы ведем себя хорошо.

– Я всегда веду себя хорошо! – заявила Изерн, кинув хмурый взгляд на эту парочку и крепче сжимая темное древко своего копья. Насколько можно было судить о выражении лиц плоскоголовых, помимо множества зубов, они, кажется, тоже хмурились. – Ну что, пошли?

Скенн покачал головой:

– Я дальше не пойду.

– Я многое о тебе знаю, Скенн, и в основном ничего хорошего, но я никогда не считала тебя трусом.

– Считай меня чем хочешь, сестра, но я знаю, где мое место. Сейчас оно – по эту сторону камней. Моя задача была привести тебя сюда, и она выполнена. Я не прикидываюсь…

– Ну и катись на хрен, гора сала!

Изерн локтем отпихнула его в сторону и двинулась дальше.

– Мы остались втроем, – буркнул Трясучка, поудобнее устраивая Рикке у себя на плечах.

Ей казалось, будто она снова стала ребенком, когда Трясучка нес ее вот так, придерживая руками за лодыжки. Вперед, между камней и вниз по крутой тропе, вьющейся между деревьев. Старые-старые деревья, перешептывающиеся листвой в высоких-высоких ветвях, с цепкими, вгрызшимися глубоко-глубоко корнями, узловатыми, словно пальцы скряги.

Они вышли за поворот, и Рикке увидела берег. Серый галечный пляж расстилался до серой воды, размытые отражения высоких деревьев покалывали крапинки дождя. Еще несколько шагов – и все затерялось в тумане, и помимо него Рикке уже не видела ничего. Лишь ухала где-то одинокая сова, провожая закат.

– Запретное озеро, – сказала Изерн. – Теперь уже недалеко.

– Здесь всегда должен быть туман, так, что ли? – буркнул Трясучка.

Изерн снова зашагала, хрустя ботинками по гальке.

– Понимаешь ли, ничто не кажется таким волшебным, как то, чего ты не можешь увидеть.

– Нет, – прошептала Рикке, закрывая глаза. – Это еще не произошло.

* * *

Ночь, отблески костра пляшут на лицах собравшихся. Увядших старых лицах и свежих молодых лицах. Лицах, истыканных вьющимися татуировками горцев. Лицах, которых здесь еще, возможно, не было или которые были здесь давным-давно. Рикке больше почти не могла отличить сегодняшний день от вчерашнего или завтрашнего. Мясо шипело и плевалось соком. Холодный, бодрящий воздух гор на затылке и тепло костра на лице. Рикке расплылась в улыбке от чистого удовольствия этих ощущений и поуютнее завернулась в пахучий старый мех.

– Мне это не нравится, – сказал Скенн, качая своей огромной жирной головой.

– Ты спутал меня с кем-то, кому не насрать на то, что тебе нравится, а что нет, – отозвалась Изерн.

Едва ли можно было найти брата с сестрой, менее похожих друг на друга. Изерн – жесткая, как древко копья, с лицом, как лезвие кинжала, черные как уголь волосы свисают длинными спутанными прядями. Скенн – огромный, как дом, с руками, как два окорока, и лицом, как пудинг, голова обрита наголо, лишь рыжеватый пушок пробивается на мягком сморщенном скальпе.

– Мне не нравится мысль о том, чтобы подниматься туда, – сказал он, хмуро поглядывая на север, между освещенных костром хижин, в сторону арки из кривых сучьев. – Это место не зря называют запретным.

– Мне нужно, чтобы ты нас довел, а не высказывал свои мнения. Они такие же раздутые от вонючих ветров, как и ты сам.

– Совсем необязательно грубить, – отозвался Скенн с несколько обиженным видом, мня руками свой живот. Он взглянул на Трясучку: – У этой женщины не язык, а кнут!

Тот поднял брови – точнее, единственную бровь, что у него осталась:

– Ты так говоришь, будто это что-то плохое.

– Ей надо туда подняться, и не о чем больше спорить, – отрезала Изерн. – Эта девочка важна, Скенн. Луна благоволит к ней. Я всегда это знала.

– Ты спутала меня с кем-то, кому не насрать на то, что ты знаешь, а что нет, – ответил Скенн. – Я не собираюсь вести ее туда только потому, что ты так сказала.

– Вот именно. Ты поведешь ее, потому что ей надо туда попасть.

– Потому что у нее Долгий Взгляд?

– Потому что ее Долгий Взгляд настолько силен, что это ее убивает.

Наконец Скенн взглянул на Рикке. Глаза у него были маленькими и темными, но взгляд был цепким. «Остерегайся умных людей, – сказал ей как-то отец, – но больше всего остерегайся умных, которые выглядят дураками».

– А ты что скажешь, девочка? – Он сплюнул в огонь кусок хряща и указал на нее обгрызенной костью. – Если ты вправду можешь видеть будущее, может, скажешь мне, что меня ждет?

Рикке подалась вперед, так что шкура соскользнула с ее плеч, повернула к нему свой пылающий левый глаз и распахнула его на всю ширину. Скенн отшатнулся, когда она подняла левую руку, указывая пальцем на мерцающие звезды, и звенящим голосом огласила свое пророчество:

– Я вижу… что ты… станешь еще жирнее!

Люди вокруг костра засмеялись. Одна старуха с единственным зубом хохотала так, что чуть не упала в огонь, и ее молодой соседке пришлось хлопать ее по спине, пока она не выкашляла кусочек мяса, которым подавилась. Они с Трясучкой чокнулись кружками с элем, и Рикке, отхлебнув, снова завернулась в свой мех. Немного было вещей, ради которых стоило тащиться в Слорфу, но эль у горцев был отличный. У нее уже слегка кружилась голова – впрочем, возможно, это была слабость от Долгого Взгляда. Трудно отличить одно от другого.

Скенн, насупившись, опустил свою тушу на землю и скрестил ноги.

– То есть у нее есть чувство юмора. Оно ей понадобится там, в Высокогорье. Возле запретного озера смешного мало. – Он перевел хмурый взгляд на Изерн: – Ты действительно думаешь, что этот вот хрящик, эта вот сопля с кольцом в носу – возлюбленная луны?

Изерн сплюнула глоток эля в огонь, и раздалось шипение.

– Что ты можешь знать об этом, Скенн-и-Фейл, носящий молот нашего отца?

Скенн выставил бороду в ее сторону:

– Я знаю не меньше твоего, Изерн-и-Фейл, носящая копье нашего отца! Не думай, что только потому, что он любил тебя больше всех, ты больше всех от него научилась!

– Ты шутишь, овечий прихвостень? Наш отец меня терпеть не мог!

– Вот именно. Он ненавидел твой нрав, и твое лицо, и всю тебя, от жопы до ушей. – Скенн сделал паузу. – А ведь ты была его любимицей!

И оба разразились хохотом. Может быть, они были не очень похожи друг на друга, но смех у них был одинаковый: безумный, кудахчущий, с подвизгиванием, чем-то смахивающий на волчий вой. Над их головами висела огромная круглая луна, и они с треском сдвинули кружки, выплеснув фонтаны эля, и выпили то, что осталось, продолжая гоготать.

Трясучка, чье лицо было в тени, наблюдал за ними.

– Похоже, месяц будет долгим.

– Нет, – сказала Рикке, закутываясь в свой пахучий мех и закрывая глаза. – Это еще не произошло.

* * *

– Все вверх и вверх, – хватая ртом воздух, вымолвила Рикке и прикрыла глаза рукой от солнца, чтобы взглянуть вперед.

– Так всегда бывает, когда поднимаешься в горы, – отозвалась Изерн.

Она даже не запыхалась. Ее невозможно было утомить.

– А куда мы, собственно, идем? – поинтересовался Трясучка, похрустывая сапогами по грунтовой дороге.

– К запретному озеру.

– Это я знаю. Я спрашиваю, где оно находится?

– Если бы всем рассказывали, где оно находится, оно не было бы таким уж запретным, верно?

Трясучка закатил глаза – по крайней мере, один глаз:

– Ты хоть иногда даешь прямые ответы, женщина?

– Какой прок в прямых ответах в этом кривом мире?

Трясучка бросил взгляд на Рикке, но та слишком выбилась из сил и могла только пожать плечами.

– И как… мы тогда… дотуда… доберемся? – спросила она между судорожными вздохами.

– Мой брат Скенн знает дорогу. Он, конечно, какашка в образе мужчины, но он нам поможет. Сперва нам надо добраться до его селения – а точнее, какашки в образе селения. Слорфа, так оно называется. Оно находится в начале долины в четырех долинах отсюда.

– Похоже… довольно далеко, – пробурчала Рикке.

– Если переставлять ноги, со временем дойдешь.

– Сколько у тебя вообще братьев? – спросил Трясучка.

– Одиннадцать ублюдков, и каждый больше смахивает на собачью задницу, чем предыдущий.

Рикке подняла брови:

– Ты… нечасто о них упоминаешь.

– У нас у всех разные матери, – отозвалась Изерн, словно это все объясняло. – Мое детство было не слишком-то счастливым. Скорее похоже на испытание, если ты понимаешь, о чем я. Прожить это один раз было достаточно неприятно, но тут уж никуда не деться. Но еще и вспоминать об этом? Нет уж, как-то не хочется.

Изерн остановилась на груде камней, вытащила флягу, плеснула немного воды себе на голову, еще немного отправила в рот и протянула ее Рикке.

Во имя мертвых, как же она устала! Рикке стояла, глотая воду и вытирая пот со лба. Он выступал почти с такой же скоростью, с какой она поглощала влагу. Ее жилетка была мокрой насквозь. От нее воняло, как от стога сена, прокисшего после дождей. В воздухе стояла прохлада, но ее глаз – ее глаз был всегда горячим. Пылал, как уголь, в ее голове. А ведь, кажется, были времена, когда она могла бегать и бегать без остановки. Теперь, пройдя несколько шагов, она начинала задыхаться, в голове стучало, в глазах плыло, а по краям поля зрения начинали рыскать призраки.

Она посмотрела обратно, туда, откуда они пришли, над взгорьями и извивами ущелий, в сторону низин. Обратно, вдоль долгих миль пути до Уфриса. В сторону прошлого.

– Пора бы нам уже оставить несколько следов, – буркнула Изерн, поворачиваясь к крутой, взбирающейся вверх тропе. – Запретное озеро само к нам не придет.

Рикке выдохнула сквозь губы и вытерла очередную порцию выступившего на лбу пота.

– Хочешь, я понесу тебя на плечах? – спросил Трясучка.

Большинство людей даже не поняло бы, что он улыбается. Но она знала, куда надо смотреть.

– Ни за что на свете, старый ублюдок, – проворчала она, пускаясь в путь. – Скорее уж я понесу тебя.

– Вот на что я бы хотела посмотреть! – бросила Изерн через плечо, и из-под каблука ее исцарапанного ботинка посыпались камешки, скользя по гладкой тропе.

– Нет, – пробормотала Рикке, закрывая глаза. – Это еще не произошло.

* * *

– Я тебя нашел! – закричал Лео своим писклявым голосом со странным акцентом, хватая ее за ногу и вытаскивая из сена.

Рикке быстро поняла, что они оба успеют повзрослеть к моменту, когда он ее отыщет, если она так и будет сидеть в своем изначальном потайном месте – наверху, между стропилами, где гнездились голуби. Было весело смотреть сверху, как Лео в безуспешных поисках обшаривает амбар, но, когда он вышел за дверь, решив поискать в других местах, ей это наскучило. Рикке спрыгнула вниз и зарылась в сено, оставив один ботинок торчать наружу, так, чтобы Лео мог его увидеть. В конце концов, играть интересно, только когда чувствуешь возможность проигрыша.

– Долго же ты искал, – сказала она.

А он симпатичный, подумала Рикке. Пускай даже не особо умный. К тому же у него странные манеры и непривычный выговор. Но это, наверное, неизбежно, если ты вырос в Союзе, а за симпатичный вид многое можно простить.

В любом случае она была рада, что он здесь. Хорошо, когда есть кто-то твоего возраста, с кем можно играть. Она любила делать вид, будто ей лучше всего самой по себе, но на самом деле так не бывает. Ее папа вечно был занят – вел бесконечные разговоры с седобородыми ублюдками, где все только и делали, что хмурились и качали головами.

Иногда Трясучка рассказывал ей истории о своих путешествиях по всему Земному Кругу и о самых разных и необычных людях, которых ему приходилось там убивать. Тем не менее у нее было чувство, что в дружбе между маленькой девочкой и одним из самых грозных воинов на Севере есть что-то не совсем правильное. Трясучка говорил, что не возражает, но ей не хотелось испытывать его терпение.

В Уфрисе было не так уж много детей, а те, что были, считали Рикке проклятой и не соглашались приближаться к ней из-за ее припадков. Лео ее припадки, кажется, не беспокоили – может быть, потому, что он пока что ни одного не видел. Может быть, все еще переменится, особенно если она опять обделается, что случалось более чем часто, к сожалению. Однако здесь она мало что могла сделать – и с припадками, и с их дерьмовыми последствиями.

Рикке поклялась никогда не волноваться из-за вещей, которых она не может изменить, а она принимала свои клятвы очень серьезно. Отец всегда говорил, что нет ничего более важного, чем твое слово. Обычно он говорил это, хмурясь и качая головой. Жалко, что он так часто хмурился, потому что, когда он улыбался, весь мир начинал светиться.

– Моя очередь прятаться! – завопил Лео.

Он ринулся наутек, поскользнулся, упал, перекатился в облаке сенной пыли, вскарабкался на ноги и исчез за дверью амбара. Почему-то Рикке стало грустно, когда она смотрела ему вслед. Ужасно грустно.

– Нет, – проговорила она, закрывая глаза. – Это было давным-давно.

Бесконечное изобилие

– Как моя стойка? – спросил Хлыст, оглядываясь через плечо на свою заднюю ногу.

– Мы еще вернемся к твоей стойке, – сказал Клевер.

– Примерно через год с такой скоростью, – пробурчал Нижний, поднимая свою секиру лезвием к солнцу и затем снова принимаясь его полировать.

– Если ты продержишься год. – Шолла, сосредоточенно хмурясь, пыталась отрезать от куска сыра как можно более тонкий ломтик, орудуя своим длинным тонким ножом.

– Не слушай эту жалкую парочку, – сказал Клевер. – К твоей стойке мы еще вернемся. Но всегда помни об одном: если ты вытащил меч, это значит, что ты уже совершил по меньшей мере одну ошибку.

– Чего? – переспросил Хлыст, скашивая на него глаза поверх плавающего кончика своего клинка.

– Разве что ты его чистишь, или точишь, или, может быть, решил его продать.

– А если вокруг сражение?

– Это значит, что ты сделал по меньшей мере две ошибки, а возможно, гораздо больше. Битва – не место для уважающего себя воина. Но если уж тебе пришлось на ней присутствовать, хотя бы имей достаточно вкуса, чтобы находиться подальше от того места, где сражаются.

– А что, если какой-нибудь ублюдок пытается тебя убить?

– В идеале тебе стоило бы догадаться об этом за некоторое время и прикончить его первым, предпочтительнее всего во сне. Именно для этого придуманы ножи.

– И еще чтобы резать сыр, – поправила его Шолла, с невероятной сосредоточенностью поднося ко рту ножик с прилипшей к плоской стороне тоненькой, почти прозрачной сырной чешуйкой. Как раз в тот момент, когда сыр уже коснулся ее губ, через двор прилетел порыв весеннего ветра и сдул его с ножа, словно пушинку с одуванчика. Шолла безуспешно попыталась перехватить его в воздухе.

– Вот чем хороши ножи, – сказал Клевер. – Во-первых, они дешево стоят, во-вторых, имеют множество применений. В то время как мечи стоят как черт знает что и годятся лишь для одного дела – того самого, которого любому человеку стоит избегать.

Хлыст недоуменно наморщил лоб:

– Ты так говоришь, будто учиться владеть мечом вообще незачем. Разве не это – твоя работа?

– Видишь ли, жизнь так устроена, что могут случаться ошибки. Именно в такие моменты умение владеть мечом может спасти твою никчемную шкуру от пары неопрятных дырок, как оно спасло мою в нескольких прискорбных случаях. Итак, вернемся к стойке…

– Клевер!

Через двор к ним шел Гринуэй, шагая так, словно это он тут все построил и был чрезвычайно доволен достигнутым. Заткнув большие пальцы за пояс и растопырив локти, словно о достоинстве человека можно судить по тому, сколько места он занимает.

– Черт, терпеть не могу этого дерьмоеда! – буркнула Шолла.

Она попыталась сбрить с куска сыра еще более тонкий ломтик и раздосадованно прищелкнула языком, когда он сломался.

– Ты прекрасно разбираешься в людях, – заметил Клевер, приветливо маша рукой приближающемуся Гринуэю.

Тот с насмешливой ухмылкой разглядывал Хлыста. Со времени безвременной кончины Магвира он взял на себя роль главного насмешника при Стуре.

– Это еще кто? – насмешливо спросил он.

– Это Хлыст. Я учу его пользоваться клинком. Точнее, учу им не пользоваться.

– Похоже, он полный кретин, – сказал Гринуэй.

– Что поделать, таких умников, как ты, в мире немного. Приходится обходиться теми, которые есть. Как там Стур, готов меня принять?

– Ты имеешь в виду, король.

Клевер непонимающе уставился на него:

– Ах да, король! Его-то я и имею в виду. Стур – это король, а король – это Стур. Мы же оба были рядом, когда он повесил цепь себе на шею, верно? И они с цепью тоже там были, причем оба были в крови.

Гринуэй поерзал пальцами за поясом портупеи.

– Когда-нибудь, Клевер, ты все же договоришься.

– Что же, грязь ждет каждого из нас. Есть способы попасть туда и похуже, чем излишняя словоохотливость. Итак, не пора ли сообщить Большому Волку новости? – Он кивнул в сторону мешка, который уже привлек внимание по меньшей мере половины мух в Карлеоне. – Прихвати его с собой, Хлыст, ладно?

Парень сморщил нос:

– А это точно надо? Он уже пахнет.

– Так уж все устроено, паренек, все мы воняем под конец. И да, это точно надо. Я не о себе беспокоюсь, можешь не сомневаться.

– Не ввязывайся там ни во что, а, вождь? – буркнула Шолла, не отводя взгляда от своего ножа и своего сыра.

– Хочешь верь, хочешь не верь, но я уже пятнадцать лет стараюсь так и поступать.

– Что ты тут вообще затеяла, черт подери? – спросил Нижний, когда Клевер отошел, чтобы предстать перед своим королем.

– Если отрезать ровно столько, сколько надо, – промурлыкала Шолла, – то он просто тает на языке…

По всей видимости, Хлыст сперва хотел закинуть мешок на плечо, но потом увидел пятна и передумал. Нести его на вытянутой руке у него, однако, не хватало сил, так что в результате он потащил его сбоку, то и дело ударяясь коленом и хлюпая намокшей подошвой.

– Никогда не видел короля, – сообщил он.

– Правда? – отозвался Клевер. – А по тебе можно подумать, будто ты находишься в ежедневном контакте с державной особой.

– Чего?

– Главное, помалкивай и улыбайся побольше.

Лицо Хлыста застыло в оскаленной гримасе.

– Я сказал, улыбайся! Ты не зубы свои продаешь.

В замке Скарлинга многое осталось неизменным со времен самого Скарлинга. Большие скрипучие двери на огромных железных петлях, балки под темным потолком, высокие окна, яркое холодное солнце за ними и звук бегущей воды далеко внизу. Трон Скарлинга тоже был тем самым, на котором некогда сидел Бетод, а за ним Черный Доу, а за ним Скейл Железнорукий, – простое жесткое кресло с истертыми, отполированными временем подлокотниками и облезающей со спинки краской.

А вот человек на троне был новый. Стур Сумрак, которого называли Большим Волком, сидел, закинув левую ногу на подлокотник и слегка покачивая босой ступней. На его плечи был накинут отлично выделанный плащ из волчьей шкуры, и ухмылка на его лице была самая что ни на есть волчья. А почему бы ему и не улыбаться? Он ведь получил все, чего добивался. Он больше не наследник престола, но самый настоящий король, и все, что ему для этого потребовалось, – это перерезать глотку своему дяде.

Все здесь бурлило скрытой угрозой. Лица молодых воинов хмурились, словно жизнь была для них соревнованием, кто успешнее избежит веселья. Языки огня в огромном камине сердито лизали воздух. Даже чашки на столах, казалось, затаили глухую обиду. Стояла та ужасная тишина, когда все боятся дышать, в любой момент ожидая вспышки насилия, внезапной, словно молния.

– Ты должен преклонить колени! – прорычал Гринуэй, когда они остановились посередине просторного каменного пола напротив Стура.

Клевер поднял брови:

– Я думал, надо сперва хотя бы подойти. То есть я, наверное, смог бы проползти на коленях от двери, но это стало бы серьезным испытанием для моих штанов, а также для терпения всех присутствующих. – Он показал пальцем на дверь и повернулся в ту сторону: – Но я с радостью вернусь и начну сначала, если существует лучший способ это сделать…

– Тебе нет нужды становиться на колени, Клевер, – сказал Стур, взмахом руки подзывая его к себе. – Такому старому другу, как ты? Не будь жопой, Гринуэй.

Гринуэй ответил презрительной гримасой эпических масштабов, отчего, подумал Клевер, стал еще более, чем когда-либо, похож на жопу. Свою природу не спрячешь. То же, несомненно, относилось и ко всем остальным в этом зале.

Только сейчас Клевер заметил в углу новую клеть, которая свисала с одной из потолочных балок, слегка поворачиваясь. Ничего хорошего это не предвещало. К тому же в ней кто-то был – обнаженный и избитый в кровь, но его глаза были все еще открыты. Это было еще более недобрым знаком.

– Если я не ошибаюсь, – проговорил Клевер, – это у тебя Греган Пустоголовый там, в клетке.

Стур сузил глаза:

– Мой замок полон недоумков, способных говорить мне то, что я и так знаю.

– Я был готов поклясться, что он на нашей стороне.

– У меня были сомнения, – сказал Стур, кривя губу и бросив взгляд на клетку. – Когда я поднял ему налоги, он не захотел платить. Его это сильно расстроило. И он начал расстраивать других людей.

– А сейчас он что чувствует, как по-твоему? – спросил Гринуэй.

Клевер осторожно почесал свой шрам.

– Похоже на то, что ему малость неприятно.

– Мой отец всегда стоял за то, чтобы откупаться от него, – сказал Стур. – От него и от таких, как он.

– Черный Кальдер отлично понимает, что значит компромисс.

– Ну а я не понимаю.

– Да, – отозвался Клевер. – Это я вижу.

– Люди по природе жадные, так? Никакой благодарности. Они думают не о том, что они от тебя уже получили, а только о том, что получат в следующий раз.

– Говнюков на свете великое множество, это верно, – произнес Клевер, обводя взглядом Стурово окружение.

– Пустоголовый с его сыновьями и всеми этими дерьмоедами из Западных Долин – они ближе к Уфрису, чем к Карлеону. Я никогда им не верил.

– А теперь станешь верить больше?

– По крайней мере теперь мы все знаем, на что рассчитывать.

– Гвоздь ведь из его сыновей, верно? Он опасный человек.

Воины, выстроившиеся возле стен, принялись наперегонки показывать, что они и сами не лыком шиты.

– Ты что, боишься? – спросил Гринуэй.

– Постоянно, – ответил Клевер. – Но, наверное, это возрастное. И что же ты собираешься делать с Пустоголовым?

Стур пронзил клетку взглядом и шумно выдохнул:

– Еще не уверен. Отпустить его восвояси, чтобы он мог заплатить мне налоги, или вырезать на нем кровавый крест в назидание остальным?

– Что бы ты ни выбрал, это будет хорошим уроком для всех, – сказал Гринуэй.

Глядя, как тихо поворачивается клетка, Клевер подумал, что не так в этом уверен. Пустоголовый был популярным человеком. Множество друзей и родственников по всем долинам на границе с Уфрисом. Множество крепких бойцов, которые будут совсем не рады известию, что этого человека посадили в клетку. Черный Кальдер потратил годы, сшивая разорванный Север воедино – угрозами и слухами, долгами и милостями. Этого не сделаешь одним лишь страхом. Однако в обязанности Клевера вряд ли входило говорить об этом.

Он отвел взгляд от Пустоголового и улыбнулся.

– Что же, я желаю тебе получить радость от результата, как бы ты ни решил.

– Ха! – Взгляд влажных, лживых глаз Стура скользнул обратно к Клеверу: – Ну а как ты? Получил радость от своих шанка?

– Радость – не совсем то слово, которое я бы выбрал, мой король, но, как говорил Тридуба, когда твой вождь ставит перед тобой задачу, ее нужно выполнять, так что мы склонились перед неизбежным. Ты знаешь, поклоны меня не смущают. Особенно перед неизбежным.

– Никакой гордости, а, Клевер?

– Она у меня была, мой король. Причем в избытке, мать ее растак. Словно весеннее поле, на котором столько цветов, что пчелы к нему так и слетаются. Но я обнаружил, что, когда ты попал в переделку, это дерьмо только мешает – гордость, в смысле, не пчелы. Так что я от своей избавился. И с тех пор ни разу не пожалел.

Стур прищурился в сторону Хлыста:

– А это кто?

– Это Хлыст. – Клевер хлопнул паренька по костлявому плечу. – Лучший из моих людей.

– Похоже, тебе с ним повезло, – заметил Стур, и окружавшие его мерзавцы захохотали.

Мерзавцев вокруг него было еще больше, чем прежде. На Севере они плодятся в бесконечном изобилии.

– У человека должны быть друзья, – сказал Клевер.

– Несомненно! Иначе некого будет пырнуть ножом, верно?

Хохот усилился. Клеверу непросто было улыбнуться, но он это осилил. Дернув головой в сторону Хлыста, он спросил:

– Хочешь, чтобы я его пырнул, мой король?

– Нет-нет. Ты уже доказал, кто ты такой, Клевер. Было бы жаль отнимать у тебя лучшего из твоих людей! А что это там у него?

– Маленький подарок для тебя.

Клевер забрал у Хлыста мешок и перевернул его. Головы шанка, подпрыгивая, раскатились по полу. Было бы неплохо думать, что это случилось в замке Скарлинга впервые, но у него было неприятное чувство, что и в прошедшие годы отрубленные головы были здесь достаточно частым украшением.

Гринуэй отступил на шаг, закрывая лицо рукой:

– Черт! Ну и вонища!

– Не будь жопой, Гринуэй. – Заинтересованный Стур спрыгнул со своего трона и оживленно подошел, чтобы посмотреть на них. В его походке еще ощущалась легкая хромота от раны, нанесенной мечом Молодого Льва. – Так, значит, ты таки преподал урок этим шанка, а?

– Не уверен, что плоскоголовые способны усваивать уроки, – отозвался Клевер.

– Уж эти-то точно не способны. – Стур пошевелил босой ногой полусгнившие головы, переворачивая их вверх косоглазыми лицами. – Ну и мерзкие же ублюдки, а?

– Я малость неловко себя чувствую, критикуя внешность других, – сказал Клевер.

– Никто не будет выглядеть хорошо, когда он мертвый, – добавил Хлыст, потом смущенно кашлянул и опустил взгляд к земле. – Мой король.

– Не знаю, не знаю, – протянул Стур, окидывая его своим влажным взглядом. – Мне приходит на ум немало таких, кого я бы предпочел видеть трупами… Я отправляюсь в Уфрис, Клевер. И хочу, чтобы ты поехал со мной.

– Будем драться?

– Ничего подобного. – Что было некоторым облегчением, поскольку Клевер не мог бы сказать, что получил большое удовольствие от их последней войны с Союзом. – Я же дал слово в круге, разве нет? Поклялся Молодому Льву торжественной клятвой! Думаешь, я могу изменить своему слову?

– Честно говоря, мой король, я чаще всего вообще не имею понятия, на что ты способен в следующий момент.

Стур ухмыльнулся:

– Разве жизнь не была бы невыносимо скучной, если бы мы знали все заранее? Ты знаешь парня по имени Оксель?

– Один из боевых вождей Ищейки. Я не доверил бы ему держать ведро, пока я мочусь.

– Иногда такие вот юркие ублюдки – как раз то, что нужно, а? Ищейке скоро конец. Он стар – и к тому же болен, как я слышал. Когда его не станет, Уфрису придется к кому-то примкнуть. Оксель хочет, чтобы это был я.

– А как же твоя торжественная клятва, данная на кругу?

Стур пожал плечами:

– Я клялся не брать его силой. Про то, что он может сам упасть мне в руку, не было сказано ни слова. Если Уфрис хочет быть частью Севера, кто я такой, чтобы спорить?

– А если найдутся такие, кто не захочет присоединиться? – спросил Клевер.

Стур кивнул в сторону клетки:

– Этого добра можно сколотить сколько угодно. Все, давай топай отсюда.

– И прихвати свои вонючие головы! – прошипел Гринуэй.

– Не будь жопой! – взревел Стур, брызгая слюной.

Люди по всему залу зашевелились и шагнули вперед, положив руки на свое оружие. Как псы, рычащие на того, кто посмел вызвать гнев их хозяина. Гринуэй попятился, побледнев и дрожа как лист, без сомнения, решив, что Великий Уравнитель уже положил ему на плечо свою руку.

Улыбка Стура расплылась еще шире, чем прежде. Он присел на корточки, волоча свой прекрасный волчий плащ по лужам мерзости, натекшей с голов. Взял в руки самую большую – все еще в огромном шипастом шлеме, с огромным, длинным, распухшим языком, свисающим между огромных челюстей, – и повернул к себе.

– Я хочу полюбоваться на них!

Демон, рвущий все цепи

– Клянусь всеми мертвыми! – прохрипела Рикке, поднимая голову.

Во рту стоял вкус несвежей могилы, в пустом желудке урчало и булькало. Казалось, будто сразу за ее глазами подвесили палицу, которая больно молотила изнутри по черепу при каждом движении. Но, по крайней мере, время двигалось только в одну сторону.

Она спала в меховом гнезде, но под ним был твердый каменный пол. Рикке натянула на плечи старую пыльную оленью шкуру и, спотыкаясь, побрела из темноты наружу, почти полностью прикрыв глаза от режущего света.

Дождя не было, но в воздухе висела зябкая сырость, погружавшая весь мир в сумрак. Ни звука, ни ветерка. Все было неподвижно, словно в стране мертвых. Высокие деревья – черные стволы, черная хвоя. Выступы черных скал, торчащие там и сям на склонах. В отдалении – высокие черные горы, в белых шапках и с белыми бородами, словно хмурые седовласые воины. Темный галечный пляж спускался от устья пещеры к темной воде, в зеркале которой отражались деревья, скалы и горы, неподвижные и величественные, и еще более темные, чем наверху. В озере стояла женщина, подоткнув за пояс истрепанную юбку; вода доходила ей до тонких, бледных икр в прожилках вен. Она стояла так неподвижно, что на поверхности не было даже ряби.

Рикке раздула щеки. Когда она нагнулась, чтобы закатать штанины, в голове застучало так сильно, что она едва не упала. Обмотав лысую шкуру вокруг плеч, она принялась неуклюже спускаться к озеру. Хрусткая галька врезалась между пальцами босых ног. Стоял такой холод, что вода, должно быть, была ледяная. Однако лучше сделать дело, чем жить в страхе перед ним, как периодически повторял ей отец, так что она побрела в воду, морщась и поеживаясь. Поднятые ею волны добежали до безмятежных деревьев и неподвижных гор, разбив их на танцующие фрагменты.

– Ну и холодина, будто зимой, – пропыхтела Рикке, доковыляв до женщины.

Сбоку ее лицо выглядело вполне нормальным. Старое, изборожденное морщинами, холодные голубые глаза неотрывно смотрят на горизонт.

– Холод имеет замечательное свойство прояснять разум. – Вовсе не хриплое карканье, которого Рикке ожидала от ведьмы. Ее голос был молодым, сильным и полным музыки. – Он помогает понять, что важно. Притягивает внимание вовнутрь.

– Так значит… ты делаешь это, чтобы укрепить свою магию… или зачем?

– Я делаю это, потому что в холодную воду за тобой вряд ли полезут глупцы со своими проблемами.

Женщина повернулась, и Рикке уставилась на нее во все глаза, потому что ее лицо было в точности таким, как в ее видении.

Гигантский розовато-серый шрам пересекал посередине ее вмятый лоб от линии волос до рта. Один глаз и бровь были выше, чем другие, словно ее череп раскололи пополам, после чего какой-то пьяный хирург вновь собрал его воедино. Сквозь встопорщенные складки кожи безумным зигзагом шли стежки – стежки, сделанные золотой проволокой, блестевшей на утреннем солнце.

– Я Кауриб, – проговорила женщина своим мягким, шелковым голосом. – Так меня когда-то звали. Колдунья с дальнего Севера. Там я когда-то жила. Теперь я просто ведьма с запретного озера.

Она снова повернулась к горизонту:

– Я нахожу, что это устраивает меня больше.

Рикке выросла на Севере, где мужчина без шрамов вовсе не считался за мужчину, но ей никогда не приходилось видеть шрама, похожего на этот. Она опустила взгляд к воде, уже почти успокоившейся вокруг ее острых коленей и показывавшей темное отражение ее самой.

– Что с тобой случилось?

– Со мной случилась секира, как это часто бывает с секирами.

– И что, ты не увидела ее заранее?

Кауриб медленно подняла одну бровь. Похоже, это стоило ей некоторого усилия – кожа вокруг стежков натянулась.

– Вряд ли тебе надо говорить, что Долгий Взгляд сам выбирает, когда приходить. Если ты надеешься, что он убережет тебя от всех ударов в жизни, тебя ждет разочарование. Впрочем, судьба надежды – кончаться разочарованием, так же как судьба света – заканчиваться тьмой, а жизни – смертью. Тем не менее они чего-то стоят, пока еще длятся.

Рикке пошевелила занемевшими пальцами ног, глядя на расходящуюся рябь.

– Какая-то унылая идея.

– Если ты ждала оптимистичных высказываний от отшельницы, чья голова сшита золотой проволокой, то ты еще большая дура, чем кажешься. Что само по себе было бы достижением.

Рикке бросила на нее взгляд, но Кауриб уже снова смотрела перед собой.

– Я думала, то, что было в моих видениях – золотая проволока и все такое, – может быть просто… ну ты понимаешь…

– Нет, не понимаю. Попробуй говорить словами.

– Каким-нибудь символом, что ли?

– Символом чего?

– Видения просто приходят к мне, я их не понимаю.

Ведьма зашипела от отвращения:

– Задача видящей не в том, чтобы понимать свои видения, девчонка! Так же как задача горшечника не в том, чтобы понимать свою глину.

– Наверное… – Рикке скривилась, попытавшись переступить с ноги на ногу на скользком дне и ударившись пальцем об острый камень. – Но мы ведь сейчас говорим не о горшках? Или мы уже говорим о горшках?

Ведьма раздосадованно зашипела:

– Задача горшечника в том, чтобы подчинить глину своей воле! Придать ей форму, превратить ее во что-либо полезное. Или прекрасное.

– То есть… я должна подчинить своей воле видения? Чтобы превратить их во что-то прекрасное?

– А! Луч света наконец озарил долгую ночь твоего невежества! – Ведьма презрительно зашипела. Кажется, она могла выразить шипением очень многое. – И мне пришлось потратить всего лишь половину утра на объяснения!

– Но…

– Девочка, я не твоя наставница, не твоя учительница и не твоя мудрая бабушка. Ты хочешь, чтобы я огласила тебе правила – но их нет, этих правил. Ты совсем как эти старые дураки маги, которые хотят сковать весь мир цепями закона. Или старые дураки едоки, которые хотят засадить весь мир в клетку своими молитвами. Или как эти новые дураки, которые хотят поработить весь мир железом и заставить его повиноваться. Долгий Взгляд – это магия, дурочка! – Старуха воздела увядшие руки к небу, и ее вопль разнесся до далеких гор: – Это дьявол, которого не засадишь в клетку! Это демон, рвущий все цепи!

Она опустила руки.

– Там, где есть правила, не может быть никакой магии.

– Что ж, значит, мне придется самой искать ответы, – скорбно проговорила Рикке.

Кауриб опустила взгляд к своим стопам, погруженным в озеро.

– Страх подобен холодной воде. Когда его мало, это неплохо: он помогает сосредоточиться на том, что важно. Но если его слишком много, он тебя просто заморозит. Ты должна создать в своем мозгу коробочку, положить туда свой страх и запереть его на замок.

– Это очень похоже на то, что могла бы сказать моя наставница.

– Без сомнения, я могу быть превосходной наставницей. Но не твоей.

Рикке услышала позади хруст шагов и обернулась с улыбкой, ожидая увидеть на берегу Трясучку или Изерн. Вместо этого она увидела шанка, приближавшегося ковыляющей трусцой, словно одна его нога была длиннее другой. С каждым шагом от когтистой лапы твари веером разлеталась вбок галька. В руках у него было копье с нанизанной на него рыбой, она еще извивалась и хлопала хвостом, блестя серебристой чешуей на утреннем солнце.

– Ага! – Кауриб улыбнулась, и чудовищный шрам, рассекавший ее верхнюю губу, растянулся вдоль проволоки – весьма неаппетитным образом, подумала Рикке. – Завтрак!

– Как тебе удалось заставить шанка служить тебе? – спросила Рикке.

Пришедший воткнул свое копье вместе с рыбой в гальку возле кромки воды. Ее отец всегда говорил о плоскоголовых как о животных, о бедствии, с которым бесполезно пытаться договориться. И вот один из них шаркает по берегу в поисках хвороста, чтобы развести костер, словно какой-нибудь обыкновенный рыбак! Н-ну… Если у обыкновенных рыбаков головы бывают проклепаны шипами.

– Точно так же, как заставляют служить любого другого, – ответила Кауриб. – Предлагая им взамен то, чего они хотят.

Рикке наблюдала за бурчащим и причмокивающим плоскоголовым, который, просунув кончик языка между огромными зубами, аккуратно складывал собранные палочки на галечном круге, почерневшем от костров, которые разводили здесь многие годы.

– Значит, они такие же, как люди?

– О нет, – и Рикке ощутила руку Кауриб на своем плече, легкую, но сильную. Мягкий голос ведьмы проговорил ей на ухо: – Им можно доверять. Это их я должна благодарить за возвращенную мне жизнь.

– Что? Шанка?

– Да. Если благодарность уместна, учитывая, что это вряд ли можно назвать жизнью.

Рикке смотрела, как плоскоголовый возится с кремнем и кресалом, то и дело роняя их и шаря по всему пляжу, чтобы их подобрать.

– Я бы не сказала, что их пальцы хорошо приспособлены для шитья.

– А что, тебе этот шов кажется аккуратным?

Рикке кашлянула и решила, что лучше будет воздержаться от ответа.

– Шанка не любят мыться, и у них совсем нет чувства юмора, но они понимают, что значит союз плоти и металла. Хотя бы этому они смогли научиться у Мастера Делателя.

Шанка склонился над костром, сложив кривые губы трубочкой и пытаясь дыханием выманить огонек из кучи топлива.

– А куда делись остальные? – спросила Рикке.

– Кто, мужчина со стальным глазом и женщина с железным характером? Они какое-то время сидели с тобой, делая вид, будто нисколько не волнуются, но спустя несколько дней им надоела рыба. Ни один не хотел отпускать другого охотиться в одиночку, так что они отправились вместе.

– Погоди-ка, – прервала Рикке. – Несколько дней?

– Ну да. Ты спала четыре дня. Они хорошие спутники. Если женщина хочет, чтобы ее воспринимали всерьез как ясновидящую, ей стоит иметь при себе интересных людей.

– Я выбрала их не за то, что они интересные!

– Вот именно. Это они выбрали тебя, что говорит как о тебе, так и о них.

– Хорошо говорит или плохо?

Кауриб не ответила. Лишь устремила на Рикке взгляд своих ярко-голубых глаз и продолжала молчать. Рикке не очень-то нравилось, когда на нее так смотрят, особенно если смотрит ведьма – и особенно если это ведьма с лицом, прошитым проволокой.

– Пожалуй, я поем, если ты не против поделиться своим завтраком.

Шанка уже подвесил рыбу над огнем, и от трапезы шел такой запах, что слюнки текли. Впервые за много недель Рикке ощутила, что голодна. Она потерла ладонью урчащий живот – тереть там нынче было почти нечего. Одежда висела на ней, словно тряпки на пугале.

– Когда мои интересные друзья вернутся, мы, наверное, двинемся обратно. До Уфриса долгий путь.

– Ты уже собираешься уходить?

То, как Кауриб это сказала, оставило у Рикке тревожное ощущение. Словно ее ждал какой-то неприятный сюрприз. Чем старше она становилась, тем меньше приятных сюрпризов встречалось в ее жизни.

– Ну да… Я ведь чувствую себя лучше. – С легким беспокойством Рикке накрыла ладонью свой левый глаз: прохладный и слегка влажный, в точности как другой. – То, что ты со мной сделала, помогло.

– Я окружила твой Долгий Взгляд рунами. Рунами, способными его запереть.

– Запереть, вот как? Это здорово!

С момента пробуждения ее не посещали ни видения прошлого, ни призраки будущего. Мир казался более обыкновенным, чем когда-либо со времени поединка, когда она силой заставила свой Долгий Взгляд раскрыться. (Не считая, конечно, того, что она стояла по колено в заколдованном озере рядом с женщиной, вернувшейся из страны мертвых, для которой плоскоголовые готовили завтрак.) Рикке глубоко вдохнула, расправила грудь и выпустила воздух.

– Со мной все хорошо!

– До поры до времени.

Рикке почувствовала, как у нее опускаются плечи.

– Мне снова станет хуже?

– Когда руны сотрутся, тебе снова станет хуже – а потом еще хуже, чем прежде. Мы должны нарисовать их так, чтобы они не стерлись. Мы должны вытатуировать их на твоей коже иглой из вороньей кости, чтобы заковать Долгий Взгляд до тех пор, пока ты жива.

Рикке воззрилась на нее:

– Я думала, это демон, рвущий все цепи?

– И тем не менее мы должны его заковать. Одиннадцать стражей, и одиннадцать перевернутых стражей, и одиннадцать раз по одиннадцать. Замок, достаточно крепкий, чтобы запереть врата самого ада!

– Такая штука… не уверена, что это то, что я хочу носить на своем лице.

– Тебе надо поесть. А потом тебе надо отдохнуть. И еще тебе необходимо пить побольше воды.

– Воды-то зачем?

– Пить много воды всегда необходимо. Татуировка займет несколько дней. Для тебя этот процесс будет выматывающим, и еще больше – для меня.

Рикке смотрела на дымок от костра, тянущийся над озером, поглаживая свою щеку кончиками пальцев. Она подумала о горцах, а также о тех ублюдках из-за Кринны, что раскрашивают свои лица синим, и горестно вздохнула, по-лошадиному захлопав губами.

– То есть без татуировок на лице никак не обойтись?

– Для тебя вообще никогда не было обходных путей. – Кауриб пожала плечами. – Нет, ты, конечно, могла бы просто оставить все как есть и позволить своим видениям становиться все безумнее и безумнее, пока они не затянут тебя во тьму и твой ум не разлетится на миллион визжащих кусочков. Это избавило бы меня от лишней работы.

– Спасибо, что оставляешь мне выбор. – Рикке вдруг почувствовала, что готова расплакаться. Ей пришлось несколько раз сильно шмыгнуть носом, чтобы прийти в себя. Однако лучше сделать то, что должен, чем жить в страхе перед этим, и все такое прочее. – Наверное, я тогда лучше соглашусь на татуировки. Раз уж без них это никак не исправить.

Ведьма раздраженно зашипела:

– Ничто никогда нельзя исправить! С самого момента своего рождения или сотворения все в этом мире неизбежно умирает, разлагается, распадается, превращается в хаос!

– Я бы предпочла, чтобы в нашем разговоре было чуток поменьше философствований и хотя бы парочка настоящих ответов, если ты не против.

– Разуй глаза, девочка! Если бы у меня были ответы, неужели бы я стояла здесь в этом холоднющем озере, с черепом, скрепленным проволокой?

И ведьма подобрала юбки и побрела обратно к берегу, оставив Рикке стоять по колено в ледяной воде, напуганную и дрожащую.

– Ах да! – крикнула Кауриб, повернувшись к ней. – И если ты соберешься посрать, не забудь отойти подальше от пещеры!

Королевское правосудие

– Я лично говорил с королем и имел с ним длительную беседу. – Ишер раскинулся на передней скамье так, словно был у себя в гостиной. – Орсо во всех отношениях сын своего отца.

– Не слишком сообразительный и очень легко управляемый, – подхватил Барезин, по-видимому, не смущаясь тем, что их могут услышать: Круг лордов был полон народу.

Такое открытое выражение пренебрежительного отношения не к одному, но сразу к двум королям показалось Лео немного нелояльным – тем более здесь, в самом сердце правительства страны, в преддверии суда, на котором будет решаться вопрос человеческой жизни. Его матери бы совсем не понравилось, если бы она это услышала. С другой стороны, человек рано или поздно должен перестать думать только о том, чтобы мать была довольна.

– В прошлом году под Вальбеком кронпринц Орсо руководил экстренным повешением двухсот предполагаемых революционеров, – сообщил Ишер. – Без суда и следствия.

– Виселицы с их телами использовали для украшения дороги в Адую. – Барезин высунул язык, изображая висельника. – В качестве предостережения для простого люда.

– А теперь они хотят проделать то же самое с членом Открытого совета!

– В качестве предостережения для знати, очевидно.

Хайген наклонился к ним:

– Должно быть, он унаследовал милосердие своей матери, помимо мозгов, доставшихся ему от отца.

– Он несомненно унаследовал ее слабость к женскому полу! – Громкий шепот Барезина едва ли мог скрыть его явное удовольствие.

– Во имя мертвых! – выдохнул Лео. Ни любовные предпочтения вдовствующей королевы, ни жестокость короля совсем не казались ему поводом для веселья.

Ишер тряхнул своей тщательно расчесанной гривой белых волос.

– Если так пойдет и дальше, даже лучшие из нас не смогут чувствовать себя в безопасности!

– Именно лучшим грозит наибольшая опасность, – поддакнул Хайген.

Барезин согласно хмыкнул:

– Черт возьми, у Веттерланта не было ни единого шанса. Готов поспорить, что они не предоставят никаких доказательств.

– Но… зачем? – спросил Лео, пытаясь отыскать на твердой скамье такую позицию, при которой нога не очень бы его донимала.

– У Веттерланта нет наследников, – ответил Ишер. – Так что все его имения будут конфискованы, и их загребет под себя корона. Вот увидите.

Лео недоверчиво воззрился на витражи в окнах, изображавшие наиболее прославленные моменты в истории Союза. Гарод Великий, объединяющий три государства Миддерланда, то есть Срединных земель. Арнольт Справедливый, свергающий тиранию. Казамир Стойкий, приносящий закон в беззаконную Инглию. Открытый совет, возводящий на трон короля Джезаля и объединяющий людей за его спиной, чтобы дать отпор гуркам. Славное наследие, о котором некогда любил говорить его отец. Неужели коррупция действительно могла проникнуть так глубоко?

– Они не посмеют, – выдохнул он. – Перед лицом всего Открытого совета?

– Нужно быть смелым человеком, чтобы ставить на то, что посмеет, а что не посмеет сделать Костлявый, – сказал Ишер.

Оповеститель стукнул жезлом в пол, призывая собрание к порядку.

* * *

– Господа и дамы, призываю вас преклонить колени, чтобы приветствовать его императорское высочество…

Голос оповестителя гулко доносился сквозь золоченые двери в душный полумрак вестибюля. Орсо засунул палец за врезающийся воротник, пытаясь впустить немного воздуха. Чертовы регалии не давали ему дышать – во всех возможных смыслах.

– …короля Инглии, Старикланда и Срединных земель, протектора Вестпорта и Уфриса…

Орсо подвигал на голове корону, которая имела значительный вес, прилаживая ее поудобнее. Учитывая, сколько часов королевские ювелиры провели за измерениями его черепа, можно было бы надеяться, что они сумеют подогнать чертову штуковину по размеру! Возможно, его голова просто не годилась для короны, по форме или почему-либо еще. Без сомнения, многие придерживались именно такого мнения.

– …его августейшее величество Орсо Первого, высокого короля Союза!

Тяжелые двери поехали в стороны, и щелка света между ними начала понемногу расширяться. Орсо расправил плечи, придав себе, как он надеялся, царственную осанку, размазал по лицу улыбку, понял, что в данном случае она абсолютно неуместна, поспешно сменил ее торжественно-насупленной миной и шагнул вперед.

Разумеется, это было далеко не первое его посещение Круга лордов. Он помнил легкую скуку, которую испытывал, когда отец приводил его, чтобы показать строящееся здание, потом довольно сильное впечатление, когда тот показал ему здание практически завершенным, а затем невероятную скуку, когда его отец председательствовал здесь на первом собрании Открытого совета.

Но Орсо ни разу не доводилось видеть это место в таком ракурсе – как, должно быть, видит театр вышедший на сцену актер. А точнее, в его случае – плохо подготовившийся дублер, которого внезапно вызвали выступать перед враждебно настроенными критиками. Скамьи амфитеатра полнились лордами и их представителями – сплошь тяжелые меха, тяжелые взгляды и тяжелые парадные цепи, знак их высокой должности. В первоначальном Круге лордов, том, который разрушил Байяз, имелась только одна галерея для простой публики. Архитекторы, строившие здание ему на замену, очевидно, решили, что этого недостаточно, чтобы внушить выступающему надлежащее чувство благоговейного страха, и добавили сверху еще одну. Сейчас обе были по самые перила набиты ярко разодетыми зрителями, пускающими слюни от предвкушения лакомого зрелища – гибели незнакомого человека.

Здесь вполне могла находиться тысяча человек. Здесь вполне могло быть и больше. Все, конечно же, преклоняли колени или склонялись в реверансе – но союзная аристократия умела преклонять колени и излучать презрение в одно и то же время. Они практиковались в этом веками.

– Кровь и ад, – пробормотал Орсо себе под нос.

Он мог бы поклясться, что посредством какой-то магии здешней акустики его слова разнеслись по всему огромному помещению, вернувшись эхом обратно к его ушам, пока он шаркал через пустынное, вымощенное мозаичной плиткой пространство к высокому столу, волоча за собой тяжеленный плащ из золотой парчи.

«Кровь и ад… кровь и ад… кровь и ад…»

Орсо вздрогнул, ощутив на своей шее чье-то прикосновение, – но это был всего лишь Горст, протянувший руки, чтобы расстегнуть золотую пряжку. Он снял с него королевское облачение, в то время как один из легиона лакеев избавил его от тяжести короны. Орсо не был уверен, что знает имя этого человека. Он не был уверен даже, что у того есть имя.

«Кровь и ад… кровь и ад… кровь и ад…»

Откашливаясь, Орсо опустился в огромное позолоченное кресло и на мгновение запаниковал, усомнившись, не следовало ли ему сесть где-нибудь в другом месте, потом напомнил себе, что, как бы невероятно это ни звучало, он – король. А значит, самое большое кресло – его.

– Прошу подняться! – взревел оповеститель, заставив его вздрогнуть.

По полукругу скамей прошла шуршащая волна: лорды рассаживались по местам. Тут же началось глухое бормотание, бурчание, перешептывание, когда они принялись обсуждать предстоящее мероприятие. Писцы взгромоздили по обоим краям стола невероятных размеров гроссбухи и с гулким стуком их распахнули. Верховный судья Брюкель уселся с одной стороны от Орсо, с другой подкатили кресло с архилектором Глоктой. Тот окинул толпу собравшихся подозрительным взглядом.

– Что это там Ишер затеял? – пробормотал он.

Будучи представителем одного из старейших и знатнейших миддерландских родов, он должен был занять место посередине переднего ряда, но вместо этого предпочел переместиться направо, где расположились представители Инглии. Он что-то нашептывал на ухо Лео дан Броку, сидевшему с несчастным видом.

Брюкель поднял разлетистые брови:

– Ишер и Брок? Добрые друзья?

– Или заговорщики, – буркнул Глокта.

Он кивнул оповестителю, который поднял свой жезл и с силой ударил в пол, наполнив зал перекрывающимися отзвуками.

– Я призываю это собрание Открытого совета Союза… – оповеститель подержал паузу, дожидаясь, пока шум постепенно утихнет, сменившись многозначительной тишиной, – …к порядку!

– Доброе утро, господа и дамы! – начал Орсо с улыбкой, скорее подходившей для обвиняемого, пытающегося подольститься к судье, чем для самого судьи. – Мне выпала честь председательствовать на этом собрании. Сегодня у нас на повестке дня только одно дело…

– Ваше величество, если позволите?

– Открытый совет предоставляет слово Федору дан Ишеру! – прогремел оповеститель.

Меньше всего Орсо хотелось, чтобы его прерывали на первых словах, но, если он хотел сегодня показать себя великодушным и снисходительным, это следовало делать с самого начала. В конце концов, возможно, что это тоже входило в план Ишера по воссоединению монарха со знатью.

– Разумеется. Продолжайте, лорд Ишер.

Ишер спрыгнул со скамьи и не спеша прошел вперед по мозаичному полу, словно человек, вылезший из любимого кресла, чтобы пошевелить огонь в камине. Эхо от его начищенных до блеска ботинок защелкало под огромным куполом наверху.

– Прежде чем мы приступим к сегодняшнему… печальному делу, я надеюсь, что мои глубокоуважаемые коллеги из Открытого совета согласятся разделить со мной мгновение более радостного свойства.

– Как же этот ублюдок любит звук собственного голоса, – вполголоса буркнул Глокта, наклонившись к Орсо.

– Мне бы хотелось поздравить одного из наиболее прославленных наших сотоварищей, его светлость Леонольта дан Брока, лорда-губернатора и, если мне будет позволено сказать, несомненного спасителя Инглии… с его предстоящей свадьбой!

По Кругу лордов раскатился возбужденный гул. И то сказать, во всем Земном Круге нашлось бы не так уж много более завидных женихов! Может быть, король Яппо мон Рогонт Меркатто Стирийский – хотя поговаривали, что он, выражаясь иносказательно, предпочитает ножнам клинки. Может быть, сам Орсо – хотя надо признать, что его романтическая репутация была далеко не блестящей. Но в любом случае молодой и отважный лорд-губернатор Инглии находился в самом верху списка желаемых кандидатов для любой амбициозной молодой аристократки. Орсо, поскольку его мать находилась в непрестанном поиске подходящих невест, был более чем близко знаком с подобными реестрами. Он рассеянно подумал о том, которой из них удалось сорвать этот куш.

– И счастливой невестой станет…

Ишер указал на нижнюю из галерей для публики. Лорды принялись выворачивать шеи, ерзая на своих скамьях, чтобы посмотреть наверх. И там, возле самого ограждения, сидела она. Было невозможно не узнать эту величавую осанку, эту изящную позу, непринужденно-горделивый вид. Орсо мог бы поклясться, что она смотрела прямо на него – но, возможно, ему просто отчаянно этого хотелось.

– …леди Савин дан Глокта!

Это не было похоже на удар ножом в сердце. Это было нечто гораздо более постепенное. Сперва – странное оцепенение. Наверняка здесь какая-то ошибка? Затем, когда послышались первые хлопки, – нарастающее осознание, от которого веяло могильным холодом. Как будто на его грудь наваливали одну за другой огромные каменные глыбы.

Ее отказ не оставлял места для сомнений, но до этого момента Орсо не отдавал себе отчета, как сильно он все же надеялся. Так выброшенный на остров моряк надеется увидеть в море корабль. Теперь даже такому далекому от реальности человеку, как он, вдруг стало ясно: надежды больше нет.

Зал наполнился громом аплодисментов. Верховный судья, перегнувшись через него, поздравлял архилектора. Орсо понял, что и сам тоже хлопает. Точнее, соприкасает безжизненные ладони, почти не издавая звука. Хлопает на собственных похоронах. Впереди, в первом ряду, лорды сгрудились вокруг смущенного Лео дан Брока, чтобы по очереди потрепать его по спине.

Орсо знал, что у него нет никаких оснований. Да, когда-то у них была интрижка, достаточно несерьезная. Да, когда-то она дала ему кучу денег, а он круто изменил свой маршрут, чтобы прийти к ней на помощь. Почему-то он убедил себя, что они любят друг друга, и она решительно избавила его от этой иллюзии. В самом деле, для него не могло явиться таким уж сюрпризом, что она избрала кого-то другого.

Так почему же он чувствовал себя так жестоко преданным?

* * *

Это был несомненный триумф.

Одним искусным ходом Савин катапультировала себя обратно на самую вершину неизменно проседающей мусорной кучи, которую представляло собой союзное общество. Все те, кто посматривал на нее свысока с самодовольным презрением, с лицемерной снисходительностью, даже с невыносимой жалостью; все те, кто списал ее со счетов как ту, чьи победы уже в прошлом, – все они теперь глазели на нее разинув рот, онемев от зависти. Возможно, они никогда не опустятся перед ней на колени, шепча «ваше августейшее величество», но им поневоле придется кланяться и говорить ей «ваша светлость».

В адуанских салонах дамы будут удивляться, как Савин дан Глокте, уже миновавшей расцвет своего брачного возраста, удалось залучить в свои сети Молодого Льва, и шепотом пересказывать друг другу сплетни такого рода, которые распространяют только о людях слишком значительных, чтобы их игнорировать.

Это был триумф – и после всех несчастий, поражений и превратностей судьбы, не упоминая об угрожавших ее жизни кошмарах, нескольких предыдущих месяцев она отчаянно в нем нуждалась. Ей полагалось бы купаться во всеобщем внимании. Наслаждаться завистью своих многочисленных врагов. Позволить миру увидеть хотя бы намек на ее прежнюю самодовольную усмешку, наполовину прикрытую веером.

Однако ей отнюдь не понравилось то, как было сделано объявление. Она предполагала, что ее помолвка будет встречена Орсо с полнейшим безразличием, но интенсивность взгляда, которым он на нее смотрел, говорила совсем о других чувствах. Она жалела, что не смогла каким-либо образом дать ему знать заранее. Кроме того, она не испытывала ровным счетом никакого доверия к самозваному огласителю: лорд Ишер уж слишком купался в собственном самодовольстве, слишком дружелюбно вел себя с ее будущим мужем и слишком рвался разделить с ними торжество собственной свадьбы. Когда он улыбнулся ей снизу и отвесил изысканный поклон, Савин подумала, что этот человек вряд ли склонен отдавать что-либо, что считает своим.

Кроме того, через несколько сидений от нее располагалась леди Веттерлант, взиравшая на Савин с нескрываемой ненавистью. Очевидно, не для всех этот день был счастливым.

Но все же это был триумф. И будь она проклята, если по меньшей мере не будет выглядеть так, словно наслаждается им!

Так что Савин, игнорируя леди Веттерлант и изображая девическую невинность, одарила завистливую толпу лучезарной улыбкой и послала воздушный поцелуй своему смущенному жениху, думая о том, что, черт возьми, мог затевать этот змей Ишер.

* * *

– Вы уверены, что хотите продолжать, ваше величество? – вполголоса спросил Глокта. – Мы могли бы отложить разбирательство.

– Отсрочить, – вставил Брюкель с другого бока. – Всегда популярно!

По мере того как пожелания счастья новобрачным года понемногу стихали, Орсо изо всех сил постарался отвлечься мыслями от Савин, вернувшись к неотложному делу сегодняшнего дня. Его ожидали триста с лишним самых могущественных и привилегированных дворян страны, привыкшие видеть в короле и Закрытом совете своих естественных противников.

Если Ишер и наполнил Круг лордов друзьями, они чрезвычайно умело скрывали свои теплые чувства к Орсо. Но если он сейчас отложит заседание, то покажет себя трусом и слюнтяем и подтвердит все то худшее, что о нем говорили. Все то худшее, что он сам о себе думал.

– Все уже подготовлено, – буркнул он. – Давайте покончим с этим делом.

Сейчас Веттерлант сознается и попросит смягчить наказание, и Орсо предоставит ему пожизненное заключение, в результате чего будет выглядеть одновременно милостивым и компетентным правителем. Старые распри будут забыты, и Союз сделает коллективный шаг к более благоразумной политике, как и обещал ему Ишер.

– Ввести заключенного! – рявкнул Глокта.

Боковая дверь с гулким стуком распахнулась. Послышался шорох: лорды и их доверенные лица поворачивались в ту сторону, люди на обеих галереях для публики свешивались через перила с опасностью выпасть, только чтобы поскорее увидеть преступника. В зале воцарилась тишина. Потом – шарканье, звяканье, стук, и Федор дан Веттерлант показался из темноты.

Вначале Орсо едва его узнал. Веттерлант расстался со своими пышными одеяниями и облачился в покаянную мешковину. Он сбрил свои локоны, что придало ему изнуренный и голодный вид. С одной стороны его лица виднелись крупные кровоподтеки, покрытые еще не подсохшими корочками струпьев. Цепи на нем были самые легкие, но он будто специально шел так, чтобы они гремели как можно громче. Изнеженный хлыщ, с которым разговаривал Орсо в Допросном доме, превратился в истязаемого мученика. При виде его послышался всеобщий вздох, а затем гневный вопль, донесшийся с галереи. Подняв голову, Орсо увидел леди Веттерлант, которая стояла у ограждения, белая от ярости. Под аккомпанемент все возрастающего ропота лордов и еще более возбужденного гула простых наблюдателей ее сын зашаркал через зал.

– Что за дерьмо? – прошипел Орсо сквозь стиснутые зубы.

* * *

– Что я вам говорил? – прошептал Ишер на ухо Лео. – В следующий момент один из старых кровососов предоставит нам лживое признание, как будто это исчерпывает все дело. Вот увидите, что в наши дни называется королевским правосудием.

– Ваше величество! – прокричал кто-то с задних рядов. – Я решительнейшим образом протестую!

– Этого человека пытали!

– Обращаться с членом Открытого совета подобным образом…

Оповеститель бухнул в пол жезлом, призывая к порядку, но это не усмирило нарастающее возмущение. Веттерланта подвели и поставили перед высоким столом.

Хайген потряс кулаком в направлении Глокты:

– Ваше преосвященство, это отвратительно!

– Охотно сознаюсь, что вызываю у людей отвращение, – протянул архилектор. – Но любой дурак может видеть, что я не пытал этого человека, в противном случае он не выглядел бы таким самодовольным.

– Почему никто не сделает что-нибудь? – пробормотал Лео, хватаясь за ноющее бедро и подаваясь вперед.

* * *

– К порядку, господа! К порядку! – гремел оповеститель.

Если атмосфера показалась Орсо враждебной при его прибытии, то сейчас она стремительно накалялась до открытого бунта. У него было малоприятное чувство, что его план уже потерял тормоза и стремительно несется под откос, где его ждет все что угодно, но не благоразумная политика. Однако спрыгнуть сейчас было уже вряд ли возможно.

Верховный судья Брюкель подался вперед и откашлялся.

– Федор дан Веттерлант! Вы обвиняетесь. В весьма тяжких преступлениях. – Узкая бородка, болтавшаяся у него под подбородком, подпрыгивала с каждой выпаливаемой фразой; писцы отчаянно скрипели перьями, стараясь запечатлеть его слова для грядущих поколений. – Будучи членом Открытого совета. Вы затребовали, и вам будет предоставлено. Перед лицом ваших сотоварищей. Королевское правосудие. Как вы ответите. На предъявленные обвинения?

Веттерлант сглотнул. Орсо заметил, как он взглянул наверх, туда, где стояла его мать. Она ответила на его взгляд едва заметным кивком, крепко сжав челюсти. Возможно, это был знак поддержки. Попытка подтолкнуть в правильном направлении. Поощрение сделать заранее обговоренное признание, принять заранее определенное наказание и…

– Я невиновен! – взвизгнул Веттерлант так, что зазвенело в ушах. Со стороны галереи донесся коллективный вздох. – Меня чудовищно оговорили! Мной кошмарно воспользовались! Я невиновен во всем, в чем меня обвиняют!

Зал взорвался еще большей яростью, чем прежде.

– Мерзавец, – прошипел Орсо, глядя на Веттерланта во все глаза. – Что за мерзавец!

Он посмотрел в сторону своего предполагаемого нового лучшего друга в Открытом совете, но Ишер лишь поднял брови и беспомощно развел руками, словно говоря: «Я поражен не меньше, чем другие».

В одно мгновение все тщательно выстроенные планы Орсо превратились в дым, а его надежды на более благоразумную политику провалились в тартарары. Теперь он понимал, почему его отец всегда с таким презрением относился к этому месту.

– Ох. Надо же, – пробормотал Брюкель.

Но проку от этого было мало.

* * *

Лео никогда не видел столь вопиющей несправедливости. Он сидел с широко раскрытым ртом.

– Неужели мы не услышим никаких доказательств? – прокричал Хайген.

– Что, свидетелей нам не предоставят? – вторил ему Барезин, ударяя пухлым кулаком в пухлую ладонь.

– Свидетели были допрошены. И дали исчерпывающие показания. – Верховного судью Брюкеля с трудом можно было расслышать сквозь гневный гул. – Закрытый совет удовлетворен!

Как легко догадаться, это не удовлетворило никого в зале, и менее всех была удовлетворена мать Веттерланта.

– Я требую правосудия для моего сына! – завопила она с балкона. – Королевского правосудия!

Глокта показал публике лист пергаментной бумаги с неразборчивой подписью возле нижнего края:

– Обвиняемый сознался! По всем пунктам!

– Меня вынудили! – завыл обвиняемый.

– Заткните ему рот! – гаркнул Брюкель, и Веттерлант сжался, видя, что к нему повернулись два практика.

– Открытому совету больше нет необходимости терять свое время! – прокричал Глокта.

– Терять свое время? – шепотом повторил Лео.

Ишер поднял брови и беспомощно развел руками, словно говоря: «Я ведь вас предупреждал». Позади него, на одном из гигантских витражей, Открытый совет поднимался в едином порыве против тирании Морлика Безумца – и все потому, что у Арнольта достало храбрости выступить первым, в одиночку.

– Терять свое время? – повторил Лео в полный голос.

Может быть, все остальные в Открытом совете были слишком малодушны, чтобы сказать в открытую то, что было очевидно для всех, но Молодой Лев никогда не был трусом!

– Терять свое время?! – заорал Лео, вскакивая на ноги.

Проклятье, чертова нога! Боль была такая, словно ее заново проткнули мечом, и Лео едва не упал. Ему пришлось схватиться за спинку скамьи, чтобы удержаться на ногах. Оповеститель ударил жезлом в пол, призывая к порядку:

– Открытый совет предоставляет слово…

– Все знают, кто я такой, черт побери! Это… это…

Лео не мог найти слов. Все взгляды обратились к нему. Все люди в этом огромном зале смотрели на него. Это было необходимо сделать. Ради его отца. Ради его страны.

– Это просто позор!

* * *

– Что он делает? – пробормотала Савин.

Дамы вокруг нее облепили ограждение, уставившись вниз; их глаза сияли, веера порхали, словно возбужденные бабочки. Представление почище чем в театре – и совершенно бесплатно!

– Я ничего не смыслю в законах! – провозгласил Лео, и его инглийский акцент сделался особенно заметным. – Однако… даже я могу сказать, что это пародия на правосудие!

Савин наблюдала за ним с растущим ужасом. Человек, знающий, что он ничего не смыслит в законах, должен также понимать, что во время суда ему следует держать свой треклятый рот на замке! Однако Молодой Лев был не из тех людей, кто держит рот закрытым.

– Мой отец, – проревел он еще более разъяренным и срывающимся голосом, – всегда говорил мне, что правосудию Союза завидует весь мир!

Орсо, нахмурившись, посмотрел вверх, в сторону галереи для публики. Таким рассерженным Савин не видела его никогда в жизни. Она отпрянула от ограждения, думая о том, что, возможно, ее отношения с этими двумя мужчинами могли послужить к усугублению ситуации. Впрочем, с усугублением ситуации Молодой Лев отлично справлялся и без ее помощи.

– Друзья мои, я просто в ужасе! Не где-нибудь, а здесь, в Круге лордов! Признания, вытащенные под пыткой? Что это, правосудие Союза или гуркская тирания? Стирийское коварство? Дикость северян?

– Вот именно! – прошипела неподалеку от нее леди Веттерлант, охваченная свирепым восторгом. Из рядов лордов послышалось несколько громких одобрительных выкриков – их даже почти можно было назвать общей поддержкой. Ишер тихо съежился на своем месте, чопорно поджав губы и позаботившись о том, чтобы оставить как можно больше пустого пространства скамьи между собой и Лео.

– Я хотел бы предупредить лорда-губернатора, чтобы он осторожно выбирал свои следующие слова, – прорычал отец Савин, и она поняла, что полностью с ним согласна.

Представитель делегации Инглии дергал Лео за край куртки, тщетно пытаясь заставить его сесть, но Лео гневным шлепком отбросил его руку.

– Да сядь ты, идиот чертов! – выдавила Савин сквозь стиснутые зубы, крепко сжимая бортик ограждения.

Однако Молодой Лев не собирался садиться.

– И вы называете себя верховным судьей? – проревел он, обращаясь к Брюкелю. Одной рукой он опирался на спинку скамьи, второй крепко сжимал раненое бедро. – Это никакой не суд!

– Ваша светлость, – прорычал Орсо, – я должен попросить вас вернуться на свое место…

– А я отказываюсь! – рявкнул Лео, брызнув слюной. – Для всех яснее ясного, что вы не можете судить этого человека по чести и совести! Вы не более чем марионетка Закрытого совета!

Можно было буквально видеть, как у людей распахнулись рты. Какая-то дама прижала ладонь к губам. Еще одна ахнула. Еще одна издала нечто вроде недоверчивого смешка.

– О нет, – выдохнула Савин.

* * *

Орсо всегда считал себя самым беззлобным человеком в Союзе. Он плыл по жизни, не обращая внимания на презрительные взгляды, на частые оскорбления, на непристойные слухи – большинство из которых, если на то пошло, были более или менее справедливыми. Он никогда не предполагал, что вообще обладает способностью выходить из себя.

Но, возможно, просто до сих пор ему было не на что сердиться.

Трудно сказать, что сыграло наибольшую роль – постоянное разочарование его царственного положения, закоренелая враждебность всех находящихся в зале, неприкрытое бесстыдство Веттерланта, двуличность и увертки Ишера, наивная дерзость Брока или грядущее бракосочетание Савин, – но в сочетании все эти вещи привели к чувству такой всеобъемлющей ярости, какой он не испытывал никогда в жизни.

– Полковник Горст, – выдавил Орсо с трудом, поскольку у него так сдавило горло, что он едва мог говорить. – Удалите лорда Брока из зала.

* * *

Без намека на эмоции на массивном, неподвижном лице Горст двинулся по мозаичному полу в сторону Лео.

Открытый совет не поднялся в едином порыве, как сделал это, поддерживая Арнольта в легенде. Может быть, тот говорил убедительнее, чем Лео. Или Морлик был более безумен, чем Орсо. Или просто людские принципы настолько засалились, что норовили выскользнуть из рук в самый неподходящий момент. А может быть, в легенде просто все наврали. Как бы там ни было, все глазели на него, но ни один зад не покинул своего сиденья.

Лео неловко отступил назад и едва не упал через скамью, скривившись от боли, пронзившей ногу.

– Погодите-ка, постойте ми…

Горст ухватил Лео за отвороты мундира.

Однажды, еще мальчишкой, он купался в море неподалеку от Уфриса, и внезапно нахлынувшая волна сбила его с ног и потащила за собой. Он барахтался изо всех сил, но течение неумолимо несло его на скалы. Беспомощный, Лео оказался во власти природной стихии, гораздо более могучей, чем он мог представить возможным.

Сейчас, когда Бремер дан Горст стащил его со скамьи, он испытывал похожие чувства. Сила этого человека превосходила всякое правдоподобие. Казалось, он может вышвырнуть Лео из зала одним броском. Горст повел его вверх по проходу между скамьями Круга лордов, через цветные лужицы света, мимо глазеющих лордов. Лео беспомощно спотыкался о ступеньки, путаясь в портупее своего плохо сбалансированного памятного меча.

– Да иду я, иду! – выкрикнул Лео.

С тем же успехом он мог пытаться спорить с приливом. По-прежнему бесстрастный, Горст выпихнул Лео из зала, протащил через вестибюль и вывел из здания Круга лордов на дневной свет, в конце концов с преувеличенной бережностью усадив возле статуи Казамира Стойкого. Лео ощущал то же чувство благоговейного трепета и облегчения, как в тот раз, когда море наконец выбросило его на пляж возле Уфриса – разве что сейчас он уже не был мальчиком и неловкость его положения усугублялась увечьем.

Горст даже не запыхался.

– Я надеюсь, вы понимаете, ваша светлость, – пропищал он, – что в этом не было ничего личного.

Он неловко улыбнулся Лео:

– Прошу вас… передайте мое почтение вашей матушке.

– Моей… матушке? – пробормотал Лео.

Но Горст уже шагал прочь, вверх по ступеням.

* * *

Двери за Горстом и Броком со стуком захлопнулись, и в зале воцарилось молчание.

– Пора кончать с этим балаганом! – рявкнул Орсо.

Он встал, мучительно взвизгнув ножками своего золоченого кресла, и все находящиеся в помещении были вынуждены вновь, пусть неуверенно, но все же преклонить колени. Орсо повернулся к Веттерланту.

– Я нахожу вас виновным в изнасиловании и убийстве, – проговорил он тем самым ледяным тоном, который так часто использовала его мать.

– Но… – Веттерлант бросил отчаянный взгляд на Ишера, словно это было совсем не то, чего он ожидал, но Ишер сидел, сложив руки на груди и стараясь ни с кем не встречаться взглядом. – Но я же член Открытого совета…

– Члены этого достойного учреждения должны служить примером для остальных, – отрезал Орсо, обводя молчащих лордов свирепым взглядом. – Придерживаясь более высоких стандартов, а не более низких! И они подлежат тому же правосудию, что и любой другой подданный, – королевскому правосудию. Моему правосудию.

Орсо ткнул себя в грудь жестким пальцем:

– У меня нет ни тени сомнения в вашей виновности. Я предоставил вам все возможности выказать раскаяние, но вы оттолкнули протянутую вам руку помощи. Ввиду этого я приговариваю вас к смертной казни через повешение. Увести его!

– Нет! – взвизгнула наверху леди Веттерлант.

– Вы не можете этого сделать! – завывал ее сын, которого волочили прочь стражники. – Я ни в чем не виноват! Меня вынудили!

Брыкаясь и извиваясь, он завопил, оглядываясь через плечо:

– Ишер! Мама! Вы не можете ему позволить это сделать!

– Избавьтесь от него, – прошипел Глокта, и практики пропихнули осужденного в боковую дверь, захлопнув ее за собой с гулким треском.

– Вы за это заплатите! – визжала леди Веттерлант. – Я позабочусь об этом! Каждый из вас! Уберите от меня свои руки! – Она яростно отбивалась веером от стражника, который пытался силой увести ее с галереи.

Орсо больше ни минуты не мог оставаться в этом помещении. Схватив свою корону за усеянный жемчугом зубец, он развернулся на каблуках и с отвращением зашагал к двери. Захваченные врасплох рыцари-телохранители не успели открыть ее полностью к моменту, когда он до них добрался, так что ему пришлось пролезть через щель боком.

Он яростно швырнул корону через плечо (один из лакеев едва сумел поймать треклятую штуковину, жонглируя ею, словно циркач), выбрался на свет дня и зашагал ко дворцу, распугивая шарахающихся прохожих. Его свита с лязгом поспешала следом.

Его нагнал Брюкель, хлопая полами мантии по лодыжкам.

– Что же, ваше величество… Это было…

– Перестаньте! – рявкнул Орсо.

Они пошли молча. Одно колесо кресла Глокты скрипело на каждом обороте – «скрип, скрип, скрип», – с успехом заменяя пилу, в плане воздействия на его нервы.

Как бы было хорошо, если бы рядом с ним были честные люди! Как было бы хорошо, если бы он мог дать Малмеру место в Закрытом совете! Но он повесил Малмера, и вместе с ним двести других, полностью заслужив презрение и недоверие каждого простолюдина в Срединных землях. А теперь, в попытке найти компромисс, умудрился поссориться и со всей знатью, причем первым из его врагов оказался самый прославленный герой Союза.

И все это даже еще не касаясь вопроса о предстоящей женитьбе этого человека на женщине, которую Орсо, согласно всем признакам, до сих пор любил.

– Черт побери! – взорвался он. – Все через пень-колоду!

Верховный судья попытался улыбнуться, но в результате только сморщился.

– Полагаю… все могло быть… и хуже?

– Хуже? Это каким же образом?

Архилектор поднял одну бровь:

– По крайней мере, ничего не сожгли.

* * *

Савин слетела вниз по ступеням со всей стремительностью, какая только была возможна в ее туфельках.

– Лео! – позвала она.

По крайней мере, Горст оставил его в вертикальном положении – он сидел, прислонясь спиной к пьедесталу одной из статуй. Его лицо кривилось, видимо от боли, мундир был в некотором беспорядке.

«О чем ты только думал, толстолобый чурбан?» – эти слова рвались с ее губ, но вместо этого она проговорила, придав голосу искреннюю озабоченность:

– Тебе больно?

– Больно? Кровь и ад, я сгораю от унижения!

«Ты сам себя унизил, осел, а заодно с собой и меня», – вот что ей хотелось сказать, учитывая, что радостная весть об их помолвке была решительно омрачена дальнейшим, но она прикусила губу и стала ждать, пока он выговорится.

– Все это было сплошным издевательством! А твой отец…

– Я знаю.

Савин старалась говорить как можно мягче, хотя больше всего ей хотелось дать ему пощечину, чтобы хоть немного привести в чувство. Из здания Круга лордов начали появляться люди, которые были бы только рады новому скандалу.

Она могла бы сейчас расхаживать по площади, распустив хвост, как павлин. Вместо этого ей приходилось суетиться, чтобы хоть немного ограничить нанесенный ущерб.

– Нам надо убраться отсюда, пока еще не слишком многолюдно.

Она подошла к Лео поближе и принялась одергивать на нем мундир. Он кивнул, потом мучительно сморщился, перенеся вес на одну ногу. Старая рана явно беспокоила его гораздо больше, чем он показывал.

– Я оставил там свою трость…

– Для этого у тебя есть я.

Савин взяла его под локоть, накрыв предплечье одной ладонью и одновременно крепко ухватив другой снизу, так что она могла поддерживать Лео, делая вид, будто это она опирается на него, и увести его подальше от площади Маршалов к более тихим кварталам, создавая иллюзию, будто он ведет ее.

– Такова политика. – Она улыбалась прохожим, как будто это был самый чудесный вечер в ее жизни. – Здесь нужно действовать тонко. Каждая вещь делается определенным образом.

– То есть я должен был просто сидеть, так, что ли?

– Для этого в Открытом совете и установлены сиденья.

– Смотреть, как человека осуждают только из-за его положения…

– Я знаю из доверенных источников, что его вина несомненна, – сказала Савин, но Лео ее не слушал.

– Мерзавец! Деспот! Приказать вывести из зала лорда-губернатора Инглии! Выволочь, словно побродяжку…

– А чего ты ожидал? – резко отозвалась Савин, впиваясь пальцами в его руку. – Ты не оставил ему выбора.

– Что? Ты занимаешь его сторону? Кажется, мы с тобой…

– Лео!

Савин повернула его лицо к себе, так, чтобы он поневоле должен был посмотреть ей в глаза. Она заговорила, без страха или гнева, спокойно и авторитетно. Так, как говорят с собакой, обгадившей ковер.

– Стороны? Думай, что ты говоришь. Он – Высокий король Союза! Это единственная сторона, которую следует принимать во внимание! И он не мог себе позволить не ответить на вызов, брошенный перед лицом знатнейших дворян страны. Люди оканчивали свои дни в Допросном доме за меньшие проступки!

Лео уставился на нее, тяжело дыша. Потом, внезапно, у него словно бы закончились силы сопротивляться.

– Черт. Ты права.

«Разумеется, я права», – хотелось ей ответить, но она промолчала, заправляя за ухо выбившуюся прядку волос и давая ему время добраться до истины самому.

– Дерьмо. – Лео закрыл глаза с видом полнейшего расстройства. – Я выставил себя идиотом.

Савин снова повернула его лицо к себе:

– Ты выставил себя человеком горячим, принципиальным и смелым. – А также полнейшим идиотом, но это было и так понятно. – Ты выказал все те качества, которыми люди в тебе восхищаются. Которыми я в тебе восхищаюсь.

– Я оскорбил короля! Что мне теперь…

– Для этого у тебя есть я.

Она вела его, делая вид, что следует, и говорила вполголоса, словно они просто обменивались нежными пустяками:

– Я поговорю с отцом и устрою тебе возможность принести извинения его величеству. Ты будешь улыбаться и покажешь себя обаятельным, но вспыльчивым молодым героем, каков ты и есть. Ты дашь понять, насколько для тебя тяжело поступиться своей гордостью – но ты поступишься ею, вплоть до последней капли. Ты объяснишь королю, что ты солдат, а не придворный, и скажешь, что ты позволил порыву чувств овладеть тобой, но что это больше никогда не повторится. И это действительно никогда не повторится.

Она улыбнулась, и они пошли дальше – пара, которой восторгается весь Союз, они ведь так подходят друг другу, так любят друг друга! Правду сказать, ей доводилось проходить с улыбкой и через гораздо худшие вещи. Савин смотрела прямо перед собой, но чувствовала, что Лео не спускает с нее глаз.

– Я думаю… – вполголоса сказал он, наклонившись к ней, – …я думаю, что я, наверное, самый счастливый человек в Союзе.

– Не говори глупостей. – Савин похлопала его по локтю. – Ты самый счастливый человек в мире!

Выбор

«Щелк, щелк». Медно-рыжие волосы сыпались вокруг ее босых ног, сыпались на ее босые ноги. Твердые пальцы держали ее за голову, наклоняя в одну сторону, потом в другую. «Щелк, щелк».

– Не бойся, это всего лишь волосы, – сказала Изерн, замирая с ножницами в руке. – Волосы отрастут.

Рикке посмотрела на нее, нахмурившись.

– Отрастут.

«Щелк, щелк» – волосы продолжали сыпаться, словно проходящие мгновения, словно потерянные мгновения.

Трясучка положил ей на плечо тяжелую руку:

– Лучше сделать дело, чем жить в страхе перед тем, что ты должен сделать.

– Так говорит мой отец, – отозвалась Рикке.

– Твой отец мудрый человек.

– Из всех, кого ты ненавидел, его ты ненавидел меньше всех.

Ее отец печально кивнул:

– Когда меня не станет, им понадобятся твой хребет и твои мозги. – Он был стар, согбен и сед. – И твое сердце тоже.

– И мое сердце тоже.

Рикке не была уверена, что собиралась спускать тетиву, но ее стрела воткнулась пареньку в спину, как раз под лопаткой.

– А… – вымолвила она, потрясенная тем, насколько просто оказалось кого-то убить. Паренек обернулся со слегка обиженным, слегка напуганным видом – но далеко не настолько напуганным, как была сейчас она сама.

Рикке крепко сжала веки. Во имя мертвых, как болит голова! Тыкает в лицо – «тык, тык, тык».

– Оставь его при себе, и тебя ждет великое будущее. Поистине великое! Или избавься от него, будь просто Рикке. Живи своей жизнью. Рожай детей и учи их песням. – Кауриб пожала плечами, обсасывая рыбьи кости, и поднявшийся ветер дунул и взметнул над костром сноп искр, понес их вдоль гальки и дальше, над черной водой. – Вари кашу, пряди, сиди в отцовском саду и смотри на закат. Делай все то, что делают в наши дни обычные люди.

– Они делают то же, что и всегда, – проворчал Трясучка. – Умирают.

Изерн сжала ее плечо:

– Ты должна выбрать. Ты должна выбрать сейчас.

Боль проткнула ее голову, и Рикке завопила. Она вопила так громко, что у нее сорвался голос, и остаток вопля перешел в хриплое сипение. Потом в сиплый хрип. Потом он стал смехом. Смехом Стура Сумрака – влажные глаза смотрят на нее, он ухмыляется зрителям, пританцовывая, дразнясь, и золотая змея кольцами обвилась вокруг его тела.

– Сломай то, что они любят!

Его меч пронесся в воздухе, оставляя сияющий след. Тысячу сияющих следов. Она знала, где он будет в следующий момент, в любой момент. Она знала меч и знала стрелу. Она знала слишком много. Трещина в небе зияла широкой щелью, и она плотно сжала веки. Теперь ей был слышен только лязг металла. Гром голосов и копыт, сталь и ярость.

Она открыла глаза, и – во имя мертвых – битва! Сражение в ночи, но освещенное факелами так ярко, что было светло как днем. Или это дым? Обломанные колонны, словно обломанные зубы. Лев, мятущийся под ветром, истрепанный, весь в пятнах. Отсветы солнца на разрушенной башне.

Вспышка, словно молния, грохот, словно гром, – и людей раскидало в стороны, лошади летят по воздуху, как брошенные игрушки. В ужасе она кинулась наземь, зарываясь в трупы, среди топочущих ног и фонтанов грязи, и крепко-накрепко зажмурила глаза.

– Все уже закончено, – произнес странный, высокий голос. – Что тут еще заканчивать.

Сильные руки втиснули ее вниз, в грязь, и она принялась лягаться, выворачиваться и отбиваться изо всех сил – но сил было недостаточно.

– Держи ее! Во имя мертвых, держи ее неподвижно!

Что-то навалилось ей на грудь. Навалилось с такой силой, что она едва могла вздохнуть. Железные пальцы крепко сжали ей лоб, перед глазами вспыхнули искры, крошечные, как булавочные острия, и яркие, как пылающие звезды в полуночном небе.

– Сколько я выпила? – прохрипела она.

– Все что было, кажется, – ответил Орсо, ставя поднос. Или это был Лео? – Я принес тебе яйцо.

Она слегка приподняла подбородок, чтобы взглянуть на него – но левым глазом или правым, она не была уверена.

– Ты небось еще и сам его снес?

Лео улыбнулся. Или это был Орсо?

– Мне тебя не хватает, – сказала Рикке. Сказала им обоим. Но она не была уверена, кого ей в действительности не хватает, – их или самой себя, такой, какой она была с ними. Той Рикке, которая смеялась, и целовалась, и трахалась, и не была должна ничего выбирать.

У нее пылало лицо. Левая сторона головы тяжело пульсировала. Запах трав, курящихся на жаровне, тошнотворно-сладкий и такой сильный, что было трудно дышать. Протяжные негромкие звуки песнопения на языке, которого она не знала.

– Ей не становится лучше, ведьма!

– Я ничего не обещала.

– Ей хуже!

– Ее Долгий Взгляд сильнее, чем я когда-либо видела. Он сопротивляется, хочет на свободу. Послушай меня, девочка. – Голос Кауриб звучал гулко и глухо, словно доносился откуда-то издалека. Что-то шлепнуло ее по щеке, она охнула и застонала. – Ты когда-нибудь видела что-нибудь целиком? Сквозь время? Видела какую-нибудь вещь полностью?

– Стрелу, – прохрипела Рикке, с трудом шевеля распухшим языком между распухшими губами. – От создания до самого конца. Когда она подлетела, я оттолкнула ее пальцем… И еще меч… И трещину в небе.

– Что было в трещине?

– Все, что только есть.

Она услышала долгий, шелестящий вздох Кауриб:

– Хуже, чем я боялась. Или лучше, чем я надеялась. Одних стражей здесь не хватит, надо идти дальше.

– Если ты будешь говорить загадками, – рявкнул Трясучка, – я разнесу твой череп на столько кусков, что уже никто не сошьет обратно!

Жесткие пальцы ухватили Рикке за лицо, раскрыли ей веки. В неверном свете свечи размыто блеснула золотая проволока.

– Ты должна выбрать, – сказала Кауриб. – Ты должна выбрать сейчас.

Она чувствовала запах костра, разложенного возле самого входа в пещеру. Но это была не пещера, а замок ее отца. С пылающих потолочных балок падала горящая солома. Из-за дверного проема слышались вопли.

Она видела людей на верхушке высокой башни, под кровавым закатом. Они стояли цепочкой. Выстроившись в очередь. И падали, один за другим. Один за другим ударялись о землю внизу: «шмяк, шмяк, шмяк».

«Тык, тык» – игла, обмакнутая в краску; игла такая белая, а краска такая черная, белая как снег, черная как уголь; тихое пенье Кауриб, запах пота и пряностей, и тошнотворно-сладкий запах трав, горящих на жаровне. «Тык, тык». Кто-то держал ее за руку. Крепко сжимал ее руку, и Рикке сжала его руку в ответ.

– Прости, – прерывистый шепот горячо дохнул ей в ухо. – Но это надо сделать.

Обжигающая боль в щеке; она дернулась и зарычала, но не смогла двинуться даже на волос. «Тык, тык» – ей в лицо, вокруг пылающего глаза; люди высыпали на усеянный пятнами снега холм, целая армия, а землю заполонили тени от облаков, наперегонки мчащихся наверху.

– Вот так. Держи ее крепче. Теперь спокойно… спокойно.

Она стояла на длинном пирсе, сверху падал дождь, мокрая одежда облепила тело, а на неспокойных волнах качался и бился корабль, подползая все ближе: борт увешан изрубленными в битвах щитами, весла копошатся в воде, словно ножки опрокинутой на спину мокрицы.

– Пора уладить кой-какие счеты, – сказал Гвоздь: весь сплошные плечи и локти, и свирепая усмешка; он держал нож за своей спиной.

– Счеты должны быть улажены, – сказал Трясучка: намокшие от дождя седые волосы налипли на покрытое шрамами лицо. – Но не жди, что тебе это понравится.

Он ринулся в направлении ворот, и люди ринулись за ним, стуча сапогами по деревянному мосту – «бух! бух! бух!».

«Тык, тык». Ей в лоб как будто забивали гвозди, она хватала ртом воздух, извиваясь и брызжа слюной.

– Я больше не могу! – всхлипывала она. – Дайте мне встать! Я больше не могу это выносить!

– Можешь. И вынесешь.

Скамья была обмотана веревками. А на гладком до блеска полу пещеры была насыпана соль. Круги, линии и символы, нарисованные солью. В темноте горели свечи. Не пещера ведьмы, а какая-то шутка.

– Вот твое ложе, девочка, – сказала Кауриб.

– Похоже на шутку, – прошептала Рикке, подходя к скамье. Холодный камень под босыми ногами.

– Ты не будешь смеяться.

«Щелк, щелк» – волосы сыпались вокруг ее босых ног.

– Нет большой разницы, трахаться с кронпринцем или с любым другим, – смеялся Орсо. – Но когда кронпринц приносит тебе завтрак в постель…

Она закрыла глаза, потянулась всем телом наверх, к нему, и он принялся целовать ее веки, целовать ее лоб, целовать ее щеку; его поцелуи стали бесчувственными нажатиями, потом резкими тычками, потом жестокими уколами; она зарычала и забилась, но у нее было так мало сил! Волны, накатывающие и испаряющиеся на берегу. Следы, пылающие следы на гальке.

– Держи ее! Держи крепче, она же извивается, как лосось!

– Я держу, черт побери!

– Это тонкая работа. И она должна быть сделана тонко!

Твердая скамья прижималась к ее твердым лопаткам, все ее тело было напряжено и тряслось; «тык, тык, тык» ей в лицо, и она увидела громыхающую по дороге повозку, сделанную из костей и запряженную лошадиными скелетами. Потом она услышала, как Кауриб прищелкнула языком:

– С этим покончено. Этот будет держаться.

Снова шипение трав на жаровне, ее лицо саднило, и горело, и было мокрым от пота, ее мучила жажда – такая жажда! – и ее глаз пылал огнем. Волк проглотил солнце, а волка проглотил лев, а льва проглотил ягненок, а ягненка проглотила сова.

– Во имя мертвых, ну и боль, – прохрипела она.

– Она что-то сказала?

– Она сказала, что ей больно.

– Чтобы это понять, достаточно просто взглянуть на нее.

– Заткнись и зажги вон ту свечу.

– С какой стати я вообще тебе доверился?

Старые люди собрались вокруг кровати. Вокруг смертного ложа. На нем лежал мертвый король; и ее глаз пылал как уголь.

– Повесь шкуру у входа в пещеру, чтобы ветер не задувал. Скорее!

На высокой стене стояла женщина. Ужасная женщина с ужасным ножом в руках. Мужчина возле нее прислонился к камням, и она улыбнулась, занося лезвие.

– Сломай то, что они любят, – проговорила она безжалостно, беспощадно, и Рикке завопила, когда игла снова ткнулась ей в лицо, безжалостная, беспощадная.

– Ну так отправь его вниз.

– Я передумала! – завизжала она, захлебываясь, в отчаянии, не сводя взгляда с иглы, пытаясь увернуться.

– Слишком поздно, девочка.

Она уселась рядом с Трясучкой и нахмурилась, поглядев через огонь на шанка: те сидели полукругом, отблески костра плясали в их черных глазах. Один поднялся, и Трясучка потянулся было к мечу, но тот всего лишь посыпал солью готовящуюся рыбу. Маленькая щепотка соли, брошенная ловким поворотом скрюченного запястья.

– Я не могу отличить, где реальность, а где видение, – услышала Рикке собственный голос. – Я не могу сказать, что уже было, а что будет потом. Все течет вместе, как краски в воде.

Она ахнула от очередного приступа боли, пронзившей глаз. Хватанула воздуха и попыталась стошнить, но тошнить было нечем. Похоже, она уже выблевала все, что съела за всю свою жизнь. Все, что съели все люди в мире за все время своего существования. Огромное здание было охвачено огнем. Высокий купол провалился внутрь, искры фонтаном поднимались к небу, дождем опускались на гальку.

– Ты должна сделать свое сердце каменным, – сказала Изерн.

Отблеск свечей сиял в металлическом глазу Трясучки.

– Прости меня. Прости.

Как холодно ногам! Озеро – по самые икры. Она увидела собственное отражение: бугристая остриженная голова на фоне мчащихся облаков. Повернула лицо в одну сторону, потом в другую. Там было что-то написано. Одиннадцать стражей, и одиннадцать перевернутых стражей, и одиннадцать раз по одиннадцать.

– Как я выгляжу? – спросила она.

– Наплевать, как ты выглядишь, – отозвалась Изерн, хмуря брови. – Будет ли это работать, вот вопрос.

– Один глаз борется с другим. – Кауриб подняла зажатую между пальцев иглу. – Ты должна выбрать. Ты должна выбрать сейчас.

На мгновение – молчание. На мгновение – тишина. Рикке смотрела на них снизу, чувствуя, как по телу распространяется холодный ужас.

– Выбрать… глаз?

Пусть звонят колокола

Савин рассматривала свое лицо в зеркалах под всеми углами. Вокруг нервно порхали по меньшей мере девять горничных: Фрида с пудрой и щеткой, Метелло с гребнем и ножницами, Лидди с полным ртом булавок, Май с нитками четырех разных цветов, намотанными вокруг пальцев. Не считая пары морщин вокруг глаз – а здесь ничем нельзя было помочь, разве что великий Эус повернул бы для нее время вспять, – она не увидела никаких возможностей для улучшения.

– Само совершенство, – проговорила Зури с тихой гордостью живописца, накладывающего последний мазок на свой шедевр.

– Едва ли. – Савин украдкой взяла еще одну последнюю понюшку жемчужной пыли и тщательно обмахнула края ноздрей. – Но настолько близко к совершенству, насколько можно было достичь в сложившихся обстоятельствах.

Ей никогда не приходилось столько работать, как в процессе подготовки к грядущему событию. Огромное множество деталей по-прежнему не соответствовало ее стандартам, но, с другой стороны, у нее было всего лишь несколько дней, чтобы подготовиться к приему семисот сорока гостей; к тому же на этой свадьбе она была не единственной невестой.

Собственно, тем, что больше всего не соответствовало ее стандартам, была вторая невеста.

Изольда дан Каспа, которой вскоре предстояло стать Изольдой дан Ишер, ждала возле огромных инкрустированных дверей, дыша чаще, чем неопытный солдат перед кавалерийской атакой. Она была очень молода и почти лишена подбородка, с россыпью веснушек вокруг носа и большими карими глазами, которые выглядели так, будто были готовы в любой момент наполниться слезами.

– Я… никогда не видела такого платья, – пролепетала она.

Лидди наклонилась, внося какие-то незаметные исправления в шлейф платья Савин.

– Дорогая моя, вы очень добры. Но право же, оно было состряпано на скорую руку.

Это было правдой – платье сшили за шесть дней. Два корсетных мастера, ювелир, три торговца жемчугом, специалист по работе с ним, а также девять швей, работавших ночи напролет при свечах.

– Вы тоже выглядите великолепно.

Изольда с сомнением замигала, оглядывая себя.

– Вы так думаете?

– Конечно!

На самом деле Савин так не думала. Платье Изольды было триумфом оптимизма над хорошим вкусом и подчеркивало все ее худшие черты. Но то, что оно уступает ее собственному, было настолько очевидно для любого наблюдателя, что можно было и не говорить об этом.

– У вас очень необычное ожерелье.

– Это руны.

Савин вытянула шею, чтобы Зури могла едва заметными касаниями поправить украшение. В конце концов, бриллианты есть у всех, а такая вещь придавала ей нотку экзотики. В мире не было человека менее суеверного, чем Савин, но ей почему-то казалось, что они приносят ей удачу.

– Мне их подарила… – сказать «бывшая любовница моего мужа» было бы не очень правильно, поэтому Савин закончила: – …одна подруга с Севера.

– Ваши родители тоже будут здесь?

Вопрос был не так прост, как, должно быть, казалось Изольде, поскольку один из отцов Савин был мертв, а второй фактически не был ее отцом. Она ответила просто:

– Да.

– Вам так повезло! У меня почти не осталось родных. Мой дядя умер еще до моего рождения, в кампании на Севере, потом, в прошлом году, – мой отец, а потом и мама, несколько месяцев спустя. Сестер и братьев у меня не было. – (В результате чего сама она, без сомнения, осталась наследницей крупного состояния. Савин начинала догадываться, что сделало ее столь неотразимой для лорда Ишера). – Как жалко, что никто из них не дожил до этого дня!

– Уверена, что они бы гордились вами. – (И испытывали бы некоторое облегчение, наконец избавившись от нее.)

Савин мягко взяла ее за плечи:

– Сегодня у вас появится новая семья. Я знаю, ваш муж – хороший человек. – (На самом деле она подозревала, что он лживый скорпион.) – И судя по тому, как он о вас говорит, он очень вас любит.

Изольда замигала, глядя на нее:

– Вы так думаете?

На самом деле Савин так не думала.

– Как может быть иначе? – спросила она, поддевая пальцем подбородок Изольды, чтобы та улыбнулась. – Зури, скажи одной из девочек, пусть помогут Изольде с макияжем.

– Благословен оказывающий помощь нуждающимся, леди Савин…

– Простите… – пискнула Изольда, когда Май занялась ее лицом. – Я не хотела никого утруждать…

– Не говорите глупостей, – отозвалась Савин. – Это я должна извиняться перед вами за то, что украла половину вашего праздника. И к тому же почти не предупредив. Все случилось… так стремительно.

– Я очень рада, что кто-то делит это со мной. – Изольда опустила взгляд к своим туфелькам. – Берет на себя долю внимания.

– Полностью вас понимаю.

Хотя во всем Земном Круге не было достаточно внимания, чтобы удовлетворить саму Савин.

– Круг лордов! – Изольда воззрилась на огромные двери. За ними слышался отдаленный гул голосов: свидетели уже собирались. Их было почти так же много, сколько присутствовало на суде над Веттерлантом. – Столько людей будут смотреть…

– Все, кто хоть что-то значит.

Савин провела несколько часов, изучая с Зури и матерью список гостей, чтобы быть в этом абсолютно уверенной.

– И король здесь, – прошептала Изольда.

– Да. – Савин почувствовала, как ее беззаботность несколько угасла.

– Вы его знаете?

– Мы… встречались. Он хороший человек, что бы вам о нем ни говорили.

– Кажется, мой будущий муж так не считает.

По какой-то причине это вызвало у Савин приступ гнева.

– К счастью, я не обязана во всем соглашаться с лордом Ишером.

– А я обязана, – тихо проговорила Изольда. О Судьбы! Ее глаза уже снова наполнялись слезами, и тушь начинала подтекать.

Бывает приятно, когда на тебя опирается кто-то слабый. Это дает тебе почувствовать себя сильным. Но наступает момент, когда ты понимаешь, что взвалил на себя непосильный груз. Савин была счастлива исполнять роль старшей сестры, но на материнство она была не согласна. В конце концов, в достаточно скором времени ей придется заботиться о собственном ребенке.

– Вас выдают за него замуж, а не продают ему, – сказала она, уже менее мягко.

– Наверное… – Изольда испустила тяжелый вздох. – Хотела бы я обладать вашей… твердостью.

Савин была далеко не уверена, что твердость – это то качество, которое люди желают прежде всего видеть в невесте. Она взяла маленькие безвольные ладошки Изольды в свои.

– Ведите себя так, будто все происходит в полном соответствии с вашими планами. Словно вы уверены в себе, как никто другой. Словно у вас никогда в жизни не было сомнений! – Савин горделиво расправила плечи, вздернула подбородок и повернулась к двери. – Для меня это работает.

– Правда? – спросила Изольда. – И это все?

Савин на мгновение замерла с полуоткрытым ртом. Потом выпростала из рукава коробочку с жемчужной пылью и протянула ее Изольде:

– На крайний случай всегда есть это.

* * *

– Вы готовы, мой друг? – спросил Ишер.

Лео выдавил бесцветную улыбку, обратив ее к верховному судье Брюкелю, который стоял рядом, собираясь руководить церемонией. На его мантии было нашито столько меха, что он был похож на гигантского, неодобрительно глядящего барсука.

– Не могу дождаться.

Лео всегда считал себя самым смелым человеком в любой компании. Не зря же его называли Молодым Львом! Однако стоя здесь, на мраморном полу Круга лордов – хорошо одетый, от души накормленный, всячески обихоженный и без малейшей угрозы насильственной смерти, – он был в ужасе.

Наверное, храбрость бывает разная, и та разновидность, которая позволяет кидаться в гущу вражеских копий, не имеет ничего общего с той, что дает возможность стоять и улыбаться перед лицом тысячи людей и отдавать свою жизнь женщине, которую ты едва знаешь.

Как бы ему хотелось, чтобы здесь были его друзья! Настоящие друзья – Антауп с его вечной трепотней о женщинах, Гловард с его бесконечной болтовней об оружии, Белая Вода Йин с его бородой и утробным хохотом, и прежде всего – старый добрый Юранд. Юранд, с его осторожностью и здравым смыслом. Юранд, с его бездонным терпением и поддержкой. Юранд, с его превосходно вылепленной челюстью, безыскусной копной волос, спадающих на плечи, безупречными очертаниями губ… Лео встряхнулся. Да, сейчас он был бы рад услышать даже Барниву, в очередной раз распространяющегося об ужасах войны, – но, словно для того, чтобы доказать собственные слова, бедолага добился, чтобы его убили. На войне.

И в любом случае никто из них не был приглашен. Чтобы послать за ними, просто не хватило бы времени. Лео прибыл в Адую, чтобы присутствовать на бракосочетании лорда Ишера и завести новых друзей. Вместо этого он нажил себе врага в лице короля – и, черт его побери, женился сам!

Он почувствовал очередной приступ нервозности. Можно ли это назвать трусостью? Лео поймал себя на том, что оглядывается по сторонам в поисках пути к бегству – скорее маленький кролик, нежели Молодой Лев… Он поймал взгляд своей матери, и та ободряюще кивнула ему. Он увидел леди Арди, и та ему ободряюще подмигнула. Потом он увидел ее мужа-архилектора, который пронзил его желчным взглядом, полностью разрушив усилия обеих женщин. И, наконец, он посмотрел на короля Орсо: тот горбился на своих подушках посередине переднего ряда, сердито стиснув челюсти.

Лео повернулся к ним спиной, повторяя про себя заученные извинения, которые, по ходатайству Савин, должен был принести позже в этот день: «Ваше величество, я солдат, а не придворный… Всего лишь солдат… Все, что я могу, – это извиниться. Я позволил своим чувствам взять верх… Для меня нет оправданий. Это никогда не повторится…»

– Прошу встать! – взревел Брюкель.

Раздалось шуршание: сотни свидетелей поднялись с мест. С галереи, увешанной гирляндами весенних цветов, послышался раскатистый звук фанфары. И наконец – могучий скрип огромных дверей. Они медленно, тяжело распахнулись, и две невесты вышли на свет.

Каждый раз, когда Лео видел Савин, в ней каким-то образом оказывалось больше, чем он помнил. Но теперь, когда на ней было десять с лишним тысяч марок сулджукских шелков, осприйских кружев и жемчугов с далекой Тысячи островов; теперь, когда она шла по проходу, так горделиво, так грациозно, так бесстрашно, – он не мог оторвать от нее глаз.

И никто не мог. Будущая леди Ишер была маленькой плаксивой девчонкой по сравнению с ней – стыдливая горничная рядом с блистательной императрицей. Савин прикладывала все усилия, чтобы не затмевать ее, поддерживать, показывать в самом выгодном свете, но ничего не помогало. Бедняжка Изольда была обречена играть вторую скрипку на собственной свадьбе.

Вдобавок ко всему она, кажется, была вынуждена то и дело подавлять побуждение чихнуть.

Всех этих людей можно было уподобить оправе, в которой Савин была драгоценным камнем. Как будто Круг лордов построили специально для этого момента. И, может быть, храбрость действительно можно позаимствовать у другого человека – когда Савин присоединилась к нему за высоким столом, все сомнения Лео испарились без следа. Он понял: если она будет рядом, для него нет ничего невозможного. Он снова был Молодым Львом.

Она осмотрела его сверху донизу, одобрительно кивнула и подняла одну идеально выщипанную бровь:

– Значит, ты все-таки пришел?

– Смеешься? – Лео повернулся к верховному судье и одарил его широкой улыбкой, достойной прославленного героя. – Я бы не пропустил это ни за что на свете!

* * *

В парке светило весеннее солнце, превращая каждую капельку росы в бриллиант. Пятнистые тени танцевали на выстриженных лужайках, под деревьями, которые были древними еще в правление Казамира. Легкий ветерок доносил лишь едва заметную першинку в горле от труб, со всех сторон возвышавшихся над Агрионтом. Все было свежим, ярким и готовым забурлить новыми возможностями.

Леди Финри дан Брок и леди Арди дан Глокта, матери одной из счастливых пар, рука об руку скользили среди толпы гостей всепобеждающим тандемом – одна насаждала военную четкость среди обслуживающего персонала, другая отпускала сомнительные шуточки каждому из встреченных гостей.

Оказывается, смех бывает таким разным! Добродушное уханье и клокочущий гогот у мужчин, звонкие смешки и серебристые переливы у дам. Все присутствующие замечательно проводили время – за одним существенным исключением, разумеется.

Орсо предпочел бы быть где угодно, только не здесь. Застенки императора Гуркхула в данный момент казались гораздо предпочтительнее. Поистине, трудно представить бóльшую пытку, чем пышное бракосочетание женщины, которую он любил, с мужчиной, который ему решительно не нравился, где гостями были сплошь насмешничающие враги, раболепно кланявшиеся ему в лицо и изрыгающие презрение в тот момент, когда он повернется спиной.

С каждым проходящим днем он начинал все больше понимать своего отца и даже восхищаться им. Будучи королем, он вел бесконечную игру без надежды на выигрыш, делая это со всем возможным достоинством.

Орсо поднял свой бокал, угрюмо разглядывая игру солнечных лучей, проходящих сквозь вино. Что ж, будем искать забвения в бутылке! Вино никогда его не подводило. Что более важно – он тоже никогда его не подводил.

– Ваше величество?

Один из женихов. Не тот, которого он ненавидел. Тот, которого он всей душой презирал. Лорд, мать его, Ишер, еще более вылизанный и прибранный, чем обычно.

– Я хотел принести вам свои глубочайшие извинения за инцидент в Открытом совете. Просто не знаю, что и делать! Кто мог предвидеть, что леди Веттерлант изменит своему долгу и обратится против нас обоих?

Орсо потратил немало времени, бесцельно перебирая события этого дня, и хотя он не мог ничего доказать, у него было сильное подозрение, что Ишер сам все это и организовал. Перед леди Веттерлант взвалил всю вину на Орсо, перед Орсо обвинил леди Веттерлант; потом раздразнил Лео дан Брока, вынудив его к этому маленькому спектаклю, – и воображал, что это позволит ему значительно укрепить свои позиции и остаться всеобщим другом!

Желание врезать ему по лицу было почти неудержимым. Но, сломав его вероломный нос перед лицом нескольких сотен гостей, какое бы удовлетворение ему это ни принесло, он лишь сыграет на руку Ишеру, а Орсо и без того сделал для этого немало. Очевидно, Ишер считал его полным глупцом. Ну и пусть продолжает так думать.

– Вам совершенно не за что извиняться! – Орсо отбросил пустой бокал в кусты и заключил Ишера в крепкие объятия. – Я знаю, вы сделали все, что смогли. Эти треклятые Веттерланты вонзили нож в спину нам обоим!

Он отстранил от себя Ишера, держа на расстоянии руки – и улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь.

– Бывает так, что собака представляет опасность для всех окружающих, и в таком случае ее необходимо усмирить, для общего блага. И, конечно же, вас нельзя винить в том, что лорд Брок сорвался. – Хотя винить его было как раз можно, и скорее всего следовало.

– Солдатский темперамент, что поделаешь, – отозвался Ишер. – Я знаю, что он отчаянно желает принести вам извинения за свое поведение.

– Не каждый может быть политиком, а? Львиное сердце и все такое! Очень жаль, что все так сложилось, но… Ага!

И Орсо ухватил два новых бокала с подноса проходящего официанта и сунул один из них в руку Ишеру.

– Сотрудничество между короной и Открытым советом по-прежнему необходимо. Еще более, чем прежде! Я надеюсь, нам удастся снова поработать вместе, чтобы его обеспечить. И на этот раз, возможно… с более удачным результатом? – Например, если в петле вместо Веттерланта окажется шея самого Ишера. – Итак, желаю вам счастья, друг мой! И вашей очаровательной невесте, разумеется!

Ишер с легким удивлением улыбнулся:

– Разумеется.

Их бокалы сомкнулись с приятным звоном, и Орсо подумал о том, с каким удовольствием он бы разбил свой бокал о его лицо, а потом воткнул зазубренную ножку ему в пах.

Однако всему свое время.

– Ваше здоровье!

* * *

Клетки распахнулись, и стаи певчих птиц взвились в воздух над садами облаком переливающихся синих и пурпурных перьев. Броуд слышал, что их привезли из Гуркхула и это обошлось в сумму, которую он даже не смел вообразить.

Половина передохла по пути. Он видел, как вычищают клетки, наваливая в кучи маленькие лоснящиеся трупики.

Май залилась радостным смехом, глядя, как выжившие птицы порхают, щебеча в небе.

– Как прекрасно!

Гости вежливо похлопали и сразу же обратились к другим развлечениям. Без сомнения, предполагалось, что птицы рассядутся по деревьям и будут петь серенады новобрачным, но ветер очень скоро разметал стаю. Броуд сомневался, что они долго продержатся в этом климате. На лужайке осталась только одна птичка, слабо попискивающая и, кажется, так же как и сам Броуд, недоумевавшая, зачем она здесь оказалась.

– Как ты думаешь, сколько это все стоило?

Май озадаченно мигнула. Она вела книги и имела представление о суммах, но относилась к этим цифрам как к тайне скорее прекрасной, нежели позорной.

– Лучше не спрашивать.

Наверняка лучше, и намного. Но он не мог удержаться. Тех денег, что Савин потратила на одно это платье – из которого Лидди спустя несколько часов извлечет ее при помощи ножниц и которое она больше никогда не наденет, – ей хватило бы, чтобы заплатить рабочим на своем канале больше, чем они просили, и он был бы уже закончен без единой производственной травмы.

На деньги, которые ее отец-архилектор потратил сегодня на вино, он мог бы, например, построить в Вальбеке дома получше, и тогда людям не пришлось бы гнить в сырых подвалах, и ломатели бы не восстали, и две сотни добрых людей не были бы повешены.

С теми деньгами, которые чертов лорд Ишер потратил на этот обед для семисот человек, долину, в которой вырос Броуд, можно было бы оставить как есть. И тогда он сейчас мог бы заниматься пастушеством, как его отец, вместе со всеми другими, кого выгнали с собственной земли.

Неужели он один это видел? Неужели его одного это волновало? Или остальные были такими же, как он, – все видели, волновались, но по какой-то причине ничего не делали, мать их перемать.

– Правда, она выглядит великолепно? – прощебетала Лидди, глядя, как Савин дан Брок проплывает мимо со своим мужем, а другие лорды и дамы, полные зависти, тянутся за ними, словно хвост за кометой.

– Угу, – отозвался Броуд, поправляя стекляшки на носу.

Она действительно выглядела великолепно. Здесь все выглядело великолепно – даже они сами. Он никогда не видел свою жену и дочь такими красивыми, такими сытыми, такими счастливыми. Легко вопить, протестуя против огораживания, когда ты находишься по ту сторону ограды. Однако стоит какой-то безумной прихоти судьбы забросить тебя на эту сторону – и ограда начинает казаться не такой уж плохой идеей. Начинаешь думать, что она, возможно, и стоит всех этих жертв. Если на то пошло, с жертвами, которые приносят другие, гораздо проще смириться.

– Оно того стоило, правда? – сказала Лидди.

Видимо, она говорила о ночах, которые провела за шитьем при свечах – не о ночах, которые провел он, избивая людей при свете фонаря.

Стоило ли оно того?

– Угу, – промычал он.

Он заставил свое лицо изобразить улыбку. В последнее время ему часто приходилось это делать.

* * *

Лео сидел, глядя, как его жена танцует – кружась, поворачиваясь, улыбаясь, легко перепархивая от одного партнера к другому. Его жена. Произнося эти слова даже мысленно, он ощущал виноватое возбуждение. Стоило ли говорить, что танцевала она завораживающе.

Лео хотел бы присоединиться к ней и тоже понежиться во всеобщем восхищении. Но он никогда не был хорошим танцором, даже до того, как был ранен в бедро. Мало кто из солдат умеет танцевать. Разве что Антауп. Он подумал, что скажут его друзья, когда он представит им свою нареченную. Потеряют дар речи, скорее всего. Разве может она вызвать что-либо, кроме восхищения? Хоть у них, хоть у любого другого?

– Вы не танцуете, ваша светлость?

Это была та женщина с рыжими волосами и внушительной грудью, с которой он познакомился, когда в последний раз был в Адуе.

– Нога, знаете ли. Все еще побаливает.

– Как жаль! Я не могу упомнить настолько великолепной свадьбы.

– Благодарю вас… – Ужасное мгновение, пока он сомневался, что сможет вспомнить ее имя, и затем волна облегчения, когда оно всплыло в памяти. – Селеста! Я так рад, что вы пришли.

– О, даже если бы Байяз запер меня в Доме Делателя, я все равно нашла бы способ сюда пробраться! – Она похлопала его веером по груди. – Это уже второе замечательное событие, которые вы устроили в Круге лордов!

Лео скривился:

– Вы знаете о первом?

– Дорогой мой! Все знают о первом!

– Ну что ж, сегодня вечером я буду говорить с королем. Извинюсь перед ним, и все будет кончено.

– Разумеется. Хотя, полагаю, между вами и его величеством всегда будет некоторое… трение, учитывая его бывшие отношения с вашей женой.

Лео ощутил, как вверх по его спине пополз холодок.

– Что?!

– Ходят слухи, что они были любовниками, – прошелестела она. – Но, конечно же, Савин вам уже все рассказала. Кому захочется, чтобы такой секрет угрожал твоему браку!

Музыканты внезапно взяли фальшивую ноту.

Не потому ли Савин так беспокоилась о том, что он мог задеть чувства короля? Так хотела, чтобы Лео извинился? Он почувствовал, как его затапливает ярость, и боль в ноге, когда он наклонился к Селесте дан Хайген, ее только усилила. Следующие слова Лео прошипел сквозь застывшую на лице улыбку:

– Если я узнаю, что вы распространяете подобные сплетни, я лично разобью вам рожу!

Селеста выглядела весьма польщенной. Видимо, она была из тех людей, которые считают победой любые обращенные к ним чувства, лишь бы их не игнорировали.

– Право же, ваша светлость, нет смысла так сердиться на меня. Ведь это не я спала с королем!

И она удалилась, оставив его сидеть и наблюдать, как его жена танцует – кружась, поворачиваясь, улыбаясь, легко перепархивая от одного партнера к другому… Это зрелище больше не вызывало в нем прежнего восторга.

* * *

Это было сделано. Это было сделано, и не могло быть обращено вспять.

Орсо осушил еще один бокал. Может быть, ему стоило бы установить какой-нибудь рекорд по количеству выпитого? Что-нибудь, что придало бы его жизни цель. Что-то большее, чем просто сидеть, уставившись на Савин и думая о том, что он потерял.

Он взглянул в сторону Брока – который, как оказалось, тоже смотрел на него, по какой-то причине сердито хмуря брови, – и поднял свой пустой бокал в бессмысленном приветствии. У этого ублюдка было все, чего был лишен сам Орсо. Он был честен, решителен, нравился людям. Невероятно популярен как среди знати, так и среди простого народа. Герой из книжки, за спиной которого не теснится толпа ошибок. Если не считать той, что он сделал в Круге лордов, – той, за которую он, кажется, очень рвется извиниться и которая, по всей видимости, лишь украсила его репутацию. Вы знаете, он такой горячий, такой импульсивный! Можно подумать, что изругать монарха – самая восхитительная вещь, какую только можно сделать в Открытом совете.

– К некоторым людям вина пристает, как клей, – пробормотал он себе под нос. – А с других просто соскальзывает.

– Ужин будет вскорости подан, ваше величество! – Напудренный лакей указал жестом на его кресло (разумеется, самое большое) в самом центре огромной отполированной подковы праздничного стола. Орсо подумал, сколько деревьев должно было погибнуть, чтобы получилось нечто подобное. – Если вашему величеству будет угодно, ваше место будет между двух невест, а женихи будут располагаться по обе стороны снаружи.

Лакей удалился, умудряясь пятиться задом и кланяться одновременно.

Между двух невест… Словно для того, чтобы подчеркнуть, насколько он одинок. Орсо бы предпочел, чтобы его посадили между Большим Волком и Талинской Змеей. С гораздо большим удовольствием! С ними у него не было и наполовину настолько отвратительных отношений, как с Савин дан Глоктой.

Он понял, что должен поправиться: с Савин дан Брок.

– Проклятье! – рявкнул Орсо. Он больше не мог этого выносить. Он больше не мог выносить самого себя. – Горст!

– Ваше величество?

– Где нынче можно найти капрала Танни? – Лорд-губернатор гребаной Инглии может извиниться и позже, если ему еще захочется. – Думаю, с меня на сегодня хватит чужого счастья.

* * *

Савин прикрыла двери и прислонилась к ним спиной, переводя дыхание. Ее щеки горели от танцев, комплиментов, бесконечных улыбок и все увеличивающихся порций жемчужной пыли. Лицо уже почти не ощущалось. Ей было просто необходимо немного отдышаться.

– Итак. Замужняя женщина.

При виде отца в ее кружащейся голове моментально прояснилось. Он сидел на террасе в своем передвижном кресле, запрокинув лицо, изборожденное глубокими морщинами, и глядя на звезды.

– Говорят, это самый важный день в жизни отца.

– Говорят, говорят! – отозвалась Савин. – Мало ли какую чепуху говорят.

Когда-то его мнение значило для нее все, но в данный момент она поняла, что ей практически все равно. Ей не терпелось сбросить с себя обломки прежней жизни, как змея сбрасывает старую кожу, чтобы с улыбкой скользнуть навстречу сияющему новому будущему.

– Видишь ли, Савин, нет никаких руководств о том, как быть родителем. – Он медленно повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Его глаза блестели в темноте яркими точками. – В особенности если твои собственные родители так плохо справились со своей работой, как это случилось со мной и твоей матерью. Ты кидаешься из одной неразберихи в другую и прокладываешь курс лишь в тех местах, которые можешь видеть в данный момент. Мы хотели рассказать тебе правду, но… как можно найти подходящее время, чтобы поделиться подобной новостью? Мы предпочитали притворяться. Мы не хотели… причинять тебе боль.

Савин язвительно хмыкнула:

– В таком случае поздравляю вас с блистательной неудачей!

– У меня она далеко не первая. Настанет день, когда, я надеюсь, ты увидишь сама, что мы всегда старались действовать только в твоих интересах.

– Ты мог бы меня предупредить.

– Не спать с кронпринцем? Женщине с твоими талантами такой совет едва ли необходим. – (Пожалуй, здесь он был в чем-то прав.) – Кроме того, мы уже давно договорились, что я не буду вмешиваться в твою личную жизнь. Откуда я мог знать, что ты свяжешься с единственным человеком, который для тебя запретен?

– Если верить матери, это у нас, можно сказать, семейное.

Молчание. В теплом свете отдаленного празднества Савин увидела, как у него дернулась щека. Он поднял руку и вытер струйку влаги, вытекшей из левого глаза.

– Что ж. Жизнь, лишенная сожалений, – вообще не жизнь. Все это уже в прошлом. Я знаю, что отбрасываю длинную тень, Савин. И я рад, что ты готова выйти из нее. Просто… будь осторожна.

– Разве я не всегда осторожна?

– Тебе теперь предстоит вращаться в других кругах – в качестве леди-губернаторши Инглии, ни больше ни меньше.

– Я привыкла принимать тяжелые решения. – По ощущениям Савин, ее жизнь только из них и состояла.

– Ты привыкла к бизнесу. А здесь политика. Судя по тому, куда все идет… в общем, будь осторожна. И пообещай мне одну вещь.

Он поманил ее наклониться поближе и продолжил шепотом:

– Не имей никаких дел с Байязом. Ни с ним, ни с кем-либо из магов. Не пользуйся его услугами, не бери у него в долг, не заключай с ним сделок. Не ищи его милости, не вызывай его недовольства. Сделай все от тебя зависящее, чтобы вообще избежать его внимания. Пообещай мне.

– Ладно, – проговорила она, хмуря брови. – Обещаю.

То есть, если она все же хочет, чтобы ее статуя стояла на аллее Королей, ей придется добиваться этого самостоятельно.

– Хорошо. Хорошо. – Ее отец, морщась, удобнее устроился в кресле. Издалека послышались аплодисменты и пьяные возгласы: танцы закончились. – Вскоре может настать время, когда я уже не смогу тебя защитить.

– Так вот что ты делал все это время?

– Хочешь верь, хочешь нет, но я старался.

Нахмурившись, он устремил взгляд поверх крыш, в сторону огромного черного силуэта, вздымающегося в ночное небо. Купол Круга лордов, величественная замена тому, что был разрушен в год, когда родилась Савин.

– Иногда, – вполголоса проговорил он, – единственный способ что-то улучшить – это разрушить его, чтобы потом отстроить заново. Иногда для того, чтобы изменить мир, мы должны сперва сжечь его дотла.

Савин подняла бровь:

– Вальбек, может быть, и станет лучше в последующие годы. Но находиться там в то время, когда он горел, было далеко не приятным переживанием.

– Темницы императора тоже были далеко не приятным местом. – Глокта с тихим причмокиванием облизнул пустые десны. – Но я вышел оттуда лучшим человеком, чем был до того. Быть твоим отцом… это то, чем я больше всего горжусь. Это единственное, чем я горжусь в своей жизни.

– Притом что ты даже и не мой отец.

Она надеялась высечь из него хоть какую-то искорку гнева. Но он лишь медленно кивнул, с едва заметной улыбкой вновь поднимая лицо к звездам, ярко пылавшим в ясном ночном небе.

– Это должно дать тебе представление о том, что я думаю обо всех остальных своих достижениях.

Музыканты за окнами принялись наигрывать бойкий деревенский танец, один из любимых танцев ее матери. Люди смеялись, хлопали в ладоши и топали ногами, отбивая ритм.

– Ты не могла бы вкатить меня обратно в дом?

У Савин было искушение подвезти его к одной из клумб и вывалить на землю. Но в результате она просто взялась за рукоятки его кресла и развернула. Одно колесо по-прежнему поскрипывало.

– Да запросто.

Предстоящие измены, прошлые романы

Лео занес кулак, чтобы постучать, и замер, сжав его с такой силой, что захрустели костяшки.

Черт побери, это унизительно! Он никогда не питал к Орсо уважения как к человеку, а за последние месяцы потерял всякое почтение и к короне как учреждению. И вот теперь ему предстояло потратить часть своей брачной ночи, вымаливая прощение у бывшего любовника своей жены! Унизительно и позорно.

Но это было необходимо сделать. Он – вождь и муж, а в скором времени станет и отцом. У него имелись обязательства. Понемногу он начинал понимать, что унижение – неотъемлемая часть его нового положения.

Он выдавил на лицо улыбку, приправил ее небольшой толикой стыда, повернул ручку и шагнул внутрь.

– Ваше величество, я…

Нельзя было отрицать, что в просторной гостиной имелось большое множество королей. По меньшей мере двадцать – самые лучшие в Союзе, в мундирах, в охотничьих костюмах, в полном доспехе, восседающие в золоченых креслах и на могучих жеребцах, с надменными улыбками, с презрительными усмешками, с самодовольно-хмурыми минами они взирали на Лео с огромных холстов. Однако нигде не было никаких признаков нынешнего заполнителя трона.

Фактически единственными живыми обитателями этой комнаты были лорды Ишер, Барезин и Хайген, собравшиеся в углу вокруг стола с видом заговорщиков.

– Лео! – позвал Ишер, поднимая бокал. – Похоже на то, что король не смог остаться с нами.

– Нашлись дела поважнее, – подтвердил Хайген, наклоняясь к свече, чтобы прикурить трубку.

– В борделе, насколько я понял, – добавил Барезин, плеснув из графина янтарной жидкости и подвигая бокал к пустующему креслу.

Лео почувствовал, как к его щекам приливает румянец ярости. Он подхромал к ним.

– В борделе?

Сколько усилий он вложил, готовя свое извинение, а этот самодовольный мерзавец даже не соизволил остаться, чтобы его выслушать?

– Если хотите знать мое мнение… – Хайген выдул сладкое облачко дыма чагги, – …вам совершенно не за что извиняться.

– Вы сказали правду, – подтвердил Барезин. – Все это знают. Это он должен просить прощения!

– Королям это не свойственно, – буркнул Лео, плюхаясь в кресло и хватаясь за предложенный бокал.

– По крайней мере, этому-то уж точно.

– Ну и черт с ним! – Лео одним глотком осушил бокал и стукнул им об стол в приступе гнева. – С меня достаточно! Мы не можем позволить, чтобы все шло так и дальше!

Он бросил свирепый взгляд на портрет короля Джезаля, отца Орсо, – тот был довольно красив, но с безвольным скатом плечей, даже в молодости. Ни на что не годный слюнтяй, не победивший ни в одной войне, не достигший ничего, кроме неслыханных долгов – а ведь вначале его царствование могло показаться золотым веком!

– Мы не можем позволить, чтобы Союз просто… скатился в гребаную сточную канаву! – закончил Лео.

Ишер бросил на своих сотоварищей многозначительный взгляд.

– Приходит время, – начал он с величайшей осторожностью, – когда одних разговоров о том, чтобы сделать мир лучше, становится недостаточно. Приходит время… когда люди, обладающие совестью, принципами и смелостью, должны осмелиться на немыслимое… и начать бороться за то, чтобы сделать мир лучше.

Воцарилось долгое, выжидательное молчание. Волоски у Лео на загривке стояли дыбом. Часы на мраморной каминной полке выстукивали «тик… ток… тик…». Он посмотрел троим лордам в глаза, одному за другим. Ишер говорил далеко не прямолинейно, однако в то же время не оставил сомнений насчет того, о чем именно идет речь.

– Разве не найдутся люди, которые назовут это… – Лео облизнул губы и поерзал в кресле, не решаясь произнести нужное слово перед лицами всех этих нарисованных монархов, но в конце концов выдавил его хриплым полушепотом, – …изменой?

Хайген раздраженно фыркнул. Барезин затряс щеками, отрицая подобную возможность. Ишер решительно качнул своей белой шевелюрой:

– Мы же будем действовать в интересах короля. В интересах страны!

– Наши действия освободят его величество от цепей Закрытого совета, – добавил Хайген, грациозная жестикуляция которого говорила Лео о свободе и искренности, и уж никак не об измене.

– Мы должны заменить этих продажных старых мерзавцев настоящими патриотами! – прогремел Барезин, вновь наполняя бокал Лео.

– Людьми, которые смогут давать королю правильные советы. – Ишер махнул рукой в сторону изображения Гарода Великого, который первым вынудил раздробленные королевства Миддерланда объединиться в Союз и выглядел чрезвычайно довольным этим обстоятельством. – Привести Союз обратно к тем принципам, на которых он был основан.

– Обратно к славе! – Барезин врезал кулаком по своей ладони, словно она была, на его взгляд, недостаточно славной. – Людьми действия! Людьми, которые смогут снова сделать Союз великим!

– Такими людьми, как мы, – завершил Хайген, поднимая брови, словно эта идея возникла у него только сейчас.

– Сейчас в Закрытом совете сидят все те же своекорыстные лжецы, из-за которых мы проиграли три войны против Стирии! – прошипел Ишер. Лео не мог этого отрицать. – Из-за которых Вестпорт едва не вышел из Союза! Которые обратили против нас простонародье настолько, что те спалили один из наших крупнейших городов! Вот кто враги государства! Избавиться от них – долг верноподданных граждан!

– Верноподданных, – задумчиво повторил Лео, осушая новый бокал и чувствуя, как по телу распространяется тепло.

Он всегда был ярым патриотом. Не было человека верноподданнее него. Но чему он был так предан? Сборищу алчных бюрократов, которые во время войны не оказали ему никакой помощи, а когда наступил мир, осыпали его возмутительными требованиями налогов? Безнравственному королю, который вышвырнул его из Круга лордов и, как выясняется, еще и трахал его жену?

Хмурясь, Лео рассматривал изображение Казамира Стойкого, вырвавшего Инглию из цепких лап северян. С могучей челюстью, в полном доспехе, тот показывал что-то на карте. Вот это был король! Это был мужчина! Он словно бросал Лео вызов своим пронзительным взглядом, как бы спрашивая: «Что, черт возьми, ты собираешься делать со всем этим?»

Что сделал бы Казамир на его месте? Что сделал бы любой достойный человек?

Лео снова по очереди посмотрел троим лордам в глаза и осушил свой бокал.

– Что ж, – проговорил он, – вы все знаете, что я никогда не отказывался от драки.

Они придвинулись друг к другу, объединенные общим врагом, одной целью и сознанием своей правоты. Разумеется, пока что это был просто разговор, подкармливаемый раздражением Лео, его ревностью, его болью в ноге. Возможно, всего лишь разговор – но все равно опасный… Но все равно волнующий… Просто разговор, верно? Но с каждым сказанным словом он обретал все бóльшую захватывающую реальность.

– Может статься, что нам придется бороться против наших друзей, – вполголоса сказал Барезин, бросив взгляд в сторону окна. – Против наших соседей. Против наших коллег.

– И, несомненно, против вашего тестя, – добавил Ишер. – Король пляшет под его дудку. Если у нас в Открытом совете и есть несомненный враг, то это архилектор.

– Он, конечно, мой тесть, – отозвался Лео, – но я питаю к Костлявому не больше дружеских чувств, чем вы. Даже меньше, если на то пошло.

– Нам понадобится лидер, – сказал Ишер. – Кто-то из военных.

– Современный Столикус! – с энтузиазмом подхватил Барезин, снова наполняя бокал Лео.

– Человек, чье имя вызывает уважение на поле боя.

Сердце Лео забилось сильнее при мысли о том, чтобы снова надеть доспехи. Его место – во главе солдатских шеренг, а не за какой-то пыльной конторкой, где ему досаждали всякой ерундой и беспрестанно поучали! Он улыбнулся, рисуя себе гул марширующих сапог, развевающиеся по ветру знамена, звон обнаженных клинков, гром копыт атакующей кавалерии…

– Сколько у нас людей? – спросил он, не переставая прихлебывать. Бренди было дьявольски хорошим.

– На нас троих, несомненно, можно рассчитывать, – ответил Ишер. – И многие другие члены Открытого совета тоже с нами.

– Большинство, – прервал Хайген. – Практически все!

– Вы уверены?

У Лео было смутное чувство, что они как-то слишком долго думали, прежде чем ответить.

– Их недовольство росло годами, – заверил Ишер. – Неумеренные поборы, ущемление прав, оскорбления… То, как обошлись с Веттерлантом и с вами – подлинным героем Союза, заметьте, в нашем собственном Круге лордов! – было последней каплей.

– Здесь вы чертовски правы, – пробурчал Лео, стискивая кулаки.

Он все еще не был уверен, что все это не просто разговоры, но понемногу начинал надеяться, что нет.

– Вы могли бы рассчитывать на военные силы в Инглии? – оживленно спросил Барезин.

Лео вспомнил преданного Юранда и других своих друзей. Свирепых Мустреда и Кленшера. Раскатистый клич, которым солдаты приветствовали Молодого Льва. Он выпрямился в кресле.

– Они пойдут за мной в ад!

– Это хорошо. – Ишер постучал по своему бокалу идеально остриженным ногтем. – Но до этого лучше не доводить. Даже если за нами будет Открытый совет и армия Инглии, мы не можем быть уверены в победе.

– Их надо захватить врасплох, – сказал Хайген. – Выставить такую силу, которой никто не посмеет сопротивляться!

– Нам нужна помощь со стороны, – предложил Барезин.

Лео нахмурился, глядя в полупустой бокал:

– У Ищейки сотни закаленных воинов.

– К тому же он у вас в долгу, – заметил Хайген. – Вы помогли ему справиться с Железноруким.

– Он человек чести. Верный и прямой. Он может к нам присоединиться… если изложить ему дело правильным образом.

– Кто понимает северян лучше, чем вы? – риторически вопросил Ишер. – Кто все эти годы был их соседом, сражался рядом с ними, жил среди них?

Лео непринужденно пожал плечами:

– Да, у меня есть друзья на Севере.

– И, разумеется… – Ишер посмотрел на Хайгена, затем на Барезина, потом снова перевел взгляд на Лео, – …не последний из них – сам король Севера, Стур Сумрак!

Лео застыл, не донеся бокал до рта.

– Не сказал бы, что могу назвать его другом.

– Он обязан вам жизнью.

– Его не зря называют Большим Волком. – Лео вспомнил голодную улыбку Стура, взгляд его бешеных, влажных глаз. Легионы безжалостных северян, с которыми они столкнулись под Красным холмом. – Он настоящий дикарь. Кровожадный. И вероломный.

– Но вы-то сумеете удержать его на поводке! – Барезин хлопнул Лео по плечу. – И сколько воинов сможет призвать он?

– Тысячи. – Лео опрокинул в рот остатки бренди и подвинул бокал, чтобы его наполнили снова. – Много тысяч.

* * *

Лео открыл дверь в просторную гостиную. Она сидела на кушетке, окруженная огромным облаком кремовых юбок, в привычно-выверенной позе, словно какой-нибудь скульптор расположил ее для позирования.

– Ваша светлость, – произнесла она.

– Ваша светлость, – отозвался Лео сварливым и пьяным голосом. – Ты меня дожидалась?

– Вообще-то принято, чтобы невесты дожидались своих мужей в брачную ночь.

– Прошу прощения, – небрежно бросил он, вовсе не выглядя виноватым. – Меня задержали.

Он взглянул на канделябр виссеринского хрусталя, в котором горела, должно быть, сотня свечей.

– Так это вот… наши апартаменты?

– Твоя гардеробная за той дверью, и дальше спальня. – Она показала на далекий дверной проем, за которым виднелись стены, обшитые суровыми деревянными панелями. – А мои комнаты вон там.

В другом направлении были сплошь гобелены и нежные краски. Ее гардеробная была размерами на десять человек, но возможно, ей и требовалось десять человек, чтобы одеваться.

– Что, мы не будем спать в одной кровати? – буркнул он.

Она откинулась назад, положив руки на спинку кушетки.

– Полагаю, это будет зависеть от твоего настроения.

Лео задрал голову, хмуро глядя на огромный холст, висевший на стене. Оттуда на него хмурился в ответ властный военный в аккуратном черном мундире.

– Кто это?

– Твой дед.

– Лорд-маршал Крой?

Его дед командовал союзной армией в битве при Осрунге и умер, когда Лео был еще маленьким. Фактически Лео помнил его только по рассказам. Тем не менее в этом испепеляюще-суровом взгляде несомненно имелось нечто, напомнившее Лео его мать.

– Портрет второго деда отыскать не удалось?

– Их почти не существует. Он ведь был знаменитым изменником.

Лео вздрогнул. Может быть, измена в их семье передается по наследству?

Он принялся бродить по необъятному – должно быть, в целый акр – гуркскому ковру, между продуманно расставленными группами мебели, мимо чучела певчей птички в стеклянной витрине. Одна эта комната по размеру не уступала пиршественному залу Ищейки в Уфрисе. Может быть, ее тоже построили с нуля за ту неделю, что прошла со времени, когда он сделал Савин предложение? (Точнее, это она сделала ему предложение. А еще точнее, их матери сделали им предложение.) Его бы это не удивило. Кажется, не было такой вещи, которой Савин не могла бы организовать. Или не взялась бы организовывать при первой предоставившейся возможности.

– Я решила, что тебе, наверное, будет скучно самому заниматься отделкой комнат, – сказала она. – Если что-нибудь здесь тебе не по вкусу, я могу переделать.

– Все отлично, – буркнул он, бросая хмурый взгляд на два старинных меча, перекрещенных над огромным камином.

На самом деле это была, наверное, самая великолепная комната из всех, что Лео когда-либо видел, где деньги и вкус идеально уравновешивали друг друга, причем явно декорированная с учетом его предпочтений. Ему следовало бы поблагодарить Савин. Но он был пьян, у него болела нога, и он был не в настроении кого-либо благодарить. В особенности ее.

– Ну как, ты поговорил с королем?

Лео скрипнул зубами.

– Он не соизволил явиться. Срочные дела в борделе, как я слышал.

– Таковы короли. Что же, в другой раз.

– Пошел он к черту! – рявкнул Лео, более грубо, чем намеревался. – Я был с Ишером. Хайген и Барезин тоже были.

– А-а, великие умы Открытого совета. – Ее абсолютное спокойствие лишь подогревало его гнев. Савин держалась почти как его мать, только с еще большей резкостью. – И что они хотели с тобой обсудить?

– Ничего особенного. – (Всего лишь гражданскую войну.) – Положение дел в правительстве. – (А точнее, его свержение.) – Короче, пустая болтовня.

Это ведь была пустая болтовня, верно? Или они говорили на полном серьезе? А он сам – говорил на полном серьезе? Хмуря брови, Лео повернулся к окну, где сквозь темные деревья просвечивали огни Прямого проспекта.

За спиной раздался шорох: она встала.

– Тебя что-то беспокоит?

– Нет.

Всего лишь предстоящая измена. И прошлый роман.

– Брось. – Она подошла и встала рядом. – Между мужем и женой не должно быть секретов. По крайней мере, не в первый день.

– Ты права. – Лео повернулся к ней. – Но мы ведь почти не знаем друг друга, верно? Мы провели вместе всего одну ночь.

– И то не полностью.

– И то не полностью. Я знаю, что у тебя есть… много всего. Мануфактуры, фабрики, рудники…

– Собственно, буквально только что я сделала крупное вложение в лорда-губернатора Инглии.

– Ха! А он – в тебя.

Она склонила голову к плечу:

– Беспокоишься, что зря потратил деньги?

– Не беспокоился, пока не поговорил с Селестой дан Хайген.

– Я бы не стала принимать слишком близко к сердцу ничего из того, что она говорит. Эта женщина ненавидит меня почти так же, как я ненавижу ее.

– Она сказала…

У Лео было чувство, что после того, как он произнесет эти слова, пути назад уже не будет. Но он должен был знать правду! Кроме того, его нога горела огнем, и весь этот день, вся неделя, весь месяц были полны неудач, и ему хотелось с кем-нибудь подраться.

– Она сказал, что вы с королем были любовниками.

Повисла долгая пауза. Савин даже не дрогнула. Если бы она была сделана из фарфора, и то по ее лицу можно было бы прочесть больше.

– И что ты ответил?

– Я сказал, что, если она это где-нибудь повторит, я лично разобью ей рожу.

– Вот на что я бы хотела посмотреть!

– Так это правда?

– А ты воображал, что я девственница?

– Все сомнения на этот счет окончательно рассеялись в кабинете Суорбрека.

Ее глаза едва заметно сузились.

– Насколько я помню, ты пришел туда сам, и более чем охотно.

– И не я один, как я понимаю. Так это правда?

На ее скуле дернулся желвак. Она хорошо скрывала свои чувства, но Лео ощутил закипающий в ней гнев. И ему это понравилось.

– У нас с королем… были отношения. – Она тяжело дышала через нос, ее грудь вздымалась. – Но это все в прошлом. Тебе не о чем…

– А ребенок? Он мой? – спросил Лео.

Ее глаза сощурились еще больше, от переносицы разошлись резкие складки, подбородок гневно вскинулся:

– Как ты можешь задавать мне такой вопрос?

– Он вообще есть, ребенок?

Савин ударила его.

Это не был легкий шлепок, как в театре. Ее ладонь врезалась в его щеку со всей мочи, и для ее комплекции удар был неожиданно сильным. Пощечина на секунду лишила его дыхания, лицо резко дернулось в сторону, он зашатался и оперся на подоконник.

Пауза показалась Лео очень длинной. Потом он медленно повернулся к ней. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

– Лео, – прошептала она, поднимая дрожащую руку. – Я…

– Ш-ш.

Он схватил ее за запястье. Шок перешел в возбуждение, которое нарастало, пока не затопило его целиком. Очень медленно, очень осторожно он поднял ее руку к своему лицу и вновь отпустил. Учащенное дыхание обжигало ему гортань. Кровь прилила к его лицу, которое горело и покалывало – и то же самое можно было сказать о его члене.

Очень медленно, очень осторожно, не отводя от нее взгляда, Лео повернул к ней вторую щеку. Ему показалось, что в углу ее рта мелькнула тень улыбки, когда он выговорил:

– Еще.

Вторая пощечина была такой же жесткой, как и первая. Он был бы разочарован, если бы было иначе.

– Как ты смеешь задавать мне такой вопрос? – прошипела она, подступая ближе, обдавая его покалывающее лицо горячим дыханием.

Лео издал нечто вроде всхлипа, когда она схватила его за горло и принялась целовать, кусать его лицо. Вторая ее рука уже возилась с его ремнем. Он тоже целовал ее, неуклюже, сердито, запустив пальцы ей в волосы. Ее волосы подались под его рукой, соскользнули набок. Парик. Она вырвала его у него из руки и отшвырнула прочь. Без мягкой шевелюры она неожиданно оказалась совсем другой – темная стриженая щетина, губы растянуты в яростном оскале, краска с одного глаза размазалась черной полосой вдоль щеки.

Она толкнула его. Лео даже не пытался устоять на ногах. Он упал, ударившись головой о какой-то столик, прикусил язык и распластался на спине в окружении рассыпавшихся украшений. Маршал Крой взирал на него сверху из тяжелой рамы; чувства предка относительно происходящего было трудно определить.

– Ах ты гребаный жалкий говнюк! – прошипела Савин, сдирая с Лео штаны до самых лодыжек. С каждым выдохом у него вырывалось возбужденное нечленораздельное мычание, тело содрогалось, трепетало, выгибаясь вверх на локтях. Он видел завиток волос на ее стриженой макушке, ерзающий вверх и вниз, слышал сосущие, хлюпающие звуки.

– М-мать… – выдохнул он, вновь падая навзничь. Почти больно… почти больно… затем несомненно больно. Во имя мертвых, его нога горела, прижатая ее телом под неестественным углом. – Ч-черт…

Во рту стоял привкус крови. Он потянулся к резной ножке кресла в форме звериной лапы, ухватился и отчаянно сжал – так человек, висящий над обрывом, хватается за корень дерева. Ковер собирался в складки под его беспомощно ерзающими лопатками.

– М-ма… а… а…

Савин взгромоздилась сверху, подтянув юбки к груди – полупрозрачная материя порвалась, пара жемчужин со стуком покатилась прочь. Лео протянул к ней руку, чтобы прижать к себе, покрыть поцелуями, но она ухватила его за запястье:

– Не трогай меня, мать твою!

Она прижала его руку к полу за его головой, пригвоздив своим весом. Она была сильной – хотя и недостаточно. Лео мог бы швырнуть ее через всю комнату, если бы захотел.

Но он этого совершенно не хотел.

Она оседлала его, щекоча юбками под подбородком, мускулы вокруг ее острых ключиц задвигались, она сунула руку вниз и где-то в этой массе шуршащей ткани крепко ухватила его за член.

– Лежи… смирно, – выдохнула она, кривя губы над стиснутыми зубами.

Ее бедра задвигались по кругу, и с каждым толчком вниз у нее вырывалось тихое рычание, а у него – тихий всхлип. Ее лицо дюйм за дюймом приближалось, пока ее раскрытый рот не прижался к его раскрытому рту.

И так они продолжали кусаться и рычать, извиваясь на ковре в своей блистательно убранной гостиной.

Королевский сутенер

Надув щеки, Орсо потеребил свои карты. Ужасный расклад. Полное дерьмо.

– Пожалуй, в чем-то это даже утешает, – проворчал он, – что некоторые вещи не меняются.

Тот же самый стол в том же самом местечке, где они всегда собирались. Та же чрезмерно вычурная мебель, та же истертая до дыр обивка. Правда, девочки были другие, и у них был еще более нервный вид, чем обычно, – но девочки всегда были разными, и они всегда нервничали. Все здесь выглядело немного более жалким, чем он помнил. Но, может быть, жалким был он сам.

Ах да, и еще шестеро рыцарей-телохранителей стояли вдоль стен, топорщась оружием и пытаясь держаться настолько незаметно, насколько это возможно для полудюжины вооруженных людей в борделе, что на поверку оказалось не особенно возможным. Только капрал Танни, казалось, ничего не замечал. Это был человек, способный играть в карты посреди сражения, наводнения и народного мятежа, – собственно, он утверждал, что проделывал все это, и неоднократно.

– Ну мы по-прежнему здесь, – отозвался он, небрежно подсовывая в банк еще несколько монет.

– Это-то вряд ли изменится, – заметил Желток, по новой наполняя всем бокалы. На самом деле Орсо стоило бы сказать ему завязывать с этим делом, но он был слишком пьян, и ему было наплевать.

– Разве что, конечно, наш король снова отправится на войну. – Танни многозначительно поднял свои седые брови, глядя на Орсо. – В каковом случае мои знаменосные услуги всегда к услугам вашего величества.

– Утешительно сознавать, что, по крайней мере, мое знамя может оказаться в руках профессионала, чего не скажешь обо всем остальном. – Орсо широким жестом отшвырнул свою ужасную раздачу. – Но, кажется, с меня уже вполне достаточно войн.

– У вас больше мудрости, чем у вашего отца, если так, – отозвался Танни, подгребая к себе деньги. – Что ж, мне придется ограничиться поставкой шлюх вашему величеству.

– Что ты думаешь насчет того, чтобы я сделал тебя королевским сутенером?

Орсо рыгнул. Он надеялся, что это вышло достаточно царственно. Он пил с самого утра. Не помогало. Ему ничто не помогало.

– Пожалуй, бывают работы и похуже. – Танни сжал желтыми зубами свою трубку и начал тасовать карты. – По крайней мере, здесь будет меньше ходьбы, чем на должности знаменосца. Правда, придется больше драться, но здесь хотя бы будет шанс сделать кого-то счастливым. Вы уверены, что не хотите к нам присоединиться, полковник Горст?

Горст покачал головой, не переставая скользить взглядом по полутемному помещению, словно из шкафа в любой момент мог выпрыгнуть стирийский убийца. Орсо не сомневался, что, если это произойдет, Горст будет готов в полной мере применить свою смертоносную силу.

– Вы двое знакомы друг с другом? – Орсо перевел взгляд со своего старого телохранителя на старого знаменосца. Пожалуй, они были одного возраста, но помимо этого вряд ли можно было найти более непохожих людей.

– Мы вместе сражались в битве при Осрунге, – ответил Танни, принимаясь сдавать. – Ну что значит сражались. Он сражался. Я-то просто сидел рядом.

– Я тоже там сидел! – сообщил Желток, подняв палец.

– Точно, паренек, сидел. И даже в этом ты умудрился напортачить.

Желток ухмыльнулся:

– Если я в чем-то и хорош, так это в том, чтобы напортачить!

– Слышал, вы приговорили Веттерланта к виселице, – заметил Танни, все еще метая карты.

– Совершенно верно, – ответил Орсо. – Ужасное решение.

– Все говорят, что он виновен, – вставила Хильди, которая сидела, скрестив ноги, на комоде между двумя большими подсвечниками в форме обнаженных женщин.

– Еще как виновен, – подтвердил Орсо.

– Так что же… вы должны были его отпустить?

– Это тоже было бы ужасным решением.

Желток непонимающе скривил лицо. Оно давно привыкло к этому выражению.

– То есть…

– Я попытался найти компромиссное решение: пожизненно посадить его в тюрьму, откуда он бы, скорее всего, втихомолку выбрался при первом удобном случае.

– Компромисс – это всегда хорошо, – вставила одна из шлюх.

Орсо взглянул на нее, подняв брови. Она зарделась и опустила взгляд к полу.

– Так полагал и я, но оказалось, что это наихудший вариант из всех возможных. Я совершил роковую ошибку: попытался улучшить положение вещей. И к тому же еще поверил треклятому лорду Ишеру. – Он сгреб свои карты и начал их перебирать. – Для короля доступен лишь выбор из неправильных решений и ужасных последствий.

Опять дерьмовая раздача. Еще хуже, чем предыдущая.

– Всю жизнь только и делаешь, что пытаешься распознать лучшее из худшего в сплошном тумане лжи, глупости и недостоверной информации.

– Напоминает армию, – заметил Танни. – Жаль, что вы сперва не пришли ко мне. Я бы сразу вам сказал, что Ишер – змея.

– Надо бы сделать тебя членом Закрытого совета. – Орсо мгновение помедлил, глядя в свой бокал. – Вообще-то, это не худшая из моих идей.

– Верховный судья Танни! – хихикнула Хильди, и пара девушек тоже рассмеялись. Орсо показалось даже, что он услышал фырканье со стороны одного из рыцарей-телохранителей.

– Польщен предложением, ваше величество, – натянуто отозвался Танни, – но выше капрала я подниматься не согласен.

– Из Лео дан Брока вышел бы отличный король, как ты думаешь? – спросил Орсо. – Ну правда же? С такими-то плечами?

– Он симпатичный, – заметила Хильди, стаскивая с головы свою старую солдатскую фуражку, из-под которой вывалилась копна спутанных светлых кудряшек, и тут же натянув ее обратно.

– Он очень симпатичный, – подтвердила одна из девушек, и остальные согласно закивали.

– И смелый, – задумчиво проговорил Желток. – Очень… мужественный.

– Но опрометчивый, – пропищал Горст.

Орсо удивленно повернулся к нему. Это было, наверное, первый раз, когда он слышал, чтобы Горст по своей воле вступил в разговор. Тот пожал плечами, слабо звякнув доспехом:

– Королю нужна холодная голова.

И он нахмурился, снова принявшись оглядывать комнату.

Повернувшись к столу, Орсо обнаружил, что над ним склонилась мадам: ходячий взрыв густого парфюма и практически жидкой, испещренной прожилками груди.

– Могу ли я предложить… вашему августейшему величеству… – Она принялась рисовать пальцем на столешнице волнистую линию, что, вероятно, должно было каким-то образом его возбудить. – …Что-нибудь особенное?

Орсо вздохнул:

– В плане потрахаться?

– Это то, чем мы здесь занимаемся.

Девушка, восхвалявшая достоинства компромиссов, обратила к Орсо слегка отчаянную улыбку. У него поникли плечи.

– Знаете, я даже не уверен, что у меня получится. Дело не в вас – не в ваших девушках. Дело во мне. Простолюдины, дворяне, Старикланд, Инглия, Срединные земли – все меня просто ненавидят!

– Кажется, в Вестпорте все же решили, что вы им нравитесь? – спросила Хильди.

Орсо не обратил на нее внимания. В его нынешнем настроении ему нужно было слышать только плохое.

– Вот уж воистину Союз! Объединенный общей нелюбовью к своему королю.

– Для этого короли и существуют, – сказал Танни. – Что вверху, что внизу, нам всем нужен кто-то, кого можно во всем обвинить.

– А мне тогда кого винить? – вопросил Орсо.

– Кого захотите, – пробормотал Желток, хмурясь в свои карты. – Вы же король.

– Что Закрытый совет, что Открытый, даже мальчишка, который выносит мой чертов ночной горшок, – не удивлюсь, если все они думают, что я просто…

– Да какое кому дело до того, что они думают? – заорал Танни, рывком подавшись вперед и тыча в Орсо чубуком трубки. – Главное, черт побери, чтобы они повиновались! Ты король, парень! Не я, не Желток, не Лео-мать-его-дан Брок! Ты! И, наверное, у того, чтобы быть королем, есть свои минусы, но поверь мне, бывают работы и похуже!

– Ха! – хмыкнула одна из девиц, поправляя свой корсет.

– Эта твоя треклятая жалость к себе! Это было забавно, пока ты был кронпринцем, но королю, мать твою растак, это совсем не к лицу. – Танни попытался затянуться, обнаружил, что трубка погасла, и сердито выбил пепел прямо на столешницу. – Возвращайся в свой дворец и принимайся за дело! Нам тебя, конечно, будет не хватать, но этим милым дамам нужно зарабатывать себе на хлеб, а ты отпугиваешь посетителей.

Воцарилось долгое молчание. Орсо обвел взглядом комнату. У всех – у девушек, у рыцарей, у мадам, у Хильди с Желтком, даже у Бремера дан Горста – на лицах было одинаковое выражение: губы плотно сомкнуты, а глаза широко раскрыты. Выражение, которое явно говорило: «Я не могу поверить, что он это сказал, но это несомненно следовало сказать».

– Понимаю. – Орсо бросил свои карты на стол и встал, лишь слегка покачнувшись. – Горст, мы возвращаемся во дворец. Хильди, проследи за тем, чтобы всем заплатили за потраченное время, хорошо?

Она нахмурилась:

– Вы уже должны мне шестьдесят…

– Думаю, мы оба знаем, что я всегда плачу свои долги.

– Правда?

– Я поговорю с лордом-канцлером и прослежу, чтобы тебя вписали в бюджет. Как тебе такой вариант?

Когда рыцари загрохотали вниз по лестнице, выходя на улицу, Орсо наклонился ближе к Танни:

– Спасибо тебе, капрал.

Не поднимая головы от своих карт, Танни ворчливо кивнул:

– Обращайтесь, ваше величество.

Любимица трущоб

– Доброе утро, ваша светлость, – сказал Лео, выходя на балкон.

– Доброе утро, ваша светлость, – отозвалась Савин.

Он уселся напротив нее за накрытый к завтраку стол и осторожно вытянул ногу. Савин слегка поерзала, стараясь не показывать собственного неудобства. Конечно, если в корсете приятно находиться, это значит, что он не выполняет свои функции, но у нее уже начинал ощутимо выпячиваться живот. Савин стала гораздо мягче с тех пор, как перестала фехтовать. Однако стоило ей почувствовать в руке клинок, как ей тут же вспоминался Вальбек. Как она потной ладонью стискивала рукоять, лихорадочно пытаясь выломать неплотно пригнанную доску, а люди за дверью вопили, жаждая ее крови…

– Итак… – Лео нахмурился, глядя вдоль Прямого проспекта, с утра пораньше уже кипевшего жизнью. Потом издал беспомощный смешок. – Значит, мы женаты.

Изгнав из головы отвратительные воспоминания, Савин подняла руку с новеньким кольцом, которое ей сделали на заказ. Утешительно-гигантских размеров камень блеснул в лучах утреннего солнца.

– Похоже на то.

– И что теперь?

– Я бы рекомендовала форель.

– А потом?

– Дай нам с Зури еще неделю, чтобы уладить мои дела здесь, – а потом в Инглию.

– А там ты начнешь улаживать мои дела?

– Там я буду помогать тебе улаживать твои дела. – И к тому же там, возможно, люди меньше заботятся о внешности, и Зури не придется так сильно налегать на шнурки ее корсета. – Пожалуй, будет лучше, если мы уедем до повешения Веттерланта.

– Я бы и извинения его величеству тоже отложил подальше.

Савин сделала гримасу:

– Надеюсь, мои… прошлые отношения с королем не…

– Если он настолько глуп, что позволил самой прекрасной женщине в Союзе проскользнуть у себя между пальцев, то мне его просто жаль.

И Лео улыбнулся ей своей широкой, мальчишеской улыбкой, той, что превращала шрам на его щеке в небольшую морщинку.

Савин поняла, что тоже улыбается в ответ, и даже не особенно притворяясь.

– Это… очень любезно с твоей стороны – говорить так.

– Только не думай, что так будет всегда. – Лео положил себе на тарелку кусок форели и пососал вилку. – Льстец из меня не очень-то.

– О, я думаю, ты можешь преуспеть в любом деле, если возьмешься как следует.

Лео улыбнулся еще шире:

– Очень любезно с твоей стороны говорить так.

– Ну я-то одна из лучших льстецов в Союзе, спроси кого угодно.

Он рассмеялся и принялся за еду – и, в общем-то, на него было довольно приятно смотреть. Такой сильный, здоровый, симпатичный. Никаких следов вчерашнего гнева. За исключением, может быть, розоватой царапины, оставшейся на щеке от ее ладони. Похоже, у Молодого Льва бывали приступы дурного настроения, но быстро проходили, как грозовые тучи, набегающие на суровые северные долины и тут же уносящиеся прочь, вновь открывая небо сияющему солнышку. С таким материалом она могла работать. В конце концов, у кого не бывает дурного настроения? Савин сама пребывала в дурном настроении с тех самых пор, как вернулась из Вальбека.

На балкон вышел Гарун, с трудом протиснувшись в дверь – для этого ему пришлось свести вместе свои огромные плечи.

– Леди Савин, к вам пришел Спиллион Суорбрек.

Несколько месяцев, проведенных в Адуе, и у него уже почти не осталось акцента.

– Спасибо, Гарун, ты сокровище. Пришли его сюда.

Лео нахмурился ему вслед:

– Не уверен, что твои слуги хорошо приживутся в Инглии.

– Инглии придется просто свыкнуться с ними. Гарун и Рабик – братья Зури, и это одни из самых усердных, добросовестных и надежных людей, которых я знаю. Гарун раньше служил офицером в императорской армии, если не ошибаюсь, а Рабик творит настоящие чудеса с лошадьми. Что касается Зури… – Зури была для Савин самым близким человеком, и одна мысль, что ей где-то могут быть не рады, вызывала у нее желание растереть это место в порошок. – Она просто незаменима. Если ее не будет, мои деловые интересы пострадают больше, чем если не будет меня. Я готова без сомнений доверить ей наши жизни.

Лео потыкал вилкой рыбу.

– Просто мне кажется, что в Адуе в последнее время уж больно много коричневых лиц.

– Слишком много для чего? Эти люди усердно трудятся. Они приносят нам достаток, свежую энергию и новые идеи. Среди них много замечательных, творческих людей. Отличных инженеров. И в любом случае, как ты предлагаешь их остановить? Сделать страну менее процветающей?

Лео не выглядел убежденным. Он был не из тех людей, кого трогают доводы рассудка.

– Не знаю, не знаю, – проворчал он. – Мы воевали с гурками.

– А ты воевал с северянами. И тем не менее у тебя на Севере множество отличных друзей.

Судя по виду, Лео даже немного оскорбился:

– Северяне вообще-то бывают разными, знаешь ли.

Послышался треск ткани, и Суорбрек вывалился на балкон, слегка запутавшись в портьерах, но мужественно преодолев препятствие. Он только что вернулся из очередного путешествия в Дальние Территории, о чем недвусмысленно сообщала растительность на лице, достойная бесстрашного искателя приключений.

– Ваша светлость, – пропел он, обращая к Савин церемонный поклон. – Вы выглядите настоящей богиней, как и всегда!

– Мастер Суорбрек! Как прошла ваша последняя вылазка на дикий Запад?

– О, множество диковинных событий и куча опасностей! Я мог бы рассказать такое, чему изнеженные жители Адуи просто не поверят!

Савин первой отказалась бы ему верить, поскольку знала из надежного источника, что Суорбрек по прибытии в Ростод практически не вылезал из гавани и платил одному из скаутов, чтобы тот носил его одежду во время поездок по равнинам – таким образом она приобретала в должной степени бывалый вид к его возвращению.

– Позвольте познакомить вас с моим мужем: Лео дан Брок.

– Ваша светлость! – Суорбрек отвесил еще более изысканный поклон. – Невероятная честь – быть представленным герою битвы под Красным холмом и победителю Большого Волка!

– Я не люблю об этом говорить, – жестко отозвался Лео.

Суорбрек моргнул, слегка приоткрыв рот. Лео расхохотался:

– Да я только об этом бы и говорил, черт побери, будь моя воля! – Он ухватил руку Суорбрека и так энергично встряхнул, что едва не сбросил злополучного писателя с балкона. – Кажется, мне как-то раз довелось побывать в вашем кабинете.

Если Суорбрек и подозревал, для чего используется его кабинет, то, надо отдать ему должное, ничем этого не показал.

– Мое скромное жилище всегда к вашим услугам, так же как и мое скромное перо.

– Насчет последнего у меня была идея, как его применить, – сказала Савин, носком туфли подталкивая стул поближе к Суорбреку. – Дело в том, что имя «Глокта» несет на себе… некоторое пятно.

– Это славное имя, но я понимаю, что имеет в виду ваша светлость. У него действительно есть привкус…

– Пыток? – предположила Савин, вызвав у Суорбрека смущенную улыбку.

– Зато имя «Брок» несет совершенно другие коннотации, – продолжал писатель. – Героизм, патриотизм, ура-ура! Кстати, ваша светлость, вы не задумывались об издании своей биографии?

Лео остановился, не донеся вилку до рта.

– Мне двадцать два года. Надеюсь, я еще успею совершить пару достойных дел до конца своей жизни!

– О, несомненно, славные победы, одержанные вами до сих пор, – всего лишь прелюдия, но для публики будут представлять огромный интерес даже первые один-два тома…

– Мое имя, – напомнила Савин.

– Ах да! Приношу свои извинения, новые идеи так и кишат, их необходимо постоянно ставить на место! Проклятие артистического темперамента.

И далеко не единственное, на ее взгляд.

– Савин дан Глокта занималась бизнесом, – принялась объяснять она. – Ей была необходима репутация женщины умной, безжалостной, решительной, твердой как кремень…

– Инвесторы должны были ей доверять, партнеры – уважать, должники – бояться, – подхватил Суорбрек. – Понимаю… А Савин дан Брок, леди-губернаторша Инглии, должна быть… женщиной, близкой к народу? В которой здравый смысл уравновешивается душевной теплотой и великодушием? Которая неустанно трудится ради общего блага?

Карнсбик всегда говорил, что подозревает в Савин скрытое великодушие. Возможно, настало время выставить его на всеобщее обозрение.

– Что вы скажете о серии очерков, где бы описывалась моя благотворительная деятельность в районе Трех Ферм? Только не слишком прямолинейно, вы понимаете?

– Подтекст – мое все! – заверил Суорбрек.

Он откинулся на спинку стула и принялся разглядывать деревья в саду, словно на их ветвях зрели сочные откровения.

– Было бы очень кстати, если бы нам удалось найти момент какой-то искренности. Надеюсь, вы не сочтете меня неделикатным, если я предложу, чтобы мы… использовали опыт ваших переживаний во время восстания в Вальбеке?

Савин ощутила мгновенный прилив тошнотворного страха, и тут же – укол досады на собственную слабость. Всего-то понадобилось упомянуть это место, чтобы ее сердце начало колотиться, во рту появился кислый привкус, а по спине вверх пополз знакомый щекочущий холодок.

– Что вы имеете в виду? – спросила она севшим голосом.

– Ну вы ведь жили там среди простого народа. – (Тесное жилище Броудов, постель из тряпья, крики, доносящиеся из-за вспученных стен.) – Делили с ними ежедневные тяготы. – (По колено в холодной реке, в глотке саднит от дыма, бесконечно наполняемые ведра, чтобы гасить пожары, которые не могут быть погашены.) – Голод. – (Очереди за овощными очистками, и хорошо, если их удастся добыть.) – Опасности. – (Группы бандитов, бродящие под окнами, пронзительные вопли в ночи.) – Нужду. – (Ее сиплое дыхание, когда она ползла под станками, оставляя кровавые пятна на полу…)

– Разумеется! – гаркнула она, стиснув край стола так, что побелели костяшки. – Момент искренности!

Если Суорбрек мог извлекать из дерьма алмазы – удачи ему. Куда, черт побери, она засунула свою жемчужную пыль?

– История личностного роста, – продолжал размышлять писатель. – Встреченных опасностей и выдержанных испытаний. Женщина, рожденная в привилегированном классе, прошедшая сквозь огонь борьбы к пониманию тяжелого положения простых людей…

Он испустил удовлетворенный вздох.

– Захватывающе!.. Вы слышали о Карми Грум? Она сделала несколько скетчей для моей «Жизни Даба Свита». Одна из лучших художников в Адуе, но не пользуется чрезмерно большой популярностью, поскольку…

– Поскольку она женщина.

– Вот именно. Несколько гравюр поистине могут вдохнуть в очерк жизнь! Слова очень могущественны, но изображение идет в обход разума и говорит с сердцем напрямую на его языке.

Савин прищелкнула пальцами:

– Решено. Мы можем посетить Три Фермы этим вечером. – После того как они с Зури вычислят самую минимальную цену, за которую может быть куплена репутация благотворительницы.

– В таком случае я сейчас же займусь необходимыми приготовлениями! – воскликнул Суорбрек, вскакивая со стула. – Ваша светлость! Ваша светлость! Прошу, подумайте все же насчет биографии.

И он нырнул обратно в комнаты.

– Итак… вот это был тот самый прославленный писатель? – спросил Лео. – Такой отважной растительности на лице я еще не видел ни у кого.

– И тем не менее он самый отъявленный трус во всем Союзе.

– Наверное, если бы он был храбрым, ему не понадобилась бы такая храбрая растительность.

– Но если бы храбрыми были все, что бы делало тебя таким особенным?

– Ну как же. – Он снова улыбнулся ей своей мальчишеской улыбкой. – Я ведь женат на самой умной женщине в Союзе!

– Прекрати, – отозвалась Савин, тоже улыбаясь и наклоняясь к нему. – В смысле, продолжай.

– И продолжу! Но… очерки?

– Вот именно.

– И гравюры?

– Язык сердца!

– Неужели ты действительно думаешь, что люди настолько глупы?

– Дорогой мой… – Она наклонилась еще ближе и нежно поцеловала его, потом легко коснулась кончика его носа кончиком пальца. – На самом деле люди гораздо глупее!

* * *

Город сомкнулся вокруг них, подобно повесе, погружающемуся все ниже в распутную жизнь, становясь все более недобрым, испорченным, больным и грязным. Высоко наверху – так высоко, что, казалось, никто никогда не сможет туда добраться, – между полуразрушенными постройками виднелась узкая щелка голубого неба.

– Итак, мы вступаем в район Трех Ферм, – возбужденно шептал себе под нос Суорбрек, лихорадочно черкая в записной книжке. – Вероятно, самый печально известный из кварталов Адуи, некогда почти полностью выгоревший, затем оккупированный свирепыми гуркскими дикарями, а теперь погруженный в бесконечную ночь… нет, в нескончаемый сумрак – дымом мануфактур, а также в нравственную тьму, еще более непроглядную, в которой… что? В которой свет надежды полностью угас для тысяч его несчастных обитателей. …Можно ли здесь где-нибудь вставить слово «чахоточный», как вы думаете?

– Как раз то слово, которое я пытаюсь вставить в каждое предложение, – отозвалась Карми Грум, высоко задрав каштановые брови.

– Сам я не особенно много читаю, – сказал Лео вполголоса, наклонившись к Савин, – но мне это кажется малость вычурным.

Та пожала плечами:

– В наши дни это считается хорошим стилем.

Он кивнул в сторону пары оборванных ребятишек, нагружавших лопатами конский помет в прогнившую тележку:

– Что они делают?

– Зарабатывают на жизнь.

– Дерьмом?

– Все, что для этого нужно, – это лопата и плохое обоняние. – Савин предприняла очередную тщетную попытку высвободить какое-то место под слишком тесным воротничком. – А хорошее обоняние здесь по-любому долго не выживает.

– Держитесь ко мне поближе, ваши светлости, – предупредил Броуд. Он шел со сжатыми кулаками, угрожающе хмурясь в темные проулки. Тени были одной из немногих вещей, в которых здесь не было недостатка. Порой, в более узких местах, трудно было угадать, день сейчас или ночь. – Это не то место, где знатным людям стоит ходить в одиночку. Писателям с художниками тоже.

– Не бойтесь! – воскликнул Суорбрек. – Там, в диких землях, я хорошо оценил, чего стоит надежный эскорт!

– Где ты нашла этого человека, Броуда? – вполголоса спросил Лео.

– В Вальбеке. Он и его семья пустили меня к себе. Я не сомневаюсь, что они спасли мне жизнь.

– А теперь ты взяла к себе их, – с улыбкой заметил Лео. – Так, значит, у тебя все же есть сердце!

– И даже щедрое, если верить моему другу Карнсбику. Но платить долги – это просто хороший тон в деловых кругах. К тому же Броуды – очень полезные люди.

– Не сомневаюсь. Знаешь, что у него на руке? Татуировка лестничника. То есть первого, кто взобрался на стену при осаде. Самая убийственная работа, какая только есть в армии. А четыре звезды означают, что он проделывал это четыре раза. – Лео искоса взглянул на Броуда. – Да… он опасный человек.

Савин вспомнила ту первую ночь в Вальбеке, когда он вышел в одиночку на шестерых сжигателей и втоптал голову их лидера в булыжную мостовую. Какой страх она тогда чувствовала. И какое облегчение.

– Спокойно, – шептала Савин про себя. – Спокойно, спокойно, спокойно…

– В наши дни мы живем в разобщенной среде, – продолжал бубнить Суорбрек, поправляя глазные стекла кончиком карандаша. – В расслоенном обществе, где богатые и бедные редко встречаются… Нет, погоди, «встречаются» это слишком слабо…

Они миновали огромную трубу соляного завода, со стенами, черными от запекшейся сажи. Мухи жужжали вокруг конского трупа. Трое оборванных ребятишек играли в сточной канаве. Большинство зданий здесь были забегаловками, все прохожие – хотя бы наполовину пьяны или же настолько больны, что выглядели пьяными. Помимо пивных, им то и дело попадались ломбарды, где в грязных оконцах были выставлены печальные фрагменты разбитых жизней.

– Расстояние между богатыми и бедными никогда не было настолько большим… Нет – пропасть никогда не зияла настолько глубоко! Однако нашлась женщина, отважившаяся навести мост через бездну! – Суорбрек восторженно хохотнул. – «Мост через бездну» – это отлично… Эта женщина, как лишь немногие другие среди богатых и знатных людей, готова выступить на защиту народа! Она, как лишь немногие другие, понимает их тяготы!

Савин действительно их понимала. Однако, если уж действительно говорить об искренности, на самом деле она была рада, что больше не является одной из этих жалких призраков. Все, чего ей на самом деле хотелось, – это как можно быстрее вернуться обратно в свои дворцовые апартаменты, к своим заботливым слугам. Этот знакомый запах пота, мочи, сырости и гнили, смешанный с едким дымом от печей, было все труднее игнорировать по мере того, как они все дальше углублялись в угрюмый лабиринт узких улиц.

Как странно, что запахи могут вызывать такие яркие воспоминания! Савин поняла, что держит в руке свою коробочку с жемчужной пылью, и усилием воли заставила себя затолкать ее обратно в рукав. Она свободна. Она в безопасности. Так она повторяла себе снова и снова.

«Спокойно, спокойно, спокойно…»

– Эти здания… – Лео поднял взгляд на просевшие злые пародии на архитектуру, теснившиеся со всех сторон, с ярко-зелеными пятнами сырости, облепившими разбитые водосточные желоба.

– Земля сдается в краткосрочную аренду, поэтому для землевладельцев невыгодно строить крепко или чинить то, что было плохо построено. Люди живут в этих домах, пока они не развалятся на части. – Кто мог знать это лучше Савин? Ведь она сама владела десятками подобных зданий.

– Но почему в окнах нет рам?

– Жильцы в холодные месяцы выдирают их и пускают на топливо.

– Во имя мертвых…

Позади них Суорбрек продолжал строчить в своем блокноте:

– Речь идет, разумеется, ни о ком другом, как о ее светлости… а точнее будет сказать, ее милости, ибо «милость» здесь самое уместное слово, друзья мои!.. Савин дан Брок! Жене Молодого Льва!.. Может быть, лучше «невесте»?

– «Невеста» звучит более молодо, – согласилась Карми Грум, вытаскивая один из карандашей, воткнутых в беспорядочный узел волос на своем затылке, отчего половина прически упала ей на лицо. – В «невесте» чувствуется потенциал.

– …Невесте Молодого Льва и новоиспеченной леди-губернаторше Инглии!

Они добрались уже до самого сердца трущоб – немощеной площади с лужами стоячей воды, поверхности которых были покрыты густой накипью и разноцветными масляными разводами. С одной стороны стояло странное здание – очень старый низкий дом с провисающей, заросшей мхом крышей.

– А это еще что? – спросил Лео.

– Одна из трех ферм, – отозвалась Савин, – которые стояли здесь до того, как их поглотил город.

– Трудно представить, что здесь могло что-то расти…

Одна свинья завизжала на другую, и они принялись драться в куче отбросов. Кто-то выкрикивал пьяные оскорбления на языке, которого она не узнала. Дешевая дудочка безысходно высвистывала какие-то ноты, тонувшие в бессмысленной музыке паровых молотов в литейной через дорогу.

Зури ждала их с Гаруном, Рабиком и двумя людьми Броуда. Она выстроила цепочкой самых жалких оборванцев, среди которых было множество темных лиц. Беженцы из развалившейся Гуркхульской империи, которые искали здесь безопасность и здравый смысл, но нашли лишь очень немного и того, и другого.

– Спасибо, Зури, – сказала Савин, сглатывая тошноту. – Ты совершила настоящее чудо, как обычно.

– Боюсь, с чудесами в этом месте туговато, – откликнулась Зури, хмуро разглядывая отчаянную процессию.

Она напомнила Савин те очереди, в которых она стояла к одной из немногих работавших в Вальбеке водяных колонок. Долгая дорога обратно с тяжелыми ведрами, набивавшими синяки на ее икрах, вода плещет на ноги, плечи невыносимо ломит с каждым шагом…

«Спокойно, спокойно, мать твою, спокойно…»

Рабик бдительно держал ее кошелек, из которого Савин брала монеты и вкладывала их в грязные, мозолистые, искалеченные руки, руки с оторванными пальцами из-за неполадок с механизмами, руки детей и нищих, воров и шлюх.

Лео с помощью Гаруна раздавал с тележки буханки хлеба, хлопая людей по плечам, качая головой в ответ на их благодарности, распахивая им свое переполненное сердце и изливая благопожелания. Савин не говорила ничего: боялась, что если она откроет рот, то затопит блевотой всю округу.

– Смотреть, как леди Брок идет по этим темным улицам, – все равно что смотреть на свет лампы. Нет, не лампы – маяка! Освещающего для этих несчастных, заброшенных людей путь к лучшей жизни. Она – как луч солнца, пробившийся сквозь дым мануфактур. Да, она дает людям хлеб, она дает людям поддержку; она, не скупясь, раздает людям деньги – но самое ценное из всего это то, что она дает людям надежду!

– Очень хорошо, – пробормотала Карми Грум, перебегая взглядом от одного участка сцены к другому. Она снова закрепила волосы при помощи зажима со своего планшета и начала делать наброски.

– Не правда ли? – отозвался Суорбрек. – Однако все это окутано тайной, необходимо подчеркнуть этот момент. Мы совершенно случайно натолкнулись на сцену ее анонимной благотворительности! Она бы залилась румянцем, если бы узнала, что об этом говорят. Ибо она – само воплощение скромности… или сдержанности? Сдержанности или скромности?

– На мой взгляд, одно другому не мешает.

– Это вот так было в Вальбеке? – спросил у нее Лео вполголоса.

– До мятежа, может быть. Потом стало хуже. Мы рылись в кучах отбросов, ища что-нибудь, что можно съесть.

– Что мы можем для них сделать? Черт, надо было мне принести свой кошелек! Я все равно им никогда не пользуюсь.

Он действительно был великодушным человеком. У нее вызвала странную радость мысль о том, что такие люди существуют. Великодушным, но не слишком умным. Их помощь этим людям была монеткой, брошенной в озеро. Может быть, она поднимет какую-то рябь, но эта рябь моментально исчезнет, словно ее и не было. Хлеб будет проглочен в один укус. Деньги будут просажены на выпивку и шелуху, на мгновение сладкого забытья. В лучшем случае, возможно, какая-нибудь невзрачная фамильная безделушка будет временно возвращена из заклада.

– …Которая, ввиду ее милосердия… нет, лучше самоотверженности… ввиду ее несравненной самоотверженности и милосердия стала известна среди простого люда Адуи под именем… хм-м…

Маленькая побродяжка с лицом, сплошь покрытым какой-то сыпью и струпьями, во все глаза смотрела на Савин снизу вверх, пока та вкладывала в ее ладонь монету. Савин чувствовала, что задыхается, словно свинопас, сдавленный со всех сторон голодными свиньями.

– Сколько вам еще нужно времени? – резко спросила она.

– Уже почти все, – ответила Карми Грум, сосредоточенно морща над рисунком конопатое лицо.

– Может быть, благодетельница? – размышлял Суорбрек. – Благодетельница Трех Ферм?

– Слишком сухо.

Из открытой двери литейной вырвался фонтан искр, и Савин вздрогнула. В этом вонючем полумраке она чувствовала себя запертой в ловушку – почти так же, как в Вальбеке. Надо было поскорее выбираться отсюда.

– Э-мм… святая? – Суорбрек высоко поднял брови. – Святая из кварталов бедноты?

– Слишком религиозно. Мы же не в Гуркхуле.

– Верно! Мы в трущобах Адуи, а их ни с чем не спутаешь…

Девочка с покрытым сыпью лицом ухватилась за юбку Савин. Возможно, она пыталась удержать единственное проявление доброты, виденное ею за всю жизнь, какой бы фальшивкой оно ни было. Лео смотрел на эту сцену со слезами на глазах. Если они останутся здесь еще ненадолго, он, чего доброго, решит удочерить эту прилипалу. Испачканная кожа Савин чесалась, словно по ней ползали насекомые. Больше всего ей хотелось пнуть надоедливую девчонку, столкнуть ее в канаву. Невероятным усилием воли она сумела удержать пришпиленную к лицу улыбку, пока Рабик мягко отлеплял от ее платья грязные пальчики.

– Как насчет… – Карми Грум прищурила глаза, наблюдая эту сцену и задумчиво почесывая нос кончиком карандаша. – «Любимица… трущоб»?

– О, моя дорогая! – Суорбрек огромными глазами посмотрел на набросок Карми, потом на Савин, потом поднял руки так, словно примерял раму на картину, изображавшую ее вместе с этой отчаявшейся сироткой, цепляющейся за ее ноги. – Вам следовало бы стать писательницей!

Мертвое дерево, новые побеги

Когда Рикке вернулась в Уфрис, было солнечное весеннее утро.

Прежде она чувствовала прилив теплых чувств, проходя через эти изъеденные непогодой ворота, слыша крики чаек и людской гомон, ощущая запах моря. Прежде она собирала радостный урожай улыбок и приветственных взмахов рукой по дороге к отцовскому замку. Вон идет Рикке – она безумна, как щит, сделанный из хлебных крошек, но мы ее все равно любим. Возвращается домой… Во имя мертвых, как ей тогда было необходимо это чувство!

Однако все изменилось с тех пор, как она сходила к запретному озеру, и не только потому, что ее правая сторона служила для нее постоянным источником удивления. Левая тоже была полна грустных сюрпризов. Люди, которых она звала друзьями, пялились на нее как на ходячего мертвеца, когда она проходила мимо, норовили улизнуть и не встречаться взглядами с ее единственным глазом. На лицах, которые раньше ей улыбались, теперь был испуг, шок и даже отвращение. Одна женщина, которую Рикке прежде никак не могла заткнуть – та любила поговорить о погоде, – при виде ее загнала своих троих ребятишек в дом и захлопнула дверь.

До этого момента она еще пыталась обмануть себя, убедить, что все постепенно вернется обратно к норме, по крайней мере в той степени, в какой позволяла ее жизнь. Однако стоило сделать пять шагов в пределах города – и стало ясно, что отныне никто не посмотрит на нее так, как смотрел прежде.

Это было больно, но Рикке не собиралась этого показывать. Она запрятала свои чувства поглубже, как положено взрослым, и попыталась идти так, как ходила Савин дан Глокта: плечи назад, подбородок вперед, никаких извинений ни перед кем. Словно Уфрис принадлежит ей и этим ублюдкам позволено здесь жить только потому, что у нее сегодня хорошее настроение.

Не давая своей понимающей полуулыбочке соскользнуть, она наклонилась к Трясучке:

– Что, я так плохо выгляжу?

– Лучше, чем я, – отозвался он, не слишком ее вдохновив.

– Ничего, привыкнут, – сказала Изерн.

Грязная неопрятная девчонка с грязной неопрятной собачонкой глазели на нее разинув рты, когда она шла мимо, – похоже, даже собака не могла оторвать от нее пораженного взгляда.

– Люди могут привыкнуть практически ко всему, – сказала Рикке.

– Вот и я о том же.

– Рикке?

Какой-то мальчуган стоял с большими круглыми глазами, позабыв про недоеденное яблоко в своей руке, устремив взгляд на ее лицо. Она присела на корточки и взлохматила его грязную шевелюру.

– Ты малость изменилась, – сказал он, не переставая глазеть.

– Угу.

– Раньше ты была вся дерганая.

Рикке подняла руку и вытянула ее – ровную, как линия горизонта между морем и небом.

– Похоже, от этого я излечилась.

– От улыбок ты тоже излечилась?

– Ах ты нахальная козявка! Конечно, я еще могу улыбаться!

Впрочем, когда она попробовала раздвинуть губы, ощущение в лице было странное: кожа на местах нанесенных татуировок еще не зажила.

– Ты нормально видишь?

– Этим глазом – вообще ничего. – Она подмигнула ему правым глазом. Ничего не изменилось. Она тяжело вздохнула, постояла немного, глядя на серое колышущееся море. – Зато второй видит лучше, чем прежде.

Перед замком ее отца собралась толпа народу. Там вечно толклись люди, которые чего-то от него хотели – серебра, людей, одобрения, помощи. Всегда хотели больше, чем он мог дать. За эти годы они вытянули из него все эти вещи до донышка.

Черствый спешил куда-то по мощенной булыжником дороге. Его седые волосы были растрепаны. Вот он приблизился настолько, что его старые слабые глаза смогли ее разглядеть – и застыл как вкопанный.

– Черствый, – проговорила она, кивнув ему.

– Рикке… – Он говорил так, словно боролся с тошнотой. – Ты, что ли?

– Я самая. Просто постриглась.

Какое-то время он молча смотрел на нее.

– Рикке… Я должен кое-что тебе сказать.

– Попозже. Сперва мне нужно переговорить с папой.

– В том-то и дело…

– В чем дело? – спросила она, широко распахивая двери замка.

Она остановилась – и пошатнулась, не успев перенести вес на уже занесенную ногу.

– О нет…

И она рухнула на землю, как пугало, из-под которого выдернули шест. Кауриб предупреждала, что Долгий Взгляд не убережет ее от всех ударов в жизни.

– О нет…

Ее отец лежал на столе, со своим старым иззубренным мечом поверх груди. Его волосы и борода были белыми. Его лицо и руки были белыми. Его глаза были закрыты.

– О нет…

Все молча смотрели на нее, когда она встала и пошла вперед, бесшумно расступаясь перед ней, словно перед зачумленной. Рикке остановилась возле стола и поглядела вниз. Ей показалось, что она различила на губах отца тень улыбки.

– Он слишком редко улыбался, – прошептала она.

– Да уж, – отозвался Трясучка тихо, как бы про себя. – Времена были не те.

– Но он сделал все, что только смог.

– Никто не справился бы лучше, – сказала Изерн и глубоко вздохнула, длинно и хрипло выпустив воздух. – Обратно в грязь.

Рикке тронула щеку отца кончиками пальцев.

– Наконец-то мир, а, папа? – шепнула она, и в ее правом глазу защекотало, защипало, и оттуда полилась влага. Пускай он больше не видел, но плакать он все еще мог.

Левый глаз, однако, остался сухим.

* * *

Гринуэй резко осадил коня и соскользнул с седла, но в спешке запутался ногой в стремени и едва не упал.

– Ищейка помер! – завопил он.

Молчание. Лишь порыв ветерка взметнул опавший цветок, уронив его на дорогу.

Молчание. Все ждали, как примет новости Стур, чтобы потом принять их так же, как он.

Наконец молодой король запрокинул голову и взревел от хохота – и словно получив разрешение, все тоже начали пересмеиваться. Все, кроме Клевера. У него не было настроения.

– Как там говорил Шама Бессердечный? – спросил Стур, вытирая влажные глаза. – Хорошая новость может быть только одна: мертвые враги. Ну что ж, похоже, эти жалкие ублюдки присоединятся к Северу раньше, чем мы надеялись, а, Клевер?

– Я делаю яичницу из тех яиц, что у меня есть, мой король, а не из тех, что еще на дереве.

– Верно подмечено, Клевер, верно подмечено! – Стур ухмыльнулся своей волчьей ухмылкой и натянул на плечи волчий плащ, резко хлопнув тканью. – Не стоит оставлять ничего на волю случая. Мы отправимся прямиком в Уфрис! Выразим свои соболезнования – ну или что придется. А потом поговорим с Окселем. Посмотрим, как обстоят дела.

– Оксель там, – подтвердил Гринуэй. – Я его видел.

– Ну и чудесно! – Стур с шелестящим звуком потер ладони. – Сейчас самое время. «Благоприятный момент», так это называется, а, Клевер?

– Назвать-то можно как угодно, – промолвил тот вполголоса.

– А что насчет Красной Шляпы и Черствого?

– Да, они были там, все такие бледные и печальные. И я слышал, что дочка Ищейки тоже…

– Ха! Ты слышишь, Клевер? Мы наконец-то догнали эту маленькую сучку! Это будет весело. Нет ничего милее, чем когда хорошенькая девчонка плачет, верно?

Что тут можно было ответить?

В Уфрисе сияло солнце, но в городе царило уныние. Ищейку любили как немногих других, и похоже на то, что его дочка была не единственной, кто чувствовал, что потерял отца. Люди выстроились цепочкой, чтобы попрощаться, с погребальными дарами в руках. Стур прошагал вперед всех с ухмылкой на лице, упиваясь их хмурыми взглядами и их ругательствами. Он был из тех людей, что любят, когда их презирают. Они считают людскую злобу за золото – хватают ее где только можно, сваливают в кучу и бережно хранят. Стур пока еще не понял, что ненависть – единственное, что никогда не иссякает.

Внутри замка собралось довольно много народу. Названные разоделись в лучшие наряды, золото и драгоценные камни поблескивали в сумраке на шлемах и рукоятках мечей. Оксель был здесь, как и ожидалось, а также Красная Шляпа и Черствый, смотревшие друг на друга почти с такой же ненавистью, как на Стура. Коул Трясучка тоже присутствовал, хотя единственным его украшением был кроваво-красный камень на мизинце, а единственное, что на нем блестело, – это его металлический глаз. Изерн-и-Фейл сидела на ступеньке, медленно жуя, положив поперек коленей длинное копье, и когда Стур вошел в дверь мимо нее, она произвела долгий всасывающий звук сквозь дырку в зубах, который говорил о ее презрении громче, чем любые слова.

В этом зале было много оружия, а также много скорби и гнева, так что Клевер сразу же проверил, сколько в помещении выходов. Когда умирает великий человек, тем, что остались, всегда нужно какое-то время, чтобы сообразить, кому теперь выгоднее всего быть верным, и в промежутке весьма высок риск кровопролития. Ему не раз доводилось видеть, как одни похороны превращаются в несколько.

Сам Ищейка, весь бледный, лежал на длинном столе с изрубленным щитом под ногами. Луч света падал на него из дымового отверстия, придавая сцене оттенок драматизма. Над ним, укрытая тенью, спиной к двери стояла какая-то женщина. Ее рыжевато-каштановые волосы были коротко острижены, отчего шея казалась очень длинной и очень тонкой, с резко выступающими сбоку синими венами.

Стур вступил в молчащий зал, клацая металлическими носками сапог.

– Я просто не мог не выразить свои соболезнования! – провозгласил он тоном, исполненным презрения, явно давая понять, что ему, как обычно, наплевать на чувства всех людей, кроме своих собственных.

Женщина обернулась – и луч света упал на ее улыбающееся лицо. Стур неуверенно шаркнул ногой и остановился, а за ним и его люди. Дюжина воинов, не упускающих случая похвалиться своей храбростью, при виде нее встали как вкопанные – и Клевер едва ли мог их винить.

– Во имя мертвых… – пробормотал Гринуэй, нервно отступая назад и чуть не споткнувшись о собственный меч.

– Король Севера! – Она восторженно воздела руки. – Какая радость! Ворота Уфриса открыты для тебя, даже несмотря на то, что в последний раз ты сжег здесь все дотла, а? А? С-с-с…

Последнее она прошипела сквозь зубы, брызжа слюной.

Ходили слухи, что дочка Ищейки – ведьма. Что у нее Долгий Взгляд. Клевер относился к ним не слишком всерьез. Теперь, однако, сомневаться было трудно. Она так исхудала, что ее лицо напоминало череп, туго обтянутый кожей, сквозь которую, казалось, можно было видеть кости. Вокруг левого глаза, на лбу, на щеке, на переносице кожа была красной, раздраженной и покрытой струпьями. Клевер подумал, что из них двоих – дочки и отца – отец, пожалуй, выглядит поздоровее.

– Клянусь мертвыми! Что с тобой стряслось? – пробормотал Стур, по всей вероятности озвучивая мысли всех присутствующих в зале.

– Одна колдунья сказала, что может сделать меня более обыкновенной, – отозвалась Рикке. – Или сделать совсем уж чудной. Угадай, что я выбрала?

Она не спеша подошла к нему: костлявые плечи откинуты назад, костлявый подбородок выпячен, и в сочетании с этим измочаленным лицом и этой змеиной, враскачку, походочкой, и этой дружелюбной ухмылкой, и этими совершенно безумными глазами картина была воистину более чем обескураживающей.

– Я побывала в Высокогорье. Навестила там одно озеро. – Она помахала рукой, и руны, подвешенные на ремешках вокруг ее тощего запястья, застучали и загремели. – Отличные места, но вода пока еще холодновата, а, Изерн? Ноги мерзнут.

Изерн-и-Фейл, без сомнения, привыкшая быть самым странным персонажем почти в любой компании, в сравнении с ней неожиданно показалась почти обыденной.

– Я не купалась, – откликнулась она, сплюнув на пол сок чагги.

– И зря. Это холод из тех, что сжигает все твои сомнения. Вся эта история, можно сказать… – Рикке распахнула глаза так широко, что казалось, будто они могут выскочить из ее обезображенного лица, – …открыла мне глаза! Я теперь могу видеть вас насквозь. Каждого из вас.

И она засмеялась грубым, лающим смехом, словно оставила все свои чувства далеко позади. Конечно, добавляло впечатлений и то, что она смеялась на отцовских похоронах.

Стур отвернул лицо в сторону, когда она подошла ближе, словно стоял против сильного ветра. Ее правый глаз весь распух, раздувшиеся веки были в разноцветных синяках, на весь белок разлилось огромное красное пятно, а зрачок съежился до молочно-белой точки. Зрачок второго глаза зиял, широкий и черный, и Клевер увидел, что раздраженная, покрытая струпьями кожа вокруг него испещрена какими-то знаками. Паутина черных линий и букв, кругов и символов, настолько тонкая, что казалось, будто человеку неподвластно такое нарисовать. Клевер никогда в жизни не видел ничего более похожего на ведьминскую работу, и воины тоже забормотали и заерзали – дюжина здоровенных мужиков в страхе пятилась назад от одной-единственной девчонки, тощей словно березовый прутик.

– Гребаная ведьма, – пробормотал один, пришедший из-за Кринны, делая перед грудью священный знак. – Надо бы ее сжечь.

Рикке улыбнулась ему, указывая на него тонким пальцем:

– Однако от огня умрешь ты!

Она улыбнулась Гринуэю:

– А ты от воды! Причем из-за того, что я тебе это сказала, все свои оставшиеся дни ты проживешь в страхе перед ручьями и лодками, колодцами и кружками, и каждая капля росы будет вызывать в тебе ужас. – Она погрозила ему пальцем: – Но вода все равно тебя найдет! Она будет просачиваться сквозь щели в твоей жизни, сколько бы ты ни пытался их замазать. Я вижу, как идет Великий Уравнитель, и с ним не заключить никаких сделок.

Она уставилась на Стура, взялась за ожерелье из зеленых камней, которое на ней было, и потянула вниз, пока оно не превратилось в петлю, врезавшуюся в ее тонкую шею.

– Но для большинства из вас это будет сталь. Не нужно Долгого Взгляда, чтобы это увидеть. – Она выпустила ожерелье и снова расхохоталась. – Оставайтесь! Вам всем здесь рады. Оставайтесь, и я расскажу вам еще!

– Только не я, – пробормотал Гринуэй, которого стоило бы назвать Молочной Кожей, настолько он побледнел.

Он вслепую побрел к двери, увидел возле порога ведро, подставленное под течью в крыше, и шарахнулся от него в сторону, потом кое-как выбрался на дневной свет. Остальные Стуровы молодцы недалеко от него отстали. Похоже, они получили от всего этого далеко не такое удовольствие, как обещал Стур.

Сам Большой Волк задержался, окинув помещение мрачным влажным взглядом.

– Мы еще вернемся! – рявкнул он. – Можешь проверить, если хочешь, ведьма!

И, протолкнувшись мимо Клевера, вышел из зала.

– Как грубо! – Рикке перевела взгляд обоих глаз, бледного и красного, на Клевера: – Тебя я знаю.

– Мы встречались однажды, – ответил он. – В лесу.

И она сильно изменилась с тех пор, как та жилистая, худая как щепка девчонка рухнула к его ногам. Было похоже, что ей пришлось пройти длинный и тяжелый путь, и очень извилистой дорогой.

– Я помню, – сказала она. – Хочешь услышать о том, что будет, Йонас Клевер?

– Вообще не очень-то. – Было непросто смотреть на нее, не отводя взгляда. Один ее глаз казался слишком мелким, второй – слишком глубоким. Но он заставил себя. – Я просто хотел сказать, что мне жаль твоего отца. Я его плохо знал, но был бы не прочь узнать получше. На Севере осталось мало людей, о которых можно было бы это сказать.

– Почему бы тебе не остаться? – спросила она, поднимая бровь (вторую, похоже, сбрили после того, как закончили татуировку). – Мы могли бы поговорить о том, что будет.

– А знаешь, я, пожалуй, был бы рад. – И это было правдой. Он бы предпочел остаться здесь, с ведьмами и мертвым телом, чем возвращаться обратно к Стуру и его ублюдкам. – Но я тот, кто я есть.

У Сумрака была сила. Теперь, когда Ищейка вернулся в грязь, – даже больше, чем прежде. А Клеверу надоело защищать тех, кто проигрывает. Так что он кивнул Изерн-и-Фейл, кивнул Рикке и развернулся к двери.

На его пути стоял Трясучка, поблескивая в полутьме металлическим глазом.

– И все же нам есть о чем поговорить.

– Это верно. – Клевер подумал, не похлопать ли Трясучку по руке или что-нибудь в этом роде, но, судя по виду воина, он бы вряд ли оценил по достоинству такой жест. – Больше, чем когда-либо.

И он вышел.

* * *

Когда Ищейку возвращали в грязь, накрапывал дождь. Легкий и редкий, словно бы пропитывающий весь мир. Мягкий, как девичий поцелуй, как сказал бы он сам. Почему-то это казалось подходящим к случаю. Чаячьи крики, шум моря, печальные голоса звучали приглушенно. Все было приглушенным, словно весь мир завернули в саван.

Когда человек возвращается в грязь, обычно над ним говорят несколько слов. Говорит его вождь или кто-нибудь из родственников. Какой он был хороший человек, какой сильный, какой храбрый. Как его будет не хватать тем, кто остался прозябать здесь.

Сегодня, казалось, у каждого человека в Уфрисе было что сказать. Маленький садик позади замка был забит людьми, стоявшими плечом к плечу, скорбящие рассыпались по мокрым аллеям вокруг. Один за другим они подходили к свежевырытой могиле, чтобы по очереди сказать то, что хотели, пока весь участок не оказался истоптан сапогами и не стал напоминать одну большую могилу. У каждого была какая-то история: об оказанной помощи, о мудром совете, о храбром поступке, придавшем храбрость им самим. Тихие слова, облачка пара от дыхания. Слезы, теряющиеся в мороси.

Они говорили, что он был лучшим из своего сорта. Последним прямым и честным человеком. Ближайший друг Девятипалого, худший враг Черного Доу. Дрался за Бетода и дрался против Бетода, прошел весь Север вдоль и поперек. Красная Шляпа проорал историю о Битве в Высокогорье. Оксель пролаял другую, про осаду Адуи. Черствый рассказал о Битве при Осрунге. Народ переговаривался, повторяя известные имена – Кернден Зоб, Виррун из Блая, Кейрм Железноголовый, Глама Золотой… Черствый, с седыми волосами, налипшими на пятнистую макушку, начал тихим, скрипучим голосом, но к концу он метал глазами молнии и гремел как гром, рассказывая о великих деяниях, совершенных в долинах прошлого. Старики снова становились молодыми в огне этих воспоминаний, пускай хотя бы на минуту.

Потом к могиле шагнул Трясучка, положив одну руку на серую рукоять своего серого меча, а второй откидывая волосы со своего обезображенного шрамами лица, и заговорил своим хриплым полушепотом:

– Кое-кто здесь имел несчастье знать меня в давние времена. Прежде я был… – На мгновение он потерял слова и стоял молча, стиснув зубы. – Все были моими врагами, и первым из них был я сам. Я потратил все мои шансы и не заслуживал еще одного. Но Ищейка мне его дал. В жесткие времена легко самому стать жестким. Но здесь перед нами человек, который всегда искал в людях лучшее. Не всегда находил, но не бросал поиски. Он не тратил времени, начищая свое имя до блеска. Не пел песен о самом себе. Ему это и не требовалось. Каждый мужчина и женщина на Севере знали, чего он стоит… Возвращайся в грязь, Ищейка. – И он медленно кивнул, глядя вниз. – Такое чувство, что лучшее в нас отправляется в землю вместе с тобой.

После этого наступило молчание. Тяжелое молчание. Изерн положила руку на плечо Рикке – рука в кои-то веки была мягкой, нежной, как этот дождь.

– Хочешь сказать что-нибудь? Это не обязательно.

– Да, – отозвалась Рикке. – Хочу.

И она проскользнула между людей, стоявших с мокрыми глазами, к изголовью могилы. Для него выбрали хорошее местечко. В саду, который он всегда мечтал обустроить как следует. С видом на город, за который он столько лет сражался. С видом на море. Ему бы понравилось, если бы рядом с ним лежали его друзья, подумала она. Но их одинокие могилы были рассеяны по всему Северу, там, где они погибли. Такова жизнь воина. Какая жизнь, такая и смерть.

Она подняла голову, увидела обращенные к ней печальные лица, ожидающие, пока она скажет что-нибудь, что стоит услышать.

– Дерьмо, – хрипло выговорила она, тряхнув головой в сторону этой кучки земли.

Она помогала наваливать на него эту землю. Вот она, темно-бурая в складках ее ладоней, черная под ногтями. И все же она не могла поверить, что он там, внизу; что он не выйдет с улыбкой из толпы, чтобы сказать свое последнее, самое лучшее слово.

– Гребаное дерьмо.

Она длинно, солоно шмыгнула носом и утерла сырость со слепой стороны своего лица.

– Было здорово слушать вас всех. – Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась дрожащей и жалкой. – Столько историй… Столько тяжести он брал на свои плечи, от каждого по чуть-чуть. Что удивляться, что под конец он был такой сгорбленный. Что удивляться… Теперь, пожалуй, нам всем придется тащить свои тяжести самим. Или, может быть, хоть немного разделить общую тяжесть между нами.

Люди запереглядывались. Кое-кто взялся за руки. Впрочем, она не знала, надолго ли останутся между ними эти дружеские чувства. Скорее всего, не надолго.

– Столько битв… – У нее сорвался голос, стал хриплым, и ей пришлось прочистить горло, чтобы продолжать. – Столько великих имен, рядом с которыми он стоял. Против которых бился. Его история была историей Севера, на шестьдесят лет и больше. Послушать о его победах, так можно решить, будто он был последним из какой-нибудь расы великанов, но…

Она невольно расплылась в улыбке.

– Он был маленьким великаном, мой папа. Ему больше нравилось растить всякое, чем убивать. Правда, редко получалось – этот сад тому подтверждение. Он все собирался взяться за него как следует, когда будет время. Но он любил здесь сидеть, подставив лицо солнышку. Мог сидеть так часами, глядя на море. Надеялся, что с приливом могут наступить лучшие времена.

Ей бы хотелось отыскать слова получше. Такие, которые бы как-нибудь связали вместе все то, чем он для нее был. Все, что она чувствовала, но никогда не говорила. Все пустые места, которые остались после него в мире. Но как можно уместить все это в промежуток между двумя вдохами?

– Во имя мертвых, я гордилась тем, что я его дочь! Люди обычно говорят кучу всякого на похоронах, но даже его враги считали, что он лучший человек на всем Севере. – Она со всхлипом втянула воздух и тяжело выдохнула, чувствуя, как дрожит нижняя губа. – Вот и все, что я хотела сказать.

Трясучка положил руку ей на плечо:

– Хорошие слова, Рикке.

Мало-помалу, шаркая ногами и свесив головы, народ принялся возвращаться к своим повседневным делам. Мало-помалу сад начинал пустеть. Рикке продолжала стоять, глядя в землю, жалея, что она не может видеть сквозь нее. Как бы ей хотелось сейчас раскрыть свой Долгий Взгляд и снова увидеть лицо отца! Но ее глаз оставался таким же холодным, как дождь, как море, как эта холодная земля.

– Ты действительно видела их смерти? – спросил Черствый, наморщив лоб от беспокойства. – Большого Волка и его подонков? Ты действительно все это видела… своим Долгим Взглядом?

Он нервно махнул рукой, показывая на ее татуированное лицо.

– Я видела достаточно, – отозвалась Рикке.

– Ну ты действительно задала им жару! Как они от тебя драпанули, будь здоров!

– Ага, здорово.

Кауриб была права: сила Долгого Взгляда заключалась не столько в том, что ты видишь, сколько в том, во что заставляешь поверить людей. Рикке никогда в жизни не чувствовала себя могущественной – до того момента, когда заставила Стура и его людей обратиться в бегство при помощи всего лишь своего глаза и нескольких слов.

– Но они вернутся, – сказала она. – Они как волки, которые крутятся вокруг костра, на границе тени.

– Это верно. – Черствый безрадостно поскреб свои редкие намокшие прядки. – И что, ты можешь увидеть, что нам теперь делать дальше?

– Для этого Долгий Взгляд не требуется. – Красная Шляпа подошел к ним от редеющей толпы и встал, хмурясь, на краю могилы. – Гребаный Стур Сумрак не годится править даже в нужнике.

– Для своих врагов он, конечно, полный ублюдок. – Оксель, конечно, тоже оказался рядом, мрачно глядя на них поверх перекопанной земли с другой стороны. – Но, по крайней мере, он северянин. По крайней мере, он воин!

– Никогда нельзя знать, кто окажется его врагом в следующий момент. Он сам этого не знает! И ты хочешь, чтобы мы отправились лизать ему задницу?

– Лучше ему, чем какому-нибудь союзному глупцу, никогда не державшему в руках меча, сидящему за тысячу миль отсюда по ту сторону моря.

– Не сказала бы, что мне нравится вкус задниц, чьи бы они ни были, – пробормотала Рикке, сжимая переносицу большим и указательным пальцами.

– Ты женщина, – проговорил Оксель с презрительной усмешкой.

– Верно, – ответила Рикке. – Я поняла это, когда впервые попыталась поссать стоя. Самое большое разочарование в моей жизни.

– Я хочу сказать, ты не можешь вести людей. Хотя есть такие, кто все же прислушается к тебе. Из уважения к твоему отцу…

– И из-за моей милой улыбки? Ты забыл про мою милую улыбку! У меня ведь милая улыбка, правда, Изерн?

– Как солнышко, выглядывающее из-за грозовой тучи. – Изерн поковырялась ногтем в дырке между своими зубами, извлекла оттуда застрявший кусочек пищи, задумчиво подняла к свету, чтобы как следует рассмотреть, и затем съела.

Оксель скрипнул зубами:

– Скоро начнется передел земель, и это дело нельзя откладывать. Так что вам всем стоило бы позаботиться о том, чтобы оказаться на правильной стороне!

И он зашагал прочь. Его воины последовали за ним, бросая вокруг свирепые взгляды, чтобы дать всем понять, что с ними шутки плохи.

– Стур хочет захапать Уфрис, – прорычал Красная Шляпа, даже не дожидаясь, пока они уйдут. – Он хочет захапать все, что у нас есть, и Оксель уже строит планы, как ему это отдать. Мы должны…

– …опередить его и отдать все Союзу? – подсказала Рикке.

Красная Шляпа воздел руки:

– Рикке, я стар. Когда стареешь, начинаешь думать: какой мир я оставлю своим внукам? Хочу ли я, чтобы они вели все те же гребаные войны, что и я? Я помню, вы дружили с Броком. Теперь он лорд-губернатор. Ты могла бы с ним поговорить…

Рикке фыркнула:

– Еще чего! Лучше уж я поговорю со Стуром.

– Но это вряд ли, – вставила Изерн.

– Но это вряд ли, – согласилась Рикке. – Ни тот ни другой вариант как-то не радует.

– Мне жаль твоего отца, – сказал Красная Шляпа. – Я был при нем вторым едва ли не всю жизнь. Для меня нет ничего печальнее. Но слезами не отмоешься, как говаривала моя мать. У Протектората никогда не было шансов его пережить. Оксель прав насчет одного: люди тебя слушают. Так что лучше тебе решить, на чьей ты здесь стороне.

Он кивнул своим людям, и все вместе двинулись вслед за Окселем.

Черствый глядел им вслед, покачивая головой:

– Собери в одном месте трех северян, и ты услышишь три разных мнения.

– Если ты не один из этих трех, – заметила Изерн. – В таком случае ты получишь два мнения и одного старого дурака, рвущего на себе волосы, потому что не знает, какое из них выбрать.

– Или потому что не хочет выбирать, – добавила Рикке.

Черствый вздохнул:

– Что ж, верно, Виррун из Блая как-то разбил мне рожу, и с тех пор я всегда стараюсь как могу уладить все по-мирному.

– Жаль, что нельзя быть на стороне всех, когда все по разные стороны, – сказал Трясучка, стоявший скрестив руки на груди. – Приходится делать выбор.

Черствый взглянул на Рикке:

– И как, что выберешь ты?

– Что выберет Рикке, а? Не так давно я должна была выбирать глаз. Теперь я должна выбирать сторону. – Она прищурилась, подняв лицо к небу, навстречу понемногу стихающему дождю. – Я подожду, пока над моим отцом уляжется земля, потом приберусь в его саду, а после этого я подумаю. В тот момент, когда я сделаю выбор, я сразу же дам тебе знать, как тебе такое?

– Мне-то что, я не против. Просто не думай слишком долго. Дело может обернуться кровью.

И Черствый со своими воинами, в свою очередь, зашагали прочь, оставив Рикке, Изерн и Трясучку одних под капающими дождем деревьями.

– Я слыхала, можно судить о том, насколько был велик человек, по тому, как быстро народ начинает ссориться после его смерти. – Изерн задумчиво прищурилась. – Похоже, твой отец был даже еще более великим, чем я думала.

Рикке тихо покачала головой:

– Я даже не замечала, какой столп меня поддерживает, пока он не исчез. Такое чувство, что отдала бы последний оставшийся глаз, лишь бы еще хоть разок с ним поговорить.

– Этого тебе никто не предлагает, – возразила Изерн.

– Наверное, и к лучшему. Мне понадобятся все глаза, какие только найдутся, чтобы разглядеть дорогу в той буче, что нас ждет. – Она положила одну руку на плечо Трясучке, второй обхватила Изерн. – И вы двое, похоже, тоже будете мне нужны.

– Я буду рядом, – сказал Трясучка.

– Все, что скажешь, – поддакнула Изерн, облизнув два пальца и принимаясь скатывать ими ломтик чагги. – Вот только чего ты на самом деле хочешь?

Хороший вопрос… Рикке потыкала кончиком грязного пальца в воспаленную кожу вокруг глаза. Теперь все будет по-другому. И в первую очередь другой будет она сама. Она еще не успела по-настоящему смириться с потерей прежнего облика, и вот теперь у нее отняли отца, и похоже на то, что ее дом может последовать тем же путем.

– Папа говорил, что нужно смотреть на вещи реалистично. И еще он говорил, что, если хочешь, чтобы что-то было сделано как надо, ты должен сделать это сам. Папа сказал, что, когда его не станет, Уфрису понадобятся мой хребет и мои мозги.

– Если так, я назову его проницательным. – Изерн выразительно глянула в ту сторону, куда ушли Красная Шляпа, Оксель и Черствый. – У этих старых ублюдков не найдется и пары крепких хребтов или добрых извилин на всю ораву. Старики, чтоб им пусто было. Они становятся слабыми и упрямыми одновременно, так что хороших идей от них не дождешься, зато с плохих плугом не своротишь.

Она протянула Рикке катышек чагги.

– А когда начинаются проблемы, они начинают трещать так, что только щепки летят.

– Папа сказал, что мое сердце им тоже понадобится, – сообщила Рикке, засовывая чаггу за верхнюю губу.

– Хм-м, – промычала Изерн, скатывая еще одну порцию для себя. – Звучит прелестно. Но у тебя нет ни такого имени, как у твоего отца, ни такой славы, ни, скажем уж прямо, хоть какого-нибудь члена.

– То есть, если у тебя нет члена, ты не можешь позволить себе сердца?

– Нет, если ты хочешь, чтобы что-то было сделано. Уверяю тебя, Черный Кальдер добился своего отнюдь не добротой. – Она кинула катышек чагги в рот и принялась жевать. – Ты должна сделать свое сердце каменным, понимаешь?

Рикке снова тяжело вздохнула:

– Понимаю… Может, глаз у меня нынче вдвое меньше, зато видеть я могу вдвое лучше.

Она присела на корточки и еще раз запустила руку в рыхлую землю. Потом потрепала могилу ладонью:

– Спи спокойно, папа. – Солнце наконец-то вышло из-за туч, и, бросив взгляд к морю, Рикке увидела, как оно сверкает. – Дальше я позабочусь обо всем сама.

Часть V

«Трое могут хранить тайну, если двое из них мертвы».

Бенджамин Франклин[2]

Сын своего народа

Корабельная обшивка заскрипела о причал, и Лео вдохнул полной грудью доброго воздуха Инглии. После адуанского смога он казался особенно чистым и честным.

На пристани собралась немалая толпа, чтобы поприветствовать его с молодой женой по прибытии в Остенгорм, и хотя погода была серой, вокруг было светло от их улыбок. Кто-то размахивал боевым знаменем со скрещенными молотками Инглии, истрепанным в сражениях. Это навело его на мысли о Красном холме, об их битве на мосту, обо всех этих людях, марширующих навстречу победе. Он почувствовал нетерпение снова пуститься в поход.

– Они тебя любят, – заметила Савин, не сводя глаз с ликующей толпы.

– Ну ты ведь знаешь, как это бывает. Они любят тех, кто выигрывает сражения.

– Лео, они в самом деле тебя любят!

– Кажется, я впервые вижу, как ты удивляешься.

– Мне доводилось видеть разъяренные толпы и толпы попрошаек, но не могу сказать, что я хоть раз чувствовала, что нравлюсь толпе.

– Сейчас ты им нравишься, могу поручиться.

Она неуверенно подняла обтянутую перчаткой руку и помахала. Приветственный гул усилился. Какой-то мальчишка прыгал возле самого края причала так энергично, что Лео побоялся, что он может свалиться в воду. Савин засмеялась и послала ему воздушный поцелуй. Парень побагровел настолько, что казалось, он вот-вот лишится чувств.

– Клянусь Судьбами, – прошептала она. – Кажется, это действительно так!

Но увы, не всем было так легко угодить. Стоило сходням загрохотать о причал, как из толпы выступили Мустред с Кленшером, сурово хмуря брови. Деваться было некуда, разве что нырнуть в соленую воду.

– Нам необходимо поговорить, ваша светлость! – объявил Мустред.

– Снова проблемы с налогами, – прорычал Кленшер.

– У треклятого Закрытого совета нет ни стыда, ни совести!

– Ни сострадания! Нужно, черт подери, знать хоть какие-то пределы!

Лео скривился. Он-то надеялся, по крайней мере, дойти до своей лорд-губернаторской резиденции, прежде чем его снова затянет бюрократическое болото.

– Мы вернемся к этому, господа, но прежде позвольте представить вам мою жену: леди Савин дан Брок!

– Вы, должно быть, лорд Кленшер. – Она грациозно скользнула вперед, протягивая руку. – У вас замечательные сапоги, и, похоже, совсем новые?

– Э-э… собственно, так и есть, ваша светлость… – буркнул Кленшер, склоняясь, чтобы поцеловать ей руку. Он явно собирался выразить свое неодобрение выбору, сделанному Лео, но уже с первых слов это оказывалось не так-то просто. – Я, разумеется, знаком с вашим отцом.

Савин рассмеялась, словно он отпустил ей очаровательный комплимент.

– Могу только выразить вам свои соболезнования! Но я – не мой отец. Я – ваша леди-губернаторша и явилась сюда, чтобы помогать вам всем, чем смогу. Как поживает леди Лизет?

Кустистые брови Кленшера уехали на лоб:

– Вы знаете мою жену?

– Только понаслышке, но мне не терпится исправить это упущение. Моя подруга Тильда дан Рукстед – ее племянница, как вы, наверное, знаете, и она отзывается о ней в самых хвалебных выражениях! Насколько я понимаю, у нее какие-то проблемы со спиной?

– Ну… она…

– Я взяла на себя смелость привезти с собой целебные соли, которые, как мне говорили, просто творят чудеса!

Зури проворно вытащила из сумочки банку с цветным порошком.

– Вы… невероятно внимательны, – выдохнул Кленшер, окончательно обезоруженный.

– А вам, лорд Мустред – какие потрясающие усы! – я привезла только что изданный труд по геральдике Инглии и Старикланда, надеюсь, у вас его еще нет?

Зури передала Мустреду книжку, и тот любовно погладил ее по корешку.

– Э-э… нет, но меня всегда глубочайше интересовал этот предмет!

– Вот видите, как удачно совпало! – Словно хоть что-нибудь, что делала Савин, могло быть совпадением.

Она улыбнулась еще более любезно, чем прежде, протянув обе руки:

– А вы, должно быть, Юранд, старый друг и товарищ Лео!

– Э-э… Да…

Юранд по какой-то причине смотрел на нее довольно сурово, но теперь начал оттаивать.

– Я слышала, что вы тут единственный человек с мозгами, но, Лео, почему ты никогда мне не говорил, какой он красавчик?

– Ну… – Лео откашлялся. – Я думаю, это не такая вещь, которую должны замечать мужчины…

Он смотрел, как Зури словно по волшебству вытаскивает из своей бездонной сумочки один пакет за другим. Савин привезла подарки для всех и каждого. Причем не какую-нибудь старую рухлядь – такие подарки, какие дарят близкие друзья к специальному случаю. Буквально в одно мгновение она переменила общее настроение, сделав его из сердито-подозрительного смущенно-восторженным.

– У меня ушли годы на то, чтобы приручить этих старых псов, – пробормотала мать Лео уголком рта. – А у нее они едят с руки, стоило ей только сойти с корабля!

– Я владею долей оружейного завода здесь, в Остенгорме, – продолжала Савин, – но у меня никогда не было возможности его посетить. Может быть, кто-нибудь из вас, местных воротил, будет так добр проводить меня?

– Для меня это честь! – взревел Мустред, предлагая ей локоть.

– С невероятным удовольствием, ваша светлость! – вторил ему Кленшер, выставляя свой.

И она уплыла прочь в обрамлении двух старых лордов, с глупыми ухмылками соревнующихся за ее внимание. Возможно, впервые с тех пор, как он принял у своей матери пост лорда-губернатора, Лео оказался свободен от их претензий. Он мог беспрепятственно прохромать к толпе ликующего народа и пожимать руки, хлопать людей по плечам, улыбаться в ответ их сияющим улыбкам. Мог по-настоящему быть вождем.

– Кровь и ад, Лео! – Антауп крутил в руках сверкающую пару новеньких шпор с его фамильным гербом на пряжке. – Кажется, я влюбился!

– Еще бы, – откликнулся Лео, улыбаясь вслед Савин. Сейчас ей улыбался каждый. – Кажется, я тоже.

* * *

Звон стали о сталь. Во имя мертвых, как же Лео любил этот звук! Лучше любых птичьих трелей. Он остановил клинок Юранда своим, сталь скрежетнула, затем зазвенела – он отшвырнул друга прочь, тут же сделав вдогонку пару рубящих ударов, от которых тому пришлось пятиться, с трудом удерживая равновесие на мокрой траве.

– Это уже лучше. – Юранд с широкой улыбкой снова встал в стойку. – Гораздо лучше!

– О, ничего особенного, – отозвался Лео, тоже ухмыляясь.

Было здорово снова оказаться с ним вместе. Очень здорово. И с остальными ребятами тоже, конечно.

Нога по-прежнему болела, но Лео понемногу учился с ней справляться. Он обмотал ее ремнем под штанами, над самым коленом, – это сделало ее менее подвижной, зато гораздо более устойчивой.

Юранд попытался обойти его, но Лео был наготове, выжидая, наблюдая, принуждая его вернуться обратно тем же путем. Ему пришлось изменить свой стиль: гораздо меньше агрессии, значительно больше терпения. Юранд метнулся вперед, но Лео уже ждал. Он парировал удар, затем другой, затем осторожно подвинул ногу, чтобы переместить вес… Стремительный укол, второй – и Юранд, спотыкаясь, пятится назад туда, откуда пришел.

Савин сказала ему относиться к своей ноге просто как к очередному жизненному препятствию. В конце концов, он ведь только тем и занимался, что преодолевал препятствия. И она была права. Как обычно.

Юранд снова напал, но его уже утомили все эти танцы. Лео парировал первый выпад, обошел второй, пропуская его мимо себя, повернулся и, размахнувшись, щелкнул плоской стороной клинка по ноге Юранда, когда тот неловко шагнул мимо. Отчаянно взвизгнув, Юранд покатился по лужайке.

Антауп врезал кулаком в воздух:

– Один-ноль в пользу Молодого Льва!

– Черт. – Юранд приподнялся на локте и выплюнул пучок травы. – Я так понимаю, нога чувствует себя лучше?

– Ей далеко до поправки. – Оскалив зубы от боли, Лео втащил Юранда на ноги. – Но мне нужно держать себя в форме.

– Для чего? – спросил Антауп, многозначительно двигая бровями. – Ты теперь женатый человек. Тут требуется другая форма.

Белая Вода Йин ухмыльнулся:

– Это точно. Твои главные битвы нынче в спальне!

Они расхохотались, не подозревая, насколько это близко к правде. Прошлой ночью Лео был уверен, что Савин выбила ему зуб.

– Как наши люди? – спросил он.

Юранд пытался отскрести травяное пятно от своей фехтовальной куртки.

– Я собирался распустить два полка, раз уж теперь настали мирные времена…

– Не стоит.

Антауп прищурился:

– Ждешь неприятностей?

– Это возможно.

– С чьей стороны? – спросил Гловард, который всегда был не прочь подраться. – Неужто снова чертовы северяне? Или ты все-таки думаешь насчет Дагоски?

– Гораздо ближе к дому.

Все взгляды устремились к нему – любопытные, возбужденные. Лео знал, что нет места безопаснее, чем сад при лорд-губернаторской резиденции, и не было никого, кому бы он доверял больше, чем этим четверым, но, даже несмотря на это, почувствовал необходимость подозвать друзей поближе. Каждый раз, когда он шепотом повторял эти слова, каждый раз, когда говорил об этом кому-нибудь еще, вся затея становилась чуточку более реальной, чуточку более опасной.

– Закрытый совет.

Юранд широко распахнул глаза:

– Ты серьезно?

– В Адуе хаос! У них там все так плохо, как мне и не снилось. Проблемы с ломателями, проблемы со знатью. Закрытый совет вышел из-под контроля. Король Орсо не справляется. Они попирают все наши принципы! Все, за что мы сражались! Все, за что сражался мой отец! – Он распалял себя все больше и больше, видя, как лица друзей распаляются вместе с ним. – Страна катится в гребаную сточную канаву! Вы слышали, что произошло с Федором дан Веттерлантом? А вы слышали, что случилось со мной?

Юранд обменялся с Гловардом обеспокоенными взглядами.

– Мы… кое-что слышали, да.

– Меня вышвырнули из Круга лордов! – рявкнул Лео. – За то, что я сказал правду!

Йин вмазал огромным кулачищем по своей ладони:

– Эх, жаль, меня там не было!

– В следующий раз будешь, – пообещал Лео, кладя руку ему на плечо. – Мы не можем позволить, чтобы этим мерзавцам все сошло с рук. Приходит время, когда одних разговоров о том, чтобы сделать мир лучше, уже недостаточно. Когда все хорошие люди должны встать и, черт побери, начать драться за это!

– Верно! – взревел Гловард. – Верно, черт возьми!

– Однако… выступить против Закрытого совета… – На лице Юранда опять было знакомое неодобрительное выражение. Такое же, как когда Лео предлагал опрометчивую атаку, только еще хуже. – Против короля…

– Не против, а за короля! – Сомнения Юранда возбуждали сомнения в самом Лео, что лишь подстегивало его еще сильнее настаивать на своем. – Чтобы освободить его от этих треклятых кровососов, от этих гребаных бюрократов! Снова сделать Союз таким, каким он должен быть!

Все выглядели убежденными – кроме Юранда. Юранд выглядел еще менее убежденным, чем прежде.

– Но ведь ты говоришь… – Он понизил голос до настойчивого шепота. – Ты говоришь о гражданской войне, Лео. Ты говоришь о… хм…

Слово «измена» осталось несказанным, но все равно повисло в воздухе над лужайкой, словно дурной запах.

– Должен быть другой путь! Это была идея леди-губернаторши? Говорят, она очень амбициозна…

– Это моя идея! – Ну и еще Ишера, Хайгена и Барезина. – Если Савин об этом узнает, она будет просто в ярости! Она не должна об этом знать, и моя мать тоже. Не сейчас. Когда придет время, мы им все расскажем, и они сами увидят, что это было необходимо.

Или, во всяком случае, все уже зайдет так далеко, что остановить будет уже невозможно.

– То есть дело не просто в том, что тебе хочется подраться?

– Они сами напросились! – отрезал Лео, и Антауп согласно хмыкнул. – Они бросили нас подыхать в их войне! – Йин проворчал что-то в его поддержку. – Они заставили нас платить за их гребаную войну! – Гловард с каждым новым пунктом кивал все сильнее. – Они досуха высасывают нас своими налогами! – Убеждая их, Лео убеждал себя. – Они вешают наших друзей! Они гадят на самые священные наши принципы!

– Ублюдки! – рявкнул Антауп, отбрасывая со лба свой чубчик, тут же упавший обратно на лицо.

– Никто из нас не хочет войны, – продолжал убеждать Лео, хотя его сердце забилось быстрее при одном звуке этого слова. – Мы все надеемся, что этого не случится, но… если не останется другого выхода… мы должны быть готовы. Могу я рассчитывать на вас?

– Конечно, можешь! – воскликнул Гловард, обхватывая плечи Лео своей тяжелой лапой.

– В чем угодно, – вторил Антауп, ухватив Гловарда поперек спины.

– Всегда! – заверил Йин, забросив руку Антаупу на шею.

– Юранд? – Лео протянул к нему руку, выжидающе шевеля пальцами. Но Юранд продолжал стоять, озабоченно потирая подбородок.

– Юранд? – спросил Гловард.

– Юранд, Юранд, Юранд! – заискивающе упрашивал Антауп.

Лео посмотрел ему в глаза и напустил на себя самый уязвленный вид.

– Ты ведь не повернешься ко мне спиной в такой момент, правда?

– Никогда!

И улыбка Юранда просияла, словно солнце, вырвавшееся из-за тучи. Озабоченная улыбка, но все же улыбка. Он положил одну руку Лео на плечи, а второй обхватил Йина, замкнув круг.

– Я буду с тобой, Лео. Когда бы я тебе ни понадобился. Всегда. Но ты должен…

– Это много значит для меня. – Лео ощутил на глазах слезы. Он крепче обнял друзей, подтаскивая, сбивая в теплый потный клубок. – Это значит для меня больше, чем ты представляешь!

Юранд ухнул от неожиданности, когда Лео внезапно пихнул его на землю и схватил свой клинок, воткнутый в траву:

– А теперь защищайся, жалкий щенок!

Патриотические взносы

Савин шла по гулкому коридору, качая головой:

– Что за здание! Больше похоже на тюрьму, чем на дворец.

– Здесь и в самом деле слегка… мрачновато, – признала Зури, проводя взыскательным пальцем по верхнему краю одной из панелей.

Остенгорм оказался вполне мил, хотя в нем и недоставало современных удобств, и здешний воздух был гораздо чище того, к которому она привыкла, но сама лорд-губернаторская резиденция производила жутко угнетающее впечатление. Лабиринт мрачных каменных стен и выцветших гобеленов, выставленные по углам потускневшие доспехи и оружие, старинная мебель, настолько древняя и массивная, что ей, наверное, мог пользоваться еще великий Эус, окна-бойницы, заросшие плющом и пропускавшие лишь узкие полоски пыльного света в царивший внутри сумрак, и повсюду запах сырости и медленного разложения.

– У них и так тут не сказать чтобы много солнца, – говорила Савин. – Казалось бы, они должны использовать то, что есть, по максимуму.

– Еще немного, и я начала бы чувствовать ностальгию по Югу. – Зури аккуратно сдула пыль с кончика пальца. – Если бы там не было гражданской войны.

– Вся провинция застряла в прошлом столетии. Здесь, в Инглии, очень многое нуждается в изменениях.

Ничто не могло с большей очевидностью подтвердить эти слова, чем так называемый правящий совет. Его лучше было бы назвать брюзжащим советом, поскольку старики, заседавшие в исполинском зале вокруг чудовищных размеров стола, рассматривали каждое новое дело на повестке дня как проблему, решения которой следует избежать самым занудным из вообразимых способов.

Эти старые хрычи соизволили согласиться на присутствие в зале Савин и леди Финри при условии, что те будут сидеть за шатким столиком сбоку у стены и заниматься каким-нибудь женским делом. Время от времени, когда выражалось какое-нибудь особенно устаревшее мнение или демонстрировался образец провинциального мышления, их взгляды встречались, и мать Лео закатывала глаза к небесам. Молодой лорд-губернатор Брок, по-видимому, абсолютно не интересовавшийся тонкостями управления, периодически чуть ли не задремывал под мерное жужжание старческих голосов.

Так продолжалось, пока не встал вопрос об инглийских войсках.

– …поскольку нам необходимо экономить средства, чтобы удовлетворить требования Закрытого совета, – бормотал Кленшер таким голосом, словно у него в глотке застряла пригоршня гравия, – я выдвигаю предложение сократить действующую армию Инглии на два полка, а…

– Ну уж нет! – рявкнул Лео, выпрямляясь так резко, что кресло под ним подпрыгнуло и грохнуло ножками о пол.

Было трудно сказать, что издало этот мучительный скрип, кресло Мустреда или его суставы, когда старый лорд подался вперед:

– Ваша светлость, ни ваш отец не мог, ни вы не сможете обеспечивать их в сложившихся…

– Инглия должна иметь крепкую армию! Если на то пошло, нам следовало бы набрать еще больше людей!

Леди Финри сочла нужным вмешаться, отложив в сторону свое шитье:

– Лео, твои советники кое в чем правы. В нынешнем положении деньги нам нужны больше, чем солдаты, а…

Лео врезал кулаком по столу, заставив всех вздрогнуть.

– Я принял решение! И я не спрашивал твоего совета, мама.

Воцарилось неловкое молчание. Лео сердито отвернулся, потирая ногу. Леди Финри, порозовев, вернулась к своему месту. Савин сочувствовала ей всем сердцем, но видела, что та тоже живет вчерашним днем. Пускай ее сын временами и вел себя как ребенок, обращаться с ним как с ребенком было ошибкой. Если ему так уж необходимо играть в солдатиков, Савин найдет способ их ему предоставить. А пока он будет заниматься игрой в войну, она сделает из Инглии ту современную провинцию, какой она хотела ее видеть.

– Господа, если позволите?

Мустред откашлялся:

– Э-э, вообще-то…

– Мне кажется, я вижу способ удовлетворить Закрытый совет, не сокращая финансирования той сильной армии, в которой мы нуждаемся.

Кленшер фыркнул:

– Вы, наверное, волшебница, леди Савин? Может быть, вы способны извлечь деньги из воздуха?

– В каком-то смысле. – Она поднялась с места, положив ладонь на огромную стопку гроссбухов, которые принес ей Гарун. – Я взяла на себя смелость исследовать финансовые отчеты по провинции за последние десять лет.

Мустред потер переносицу.

– Леди Савин, мы составляем эти отчеты уже много лет, и начали их составлять задолго до того…

– Но с тех пор сущность финансов, коммерции, индустрии и закона значительно изменилась. – А эти старые болваны даже ничего не заметили. – Мне часто доводилось вести здесь дела. Здесь, а также в Срединных землях, Старикланде, Стирии и других странах. И я вижу много благоприятных возможностей для повышения доходов провинции.

При слове «доходы» брови Мустреда и Кленшера взлетели вверх, словно привязанные к одной веревочке. В конечном счете они ничем не отличались от любого другого инвестора: все, что их по-настоящему волновало, – это итоговая цифра.

– С вашего любезного соизволения, я могла бы встретиться с заинтересованными сторонами – владельцами земель, рудников и фабрик, начальниками каторжных колоний – с целью взимания бóльших налогов. – Нежнейшим прикосновением она положила на плечо Лео ободряющую ладонь. – Я не сомневаюсь, что вас будет ждать приятный сюрприз.

– Приятный сюрприз – это было бы неплохо для разнообразия. – Лео накрыл ее ладонь своей и взглянул через стол на стариков. – Почему бы и не попытаться?

Савин одарила старых инглийских пустозвонов сладчайшей улыбкой.

– В самом деле, господа, почему бы нет?

* * *

– Мастер Арингорм! Как это освежает – встретить старого друга!

Когда Рабик открыл дверь, приглашая его войти, снаружи донеслись отдаленные звуки: рабочие устанавливали новые окна по фасаду здания.

– Прошу прощения за беспорядок, я тут вношу кое-какие изменения. Пытаюсь придать дому более современный вид.

Арингорм склонился, чтобы поцеловать Савин руку.

– Леди Савин, я…

– Ваша светлость.

Он едва заметно поморщился:

– Разумеется, ваша светлость. Приношу свои извинения. К таким переменам… не сразу привыкаешь.

– А представьте, каково мне! Кто бы мог подумать, что я внезапно окажусь леди-губернаторшей Инглии?

Арингорм кисло пожевал губами:

– И действительно.

– Осмелюсь предположить, что, когда я отвергла ваш проект по увеличению эффективности работы рудников, мы оба сочли, что больше не будем иметь друг с другом никаких дел. И вот судьба все же заставляет нас стать партнерами, вопреки всем ожиданиям!

Арингорм хмуро взглянул на Зури, которая сидела за столом, раскрыв перед собой записную книжку.

– Партнерами? – переспросил он.

– Партнерами, ваша светлость, – поправила Зури, не поднимая головы.

– Вы и ваши вкладчики, владеющие долями в угольных, железных и медных рудниках Инглии, получаете баснословные барыши, – сказала Савин. – Я знаю это, поскольку Селеста дан Хайген не перестает этим хвалиться.

– Мы действительно имели… некоторый успех.

– Я ужасно рада это слышать. Однако пока вы процветали, другим приходилось страдать. Мой муж был вынужден вести весьма дорогостоящую войну с врагами, которые грозили причинить ущерб нам всем, да и корона не прекращает предъявлять свои требования. Инглия была более чем радушной по отношению к вам и вашим партнерам – не говоря уже о всевозможных фабрикантах, землевладельцах, строителях и изобретателях. Настало время разделить с ней ее тяготы.

Арингорм деликатно откашлялся.

– Ваша светлость, это наши рудники. Они стали приносить доход благодаря моему упорному труду и рискам, на которые пошли мои вкладчики.

– Я и сама немного занималась инвестициями, так что понимаю, как это работает. Конечно же, рудники – ваши. За исключением тех, которыми владею я и которые не приносят дохода из-за того, что не оборудованы вашими новыми помпами. Рудники принадлежат вам, равно как и добытая из них руда, никто не собирается этого отрицать.

– Мы же не пираты! – вставила Зури с самой что ни на есть пиратской ухмылкой.

– Однако вам не принадлежат реки и дороги, по которым ваша руда доставляется к морю, а также доки, где вашу руду грузят на суда для транспортировки в Срединные земли. Все это принадлежит моему мужу. – Савин широко раскрыла глаза, словно на нее только в этот момент снизошло осознание. – Ба! Так пожалуй, это значит, что они принадлежат мне?

Зури захлопала ресницами с самым невинным видом:

– Столько вещей, о которых нужно заботиться! За всем и не уследишь!

Вид Арингорма становился все более и более стесненным.

– Мы платим взносы на их содержание…

– Чисто символические суммы, как нам обоим известно, – возразила Савин. – Мы с Зури просмотрели отчеты, мастер Арингорм. И у меня сложилось впечатление, что достойные старые джентльмены, на которых возложена задача управления Инглией, не очень-то хорошо разбираются в финансовой документации. В отличие от нас. Мы же увидели множество возможностей распределить блага более… справедливо. Возможностей для промышленных предприятий провинции внести свой вклад в общее дело.

– А если я откажусь?

Савин пожала плечами:

– Полагаю, вам никто не помешает переправлять свою руду через Круг Морей по воздуху.

Арингорм стремительно двигался от стеснения к ярости. Савин наблюдала за этим с немалым удовольствием.

– Мы просто прекратим поставки! Не пройдет и пары месяцев, как литейные цеха Срединных земель будут трясти вас за грудки, чтобы вы открыли нам проезд!

– Да пускай ваша руда сколько угодно гниет на складах. Но тогда, как легко догадаться, цены на руду взлетят вверх, и, пожалуй, мои убыточные рудники внезапно окажутся не такими уж убыточными. – Савин удовлетворенно раскинула руки вдоль спинки своей кушетки. – Так что сами видите, в какую бы дверь вы ни сунулись, Савин везде успела раньше вас. В деловых вопросах, мастер Арингорм, следует смотреть на вещи реалистично.

– Это просто необходимо! – пропела Зури, приложив ладонь к груди.

– Вот что мы предлагаем. Вы будете платить пошлину за каждую тонну руды, перевезенную по каждой миле дорог в провинции моего мужа. Кроме того, вы перепишете на него десятую долю доходов от всех своих предприятий.

– Но… вы ведь признали, что это мои рудники!

– Конечно, – серьезно кивнула Зури. – И, по моим подсчетам, девять десятых из них по-прежнему будут вашими.

– Но это грабеж! – обрушился на нее Арингорм.

– Я сказала, что мы не пираты. Грабеж – гораздо более широкое понятие. Тем не менее в моей книге эта графа озаглавлена как… – Она прошлась пальцем вдоль страницы и постучала аккуратным ногтем по нужной строке: – «Патриотические взносы».

– Видите, – подхватила Савин, – звучит гораздо лучше, не правда ли? Что-то, чем мы все сможем гордиться. Кроме того, вы оборудуете мои рудники своими помпами за свой счет. После этого мы позволим вам продолжать вашу деятельность.

– Позволите… – Арингорм воззрился на нее с раскрытым ртом.

– Позволите, ваша светлость, – поправила Зури, безупречно выбрав момент.

Савин доводилось слышать, что лучше всего побеждать своих противников честно, но ей гораздо больше нравилось побеждать их, когда колода была беззастенчиво передернута в ее пользу.

– Я с большим сожалением думала о том, что позволила вашему проекту проскользнуть у меня между пальцев лишь потому, что я нахожу лично вас отвратительным, – продолжала она. – И мне доставляет большую радость, что нам предоставилась возможность в конце концов все же заняться бизнесом вместе.

– Я пойду к вашему мужу! – взвыл Арингорм.

– Вы пойдете к Молодому Льву… с жалобой на его жену? – Савин взглянула на Зури, и они обменялись сочувственными взглядами.

– Может быть, – сказала Зури, – ему повезет, и он принесет домой все свои зубы.

– У меня есть друзья в Открытом совете! – рявкнул Арингорм.

– У меня тоже. Десятки, – вздохнула Савин. – Именно поэтому я знаю, как мало от них проку.

– Я дойду до Закрытого…

– Позвольте мне сэкономить вам бесплодные усилия. Единственное, чего хочет Закрытый совет, – это увеличения доходов. Они попросили моего мужа найти средства, после чего он попросил меня найти средства. Именно этим я и занимаюсь, при горячем одобрении всех высокопоставленных лиц. Поговорите со своими вкладчиками, я не против, но позвольте дать вам искренний совет: лучше заплатите сейчас, пока мне не пришлось нажать посильнее. Вы не поверите, как сильно я могу нажать, особенно с тех пор, как стала женой лорда-губернатора. Мне бы не хотелось случайно сломать человека, но…

– Такое может случиться, – пробормотала Зури.

Арингорм нетвердо поднялся на ноги, но ему было нечего сказать. Савин позаботилась об этом. Все, что он мог, – это повернуться на каблуках и выйти из комнаты.

– Ах да, Арингорм!

Он обернулся в дверном проеме, стиснув кулаки, зубы и, без сомнения, анус.

– Ваша светлость? – прошипел он.

– Когда вы увидите Селесту дан Хайген, прошу вас, передайте ей привет от меня.

Дверь защелкнулась, и Савин снова удобно откинулась в кресле. Она вдруг поняла, что за весь день ни разу не подумала о Вальбеке.

– Наверное, с моей стороны очень плохо получать удовольствие от таких вещей? – спросила Зури, сверяясь с часами и делая новую отметку в своей ведомости.

– Мы должны радоваться тому, что имеем. Кто следующий?

Небольшое публичное повешение

– Терпеть не могу повешения, – буркнул Орсо.

– Они неприятны, но необходимы. Как и многое другое в жизни.

Его мать, разумеется, говорила по-стирийски. Бросая вызов возможностям человеческого скелета своей царственной осанкой, она оглядывала кишащее людьми пространство перед эшафотом, словно лебедь, вынужденный возглавить собрание ворон.

Орсо смотрел, как палачи проверяют свое орудие, смазывают рычаг, затягивают петлю.

– «Неприятны» – слишком слабое определение, тебе не кажется?

– Ну так объяви в последнюю минуту помилование. Будь Орсо Милосердным.

– Технически это возможно. Но политически… немыслимо.

Взглянув в сторону рядов сидений, отведенных для знати, Орсо обнаружил, что едва ли не все из немногочисленных явившихся лордов отвечают ему гневными взглядами. Хорошо, хоть леди Веттерлант не пришла, без сомнения, поглощенная разработкой планов мщения.

– Знать будет ненавидеть меня не меньше, – продолжал он.

В большом загоне, где толпились простолюдины, напротив, царила атмосфера буйного веселья: люди пили, радостно гоготали, отцы брали на плечи восторженных детей. Разумеется, они всегда были не прочь посмотреть, как кого-нибудь убивают, но публичная казнь одного из членов Открытого совета была воплощением их самых смелых мечтаний.

– А народ возненавидит гораздо больше. И вдобавок я выставлю себя нерешительным слабаком.

– Если здесь ничему нельзя помочь, тогда прекрати жаловаться. Будь Орсо Стоиком.

Орсо еще больше понурился в своем позолоченном кресле.

– Я сам подписал себе приговор, когда начал искать компромисс. Попытался поступить по справедливости.

Вдовствующая королева раздраженно прищелкнула языком:

– Прошу тебя, Орсо, ты же не какой-нибудь трагический герой в слезливой пьесе. Ты король! Тебе не должно быть никакого дела до справедливости.

– Да уж, Орсо Прагматик начинает видеть это все с большей ясностью.

По человеческой массе прошла волна шума – улюлюканье, свистки, оскорбительные выкрики. Ропот докатился до самых загородок, где суровые солдаты королевской гвардии сдерживали напирающую толпу.

На ступени эшафота вывели Веттерланта со связанными за спиной руками.

Он снова изменился. Его волосы отросли до уродливой щетины, лицо осунулось, провалившиеся глаза окружали темные кольца. От былой наглости не осталось и следа. Очевидно, до его сознания в конце концов дошла реальность его положения. Орсо доверился Ишеру – и выставил себя глупцом. Веттерлант доверился Ишеру – и это будет стоить ему жизни. Толпа взревела еще громче, когда его втащили в тень виселицы, и он посмотрел вверх округлившимися глазами.

– Мне почти жаль этого несчастного мерзавца, – пробормотал Орсо.

У его матери это зрелище вызвало не больше эмоций, чем у мраморного бюста.

– Если ты так не любишь казни, зачем тогда присутствовать на них?

– Это же королевское правосудие. Как это будет выглядеть, если король даже не соизволит взглянуть, как оно приводится в исполнение?

– Твой отец был таким же. Счастливее всего он был, когда чувствовал себя несчастным.

Орсо понурился еще больше, чем прежде.

– Я никогда не сомневался, что из меня выйдет ужасный король, но никогда не думал, что буду настолько сыном своего отца… а!

Она схватила его запястье и сжала с неожиданной силой, впившись в кожу безупречно наманикюренными ногтями.

– Не забывай, что ты и мой сын тоже! Поэтому улыбайся. И думай, как будешь мстить.

– Федор дан Веттерлант! – загремел старший инквизитор. Петля закачалась в воздухе под мрачный гомон толпы, приправленный отдельными выкриками и шутками. – Вы были признаны виновным в изнасиловании и убийстве и приговорены к смертной казни через повешение. Хотите ли вы что-нибудь сказать?

Глупо моргая, Веттерлант посмотрел на скамьи знати. На простой народ. На Орсо и его мать. Он неуклюже шагнул вперед.

– Я… – Он сглотнул. – Я…

Что-то врезалось в его плечо – возможно, брошенное яйцо. Словно по сигналу, толпа снова принялась наседать. Солдаты свирепо отпихивали людей от ограждения. Шум усилился вдвое. По эшафоту запрыгали брошенные предметы. Веттерлант попытался что-то крикнуть, но его голос пропал в общем гомоне.

С отвращением поморщившись, инквизитор кивнул одному из палачей, и тот, встав сзади Веттерланта, напялил ему на голову капюшон. Его вопли быстро прервались, когда на его горле затянули петлю.

– Дайте ему сказать! – заорал кто-то из отделения для знати. – Дайте ему…

Что-то ударило одного из палачей по лицу, и тот попятился, задев локтем рычаг. Люк распахнулся, но Веттерланта еще не поставили на нужное место. Издав сдавленный вопль, он провалился в дыру одной ногой, но вторая осталась на эшафоте. Веттерлант застрял в люке, дергаясь и извиваясь, с коленом, подвернутым под подбородок, – наполовину там, наполовину здесь, с не до конца затянувшейся на горле петлей.

Толпа сперва восторженно взревела, увидев, что он провалился в люк, потом взревела разочарованно, увидев, что он провалился не до конца, потом послышались хохот и насмешливые возгласы, и на эшафот полетели новые объедки. Инквизитор орал на палачей, но безрезультатно.

Мать Орсо закрыла глаза, изящно приложив средний палец ко лбу и тихо выругавшись по-стирийски. Орсо мог лишь пялиться на разворачивающееся действие. Вот таким было все его правление! Когда он наконец решил повесить человека, которого изначально вообще не хотел вешать, он даже с этим не смог справиться без того, чтобы все не превратилось в какой-то балаган! Охваченный внезапным гневом, он вскочил на ноги:

– Во имя Судеб, кончайте уже с этим!

Однако Веттерлант застрял прочно, и палачи ничего не могли поделать. Один из них бессмысленно дергал за рычаг, другой ухватил осужденного под мышки, пытаясь вытащить наверх, еще один пинал по его ноге, все еще заклиненной над люком, пытаясь спихнуть ее в дыру. Осужденный между тем вопил как резаный – веревка затянулась на его горле, но недостаточно туго, и передняя часть капюшона бешено трепыхалась от его дыхания.

Один из лордов Открытого совета – может быть, Барезин, – вскочив на ноги, негодующе что-то орал, но его было не расслышать из-за воплей простолюдинов, осыпавших эшафот гнилыми объедками. Послышался взвизг, за которым последовал новый натиск толпы, еще более яростный. В воздухе замахали кулаки. Началась драка, которая принялась стремительно разрастаться.

Люди уже бросали что попало в отделение для знати. Помимо гнилых фруктов, в ход пошли монеты, потом камни. Орсо услышал звон разбитой бутылки. Кто-то, пошатываясь, поднялся со скамьи, зажимая рукой окровавленное лицо.

Последним яростным пинком палач наконец умудрился высвободить ногу Веттерланта, и тот исчез под помостом. Веревка туго натянулась. Из нескольких мест донеслись неубедительные возгласы, но в целом событие прошло почти незамеченным в общем хаосе, разраставшемся на площади. Сейчас это уже почти можно было назвать бунтом – кипящая масса молотящих друг друга тел, солдаты, из последних сил держащие оцепление, люди, протискивающиеся во всех направлениях в поисках убежища.

Кажется, кто-то выкрикнул: «Ломатели!»

Брошенный снаряд с глухим стуком ударился в парчовую ткань с вышитым солнцем, висевшую позади Орсо. Пощупав голову, он обнаружил в волосах что-то мокрое и шокированно отпрянул. Кровоточащая рана от пробитой головы могла бы даже показаться романтичной, но он все же подозревал, что это был просто гнилой помидор.

Его мать еще выше вздернула подбородок, словно бросая неприятелю вызов тем, что предоставляла более крупную мишень.

– Они что, кидают что-то в нас?

Он явственно услышал выкрик: «Долой короля Орсо!», но не имел понятия, отуда он донесся. Это мог быть простолюдин, а мог быть и лорд. Он едва ли смог бы винить даже свою мать, если бы она выбрала этот момент, чтобы выступить против него.

До него отчетливо донесся возглас: «В жопу Молодого Ягненка!» Облаченные в черное практики проталкивались сквозь толпу, молотя вокруг себя палками и кулаками, вытаскивая из хаоса сопротивляющихся людей. Орсо увидел, как группа горожан прорвалась сквозь оцепление и рассыпалась у подножия эшафота, толкаясь и раздавая удары. Над Орсо и его матерью выросла фигура Горста, прикрывая их бронированным телом.

– Ваши величества, – пропищал он, – вам необходимо удалиться.

Орсо устало кивнул:

– Проклятье, как же я ненавижу повешения!

Старые проверенные способы

Когда вошли военные вожди, Рикке сидела на отцовской скамейке, сняв сапоги и обрезая ногти на ногах. Изерн сидела на полу слева от нее со своим копьем поперек коленей, Трясучка стоял справа, засунув большие пальцы за ремень. Во имя мертвых, как она была рада, что они здесь! Во всем Земном Круге не сыщешь лучшей пары, чтобы прикрывать тебя с флангов, и оба были готовы сыграть свою роль в том, что им предстояло.

Первым вошел Красная Шляпа, за ним Оксель, затем Черствый. Рикке поманила их к себе, держась как можно более дружелюбно. Прежде люди то и дело ей улыбались. Но у старых воинов был нервный вид, как и у всех вокруг с тех пор, как она потеряла один глаз и обзавелась руническими наколками вокруг другого. Такой вид, словно, если они повернутся к ней спиной, она может вцепиться зубами им в задницу.

– Простите, мальчики, что заставила вас ждать, – сказала Рикке, хотя они, в общем-то, были мало похожи на мальчиков: на всех троих едва ли нашелся бы хоть один темный волос.

– Ну ладно, – буркнул Оксель, когда их Названные собрались в зале за их спинами, молчаливые, недоверчивые. – Пора выбирать, присоединяемся мы к Союзу или к Северу. Это серьезное дело.

– А до сих пор мои выборы были сплошными пустяками. – Рикке отбросила ножницы и скрестила ноги. – Какую песенку спеть, как ногти подстричь. Какой глаз на моем лице выколоть.

Услышав это, Черствый скривился:

– Но ты ведь сделала свой выбор, верно?

– Я надеялась, что видение укажет мне путь! – Рикке выпрямилась и вытянула руку, указывая на потолочные балки. Потом снова плюхнулась на скамью. – Но вот в чем беда с видениями: они – как эти мелкие козы, которых разводят горцы. Упрямые как сволочь. Сколько их ни понукай, ничем не проймешь!

Оксель нахмурился, глядя на Красную Шляпу, и Красная Шляпа отвечал ему таким же хмурым взглядом. Воины за их спинами, как это свойственно воинам, копировали своих вождей. Что-то многовато нахмуренных бровей для одного помещения.

– Но потом до меня дошло! – Рикке вдруг вспрыгнула босыми ногами на скамью, заставив всех вздрогнуть. – Ребята! Мы на Севере! Кому здесь нужен какой-то там Долгий Взгляд? У нас есть свои способы решать спорные вопросы!

– Старые способы, – пропела Изерн-и-Фейл и сплюнула сок чагги, утерев губу.

– Проверенные способы, – прохрипел Трясучка, и красный камень блеснул на его пальце, когда он передвинул руку вдоль потертой пряжки ремня, поближе к мечу.

– Традиции, освященные временем! – провозгласила Рикке, грозя пальцем, словно старые воины были овцами, убредшими с пастбища, а ей отводилась роль пастушки. – Мой отец всегда говорил: если хочешь, чтобы что-то было сделано как надо, сделай это сам. Нет лучшего способа разрешить разногласия…

Она приложила кончик указательного пальца к кончику большого, образовав колечко, и поглядела сквозь него на воинов – единственным глазом, который у нее оставался.

– …чем уладить их на кругу! – заключила она.

Это предложение не вызвало у троих вождей мгновенной вспышки энтузиазма. У Черствого вообще было туго с энтузиазмом, хоть с мгновенным, хоть с каким-либо еще. Что до остальных двоих, то смертельный поединок – это такая штука, к мысли о которой обычно нужно немного подготовиться.

– На кругу? – Красная Шляпа положил ладонь на навершие своего меча.

Озабоченное бормотание Названных наполнило зал до самых балок.

– Это как квадрат, только без углов, – объяснила Рикке. – Вы вступите в него и уладите вопрос по-мужски. Пусть соревнуются идеи! Тогда вместо войны и бесцельной траты всех наших сил мы сможем двинуться в будущее рука об руку. Мое слово, чего бы оно ни стоило, останется с победителем. Черствый? Ты готов сделать то же самое?

Черствый выглядел отнюдь не радостно.

– Лучше бы найти какой-то путь, чтобы не нужно было снова проливать кровь…

– Кто же спорит, конечно лучше. Но здесь, на Севере, большинство путей всегда оказываются хотя бы немного кровавыми, если они чего-то стоят.

Против этого возражать никто не стал. Возражать тут было нечего.

– Пожалуй, – обессиленно откликнулся Черствый. – Если никто из вас двоих не захочет уступить…

Но ни один из двоих старых вождей не собирался уступать и на волос – пускай даже седой. Красная Шляпа выпятил грудь и с боевым лязгом передвинул руку с навершия меча на рукоять:

– Коли так, выберем время и место…

Взметнув в воздух солому, Изерн сдернула с пола большое холщовое полотнище. Под ним обнаружился круг, размеченный ею по всем правилам – пять шагов в поперечнике – еще этим утром. Она широко улыбнулась, открыв дырку в зубах:

– Лучшее время – это сейчас, мои дорогуши!

– Лучшее место – здесь, – прохрипел Трясучка.

– Вам не терпится решить свой спор, и вы правы в своем нетерпении! – Рикке обратила к старым воинам (которых трудно было назвать нетерпеливыми) свой левый глаз и широко его раскрыла. – Не я одна жажду узнать, какое будущее ждет Уфрис.

Изерн, наклонившись вперед, щелкнула ногтем по навершию Окселева меча:

– Вы оба пришли вооруженными, так стоит ли затевать всю эту суету с выбором оружия? Может быть, перейдем сразу к кровопролитию?

Оксель вытянул подбородок и поскреб седую поросль на своей шее. Было видно, что он не особенно рад столь внезапной перспективе броситься в холодные объятия смерти, но не видит никакого способа уклониться. В конце концов, слава боевого вождя добывается в бою. Отказ от поединка мог стать для него концом всего.

– Отлично! Приступим не мешкая! – прорычал он и вытащил меч.

Красная Шляпа вытащил свой практически в тот же момент.

– Да! Решим вопрос здесь и сейчас!

– А вы, остальные, беритесь за щиты! – вскричала Изерн, хлопая в ладоши. – Устройте круг для наших седых поединщиков!

Не тратя времени на обычный обмен оскорблениями, люди Окселя и Красной Шляпы вздели свои щиты на руки и образовали стену вдоль края круга. Все молчали, потрясенные столь стремительным развитием событий.

Оксель повращал головой, хрустнув шейными позвонками. Красная Шляпа расстегнул золотую пряжку, державшую плащ, и швырнул его через плечо одному из своих людей. Оба напружинились, словно в шестьдесят лет были так же полны энергии, как в двадцать, хотя было очевидно, что для обоих это не так. Может, если бы это было так, их не удалось бы с такой легкостью подначить сражаться друг с другом. Впрочем, распалить воинов на драку всегда просто; вот остановить их потом – это дело посложнее.

– Ну что же, вот дело, которому улыбнется луна! – вскричала Изерн. – Мы все знаем, в чем суть дела, и знаем, что зависит от результата. Давайте приступать!

Не давая никому времени опомниться, она выскользнула из круга, и щиты с лязгом сомкнулись за ее спиной, раскрашенными сторонами внутрь.

С некоторой неохотой два старых вождя принялись кружить вокруг друг друга – Красная Шляпа держал меч острием кверху, Оксель немного наискось. Они сходились все ближе. Оксель скалил зубы, Красная Шляпа водил языком по нижней губе. Круги сузились еще немного – и вот Красная Шляпа ударил, и Оксель отбил удар, потом рубанул он, и Красная Шляпа увернулся. По кругу воинов прошел ропот, щиты застучали друг о друга, и весь круг зашевелился, задвигался. Шум нарастал, щитоносцы толкались, выкрикивая оскорбления и слова поддержки, потрясая кулаками, рыча и ревя. В зале поднялся такой гвалт, что он мог бы поднять отца Рикке из его глубокой темной могилы по ту сторону бревенчатой стены.

Рикке потуже натянула на плечи старую овчину. Казалось, от шкуры все еще пахло отцом. На мгновение ей захотелось, чтобы он действительно мог подняться. Она представила: вот он входит в зал, чтобы посмотреть, что тут за суматоха. Представила, как он улыбнется ей, как прежде, словно она – самое драгоценное, что у него есть. Самое драгоценное, что есть в мире. Но потом она усомнилась, станет ли он улыбаться, когда увидит ее ослепший глаз и руны на ее лице. Что, если он, как все остальные, уставится на нее со страхом и таким видом, будто его подташнивает? При этой мысли на ее слепой глаз набежала слеза, и ей пришлось утереться ладонью.

К этому моменту она уже была не единственной, из кого сочилась жидкость. У Красной Шляпы из рукава текла кровавая струйка, капая с кончиков пальцев, а Оксель с окровавленным ртом, куда попал локоть противника, немного прихрамывал. Рикке почти ощутила сожаление, что натравила друг на друга двоих стариков, – но ей было необходимо сделать свое сердце каменным. Кто-то должен был направлять Уфрис теперь, когда ее отца не стало.

Клацала сталь; два старых боевых вождя стенали, пошатывались и превозмогали себя, выдохшиеся, неловкие. В общем и целом довольно неприятное зрелище. Не зря поединками в основном занимается молодежь. Грудь Окселя тяжело вздымалась, его меч опустился к земле. Искаженное лицо Красной Шляпы блестело от пота. Он собрал силы для еще одной попытки, но было уже ясно, к чему идет дело. Он замахнулся мечом, и Оксель едва успел убраться в сторону. Оксель тоже сделал выпад – на самом деле это был почти не выпад, просто Красная Шляпа поскользнулся, и, как нарочно, на его пути оказался выставленный Окселем меч. Удача порой бывает довольно сволочной штукой.

Клинок прошел сквозь тело Красной Шляпы беспрепятственно, только куртка на его спине оттопырилась, и из нее показался блестящий кончик. Потом красной стала вся его одежда, не только шляпа. Его лицо побагровело, на шее вздулись вены, он попытался что-то сказать, но лишь уронил на землю несколько кровавых брызг.

Оксель вырвал меч из раны, и Красная Шляпа зашатался, скребя по земле кончиком безвольно поникшего меча. Он кашлял и давился, словно никак не мог вдохнуть. Потом со свистящим стоном снова поднял меч, и Оксель предусмотрительно отступил на шаг назад, но все, что смог Красная Шляпа, – это слепо пошарить им в воздухе перед собой. Он повернулся кругом и рухнул набок, из его рта струйкой полилась кровь, растекаясь по щелям между камней, выпученные глаза уставились в пустоту.

– Похоже, к Союзу Уфрис уже не присоединится, – заметила Изерн, опираясь на копье.

Люди Окселя ликующе завопили. Люди Красной Шляпы понурились, угрюмые и молчаливые.

Красная Шляпа всегда нравился Рикке. Он смеялся ее шуткам, когда она была девчонкой. Он ночи напролет беседовал с ее отцом, и огонь камина освещал их морщинистые лица. И уж если выбирать между присоединением к Союзу или присоединением к Северу, то его позиция была ей гораздо больше по душе. Но кто-то должен был рулить Уфрисом, и он не годился для этой задачи.

– Я победил! – взревел Оксель, поднимая окровавленный меч. – Я победил, черт подери! Дайте знать Большому Волку, что мы присоединяемся к Северу и что…

– Эй-эй-эй! – выкликнула Рикке, поднимая обе руки ладонями вперед. Все лица обратились к ней. – Не будем забегать вперед себя. Я на это не давала согласия!

– Ты же сказала, что твое слово будет за победителем!

– Я сказала, что идеи должны соревноваться друг с другом. Я ничего не говорила о том, что идей будет только две.

Лицо Окселя исказилось:

– Что за херню ты мелешь, девчонка?

– Красная Шляпа сказал – присоединяться к Союзу. Ты сказал – присоединяться к Северу. Чуть не передрались прямо над могилой моего отца, как я припоминаю! – Она немного помедлила, чувствуя, как колотится сердце о грудную клетку. Потом пожала плечами, словно ей было на все наплевать: – Я говорю: мы остаемся как есть. Как хотел мой отец. Независимыми.

– И кто станет за это драться? – насмешливо спросил Оксель. – Ты, что ли?

– Женщина на кругу? Ты что, разве я посмею осквернить своими сиськами такое достойное место! Когда хочешь что-то сделать, первым делом надо понять, чего ты сделать не можешь. Я и кашлянуть не успею, если окажусь на кругу с тобой. Так что, похоже, мне придется оставить это дело своему поединщику!

Трясучка легким движением отодвинул одного из щитоносцев Красной Шляпы и ступил на круг. Его серый меч, уже вытащенный из ножен, висел в опущенной руке.

– В самом деле, зачем нужен поединщик, если он не может сразиться за тебя в поединке? – продолжала Рикке.

Воины забормотали – и люди Окселя, и люди Красной Шляпы, и люди Черствого, и все остальные. В их голосах слышался страх и гнев, но также и возбуждение. Худшим противником в мире, с которым можно оказаться на кругу, был Девять Смертей. Но Коул Трясучка отставал от него не так уж намного.

– Ах ты коварная тварь! – рявкнул Оксель.

Рикке расхохоталась.

– Коварная Рикке, да. Но это ведь Север! Здесь уловки – древняя традиция, даже старше и священнее, чем поединки.

Ее улыбка соскользнула с лица.

– Мой отец всю жизнь боролся за то, чтобы мы были свободны. Боролся со своими врагами и своими друзьями. Боролся с Черным Доу и Черным Кальдером, со Скейлом Железноруким и Стуром Сумраком – и ни разу не проиграл! Он отдал за это все, что у него было. Отдавал самого себя, пока не превратился в тень. И ты думал, что я откажусь от того, что он мне оставил, только потому, что ты попросил? – Она ощерилась на него и завопила, брызжа слюной: – Ты, сука, даже не сказал «пожалуйста»!

Оксель пожевал губами:

– Мы еще посмотрим, маленькая гнида.

– Это я посмотрю. – Рикке кивнула Трясучке: – Мертвые ни хрена не видят.

Надо отдать ему должное, Оксель тоже преподнес ей сюрприз, когда прыгнул вперед, даже не дожидаясь, пока труп Красной Шляпы вытащат с круга. Со всей мочи он рубанул Трясучку со стороны его слепого глаза, без сомнения, считая, что его лучший шанс – это неожиданность, и зная, что дальше его шансы будут стремительно уменьшаться с каждым взмахом. Разумеется, он был прав.

Попытка была достойной, но Трясучка был свежее, и сильнее, и быстрее, и к тому же Рикке еще ни разу не видела, чтобы его застали врасплох. Он встретил клинок Окселя своим, взвизгнул металл – и он отшвырнул его руку далеко в сторону, прорубив длинную царапину в одном из щитов на краю круга.

Оксель зашатался, но выровнялся. Трясучка снова встал напротив, взвешивая в руке свой меч с руной, поблескивающей на тусклом клинке возле рукоятки.

– Иди сюда, ублюдок! – рычал Оксель. – Иди сюда, червяк слепошарый! Я вырежу тебе новую задницу!

Трясучка не стал тратить слова на оскорбления. Он просто наблюдал, спокойный, как рыбак, ждущий прилива.

Оксель набросился на него, сделал финт снизу, а ударил сверху. Рикке ахнула, уверенная, что он попал Трясучке по лицу. Зная, что будущее Уфриса, не говоря уже о ее собственном, висит сейчас на волоске. Однако Трясучка в последний момент откинулся всем корпусом назад, так что клинок просвистел перед его носом, и подождал, пока Оксель по инерции последует за ним.

Коул Трясучка был не таков, как Стур Сумрак. Если у него когда-то и была охота выделываться, он расстался с ней в далеком прошлом, тогда же, когда расстался со вторым глазом.

Его клинок рубанул Окселя сбоку, под ребрами, войдя глубоко в тело и обдав брызгами крови остолбеневшие лица его щитоносцев. Оксель шатнулся в сторону, с сиплым бульканьем схватившись за бок. Между его пальцами текли струйки темной крови. В отчаянии, на подкашивающихся ногах, он попытался ударить еще раз, но Трясучка легко отступил, прижал правую руку Окселя своей левой, высоко поднял руку с мечом и долбанул его рукоятью по темени.

Звук был такой, словно ударили молотком по глиняному горшку. Клинок Окселя, загремев, выпал из руки, и он рухнул на колени. Пузырящаяся кровь просачивалась сквозь волосы и красными потеками стекала по лицу. Он как-то странно всхлипнул и посмотрел на Рикке:

– Ты…

Меч Трясучки с глухим ударом снял голову Окселя с плеч, и она покатилась, подпрыгивая, через круг. Один из щитоносцев Красной Шляпы отпрыгнул в сторону, чтобы дать ей прокатиться.

Не дожидаясь, пока тело их вождя шлепнется на пол, Трясучка повернулся к людям Окселя. Он не издавал победного рева, не воздевал руки, торжествуя победу, не изрыгал оскорблений. Просто смотрел на них, как если бы он сделал им предложение и не особенно заботился, примут они его или нет.

Никто даже не шевельнулся. Никто не издал ни звука. В общем молчании фонтан крови, вытекавшей из трупа Окселя, превратился в поток, затем в струйку, огромной лужей сливаясь с кровью Красной Шляпы и медленно расползаясь по полу.

Рикке положила руку на плечо Трясучки и, шлепая босыми ногами, проскользнула мимо него в центр круга.

– Есть еще идеи, которые стоит проверить? – спросила она, поворачиваясь кругом, так, чтобы у каждого была возможность высказаться.

Она понятия не имела, что будет делать, если кто-нибудь решит заговорить. Но никто по-прежнему не шевелился. И не издавал ни звука.

– Еще кто-нибудь хочет сделать по-своему?

В ее рту пересохло, пульс грохотал под сводом черепа. Но в зале стояла тишина, как зимой. Как в могиле.

– Больше не будет мнений? Все высказались?

Рикке побрела обратно к своей скамье, оставляя босыми ногами цепочку кровавых следов на полу отцовского замка. Названные безропотно расступились перед ней, едва не роняя щиты из непослушных рук.

– И что будет теперь? – пробормотал Черствый, уставясь на трупы и хватаясь за остатки своих седых волос.

– Я знаю в точности, что будет, – отозвалась Рикке, хотя в действительности перед ней было море сомнений. Она снова уселась и натянула на плечи овчину. – Я это видела.

– Что ты видела? – спросил один из воинов Красной Шляпы.

Конечно, он был зол на то, что произошло, но в его голосе звучала и нотка любопытства. Этакое нищебродское поскуливание. Что бы ни говорили, а в конечном счете большинству людей нужно, чтобы им указали дорогу. Чтобы кто-нибудь заверил их, что все будет в порядке. Чтобы кто-нибудь распорядился, что делать дальше.

– Я знаю, что вы все ужасно любите волноваться, но сейчас вы можете завязывать с этим делом. – Рикке склонила голову набок и улыбнулась им. Она могла даже не пытаться делать улыбку угрожающей: руны на ее лице прекрасно справлялись с этой задачей. Ну не только руны, еще два трупа и фигура забрызганного их кровью Трясучки, стоявшего рядом. – Все, что от вас требуется, – это делать то, что я говорю. Нетрудно, правда?

Как любил повторять отец Рикке: если хочешь, чтобы что-то было сделано как надо, сделай это сам. Она подняла с пола ножницы, подтянула коленки к подбородку и вновь принялась за свои ногти. На большом пальце левой ноги у нее был какой-то дурацкий твердый вырост кожи возле угла ногтя. Всегда приходилось повозиться, чтобы обрезать его как следует.

Пламя против пламени

– Так ты, значит, маг? – спросил Стур.

– Маг Радирус, к вашим услугам!

Он даже говорил как маг, вкусно раскатывая каждое «р», сходящее с его языка. И вид у него был более чем магический: длинная мантия, щедро расшитая золотой нитью, длинная окладистая борода, разделенная надвое и с седыми прядками, а также перекрученный посох с каким-то кристаллом на конце.

– И ты можешь творить чудеса?

Стур крутил в руках обнаженный меч. Он любил держать его наготове, что казалось Клеверу глупостью. Главное преимущество меча перед секирой, если на то пошло, как раз и состоит в том, что эту пакость можно упрятать в ножны, чтобы никто не дергался. Но заставлять людей дергаться было одним из любимейших времяпровождений Большого Волка. Стур сидел на троне Скарлинга, уперев острие меча в каменные плиты пола и играя с рукоятью, поворачивая ее из стороны в сторону, так что клинок вспыхивал и посверкивал. Иногда, если солнце попадало в окна под нужным углом, он ловил клинком луч и пускал людям в глаза, просто для забавы.

– Не только чудеса! – Старик с весьма самоуверенным видом взмахнул посохом. – Но и Иувиново Высокое искусство!

Его лоб, впрочем, блестел от пота.

– Покажи, – велел Стур.

Клеверу не особенно нравилось, к чему все это шло.

Старик прикрыл глаза, пробормотал какие-то слова, которых Клевер не разобрал, с большим апломбом помахал свободной рукой – и швырнул что-то в воздух в облачке сверкающей пыли. Это была маленькая птичка, которая немного попорхала в воздухе и наконец с озадаченным видом уселась на одну из потолочных балок.

– Мило, – заметил Клевер.

Сидевший возле него Черный Кальдер отхлебнул свой эль и с отвращением покачал головой:

– Во имя гребаных мертвых…

– А что? Мне показалось, это мило.

Стур, кажется, был другого мнения. Он сощурил глаза, что у него обычно означало, что кому-то вскоре не поздоровится. Это случалось нередко.

– Мне говорили, ты умеешь исчезать.

– Ну… э-э… – Взгляд мага нервно заметался по комнате. – Только в сугубо определенных обстоятельствах, мой король. Должен быть благоприятный лунный цикл, вы понимаете, когда звезды выстраиваются должным образом и…

– Врежь ему, – приказал Стур.

Кулак Гринуэя впечатался в щеку старика, опрокинув его на спину. Его мантия взметнулась, посох загремел по полу, кристалл отскочил и укатился куда-то в угол.

– Я просто показываю фокусы! – завизжал маг, когда Гринуэй снова втащил его на ноги. Его величавую внешность теперь несколько портил окровавленный рот. – В бродячем цирке! На самом деле это никакая не магия!

Его раскатистое «р» больше не звучало так аппетитно, как прежде. Как, впрочем, и остальные звуки.

– Я не маг! Трюк с исчезновением… это… просто коробка с фальшивым дном…

Стур скривил губу:

– Уберите этого полудурка с моих глаз.

Гринуэй ухватил самопровозглашенного мага за шею и поволок к двери. Его каблуки безвольно щелкали по стыкам плит. Получается, он все же мог исчезать! Клевер ощутил, как его губы подергиваются от улыбки, уже было повернулся, чтобы поделиться шуткой с Чудесницей – но вспомнил, что ее больше нет. Он сам ее убил.

Видя, как Радируса вытаскивают из зала, Черный Кальдер шумно, презрительно фыркнул. Стур нахмурился:

– Тебя что-то забавляет, отец?

– Еще бы! Сгребать магов в один мешок! – Кальдер снова фыркнул. – Отличная шутка, будь я проклят!

– Ты мог бы сразу перейти к самому забавному. Отправиться в Великую Северную библиотеку и привести своего друга, Первого из магов, повидаться со мной.

Насмешливая улыбка соскользнула с лица Кальдера, и оно вновь стало мрачным.

– Байяз мне не друг. Он никому не друг. И его помощь будет стоить дороже, чем она того стоит. За нее придется платить всем, что у тебя есть. Уж лучше подружиться с чумой.

– У Ищейкиной дочки Долгий Взгляд, – сказал Стур, и несколько его воинов опасливо забормотали, переглядываясь. – Мне нужно пламя, чтобы бороться с пламенем.

– Этак у тебя останутся одни угольки, – сказал Кальдер. – В мире осталось не так много магии, а то, что осталось, не стоит цены, которую за нее запрашивают. Тебе же будет лучше, если ты не найдешь ничего, кроме лжецов и фокусников.

И он снова сгорбился на своей скамье, отхлебнув еще эля. Похоже, теперь, когда его брат вернулся в грязь, он сам задался целью обеспечить пивоварни работой.

Гринуэй уже вводил следующую претендентку. Она выглядела не более многообещающе, чем маг Радирус. Коренастая женщина в обтрепанном платье, с грязными босыми ногами, она не отрывала больших круглых глаз от висевшей в углу клетки. Там уже не было Грегана Пустоголового – его голова гнила на пике над воротами Карлеона. Однако один из его Названных пришел возмущаться по этому поводу, так что в клетке появился новый гость. Изможденный и избитый, он лежал, свесив одну покрытую струпьями ногу сквозь прутья на дне клетки, едва не касаясь пальцами липких каменных плит.

– Кто это? – спросил Стур, потирая подбородок.

Он отрастил небольшую бородку, но только под нижней губой, остальное сбривал. Клевер не мог этого понять. Либо ты растишь бороду, либо нет, но зачем оставлять какие-то клочки? Все равно что оставить жену, не дотрахав. Но Клевер давно отказался от попыток понять, почему люди делают то, что они делают, и уж в особенности Стур.

– Она из деревни в горах, возле Йоуза, – сообщил Гринуэй.

– Вот как? – отозвался Большой Волк, разглядывая ее своими сверкающими влажными глазами.

– Ее зовут Сефф.

Кальдер резко выпрямился и бросил на женщину внимательный взгляд.

– Ха! – хмыкнул Стур. – Так звали мою мать.

– Думаю, это хороший знак, – заметил Гринуэй.

– Идиот, это просто имя, и все. Мне говорили, что ты можешь видеть всякие вещи, Сефф из-под Йоуза.

Она оглядела суровые лица людей в зале. Вид у нее был невероятно перепуганный, и Клевер не мог ее винить.

– Да… такое бывает… иногда…

Кальдер откинулся на спинку скамьи, снова громко и презрительно фыркнув. Его сын раздраженно оскалился:

– И что же ты видишь?

– Как-то раз я увидела, что наша деревня горит, – робко сказала Сефф из-под Йоуза, – а на следующий день пришли люди и… ну, в общем… сожгли нашу деревню.

– То есть ты всех спасла?

Она сглотнула:

– Нет… Мне никто не поверил.

– Можно сказать, что они сами виноваты, верно?

– Наверное…

Стур наклонился к ней:

– Ты слышала, что там, в Уфрисе, есть ведьма?

– Дочка Ищейки? – Сефф из-под Йоуза нервно облизнула губы. – Да, я слышала. Говорят, у нее Долгий Взгляд, самый настоящий, как прежде, в старые времена. И еще говорят, что она может видеть, что человек думает. И может оставаться сухой во время дождя, потому что заранее знает, куда упадет каждая капля. Говорят, у нее есть золотая книга, где записано все, что случится, так что ей нужно всего лишь посмотреть туда, и…

– Гребаная болтовня! – рявкнул Стур, подаваясь вперед с такой яростью, что на его шее вздулись вены. Все в зале вздрогнули. – Но она действительно может кое-что видеть. Она видела, где окажется мой меч, там, на кругу. Только поэтому я и проиграл тот поединок.

Он поднялся, натягивая на плечи свой тонкий плащ волчьего меха, и шагнул с возвышения. Острие его меча скрежетнуло по выщербленным плитам.

– Если она может видеть… Мне тоже нужно видеть, ты понимаешь? Итак, скажи мне… – Стур остановился перед женщиной. В зале царила гробовая тишина. – Что ты видишь?

– Ничего, – прошептала она, переступая с одной босой ноги на другую и неотрывно глядя вниз, словно надеясь, что если она не будет видеть Стура, то он каким-нибудь образом исчезнет. – В смысле… Долгий Взгляд нельзя раскрыть силой.

– Что значит нельзя? – прошипел Стур, наклоняясь к ней ближе, так что она отпрянула. – Может быть, ты просто не хочешь?

– Я бы помогла тебе, если бы могла, но я не знаю, как это сделать. – Ее лицо испуганно сморщилось, голос становился все пронзительнее. – Это приходит само! Можно… я просто вернусь домой к своим детям?

Она закрыла глаза, и по ее щекам полились слезы. Клевер скорчил гримасу и отвернулся.

– Пожалуйста, не убивай меня, – попросила Сефф.

Стур нахмурился, поддел пальцем подбородок женщины и поднял его, так что ей не оставалось ничего другого, кроме как посмотреть ему в глаза.

– Так вот что ты обо мне думаешь?

Она смотрела на него круглыми глазами, ее руки покрылись гусиной кожей, прерывистое дыхание разносилось по всему залу.

– Послушай. Я сознаюсь, я действительно убивал людей. – Стур пошевелил ногой окровавленную солому на полу, словно пытаясь прикрыть пятна. – Но только тогда, когда от этого можно было что-то выгадать. Я убиваю тех, кто меня обманывает. Кто выступает против меня, как этот говнюк там, в клетке, и его безголовый вождь. Я не убиваю людей, которые делают то, что им говорят. Я же не Девять Смертей!

И Стур улыбнулся своей широкой голодной ухмылкой, которая едва ли кого-либо убедила.

– Гринуэй!

– Да, мой король?

– Дай этой девчонке монету и отправь ее обратно к ее детям, ладно? – Стур потрепал ее по лицу и вытер ей слезы большим пальцем. – Ты же попыталась, верно? Большего я не могу от тебя требовать. Если ты что-нибудь увидишь, дай мне знать, хорошо?

Женщина прикрыла глаза, вытерла нос и кивнула. Гринуэй повел ее прочь, и всю дорогу, пока она брела к выходу, Клевер сидел сморщившись, ожидая, что Стур догонит ее и рубанет в спину, просто из чистой подлости своей натуры. Может быть, он бы так и поступил, если бы его внимание не привлек новый человек.

Его называли Танцором по причине того, как он ловко обычно двигался. Но сейчас в его повадке не было ничего грациозного: он бочком щемился в дверной проем, безуспешно пытаясь смешаться с тенями. У него был тот самый вид, какой бывает у гонцов, если они принесли вести, которые точно не понравятся Большому Волку.

– Танцор! – окликнул его Стур. – Ты вернулся!

– Да, вот… только что оттуда…

– И как? Что сказал Оксель?

Танцор выбрался на то самое кровавое пятно на полу Скарлингова замка, выказывая по этому поводу не больше радости, чем Сефф из-под Йоуза.

– Оксель мертв.

Наступило молчание. Клевер и сам затаил дыхание, осваиваясь с новостью. Ветер дышал холодом из высоких окон, у подножия обрыва снаружи шепталась река. Потом Большой Волк оскалил зубы, ухватил Танцора за перед рубашки и подтащил к себе.

– Что ты сказал, мать твою?

– Его убил Коул Трясучка! Отрубил ему голову на кругу!

– Как этого старого идиота угораздило оказаться на кругу с гребаным Коулом Трясучкой?

– Рикке его заманила! – проскулил Танцор.

До того как Клевер увидел ее с этими рунами во все лицо, он бы посмеялся над таким сообщением. Но сейчас ему было не до смеха. В зале всем было не до смеха, и в особенности Танцору.

– Точнее, сперва она заманила туда его с Красной Шляпой, потом Оксель убил Красную Шляпу, а уже потом Трясучка убил…

– Что?! Красная Шляпа тоже мертв?

– Она заняла замок своего отца! И отцовские земли тоже взяла. Сказала, что Уфрис пойдет своим путем…

– Что?! – взревел Стур.

И тут Черный Кальдер захохотал. Сперва он фыркнул в свой эль, потом начал посмеиваться, потом гоготать, и вскоре это уже был хохот во всю мочь, с запрокинутой головой и трясущимися боками. Такие звуки нечасто можно было слышать в замке Скарлинга в последнее время. Разве что Стур иногда смеялся над чем-нибудь мертвым.

– Что смешного? – обрушился он на отца.

– Насчет ее Долгого Взгляда у меня есть свои сомнения, – отозвался Кальдер, с удовлетворенным вздохом поднимаясь с места. – Но у этой девчонки острый ум и твердое сердце.

Он махнул через плечо, направляясь к двери:

– Дай мне знать, когда тебе надоест все ломать. Я постараюсь, как смогу, собрать все это заново.

Полуизмена

– Я так надеялась увидеть вас снова! – сказала Изольда.

Савин наклонилась к ней, чтобы прикоснуться кончиками пальцев к ее руке.

– И я тоже, буквально отсчитывала минуты.

– У меня такое чувство, будто из-за того, что мы вместе сыграли наши свадьбы… между нами теперь какая-то особенная связь.

– Вы мне как сестра, которой у меня никогда не было. – Пресная, бесталанная, неинтересная сестра, иметь которую ей, откровенно говоря, не очень-то и хотелось.

Изольда робко улыбнулась Савин – вся сплошные веснушки, румянец и густые ресницы:

– Федор ужасно хотел посетить Остенгорм. Он считает вас с Лео нашими ближайшими друзьями.

У змей не бывает друзей. Савин задумалась над тем, что в действительности мог затевать Ишер. Почти все важные дела Инглии теперь решались здесь, в ее кабинете, в разговорах между самой Савин и несколькими избранными людьми, на этой тщательно отреставрированной мебели, в свете, льющемся из новых, абсолютно современных окон. Но сейчас, в кои-то веки, она от всей души предпочла бы оказаться по другую сторону смежной двери, в сумраке деревянных панелей лорд-губернаторского кабинета, выясняя, каким именно образом муж Изольды собирается облапошить ее мужа. Она никогда не видела Лео настолько взволнованным, как когда он ожидал прибытия Ишера; он хромал взад и вперед по лужайке, словно самый настоящий лев, посаженный в клетку. Это вызвало необычное возбуждение и в самой Савин. Может быть, маленький тихий прудик Инглии будет побеспокоен всплеском настоящей политики?

– Я надеюсь, вы не сочтете меня чересчур прямолинейной, но… права ли я, предполагая?.. – Изольда многозначительно взглянула вниз, на живот Савин.

– Да, это так.

Скрывать это уже попросту не было смысла, и фактически Савин наслаждалась тем, что может показать свою беременность. Она ожидала, что будет жутко раздражаться, наблюдая, как ее тело день за днем крадет эгоистичный маленький паразит. Однако в ее выпирающем животе было что-то неожиданно утешающее. Савин даже обнаружила, что время от времени ему поет. Пару дней назад она почувствовала, как ребенок шевелится.

Савин подняла брови, мягко поглаживая живот.

– Кто мог знать, что ключ к счастью заключается в более свободной одежде? Как дела в Срединных землях? – спросила она, стараясь не показать свою заинтересованность. – Мне иногда кажется, будто меня высадили где-нибудь на острове Шабульян! Насколько я понимаю, повешение Веттерланта закончилось фиаско?

– Это была катастрофа! – Изольда наклонилась к ней и продолжала звенящим шепотом: – Королеву Терезу забросали объедками. Ходят слухи, что в толпе были ломатели.

– Это точно не были члены Открытого совета?

Изольда виновато хихикнула.

– В итоге архилектор Глокта – в смысле, ваш отец – был наделен новыми полномочиями, королевскую гвардию разделили на отряды, один послали в Колон, один в Вальбек, а еще один отправили патрулировать улицы Адуи. В городе комендантский час, обыски, облавы. В общем, там… нервная атмосфера. Я пытаюсь убедить Федора проводить больше времени в наших имениях за городом, но он говорит, что должен делать все, что в его силах, чтобы помочь.

Помочь в первую очередь самому себе, без сомнения.

– Ваш муж настоящий патриот.

– Так же как и ваш. Однако мне надо отдохнуть.

– Вот как? – разочарованно отозвалась Савин.

Какой бы блеклой ни была Изольда, Савин надеялась выведать у нее еще какие-нибудь слухи. Завоевание Остенгорма принесло ей большое удовольствие, но теперь, когда она стала здесь неоспоримой госпожой, ее начинала одолевать смертельная скука. Ей не хватало ощущения, что она находится в сердце событий. Ей не хватало острого наслаждения риском и волнующего чувства победы. Ей не хватало ее друзей и знакомых, и даже врагов – возможно, врагов больше всего.

– Еще даже не начало смеркаться, – заметила она.

– Я знаю, но… у меня есть надежда, что возможно, я тоже нахожусь в деликатном положении. – Изольда порозовела от одной мысли об этом, бедняжка. – Мой муж настаивает, что мне необходимо побольше покоя.

– Разумеется.

Впрочем, насколько знала Савин, покой еще никому не помог забеременеть.

– Может быть, у нас получится отпраздновать вместе и рождение наших первенцев тоже?

– Будем надеяться. – Хотя, учитывая, что Савин зачала своего ребенка за несколько месяцев до свадьбы, вероятность этого была не очень велика.

Она дождалась, пока Изольда выйдет, удерживая приклеенную на лице улыбку. Потом встала, упираясь основаниями ладоней в ноющую спину, и прошла прямиком к двери, соединяющей два кабинета. Она собиралась войти без приглашения и насильно принять участие в разговоре, однако в приглушенном тоне, которым переговаривались Лео и Ишер, было что-то настолько скрытное, что Савин застыла на месте. Осторожно, осторожно она приоткрыла дверь и стала прислушиваться сквозь щелку.

– …Ищейка вернулся в грязь, – вполголоса настойчиво говорил Лео. – В Уфрисе теперь заправляет его дочь Рикке.

– Вы сможете заручиться ее поддержкой? – спросил Ишер.

Савин нахмурилась. Неужели Лео планирует какие-то действия против северян? Он сам всегда говорил, что во всем мире нет человека, меньше него способного сидеть без дела.

– Думаю, да. Мы когда-то были близки.

– А Уфрису по-прежнему необходима ваша протекция. Как насчет Стура?

– Он обязан мне жизнью. К тому же это человек, любящий воевать.

– Он нужен нам, Лео. Найдите способ привести его на нашу сторону. Чего бы это ни стоило.

Глаза Савин расширились. Они действительно сколачивают альянс, но вместе с северянами!

– Как насчет Открытого совета? – спросил Лео.

– С нами уже пятнадцать человек, – донесся голос Ишера, – но мы должны действовать с величайшей осторожностью. Закон запрещает создание личных армий, и мы не можем рисковать, возбуждая подозрения Костлявого.

Савин почувствовала, как на ее шее зашевелились волоски.

Еще со времени суда над Веттерлантом она знала, что Ишер что-то замышляет. Ей показалось странным, что Лео так яростно воспротивился роспуску инглийских полков. Она догадывалась, что у них может быть какое-то тайное предприятие. Но ей и не снилось, что это может оказаться нечто настолько дерзкое. Настолько огромное. Настолько невероятно опасное. Это был не какой-то всплеск – это была огромная волна, способная унести с собой все!

– Нужно действовать сейчас, – прорычал Лео. – Со дня на день нас могут обнаружить!

– Терпение, мой друг. Ваш пыл заразителен, но нам нельзя спешить. Мы должны собрать всех возможных союзников, дождаться самой ясной летней погоды – и тогда двинуться на Адую, уже не оглядываясь.

Савин распахнула глаза. Во имя Судеб, они говорят о мятеже! Об открытом восстании против короны! Лео собирается выступить против Орсо. Против ее отца. Поставить все на один безумный бросок костей! Он хоть сам понимает, что он замыслил? Это же ни больше ни меньше как государственная измена!

Инвестор должен уметь с первого взгляда распознать благоприятную возможность, в одно мгновение оценить риски и возможные выгоды. И теперь, чувствуя, как участившееся дыхание бьется в перехваченном горле, Савин молниеносно перебирала мелькающие в мозгу варианты.

Не реагировать? По примеру Изольды отправиться в постель и притвориться, что она ничего не слышала? Сидеть смирно, как и полагается хорошей жене, позволив Лео самому разбираться с делами?

Нет.

Тогда что же, уговаривать его? Заручившись помощью леди Финри, попытаться убедить его оставить эту безумную идею? Но даже если это удастся, он будет на нее в обиде. А над его разочарованными сообщниками у нее не будет никакого контроля. Их замыслу по-прежнему будет грозить разоблачение. Почему это, леди Брок, вы не проинформировали власти о готовящемся мятеже против короны?

Нет.

Предать своего мужа? Рассказать все отцу? Бросить на растерзание Ишера с его дружками, а самой отдаться на милость королю? В лучшем случае это будет означать конец ее репутации и ее высокому положению. В худшем? Вдова. Изгнанница. Нищая… Савин выпятила подбородок.

Нет.

Из-за глупости собственных родителей она потеряла Орсо. Она потеряла корону. Но она выцарапала себе новое местечко. Вытащила себя на самую верхушку. И что же, теперь ей предстоит потерять и это тоже, на этот раз из-за глупости собственного мужа?

Нет.

Что оставляло ей только одну возможность.

Дрожащими пальцами она достала из рукава коробочку, взяла огромную щепоть жемчужной пыли и, отвернувшись от двери, втянула ее. Инвестор должен уметь с первого взгляда распознать благоприятную возможность, в одно мгновение оценить риски и возможные выгоды, и если один вариант перевешивает все другие, тут же ухватиться за него, принять решение без отлагательств, без оглядки, без каких-либо чувств.

Бунт… Во рту у нее пересохло. Мятеж… В черепе грохотал пульс. Измена…

Савин поморщилась, чувствуя, как пошевелилось дитя. Неужели она действительно решится на это? Может ли она себе позволить не решиться? Что она чувствует – неописуемый страх или почти невыносимый трепет предвкушения?

– Спокойно, – прошептала она. – Спокойно, спокойно, спокойно…

Это был риск. Ужасный риск. И тем не менее Савин не могла не думать о том, что можно получить в результате. Практически все, если удастся правильно разыграть карты… Закрытый совет нажил себе множество врагов как внутри Союза, так и за его границами. Разве ее отец не рассказывал ей про них, разве не обсуждал с ней их страхи и надежды, не перечислял их сильные и слабые стороны? Если всех их удастся собрать вместе и подтолкнуть в нужное время в нужном направлении…

Но для этого требовалась чуткая рука. То есть то, чем Лео ни в коей мере не обладал. И вот для этого у него была она.

Савин расправила плечи, широко распахнула дверь и шагнула через порог.

В кабинете Лео она ничего не меняла. Вероятно, здесь никто ничего не менял за последние два столетия. Какие-то темные холсты с ликами давно почивших лордов-губернаторов, какие-то зловещие мечи и щиты северян, притащенные с давно забытого поля боя; охотничьи трофеи, набитые неопытной рукой и неодобрительно таращившиеся со стен бесцветными стеклянными глазами. Печальная косуля, изумленный олень, ошарашенный медведь, ухмыляющийся волк… Лео заверил ее, что это то, что нравилось его отцу, а значит, нравится и ему – и она по крайней мере сделала вид, что уважает его решение.

– Господа.

Она спокойно закрыла за собой дверь и с улыбкой подошла к ним, упрятав свое лихорадочное возбуждение под маску величественного самообладания. Она взгромоздилась на древнее кресло, абсолютно не предназначенное для одежды современной дамы – в особенности если эта дама беременна.

Лео казался слегка потрясенным:

– Мы тут как раз говорили о…

– Вы говорили о том, что вам необходимо найти союзников, чтобы поднять мятеж против короля Орсо, – продолжила Савин, сама пораженная тем, насколько ровно ее голос произнес эту вопиющую фразу. – Вы говорили о свержении правительства Союза и об установлении нового.

Она вытащила пробку из графина, налила себе бокал и постаралась принять наиболее комфортное положение, какое только смогла отыскать.

– Вы говорили о том, что собираетесь изменить мир, и я пришла, чтобы принять участие в вашей беседе.

На губах Ишера играла высокомерная улыбочка – выражение, которое она часто видела у мужчин, начиная с ними переговоры. Выражение, которое ей так нравилось стирать с лиц этих людей, мнящих себя могущественными.

– Леди Савин, мне не кажется…

– Вы двое собрались рискнуть всем, что у вас есть. Тем самым вы собрались рискнуть всем, что есть у меня. Моим будущим. Будущим моего ребенка. Насколько я поняла, вы уже сделали несколько шагов по этому пути. Слишком далеко, чтобы повернуть обратно, не подвергнув всех нас значительной опасности. Возможно, слишком далеко, чтобы повернуть вообще. Итак. По всей видимости, вы не оставили мне другого выбора, кроме как посвятить себя этому проекту и сделать все возможное, чтобы он осуществился. – Она вздернула подбородок. – Но если вы думаете, что я пойду на это, даже не высказав свое мнение, вы глубоко заблуждаетесь.

Ишер сузил глаза:

– Вам придется пойти против своего отца…

– Оставьте это нам двоим.

Ее отцу – если она вообще могла считать его своим отцом – было не на что жаловаться. Он сам постоянно читал ей нотации о том, как важно быть беспощадной, еще когда она была ему по колено.

– А теперь расскажите мне о своих планах.

Лео подался вперед с энтузиазмом мальчишки, которому не терпится похвастаться новой игрой.

– Открытый совет у нас в руках. У нас армия Инглии – лучшие солдаты в Союзе! Мы собираемся перетащить на свою сторону Рикке и Стура со всеми их северянами. Мы высадимся на северном побережье Срединных земель, соберем всех своих друзей и выступим на Адую! Застанем Закрытый совет врасплох и заставим Орсо принять наши требования, не пролив и капли крови!

Савин отхлебнула из своего бокала, покрутила вино во рту и проглотила.

– Это звучит… чересчур оптимистично. – Ей удавалось застать отца врасплох, может быть, четыре или пять раз в своей жизни. Идея того, что это получится у Лео, граничила с абсурдом. – Ты рассчитываешь на то, что опытные политики и солдаты все будут играть тебе на руку.

– У нас есть секретное оружие! – Лео стукнул кулаком по столу. – У лорда Ишера имеется друг в Закрытом совете.

Ишер недовольно пожевал губами. Очевидно, он доверял ей не больше, чем она ему, но это едва ли имело значение. Лишь очень немногим из своих деловых партнеров она доверила бы подержать свою шляпу, однако им удавалось вместе зарабатывать деньги.

– Хороший друг, – неохотно подтвердил он. – Мы знаем обо всем, что они затевают.

– Орсо не солдат, – презрительно сказал Лео.

– Он и не политик. Посмотреть только, во что превратился суд над Веттерлантом. – Ишер с отвращением фыркнул. – Этот человек просто глуп!

– И труслив.

– Ничего подобного, – возразила Савин. – Может быть, он нерешителен, но зато умен, и к тому же в нем есть стержень. Чем жестче будет становиться ситуация, тем жестче будет становиться он сам.

– Я думал, ты завязала с тем, чтобы принимать его сторону? – проворчал Лео.

– «Никогда не бойся своих врагов, но всегда уважай их», – процитировала Савин. – Столикус, кажется? Если мы собираемся рискнуть всем, что у нас есть, мы не можем себе позволить попросту допустить, что наши враги окажутся слабаками. Мы должны набрать в свои руки столько козырей, чтобы у нас не осталось других вариантов, кроме победы!

Она принялась рассматривать коллекцию потрепанного боевого оружия на стенах, уже принимаясь прорабатывать проблему со всех ракурсов.

– В Союзе сейчас полно безработных ветеранов – людей, вернувшихся с войны и обнаруживших, что мир изменился и для них в нем больше нет места. Я бы предложила, чтобы Открытый совет попросил разрешения собирать вооруженные отряды для защиты своих интересов от ломателей. Чтобы подавлять мятежи и выкорчевывать зреющее несогласие. С таким предлогом вы сможете вооружиться, не потеряв, а даже завоевав доверие Закрытого совета.

Лео, подняв брови, взглянул на Ишера. Тот постепенно переходил от насмешки к задумчивости.

– Неплохо, – снизошел он.

– Я могу организовать в печати кампанию, выпуск новых памфлетов и новостных листков, которые будут поддерживать тлеющие угли протеста. Обвиним Закрытый совет в плачевном состоянии государства. Свалим всю вину на долги перед «Валинтом и Балком». Напомним простонародью о повешенных на Вальбекской дороге. Напомним лордам о том, как несправедливо обошлись с Веттерлантом. Королева Тереза всегда будет популярной мишенью, да и король Орсо тоже.

Предлагая это, она ощутила укол сожаления, но сказала себе, что им предстоит сражаться за свои жизни. В такой борьбе годится любое оружие.

Лео широко улыбнулся:

– Как я слышал, гравюры говорят напрямую с сердцем.

– И чем грязнее, тем лучше, – подхватила Савин. – Король Джезаль был бастардом, а значит, мы можем вытащить на поверхность сомнения в законности его линии престолонаследия.

В конце концов, кто мог знать лучше нее, насколько разрушительными могут оказаться подобные сомнения?

– Я напишу мастеру Суорбреку, чтобы он расчехлил свои печатные машины. Но даже учитывая все это, лорд Ишер, вы правы в том, что нам понадобится любая помощь. Насколько я успела услышать, вы не учли еще двух возможных союзников. Стирийцев – и самих ломателей.

– Ломателей? – Лео выглядел почти настолько же потрясенным, как оленья голова за его плечом. – Но они же изменники!

Савин не стала подчеркивать очевидный момент, что в этом ломатели не одиноки. Вместо этого она мягко положила Лео руку на предплечье. Не ведя – поддерживая.

– Лео, народ считает тебя героем. Людей будет легко убедить, что ты ратуешь за народное дело. Ты мог бы ввести ограничения рабочего дня, обеспечить защиту против чрезмерной эксплуатации, предоставить простым людям голоса в правительстве. Мы могли бы избавиться от нескольких наиболее ненавистных для народа практик здесь, в Инглии, в качестве демонстрации наших намерений.

– Но я не имею никакого представления о трудовом законодательстве!

– Зато я имею. – Если на то пошло, половина этих ненавистных практик была введена с ее непосредственным участием. – К тому же нам нужно всего лишь убедить людей, что ты знаешь, что делаешь… Лорд Ишер, как я слышала, королевскую гвардию распределили между несколькими крупнейшими городами Срединных земель для предотвращения новых восстаний?

– Совершенно верно.

– Следовательно, действия ломателей, будучи тщательно скоординированы, могли бы связать руки королевской гвардии, не дав им реагировать на… другие угрозы.

Ишер кивнул. Его задумчивость понемногу переходила в уважение.

– Возможно.

– У меня есть контакты среди ломателей. – Собственно, один из их выдающихся бывших членов находился у нее в услужении. – Возможно, мне удастся их убедить поддержать нас, по крайней мере в настоящий момент. Со Стирией я тоже имею давние деловые связи.

Ишер не казался столь же убежденным в этом отношении.

– Вы действительно думаете, что вам удастся договориться с Талинской Змеей?

– Нет. Но, насколько я понимаю, королю Яппо не терпится вылезти из-под юбки своей матери… Возможно, мне удастся договориться о встрече непосредственно с ним.

С каждым ее словом Лео выглядел все более несчастным.

– Яппо же дегенерат! Черт подери, это все знают!

– Давай на время забудем о его любовных пристрастиях и сосредоточимся на его солдатах и его деньгах. Такая помощь вполне может склонить равновесие в нашу сторону. Она может спасти жизни – наши жизни!

– От одной этой мысли я чувствую себя испачкавшимся! – Лео поерзал в кресле. – И чего это будет нам стоить?

Савин бы с радостью дала ему пощечину, но сделала выбор в пользу спокойных доводов.

– В корне разногласий между Стирией и Союзом лежит заявленное королем Орсо право на герцогство Талинское. Мы могли бы пообещать, что откажемся от дальнейших претензий. Кроме того, мы могли бы перестать поддерживать независимость Сипани. – Она помолчала, взвешивая, стоит ли делать следующий шаг. Но после того как решился бунтовать против короны, уже не остается неприступных границ. – Мы могли бы предложить отдать им Вестпорт.

Карнсбик был бы доволен. Он всегда убеждал ее проявлять больше благотворительности – и вот извольте, она раздает целые города!

– Отдать им Вестпорт?

Лео онемел от возмущения. Савин заметила, однако, что лорд Ишер хранил молчание.

– Невеликая цена в обмен на Срединные земли, Инглию и Старикланд, – возразила она. – Ты там хоть бывал когда-нибудь?

– Вообще-то нет, но…

– Пыльные трущобы, набитые суеверными глупцами. Лично я нисколько о нем не пожалею.

– Мы сражались со стирийцами в трех войнах! И каких войнах! Я хочу сказать… – Лео взглянул на Ишера, ища поддержки, но Ишер был занят: он глядел на Савин. От его былой снисходительной усмешки не осталось и следа. – …Это не особенно-то патриотично, знаешь ли.

– Если ты боишься показаться непатриотичным, подумай о том, как ты будешь выглядеть, когда тебя повесят за измену. – Савин вложила в свой голос немного металла. – Это не игра, Лео! Мы должны посвятить себя делу полностью. Если мы проиграем – мы обречены.

Воцарилось долгое, неуютное молчание. В древнем, черном от сажи камине шевельнулось полено, в дымоход взвился сноп искр.

– Ее светлость права, – наконец сказал Ишер. – Мы рискуем всем и должны разыграть все карты, что у нас есть.

– Но мы должны быть безупречными! – Лео взглянул на портреты предшествующих лордов-губернаторов, неодобрительно взиравших сверху, словно обвинители в суде. – Чистыми и принципиальными! Если мы готовы пойти на что угодно, тогда чем мы лучше их? – Его уязвленный голос звучал хныканьем мальчишки, который обнаружил, что взрослые отобрали его игру и играют в нее по своим правилам, которые ему совсем не нравятся. – Мы должны поступать как должно!

Ей очень хотелось сказать ему, что они не могут себе позволить поступать «как должно», а только «как необходимо». Что здесь нет правых и виноватых, а есть только они и их враги. Но зачем вышибать дверь, если можно проскользнуть в окошко?

– Лео… ах!

И она перегнулась пополам, схватившись за живот. Лео вскочил с кресла.

– Во имя мертвых, ты…

– Ничего, ничего. – Она схватила его за руку, мучительно оскалившись. – А-а! Но все же, может быть, ты позовешь Зури, пускай она принесет мне то снадобье…

– Конечно!

И он выскочил из комнаты с такой скоростью, какую ему позволяла его хромота.

Ишер тоже привстал.

– Леди Савин, могу я…

– Как по-вашему, кто будет королем, когда это закончится? – Савин вновь расположилась в своем кресле и хладнокровно встретила его взгляд.

Ишер недоверчиво хохотнул и медленно опустился обратно на сиденье.

– Король Орсо, разумеется. Мы собираемся устранить прогнивший Закрытый совет. План низложения короля – это государственная измена!

– То есть вы собирались остановиться на полуизмене? Бросьте. Наполовину приготовленное мясо вызовет несварение у всех. Унизив короля, но оставив его на троне, вы лишь подготовите собственное уничтожение. Не говоря уже о моем.

Вальбек преподал ей жестокий урок. Больше она никогда не позволит себе быть слабой, уязвимой, напуганной. При мысли о том, что она собиралась сделать, Савин ощутила неожиданно острую боль, но безжалостная логика вела ее лишь в одном направлении. Возможно, когда-то она и любила Орсо, но теперь он ее ненавидел. Ее отец всю жизнь лгал ей. Что до лояльности – это не больше чем уловка тех, кто обладает властью, чтобы заставить тех, кто ею не обладает, действовать вопреки собственным интересам.

Она встретила взгляд Ишера.

– Король Орсо должен уйти.

Ишер пробежал языком внутри рта. Теперь он переходил от восхищения к подозрительности.

– Я вижу, мы с вами говорим откровенно…

– Когда речь идет о государственной измене, все остальное было бы смешно. Итак, что у вас действительно есть, не считая нас? Лорд Барезин, как мне говорили, ставит в своем личном театре порнографические пьесы про королеву Терезу и смеется над ними до потери рассудка. Лорд Хайген, как я слышала, каждое утро вымачивает себя в медной ванне, чтобы пополнить свои магнетические энергии. Что до леди Веттерлант – стоит ли даже начинать обсуждать ее недостатки?

– Вы хорошо информированы.

– Знание – корень могущества, как говорил Иувин.

– А что вы разузнали обо мне?

Настал черед Савин сделать паузу.

– Должна признаться, под вашим именем в моей записной книжке чистая страница.

– Я осторожный человек, ваша светлость. И это несчастье, приключившееся с Веттерлантом, дало мне большую силу в Открытом совете. Такого чувства единства там еще не бывало. Я сумею держать лордов в узде, можете не сомневаться.

– Пусть даже так. С армией Инглии мы предоставляем вам лучших и опытнейших солдат, каких вы только сможете найти. Приводя с собой Стура Сумрака, мы заручаемся помощью могучего союзника. Вы согласны?

– Вы не оставляете мне другого выбора, кроме согласия.

Савин засмеялась, словно услышала превосходную шутку:

– То, к чему я всегда стремлюсь в разговоре! У моего мужа меньше врагов и гораздо больше популярности, чем у любого другого кандидата. Кроме того, будучи потомком своего деда, он имеет некоторое законное право притязать на трон. Более обоснованное, как могут сказать некоторые, нежели у нынешнего правителя. Он должен стать королем, лорд Ишер. – И тогда она станет королевой! Подернутые пеплом угли этой сокровеннейшей из ее амбиций внезапно вспыхнули вновь. – Если вы хотите, чтобы мы поставили на кон все, что мы имеем, такова моя цена.

– И что же останется остальным из нас, когда великие Броки заполучат корону?

– Все остальное! Мне кажется, из вас получится отличный архилектор и Первый лорд Открытого совета, ваше преосвященство. – Ишер умел скрывать свои чувства, но при звуке этого титула Савин уловила в его глазах огонек удовлетворения. – После чего вашим порнографическим и магнетическим коллегам останется лишь решить, кто из них станет лордом-камергером, а кто лордом-канцлером. Я предполагаю, что лорд-маршалов Лео захочет выбрать себе сам, но остальные места вы сможете заполнить своими друзьями.

– И от кого исходит это предложение, от вашего мужа или от вас?

– То, что исходит от меня, исходит от него.

– Тем не менее вы отослали его наверх, чтобы обсудить это со мной.

– Чтобы, когда корона упадет к его ногам, он смог с чистой совестью сказать, что никогда ее не добивался, но готов принять ее против воли ради всеобщего благополучия. Вы сами знаете, он не любит обмана.

– Слабость, которую его жена явно не разделяет, – заметил Ишер.

– Так же как и некий его весьма особенный друг. Думаю, вы согласитесь со мной, что для самых резвых лошадей часто требуются наглазники. Их лучше направлять понемногу, шаг за шагом.

Лорд Ишер сощурился, глядя на свой бокал и круговыми движениями взбалтывая в нем напиток, затем поднял взгляд на Савин. Этим вечером она устроила ему целое путешествие: от презрения к задумчивости, затем, через уважение, восхищение и подозрительность – в конце концов к принятию. Знакомство, влюбленность и разрыв, все за один присест.

– Ваши условия приемлемы.

– Вот и хорошо. – Савин была удовлетворена исходом переговоров. По крайней мере, на данный момент. – Надеюсь, мы с вами еще поработаем.

Дверь рывком распахнулась, и в комнату влетел Лео. Зури поспешала следом, но, бросив один взгляд на то, как Савин с Ишером уютно устроились рядом, сразу же отстала.

– Ты в порядке? – Лео неловко опустился на одно колено рядом с ней.

– Да, беспокоиться не о чем. – Она взяла его руку и с улыбкой прижала к своему животу. – После разговора с лордом Ишером мне стало значительно легче!

Тайный язык

– Я переговорил с ними, – сказал Броуд.

Похоже, они с Савин, не сговариваясь, выработали между собой нечто наподобие тайного языка, слова которого имели не то значение, которое предполагалось в обычной речи. «Переговорить» в данном случае означало, что Броуд вышиб половину зубов у самого горланистого из рабочих, в качестве назидания остальным.

– Все снова вернулись к работе, и ночная смена тоже. Не думаю, что с оружейным заводом у вас еще будут проблемы.

– Мастер Броуд, – воскликнула Савин, – вы настоящий волшебник в вопросе трудовых отношений!

Броуд с отсутствующим видом потер друг о дружку ноющие ладони. «Трудовые отношения»… Вот, значит, как это называется. Кому, интересно, это помогает – называть мерзкие вещи красивыми именами? Красивее они от этого не становятся. Скорее уж наоборот.

– Можем мы минутку поговорить? – спросила она, словно они были двое старых друзей, которые никак не могут выкроить время, чтобы поделиться домашними новостями.

Ее теперь окружало то особое сияние, которое порой бывает у женщин, ожидающих ребенка. Броуд вспомнил, как видел такое же сияние вокруг Лидди, когда она была беременна Май. Давным-давно это было, в те времена, когда все его надежды были еще целы.

– Конечно, леди Савин. В смысле, ваша светлость. Прошу прощения.

– Не говори глупостей, Гуннар, ты вовсе не должен передо мной извиняться! Я знаю, сколь многим тебе обязана. Своей жизнью, ни больше ни меньше. Если бы я не натолкнулась на тебя в Вальбеке… – Ее улыбка на долю мгновения соскользнула, но потом она вздохнула и нацепила другую, еще шире прежней. – И с тех самых пор ты был просто неоценим! Не знаю, как я вообще справлялась до тебя. Вы все настоящее сокровище – и ты, и Лидди, и Май. Твоя дочь творит со счетами настоящие чудеса! Ты должен ею гордиться.

– Благодарю, ваша светлость.

– Надеюсь, вы все довольны тем, что работаете у меня? И ты, и они?

– Конечно, ваша светлость. – По крайней мере, они были довольны, и это все, что имело значение. – Довольнее не бывает.

– У меня такое чувство, будто… надеюсь, ты не сочтешь меня чересчур самонадеянной… будто мы все почти что члены одной семьи, я – вашей, а вы – моей. И мне бы очень не хотелось, чтобы мы… разделились.

Да, в ней несомненно было это сияние. Мягкая округлость в лице, здоровый румянец на щеках, ладони, привычно обхватывающие слегка выпуклый живот. Но прежний стальной блеск в глазах никуда не делся. Броуд жил тем, что угрожал людям. Он умел распознавать угрозы.

Он кашлянул и опустил взгляд к своим сапогам. Новенькие, крепкие, начищены до блеска.

– Мне нужно… чтобы ты оказал мне одну маленькую услугу, – продолжала Савин. – Это очень важно. Здесь нужен человек сильный и храбрый, и в то же время умеющий действовать тонко. Кроме тебя, мне больше некому это доверить.

Броуд сглотнул:

– Вы ведь знаете, я сделаю все, что могу.

– В Вальбеке ты действовал вместе с ломателями. Ты был одним из них.

– Я… да, – отозвался он, хмуря брови. Он не знал еще, к чему она ведет, но взятое ею направление ему уже не нравилось. – Тогда я думал, что борюсь за правое дело. Кажется.

Было трудно вспомнить, что именно он тогда думал. Будто это думал совсем другой человек.

– Ну разумеется. Как ты думаешь, есть ли возможность… – и она взглянула на него снизу вверх из-под ресниц, – …чтобы ты снова наладил с ними связь?

– С ломателями?

– Ну да. А может быть, даже и со сжигателями?

Она произнесла это так, словно просила о каком-то пустячке. Будто для этого не требовалось больших усилий и, уж конечно, в этом не было никакого риска. Снова этот тайный язык – когда они оба говорят одно, а подразумевают другое. Они оба знали, что усилий потребуется немало. И оба знали, что это дело дьявольски рискованное.

– Может быть.

Броуд осторожно поправил стекляшки на своем носу. Большинство своих знакомых ломателей в Вальбеке он оставил болтаться на виселицах после мятежа, а остальные наверняка имели к нему серьезные претензии. Что до сжигателей, то они с самого начала были наполовину безумны. Его нынешний способ зарабатывать себе на жизнь вряд ли мог снискать одобрение в этих кругах. Можно называть это «трудовыми отношениями» или как угодно еще – того, кто привык жить в подвалах, этим не одурачишь.

– Может, в Вальбеке еще и есть кто-нибудь, кто смог бы меня направить в нужную сторону.

– Попробуй. Это все, что я прошу.

– Я постараюсь. Как обычно. – В том смысле, что ему придется выпустить на волю самое худшее в себе. Как обычно. Настал его черед взглянуть ей прямо в глаза: – Только пообещайте, что присмотрите за Лидди и Май, пока меня не будет.

Он протянул ей руку. Ее пожатие было неожиданно крепким, так что его ноющие костяшки пронзила боль.

– Позабочусь, как о собственных.

* * *

– Что, ты даже не пообедаешь? – спросила Лидди.

У нее был обеспокоенный вид. У них обеих.

– Вечером отправка, – ответил Броуд, швыряя в сумку несколько нужных вещей. – Дело срочное.

– Куда ты едешь?

– В Срединные земли.

Теперь он лгал гораздо лучше, чем прежде. К этому делу нужно подходить аккуратно. Правды должно быть как раз столько, чтобы ответить на вопрос, но не столько, чтобы выдать что-то в самом деле важное. Если бы он сказал, что едет в Вальбек, они бы наверняка принялись плакать. Может, он и сам бы присоединился.

Май смотрела на него от двери, теребя одной рукой серебряную цепочку, которую в последнее время носила.

– Это ведь не опасно?

– Я же работаю на благородную даму, как ты всегда говоришь. Что тут может быть опасного?

И он улыбнулся Май, и она улыбнулась в ответ. То ли он уже хорошо научился лгать, то ли они просто хотели ему верить. Он прикрыл свои чувства шуткой:

– И не крутись так много с этим братом Зури, Рабиком. Я видел, как вы двое улыбаетесь друг другу!

– Заткнись, па! – Май пихнула его, одновременно залившись краской.

У порога он крепко обнял их обеих. Отбывая в Стирию, он едва не забыл попрощаться, так ему не терпелось уехать. Теперь он сжал их изо всех сил. Может быть, даже слишком крепко.

Лидди взглянула на него, когда он их отпустил:

– Гуннар, ты ведь едешь не надолго?

– Нет, не надолго.

Броуд закинул сумку за плечо. Он всегда считал себя до неприличия честным. Броуд? Прямой как швабра, спроси любого! Но, похоже, теперь он начал говорить тайным языком со всеми: говорить одно, имея в виду другое. Вот только Лидди с Май не знали этого языка.

– Вернусь, вы даже заметить не успеете, – сказал он и закрыл за собой дверь.

Он сильно сомневался в этом. Он не был уверен, вернется ли вообще.

Старые друзья

– Знаешь, сейчас ты еще прекраснее, чем прежде.

Савин метнула на него косой взгляд сквозь длинные ресницы. Один ее глаз был скрыт полями шляпы; она мерно покачивалась в такт движениям своей лошади.

– Вы решили ко мне подольститься, ваша светлость?

– Делаю все что могу, черт побери! – отозвался Лео.

Она была хорошей наездницей. Да и могло ли быть иначе? Элегантно сидя боком в дамском седле, положив руку с хлыстом на мягкую округлость живота, она направляла свою лошадь с той же непринужденной уверенностью, с какой управляла всем остальным. Но он все же волновался.

– Ты уверена, что тебе все-таки не стоило бы ехать в экипаже?

– В джунглях Яштавита женщины охотятся на восьмом месяце беременности. На Севере женщины работают в полях вплоть до самых родов. И, говоря откровенно, примерно так же сейчас обстоят дела с девушками на фабриках в Адуе. От небольшой верховой прогулки вреда не будет.

– Думаю, если бы фабричной работнице, северной крестьянке или темнокожей охотнице предложили проехаться в экипаже, они вряд ли бы отказались.

– Да сколько угодно, поезжай в экипаже, если тебе хочется. – Она потрепала бок лошади кончиком хлыста и обогнала его.

Возможно, в глубине души он надеялся, что мятеж так и не состоится. Что все это не зайдет дальше послеобеденной похвальбы с приятелями из Открытого совета. Возможно, он даже рассчитывал на то, что Савин обнаружит их замысел, после чего снисходительно вздохнет, потреплет его по руке – и положит благоразумный конец всей этой затее.

Однако, к его изумлению, она ввязалась в заговор с той безоглядной решительностью, с какой бралась за все, что она делала, и приложила все свои значительные способности, чтобы не просто воплотить его в реальность, но привести к успеху.

Нет, конечно же, он чувствовал огромный энтузиазм. Конечно же, им предстояло великое приключение. Просто временами, в спокойные минуты, он также ощущал какой-то непонятный ужас. Но сейчас уже не было пути назад. Он бы выглядел полным идиотом! К тому же если уж Савин вцепилась во что-то зубами, значит, дело будет закончено при любых обстоятельствах.

Он нагнал ее, оставив позади охранников и слуг.

– Клянусь мертвыми, как я рад, что ты поехала!

– Я всегда хотела повидать Север.

– То есть ты просто решила полюбоваться пейзажами? Не присмотреть за мной, чтобы я не сделал чего-нибудь опрометчивого?

– Я вполне способна делать две вещи одновременно.

Она снова скосила на него глаз из-под шляпы и подъехала вплотную, чтобы можно было говорить тихо.

– Это важное дело. Нам нужны союзники.

– Я знаю, как думают северяне, – заверил ее Лео. – Я вырос вместе с ними.

– Разумеется. Они твои друзья. Я здесь, просто чтобы помогать. Разве я не помогла тебе в Остенгорме?

– В Остенгорме ты просто творила чудеса!

Фактически она оказалась настолько хороша в качестве председателя на правительственных совещаниях, что он вообще перестал на них присутствовать. Нет, он по-прежнему был лордом и правителем, и последнее слово было за ним, как она постоянно его уверяла. Но кому оно нужно, если ее собственные слова звучали так чертовски хорошо?

– Правда, я беспокоюсь насчет моей матери…

– Напрасно.

– Она ведь увидит, что Юранд обучает солдат и набирает новых, она вовсе не глупа…

– Умные люди, Лео, так же склонны верить в то, во что они хотят верить, как и все остальные. Твоя мать больше всего на свете хочет думать о тебе только хорошее.

Лео моргнул:

– Хм-м…

– Я сказала ей, что ты повзрослел и относишься к своим обязанностям ответственно и что эти новые войска нужны тебе ради осуществления своего плана длительного мира. Ты набираешь солдат, поскольку северяне уважают только силу. Наши переговоры со Стуром пройдут гораздо лучше, если он будет знать, что ты хорошо вооружен. Она с высокой похвалой отозвалась о твоем стратегическом таланте.

– Хм-м, – снова отозвался Лео. Такое он слышал впервые.

– А потом я попросила у нее помощи и загрузила ее работой над реформой нашей налоговой системы – дел там с избытком хватит на пятерых умных людей. Второе, чего твоя мать хочет больше всего на свете, – это чувствовать себя полезной.

Лео ощутил на своем лице привычную глупую улыбку – ту самую, которая неизбежно на нем появлялась, когда он приходил к Савин с какой-нибудь проблемой и обнаруживал, что та решила ее еще в прошлом месяце. Если она на его стороне, как он может потерпеть неудачу?

– Черт побери, что бы я без тебя делал? – в очередной раз пробурчал он.

– К счастью для тебя… – и она крепко прижала к его ляжке хлыст, вызвав приятное возбуждение у него в штанах, – это не та проблема, с которой тебе когда-либо придется столкнуться.

И они выехали из леса на опушку.

Лео восторженно рассмеялся, увидев ворота Уфриса, его поросшие лишайником стены, на которых двигались пятна света. Он помнил свои чувства, когда впервые попал сюда, еще мальчишкой, – такой трепет, такая романтика, такая свобода! Оказаться на Севере, в стране героев!

Он пришпорил коня и поспешил в гущу новых лачуг и домов, оставив Антаупа, Йина и остальных позади, вместе с экипажем и повозками. Савин держалась рядом. Вместе они проехали в ворота и зацокали по мощеной улице. Люди с грязными лицами, в бесцветной одежде глазели в изумлении, когда они проезжали мимо. Здесь многое изменилось. Появились новые здания – возможно, на месте тех, что спалил Стур Сумрак. Эти здания были лучше, крепче: камень и сланец вместо дерева и прутьев.

– Старый добрый Уфрис! – Он глубоко вдохнул знакомые запахи овечьей шерсти, навоза, печного дыма и морской соли. Для него они имели сладкий привкус счастливых воспоминаний. – Здесь я провел лучшие годы моего детства. Я знаю здесь все закоулки!

– Похоже, в этом нет ничего сложного, – насмешливо усмехнулась Савин. – Кажется, ты говорил, что Уфрис – один из самых крупных городов на Севере?

– Да.

Заново взглянув на город ее глазами, привыкшими к масштабам Адуи и пышности Агрионта, Лео не мог не признать, что он выглядит жалким, нищим, примитивным. По какой-то причине его это уязвило.

– Может быть, здесь меньше великолепия, чем в Срединных землях, зато это честные люди, – резко сказал он. – Добрые люди. У них есть свои понятия, которых они держатся. Они великие воины, с детства воспитываются с мечом в руках. Рикке будет нам надежным союзником. Она – одна из самых сердечных, правдивых, искренних людей, которых я знаю!

Савин невозмутимо отвела взгляд.

– Возможно, тебе стоило жениться на ней.

Дальше они ехали в молчании.

* * *

Лео наизусть знал расположение каждой кривой потолочной балки в замке Ищейки. Помнил, как он взбирался туда, между резными изображениями животных, деревьев и лиц, и сидел, съежившись в тени, наблюдая, как Ищейка внизу спорит со своими Названными. Скамья, накрытая вытертой черной овчиной, была по-прежнему здесь – на ней старый вождь обычно выслушивал жалобы своих людей, подперев кулаком острый подбородок. Очаг все так же сиял, по углям с шорохом пробегали красно-оранжевые волны, жар окатил лицо Лео, когда он подошел ближе.

Но были и перемены. Во времена Ищейки в зале всегда кипела жизнь. Теперь здесь стояла хрупкая тишина, заставлявшая Лео чувствовать себя виноватым за звук каждого шага. Раньше в это время года ставни были бы широко распахнуты навстречу морскому ветерку. Теперь на окнах висели шкуры, разрисованные кругами рун, так что в зале царил полумрак. Здесь появился новый запах: странный, сладковатый и резкий, словно подгоревшее печенье. На одной стене сумрачным стадом теснились черепа – рогатые черепа баранов и быков, оленей и еще каких-то крупных зверей, которых он не знал. Возможно, обитателей дальнего Севера, где не светит солнце, а слова расплываются, превращаясь в миф.

– Лео! Савин! Я по вас скучала.

И из теней к ним выплыла Рикке, широко раскрыв руки, обвешанные болтающимися браслетами, шнурками и оберегами, и встала в столбе света, падавшего из дымового отверстия.

Лео едва не отступил назад, так он был потрясен. Ее лицо покрывало огромное темное пятно. Татуировка. Черные руны, черные линии, черные стрелки шли полумесяцем от ее щеки, закрывая половину лба, вплоть до самой переносицы. Ее правый глаз стал белым, с крохотным молочным пятнышком в центре, а жадный зрачок левого поглотил всю радужную оболочку, зияя, словно разверстая могила.

– А-а, ты об этом? – Она провела рукой в воздухе перед своим лицом. Раньше оно было круглым и мягким. Теперь это были сплошные острые углы и черные провалы. – Я все время забываю.

Рикке постучала себя по черепу длинным пальцем. Волосы с левой стороны были коротко острижены, а с правой отросли, торчали пучками и свисали дикими нечесаными прядями.

– Отсюда-то мне не видно, но, говорят, мои татуировки, глаза и все прочее… могут малость обескуражить человека.

– Ничего подобного, – выдавил Лео. – Просто… это было неожиданно.

Золотое кольцо, продетое в ее носу, шевельнулось от улыбки. Для этой улыбки было трудно подобрать слова, но «сердечная», «правдивая» и «искренняя» к ней точно не подходили.

– Помните, у меня раньше были припадки? Лео-то точно помнит. – Она подмигнула ему. Еще бы, ведь первый ее припадок он увидел, когда они лежали вместе, голые, на сеновале. – Так вот это – мое лекарство.

– Лекарство?

Рикке ткнула пальцем в свой молочно-белый правый глаз:

– Этот глаз боролся с тем, так что с ним пришлось расстаться. Теперь мои видения стали гораздо яснее.

Она наклонилась к нему и тихо пробормотала, прикрывшись ладонью:

– И я больше не обсираюсь каждый раз. Хотя это по-прежнему я! – Она врезала ему по руке, шутливо, но крепко. – Более или менее.

– Можно посмотреть поближе? – спросила Савин, подходя к ней без малейших признаков смущения. – Мне доводилось видеть множество разрисованных лиц, но я еще не встречала такой тонкой работы.

Она поддела пальцем подбородок Рикке и мягко наклонила ее лицо к свету.

– Мне кажется, это прекрасно. – Она провела кончиком пальца вдоль одной из татуированных линий. – И это в полной мере… ты.

Рикке восторженно рассмеялась, на мгновение напомнив Лео ту Рикке, какой она когда-то была.

– О Лео, мне нравится твоя жена! Это, пожалуй, лучшее, что в тебе есть! Гляжу, ты не выкинула мои руны?

– Мне кажется, они приносят удачу. – Савин прикоснулась к одной из маленьких деревянных плашек, которые носила на шее. – А ты сохранила мои изумруды?

– Мне кажется, они стоят кучу денег, – отозвалась Рикке, поддевая ожерелье скрюченным мизинцем и приподнимая так, что оно до белизны врезалось в ее длинную тощую шею.

– У меня есть для тебя еще один подарок.

Савин поманила к себе Зури. Та вышла из полумрака с перекинутым через руку отрезом ткани – ярко-алой, так что она почти сияла среди этого грязного серого зала, с золотым шитьем, отблескивавшим по краю.

– Это Зури, моя компаньонка.

– Вот как? – Рикке сощурила глаза, по-кошачьи лукавые, потом перевела взгляд на Савин: – Ты уверена, что не наоборот?

– Говорят, что Бог помещает каждого из нас на то место, где ему положено быть, – провозгласила Зури.

– Откуда мне знать, – откликнулась Рикке. – Мы Его здесь почти не видим.

Она взяла тонкую ткань, с хлопком развернула, поднесла к свету.

– О-о-о, твои подарки самые лучшие!

– Сулджукский шелк, – пояснила Савин, – из земель, что лежат за Тысячей островов. Я подумала, может быть, он подойдет тебе на платье, или занавеску, или…

Но Рикке уже оборачивала отрез вокруг себя, получив нечто среднее между шарфом, плащом и капюшоном.

Зури посмотрела, склонив голову набок:

– Выглядит неплохо.

– Мне ужасно нравится! – Рикке с улыбкой потерлась щекой о сияющую ткань. – О, я вижу, ты припасла подарок и для Лео тоже!

Она упала на колени, воззрившись на живот Савин:

– Можно пощупать?

– Да, наверное…

Рикке обхватила Савин обеими руками и приложила к ней татуированную щеку. Савин ахнула от неожиданности и воззрилась на Лео. Тот лишь пожал плечами.

– О-о! – простонала Рикке, прикрыв глаза и крепче прижимаясь к ее животу. – От вас двоих можно было ждать чего-нибудь особенного, но это… это изменит весь мир!

* * *

– Где твоя подруга Изерн-и-Фейл? – поинтересовался Лео. – И Коул Трясучка? Могу поклясться, ты единственный человек в мире, кого он любит!

– Я послала их заводить новых друзей. Наш Протекторат маленький, нам нужно собрать всех, кого только можно.

– Тебе надо было прийти к нам!

– Я знала, что вы сами придете ко мне.

Лео попытался улыбнуться, но это было непросто. Каждый раз, когда он улавливал в ней какой-то намек на ту долговязую девчонку, с которой они играли в прятки в этом самом зале, она сверкала своей лукавой улыбкой, обращала к нему этот свой странный левый глаз – и он чувствовал, будто она смотрит прямо внутрь него. Прямо сквозь него. Той женщины, которую он знал, больше не было, так же как и ее отца, и Лео был потрясен, осознав, насколько ему их не хватает.

Савин тем временем вгрызалась в мясо на своей тарелке. Ее губы и пальцы блестели от жира, на столе перед ней росла гора обглоданных костей.

– Может, она и выглядит как куколка, – вполголоса проговорила Рикке на северном наречии, – но ест как настоящий воин.

Лео расхохотался.

– Я что-то пропустила? – спросила Савин.

– Она… она хочет знать, не нужна ли тебе вилка.

– В Вальбеке я ела руками. – Савин оторвала зубами хрящ и выплюнула его в очаг с не меньшей аккуратностью, чем любой из Названных. – Когда у меня было что есть. Я приехала на Север, чтобы поглядеть, как тут живут, а не чтобы жить по-своему вопреки всему.

– Очень непредвзято, – похвалила Рикке. – Однако ты явилась сюда не затем, чтобы учиться сидеть за столом. Вы двое что-то задумали, или мое имя не Рикке.

Поднятые брови Савин подсказали Лео, что пора приниматься за дело.

– Ты права. Нет, конечно, мне хотелось взглянуть на Уфрис и на тебя, но ты права. Мне нужна твоя помощь, Рикке.

– Мой отец ничего бы не пожалел для старого друга. А мы ведь старые друзья, верно? Когда-то боролись на этом самом полу, а? Чего ты хочешь?

– Мне нужны воины твоего отца. В смысле, твои воины.

– С кем будем драться?

– Я надеюсь, что до драки дело не дойдет.

– Но мы оба знаем, что любые надежды могут запросто пойти прахом. Ты бы не просил у меня воинов, если бы не думал, что будет драка.

Лео еще один, последний раз взглянул на Савин в смутной надежде, что она едва заметно покачает головой, и тогда можно будет забыть обо всем этом деле. Но вместо этого она сузила глаза и едва заметно кивнула.

– Мы собираемся драться с Закрытым советом, – проговорил Лео.

Рикке медленно опустилась обратно на отцовскую скамью, раздувая свои впалые щеки.

– Я знаю, ты любишь заварушки, Лео, но тебе не приходило в голову выбрать что-нибудь поскромнее?

– Мало кому удается выбирать свои сражения, – сказала Савин. – Сражения выбирают нас.

– Может, вам стоило дать этому сражению выбрать кого-нибудь другого?

– Ты сама видела, как они поступили в войну! – Лео сердито подался вперед. – Обещали все на свете и не дали ничего. Союз бросил Уфрис в беде! Предал твоего отца. Предал тебя! Но Инглия тебя не бросила. Я тебя не бросил!

Ему вдруг пришло на ум, что, глядя на то, как он сидит рядом со своей новой женой, Рикке может придерживаться иного мнения. Он кашлянул, нахмурился и опустил взгляд в стол.

– Значит, объезжаешь своих должников, – проговорила Рикке. – И куда ты направляешься дальше, Молодой Лев?

Нет, ее было невозможно обмануть. Она всегда видела его насквозь. К тому же искренность тоже может быть оружием.

– В Карлеон, – ответил он. – Как ты, без сомнения, уже догадалась.

– Просить помощи у Большого Волка. – Рикке оскалила зубы и зарычала на него с внезапной, ошеломляющей яростью: – У человека, который сжег половину этого города просто потому, что ему так захотелось? Который обещал отослать моему отцу мои кишки в шкатулке? Который убил кучу моих друзей, да и твоих тоже? Который убил бы и тебя, если бы мой Долгий Взгляд не увидел этого заранее? «Сломай то, что они любят» – это он сказал! И ты хочешь, чтобы я объединила силы с моим заклятым врагом?

– Порой приходится использовать одного врага для борьбы против другого, – сказала Савин.

Рикке оттянула верхнюю губу и пососала волоконце мяса, застрявшее между зубов.

– О, ты очень умная, леди Брок! Ручаюсь, ты могла бы проползти сквозь замочную скважину, даже с твоим нынешним животом! Однако в последний раз, когда мы встречались, это было на твоей земле. Здесь, у нас, враги не так просто перелицовываются в друзей.

– Я сомневаюсь, что здешние правила так уж отличаются, – ответила Савин. – Уфрису нужна защита, поэтому он и стал Протекторатом. Король Орсо и его Закрытый совет уже показали, что не собираются ему помогать. Если ты присоединишься к нам, мы сможем удержать равновесие между вами и Сумраком. Откажешься – твое время уже почти истекло. Все очень просто.

– В смысле, я рискую всем и взамен получаю то, что у меня уже есть? – фыркнула Рикке. – Ах да, и еще клочок красной тряпки в придачу! Ты любишь заключать сделки, так скажи: если бы ты сидела здесь, на моей скамье, что бы ты сама ответила на такое предложение?

– Я бы сказала, что лучшего у тебя не будет, – отозвалась Савин.

Лео поморщился. Он пришел к Рикке как к старому другу, чтобы просить о помощи, а его жена превращала все в какую-то торговлю. В которой к тому же ощущался явственный душок шантажа.

Он поднял вверх обе ладони, пока все не зашло еще дальше:

– Мы ведь друзья! Я рисковал своей жизнью ради тебя. И ради Уфриса. – Он двинул ногой и скривился. – Шрамы еще не зажили. Но я готов сделать то же самое снова. Я помог тебе с твоими врагами, а теперь прошу тебя помочь мне с моими.

Савин сидела выпрямившись, с кислым видом вытирая пальцы о тряпку. Рикке сидела выпрямившись, с надутым видом упершись руками о скамью позади себя, так что костлявые плечи выехали выше ушей.

– Ты просишь о многом, Лео. И у меня, и у моих людей. Не делай вид, будто это не так. Мне надо подумать. Может быть, Долгий Взгляд откроется этой ночью, покажет мне ответ.

– Я понимаю. Это серьезное решение.

Неловкое молчание затягивалось. Лео смущенно опустил взгляд к полу. Только сейчас он увидел нарисованный там круг – стол, за которым они ели, стоял ровно посередине. Примерно пять шагов в ширину, такой же, в каком он дрался со Стуром Сумраком. В каком северяне дрались с тех самых пор, когда еще не было придумано слов.

– Зачем здесь круг?

Лицо Рикке скользнуло в тень, лишь единственный глаз блестел из темноты.

– Для тех, кто со мной не согласен.

Новые друзья

Рикке проснулась рывком, отбросив с себя меховые одеяла, словно они ее душили. Мысли неслись наперегонки в ее потной голове. Потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, где она. И кто она.

Она до сих пор не привыкла спать в отцовской кровати. Однако это была, наверное, лучшая кровать на всем Севере. Огромная, несмотря на то что он был невелик ростом. Он всегда говорил, что хочет иметь возможность ворочаться сколько влезет без риска свалиться на пол. Раму вырезал для него лучший корабельный мастер в Уфрисе: деревянные чудища гонялись друг за другом по всей длине. Набитый гусиным пухом матрас он купил у стирийского купца, заплатив его вес серебром. Помимо Рикке, это, наверное, была вещь, которой он гордился больше всего в мире. Он едва не плакал, оставляя ее Черному Кальдеру, когда тот занял город, и был вне себя от радости, когда нашел ее целой и невредимой, вернувшись назад. Он любил повторять, что, после того как полжизни спал на земле, может себе позволить вторые полжизни спать в уютных объятиях подушек, не испытывая угрызений совести.

И тем не менее она до сих пор не могла привыкнуть спать в отцовской кровати. Однако здесь она чувствовала себя ближе к нему, даже несмотря на то, что его больше не было. К тому же если тебе оставили в наследство лучшую кровать на всем Севере, было бы глупо спать на полу, верно?

Она спустила ноги на пол и поерзала босыми пальцами по холодным доскам, кивая сама себе. Все кусочки в ее мозгу понемногу становились на место. Может быть, это было видение, может быть, сон, а может быть, ей просто пришла идея, но – приписывай это магии, удаче или уму – теперь она видела, что надо делать. В конце концов, кто-то должен был выбрать курс. Как бы это ни было неприятно. Как бы это ни было нелегко.

– Легко может быть только мертвым, – прошептала она, вставая.

Утро было прохладным, но пронизанным светом, в нем чувствовалось приближение лета. В высокой синеве неба, словно драконьи ребра, изгибались полоски облаков. Рикке переместила катышек чагги из одного уголка рта в другой и натянула на плечи подаренный кусок ярко-алой материи. Для какой-то тряпки, сотканной из ниток, это было нечто невероятное – настолько прекрасное, что в ней она сама чувствовала себя прекрасной. Такого с ней уже давненько не случалось.

И кто же мог сидеть на скамейке в заросшем саду ее отца, глядя на сверкание восходящего солнца в морской ряби, как не дарительница этого великолепия?

– Савин дан Брок собственной персоной! – провозгласила Рикке. – Ты рано поднялась.

Она казалась совсем другой женщиной без всей своей пудры, краски и костюмов. Моложе, мягче. Обычнее. Честнее. Так, наверное, выглядит воин, снявший кольчугу.

– У меня не было выбора, – отозвалась Савин, кладя ладони на живот. – Кое-кто этим утром решил попинаться.

Рикке села рядом. Взглянула на рыбачьи лодки, покачивавшиеся на волнах, набираясь храбрости, чтобы спросить:

– Можно пощупать?

Савин оценивающе взглянула на нее, щурясь против низкого солнца, потом взяла руку Рикке и поднесла к своему животу.

Рикке сосредоточенно нахмурилась. Подождала, продолжая хмуриться. Маленький бугристый комочек под пеньюаром Савин шевельнулся – и пропал. Только и всего. Рикке тем не менее обнаружила, что улыбается до ушей, словно ей продемонстрировали Высокое искусство.

– Он двигается!

– Да, это он умеет. – Савин поморщилась и поерзала на скамье. – Кроме того, не успеваю я помочиться, как мне уже снова хочется.

– Прости, что я вчера была такой нерадушной хозяйкой, – сказала Рикке.

Эта фраза и сама прозвучала довольно сдержанно. Она заплатила за свою гордость слишком большую цену, чтобы поступаться ею, хотя отец всегда и говорил, что гордостью ничего не купишь.

– Мы в Уфрисе привыкли, что на нас наседают с обеих сторон. Когда на меня наседают, во мне просыпается все самое худшее.

– А ты прости, что я была такой невежливой гостьей, – отозвалась Савин. – Я привыкла думать только о том, чего я хочу, и не смотреть, на чьи головы ступаю, чтобы добраться до цели. Там, откуда я родом, одними приятными манерами ничего не добьешься.

Рикке медленно кивнула:

– Честно говоря, здесь то же самое.

– Я так и не сказала тебе, как мне жаль, что твоего отца больше нет. Лео так часто говорил о нем, что мне казалось, будто мы были знакомы. Лео был просто вне себя… когда узнал о случившемся.

– Угу. – Рикке сумрачно взглянула в сторону отцовской могилы, полускрытой разросшимися кустами. Пока что она ухаживала за садом еще хуже, чем он. – У Лео всегда было большое сердце.

– Мне иногда кажется, что он мог бы поменьше пользоваться сердцем и побольше головой, – вполголоса проговорила Савин, наклонившись к ней.

– Зачем ему голова, если у него есть ты? А вдруг ему придет какая-нибудь идея, которая тебе не понравится?

– И то верно.

– А твой отец? Как ты думаешь, что он почувствует, когда вы осуществите свою затею?

– Мой отец… – Лицо Савин стало каменным. – То есть ты предполагаешь, что у него есть чувства… Он всегда говорил мне, что для того, чтобы изменить мир, его сперва нужно сжечь дотла.

– Они бы хорошо спелись с моей подругой Изерн. Она вечно повторяет, что нужно сделать свое сердце каменным.

– Здравый совет. Ты знаешь, я восхищаюсь тем, чего тебе здесь удалось добиться. Для женщины всегда непросто принять командование на себя.

– Кто-то должен был это сделать. Наши старики устроили здесь полный бардак.

– Честно говоря, в Инглии все обстоит примерно так же.

– Тебе бы стоило подбить двоих самых несговорчивых, чтобы они прикончили друг друга, – посоветовала Рикке. – Ты не поверишь, как легко другие псы выстраиваются по струнке, стоит немного проредить стаю.

– Вы-то сами, гляжу, еще не поубивали друг друга? – Лео с обеспокоенным лицом вышел на свет. Он совершенно не умел скрывать свои чувства. Он не мог бы спрятать и дерево в лесу.

Его жена была хитрее. Гораздо, гораздо хитрее.

– Мы еще лучшие подруги, чем прежде! – сказала она с улыбкой, от которой и море могло бы стать сладким.

Рикке тоже постаралась улыбнуться как могла, хотя втихомолку гадала, есть ли вообще у Савин друзья или только полезные для нее люди. Потом подумала о том, что сама она едва ли лучше. А потом о том, что это, скорее всего, не имеет значения. Во всяком случае, пока люди вокруг остаются для нее полезными.

– Этой ночью у меня было видение! – сказала она, вскинув кверху руки, затем шлепнув ими по ляжкам. – Я просила о видении и получила его. Должна сказать, обычно это так не работает. Все началось с того, что я карабкалась на гору костей.

– Это… звучит как-то не очень, – заметил Лео.

– Вот и я так подумала! Все ногти себе обломала. Но потом я долезла до верхушки, и солнце взошло над зелеными холмами, и там был лев, и на нем была корона.

Лео нахмурился, глядя на Савин:

– Мне не нужна корона. Обновленный Закрытый совет и честное правительство – вот все, чего я хочу.

– Конечно! – воскликнула Рикке. – Но это все равно хороший знак. А когда тебе посылают знаки, нужно уделять им внимание. Какой смысл иметь Долгий Взгляд, если ты к нему не прислушиваешься?.. Или присматриваешься?.. Одним словом, я что хочу сказать: я с вами! И люди Уфриса вместе со мной. Только пригляди за тем, чтобы нас не поставили рядом с Большим Волком, ладно? Не хотелось бы прикончить этого ублюдка раньше времени.

В улыбке Савин ощущалось недоверие.

– И ты ничего… не хочешь взамен?

– Только разделить с вами ваше светлое будущее!

Рикке проводила взглядом пару маленьких белых бабочек, гонявшихся друг за другом по восходящей спирали.

– Перед вами двумя… лежит путь. Не уверена, куда он ведет, но мне уже не терпится посмотреть. Ты нам помог. – Рикке потащила Лео вниз, на скамейку рядом с собой, обхватила его за плечи одной рукой, второй приобняла Савин. – Ты рисковал ради нас своей жизнью. Ты спас нас, Лео! Мой отец всегда платил свои долги, и я собираюсь заплатить свои.

– Я знал, что ты меня не бросишь! – Лео поглядел ей прямо в глаза. Точнее, в один глаз, причем в тот, которым она не видела, но тем не менее. – Ты даже не представляешь, что это для меня значит… знать, что мы по-прежнему друзья.

Вот это был тот Лео, которого она знала: подкупающая искренность вкупе с наивным безрассудством.

– Ну, ты же меня знаешь. – Ей пришлось проглотить небольшой комок, образовавшийся в горле. – Я всегда за дружбу и все такое.

Они принялись собираться вскоре после этого. Дело оказалось нешуточное: Савин понадобилось шесть больших ящиков с окованными медью углами только для того, чтобы выйти за двери. Только мертвые знают, что у нее было в этих ящиках. Ложь и секреты, скорее всего.

Рикке обняла ее на прощание (все равно что обнимать хрустальную вазу, подумала она), потом обняла и Лео, с весьма странным чувством. Она прижала его к себе, вдохнула его запах – все еще тот, прежний, – вспоминая свои ощущения, когда она лежала, уютно устроившись под теплыми одеялами, в его объятиях. Безопасность. Больше она не чувствовала себя в безопасности. Ей пришло в голову, что, если бы все повернулось чуток по-другому, возможно, это она бы сейчас вынашивала его младенца.

В целом она, конечно, знала, что из них никогда не получилось бы пары. Но был в ее душе уголок, где еще жила память о том, как она его любила. И сейчас этот уголок переживал его утрату, и утрату той женщины, которой она могла бы стать рядом с ним, и той жизни, которой они могли бы жить вместе, – и это оказалось так больно, что из ее слепого глаза полились неожиданные слезы, и ей пришлось сделать вид, будто туда занесло ветром соринку.

– Береги себя, – шепнула она ему на ухо, а потом шлепнула его по заднице, когда он взбирался на лошадь, и с удовольствием увидела, что он по-прежнему легко краснеет.

Изерн, вернувшаяся тем же утром, стояла и медленно жевала, хмуро наблюдая за тем, как Лео с Савин, с их свитой и их повозками с грохотом выезжают из города.

– И что, тебя не заботит, что она украла твоего мужика, а?

– Украла? – Рикке презрительно вскинула голову. – Я бросила, а она подобрала!

– Ну конечно… – пробормотала Изерн, протянув эти слова так, что за ними угадывалась целая история. Потом скрестила руки на груди. – Этой бабе я доверяю меньше, чем погоде. Такая модница, что поискать.

– Ты просто завидуешь, что ты не такая же модница.

Изерн сплюнула сквозь дыру в зубах и выставила подбородок:

– Не буду спорить, ее шляпка мне бы тоже очень даже пошла. Но от нее больно уж хорошо пахнет, понимаешь, о чем я? От людей так не пахнет. Будто пирожное. Какое-нибудь заморское пирожное, какого ты и не едала.

– Идея в том, чтобы заключить с ней союз; есть ее никто не собирается. Разве что у тебя на нее какие-то планы, о которых я не знаю.

– Мы заключаем союз с ее мужем, а не с ней. И если он лев, то она – золотая змея, которая обвила его своими кольцами. Если она скажет ему, что верх – это низ, он посмеется своей ошибке и встанет на голову!

– Возможно. Он никогда не отличался сообразительностью. А она зато хитрая, и безжалостная, и амбициозная, как холера. – Рикке пожала плечами и по старой привычке выдула воздух сквозь губы, так что они захлопали. – Но с глупыми друзьями далеко не уедешь, верно?

Изерн подумала и открыла было рот.

– Лучше молчи! – рявкнула на нее Рикке, и та медленно закрыла его обратно. – Кликни лучше Черствого, скажи ему, что мы собираем воинов. Всех Названных, всех карлов, всех бондов, способных держать копье! Копья, кстати, тоже пускай прихватят.

– А щиты?

– И щиты. Хотелось бы, чтобы хоть кто-нибудь из них вернулся обратно.

Лео повернулся в седле, чтобы улыбнуться ей и помахать рукой, и Рикке, привстав на цыпочки, тоже помахала ему. Похоже, навстречу им по дороге ехали еще какие-то люди, по меньшей мере дюжина. Солнце блестело на их вооружении – и отблескивало в металлическом глазу того, что их вел.

– А вон Трясучка!

– Если это не какой-нибудь другой ублюдок с металлическим глазом. А кто это там с ним?

Рикке приставила ладонь к тому глазу, что мог видеть. Человек был очень высоким – даже выше, чем Трясучка, хотя он и сутулился. Его локти торчали в стороны, подбородок торчал вперед, белесые волосы пучками торчали вокруг головы.

– Может, я очень сильно ошибаюсь, но мне кажется, что это Гвоздь.

– Я думаю, ты права.

– Хоть у меня и один глаз, – Рикке постучала по своей скуле и подмигнула, – но видит он далеко. Похоже, вид у него все такой же сердитый.

– Ну его папаню пока не воскресили, – сказала Изерн. – Так что его нетрудно понять.

– Вот и хорошо. – Рикке поправила на плечах тонкую алую материю и двинулась вперед по дороге, чтобы приветствовать их. – Сердитый человек – полезный человек.

Вблизи он оказался еще длиннее. Бесцветными были не только его борода и брови, но даже ресницы. Вид у него был задумчивый, но в этой непринужденной сутулости было что-то такое, что наводило на мысль, что он может в любую минуту взорваться яростью. Если на то пошло, Рикке уже видела, как это происходит, – в битве под Красным холмом, когда он сражался на стороне врага. Тогда он показался ей воплощением ужаса: забрызганное кровью лицо, искаженное ненавистью и смехом одновременно. Но теперь Рикке было не так-то просто напугать.

Трясучка дернул большим пальцем, показывая вбок:

– Это вот…

– Я знаю, кто это.

Рикке взяла в руки мозолистую ладонь Гвоздя. Во имя мертвых, вот это размер! У нее самой были не самые маленькие руки, но рядом с этой лапищей они казались детскими.

– Не кто иной, как Гвоздь, знаменитый боец из Западных Долин и сын великого Грегана Пустоголового!

– Рекомендации любезнее я бы и сам себе не дал, – отозвался тот.

– Ну-ну, не скромничай. – Рикке потрепала его по сбитым костяшкам и отпустила его руку. – Я видела тебя в битве под Красным холмом. Тебя опасно иметь во врагах.

– Выше похвалы и не выдумаешь. Я тоже видел тебя в битве, и потом, на поединке. Правда, еще до всего этого. – Гвоздь повел рукой, показывая на левую сторону ее лица. Он не сводил с нее своих бледных глаз, разглядывая произошедшие с ней перемены.

– Лучше, чтобы на тебя смотрели из-за того, что ты уродка, чем чтобы вообще не смотрели. – Она с некоторым вызовом повернулась к нему татуированной стороной. Это входило у нее в привычку, когда народ начинал пялиться. – К тому же я ни разу не обосралась с тех пор, как надо мной это проделали, что тоже неплохо.

– Наверное, здорово экономит на стирке.

– Я подумала, если уж ты все равно страхолюдина, зачем останавливаться на полдороге?

– С какой стати ты так решила? – Его бесцветные брови слегка сдвинулись. – Все, что я в тебе вижу, – это силу и мудрость. На мой вкус, так нет ничего прекраснее.

Рикке моргнула. Ей нравилось думать, что она нынче стала такой умной, что ее уже не пронять никакой лестью, но надо было признать: он таки отыскал слабое местечко.

Изерн наклонилась к ней, прикрыв одной ладонью рот:

– Сдается мне, этот парень просто находка!

– Вот и я думаю, – пробормотала Рикке, заправляя за ухо прядь волос, полоскавшуюся на соленом ветру. – Ну ладно, Гвоздь, так что же привело тебя в наши края?

– Месть, – коротко ответил тот.

Рикке воздела обе руки:

– И что я натворила на этот раз?

– Все шутишь? – коротко фыркнул Гвоздь. – Стур Сумрак убил моего отца. Вывесил его в клетке! – До нее донесся хруст его костяшек, когда он стиснул свои непомерные кулаки. – Выставил его голову над своими воротами!

Исходившая от него ярость пьянила Рикке. Она чувствовала, будто в любую минуту между ними может проскочить искра, и тогда она сама полыхнет.

– Я слышала, что ты выбросил это дело из головы, – буркнула она.

– Так я сказал Черному Кальдеру. Я люблю драться, но ненавижу проигрывать, а ставки против меня высоки.

– Так, значит, ты не выбросил это дело из головы?

– Не выбросил.

– И ты явился в Уфрис, чтобы искать моей помощи.

– Говорят, тебя тоже опасно иметь во врагах. Я знаю, что Стур тебя боится. Вот я и подумал: может статься, с моим мечом и твоим глазом нам удастся понизить ставки. Уфрис и Западные Долины вместе – такой союз будет трудно сбросить со счетов.

Рикке раздумчиво поглядела на него снизу вверх. Глядеть было довольно далеко, поскольку она еще и стояла под горкой, ниже него.

– Отец говорил мне, что месть – это пустой сундук, под которым ты будешь гнуться всю жизнь. Он говорил, что лучше всего его бросить и идти налегке.

– Твой отец был сильный человек. Умный человек. Человек, которым можно восхищаться.

– Это точно, – тихо проговорил Трясучка.

– Но ты не согласен?

– Не согласен, – подтвердил Гвоздь. – Я не успокоюсь, пока не получу Стурову голову, пускай это будет стоить мне жизни. Я слышал, как вы с ним бранились перед поединком. Вот и подумал, что, может, ты разделяешь мои чувства.

– О, я их вполне разделяю! – прорычала Рикке, показывая ему лишь краешек той ярости, что беспрестанно кипела в ней. – Мой отец поклялся, что увидит Черного Кальдера мертвым, а я поклялась, что увижу мертвым Стура Сумрака – и я собираюсь сдержать оба наши обещания, как тебе это нравится?

Эта тирада вызвала у него скупую улыбку. Его глаза чуть-чуть просветлели.

– Но теперь мне нужно приглядывать за людьми. – Ее тон смягчился, она протянула руку в направлении Уфриса, который выглядел очень даже симпатично, залитый солнечным светом, полого спускаясь к морю. – Я не могу себе позволить бросаться местью направо и налево. Видал этих моих гостей из Союза, что только что уехали?

– Та женщина, завернутая, как праздничный подарок? Еще бы, такую не пропустишь.

– Это была леди-губернаторша Инглии. Я заключила сделку с ней и ее мужем. – Рикке пожевала губами, словно у нее во рту что-то сгнило. – И в результате оказалась на одной стороне с Королем Севера.

Гвоздь покачал головой:

– Это обидно.

– Не могу не согласиться. Однако нет причин, по которым ты и я не можем быть хорошими соседями. Почему бы тебе не зайти внутрь? Я подброшу в очаг новое полено и откупорю бочонок отцовского эля.

– Я предпочитаю месть.

– А ты собирался бежать в Карлеон и покончить с делом еще до заката? – спросил Трясучка.

– Мой отец говаривал, что только у мертвых нет времени опрокинуть чарку, – сказала Рикке. – Пойдем выпьем и поговорим о будущем. О том, что может случиться. О том, что я видела – что точно случится. В конце концов, Уфрис и Западные Долины вместе – такой союз трудно сбросить со счетов!

Гвоздь не спеша, раздумчиво поднял свои бесцветные брови:

– Так, значит, она не продлится вечно, твоя сделка с Сумраком?

– Ничто не длится вечно.

И, мягко положив ладонь на его плечо, Рикке повела его к двери в отцовский замок.

Маленькие люди

Орсо набрал в грудь свежего утреннего воздуха и выпустил его со вздохом. Было хорошо оказаться вне города. С каждым днем смог становился все гуще, а требования его королевского статуса – все более удушающими. Лорд Хофф с его изматывающим расписанием, бессмысленными должностными обязанностями, утомительными церемониями; каждое мгновение добросовестно потрачено еще заблаговременно, без какой-либо возможности в самом деле что-либо сделать. Даже туалетные привычки Орсо были тщательно расписаны, для них были предусмотрены специальные границы и приставлены особые надсмотрщики. Он не был бы удивлен, если бы обнаружил, что для этой цели существует целый класс весьма прибыльных придворных должностей. Лорд Верховный хранитель Королевского стула. Главный надзиратель за Дефекацией Его Величества. Придворный Обонятель Мочи первого ранга.

Он аккуратно стащил с головы венец и поднял перед собой, глядя сквозь него в сторону сверкающих путей и замершей в ожидании толпы. У него вырвался смешок.

– Тебя что-то забавляет? – спросила его мать, которую в жизни ничто не забавляло.

– До меня только сейчас дошло. Все эти короны… они пустые внутри, понимаешь?

Орсо вздрогнул: из недр механизма внезапно вырвалась струя пара. По толпе прокатилась волна охов и ахов, затем сменившаяся вежливыми аплодисментами. Оркестр заиграл что-то духовое и духоподъемное. Улыбающиеся детишки замахали маленькими копиями союзного флага. Само знаменитое изобретение представляло собой истинный кошмар безумца: мешанина рычагов, стержней и шестеренок, чудовище из меди и железа, блестящее от смазки, со струйками пара, вытекающими из клапанов, словно дым из драконьих ноздрей. Оно было водружено на пару полированных рельсов, протянувшихся через два поля вплоть до моста, над которым трепетали разноцветные флаги. Наверху сооружения посадили известную актрису в пышном головном уборе и тоненьком платьице, которое, вероятно, означало, что она символизирует вдохновение или какое-либо другое абстрактное достоинство. Солнце, однако, уже закатывалось, и, несмотря на ее сияющую улыбку, было видно, что актрисе холодно.

– Как это вообще действует? – вслух поинтересовался Орсо, вновь напяливая венец. Если бы машина была волшебной палочкой чародея, он вряд ли понимал бы принципы ее работы меньше.

– Насколько я знаю, угольная топка нагревает воду в сосуде до кипения, – отозвался Диетам дан Корт, склоняясь к Орсо через пустующее место Карнсбика, так что его жилет опасно натянулся вокруг пуговиц. – Образование пара внутри создает давление, обеспечивающее возвратно-поступательные движения поршня, так что сила расширения преобразуется в силу вращения, которая затем посредством ряда рычагов передается к колесам. Может быть, ваше величество желает больше деталей?

– Меньше, если возможно, – ответил Орсо, подняв брови.

– Огонь дает пар, – провозгласила королева Тереза, снисходя до того, чтобы произнести несколько слов на общем наречии, но, как всегда, выговаривая их с неистребимым стирийским акцентом. – Пар движет машину.

– Да, – признал Корт, – это самая суть.

Хонриг Карнсбик, сам великий машинист, в шляпе-цилиндре и с торчащими буйными бакенбардами, стоял возле своего создания в окружении восторженных поклонников, потрясая зажатыми в кулаке чертежами и распекая своих черных от смазки механиков. Один из них яростно кидал лопатой уголь в светящуюся пасть машины. Другой, поигрывая огромным гаечным ключом, глядел в сторону королевской ложи и хмурился чуть ли не с ненавистью. К сожалению, в этом не было ничего особенно примечательного. Для Орсо было бы радостной неожиданностью видеть со стороны своих подданных любое выражение чувств, более теплых, чем открытая неприязнь.

– Право же, тебе бы не помешало иметь рядом с собой королеву, – заметила его мать.

Орсо с усмешкой искоса взглянул на нее:

– Она у меня есть.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду жену. Помогите мне, верховный судья!

– Ее величество. Как обычно. Подняла важную проблему. – Брюкель, сидевший по другую руку от матери Орсо, наклонился, вдалбливая между ними фразу за фразой. – Только поглядите. Как женитьба пошла на пользу. Лорду-губернатору Инглии.

Орсо поморщился. Он бы предпочел, чтобы его опрыскали ядом, чем снабдили новой информацией о счастливом союзе Лео дан Брока.

– Правительство Инглии. Было парализовано. Устаревшее. Некомпетентное. После его свадьбы? Все переменилось.

– Однако надо сказать, что леди Савин – невероятно одаренная женщина! – вмешался Корт с другой стороны, не зная, что еще больше усугубляет положение. – Должен сознаться, я с неохотой принял ее как своего партнера, но будем честны: без нее я бы никогда не закончил свой канал. Потрясающе одаренная женщина!

Корт покачал головой, и его подбородок утонул в валике жира внизу:

– Подобных женщин не так уж много, ваше величество.

– Что ж, в таком случае решено, – ответил Орсо. – Леди Савин просто придется выйти, помимо своего мужа, еще и за меня.

Настоящая трагедия заключалась в том, что он с готовностью ухватился бы за подобный вариант обеими руками.

Его матери это предложение понравилось меньше:

– Не шути такими вещами, Орсо, это ниже твоего достоинства.

– Я начинаю думать, что ниже моего достоинства нет ничего.

– Обе твои сестры выполнили свой династический долг. Ты думаешь, Катиль хотела переселяться в Старикланд?

Сколько раз уже они повторяли этот разговор!

– Ее пример меня вдохновляет.

– Думаешь, Карлотта так уж хотела выходить за канцлера Сипани?

– Вообще-то она всегда выглядела вполне довольной своим…

– Больше нельзя откладывать! Ты наносишь вред не только себе, но всему Союзу!

Его мать терпеть не могла Союз, но, очевидно, считала, что лицемерие – это нечто такое, что может встречаться только у других.

Отто скрипнул зубами:

– Хорошо, я просмотрю этот последний список еще раз. Но сперва я хочу организовать свое турне. Проехаться по всей стране и познакомиться с моим народом!

– Гораздо лучше сделать это вместе с женой, тогда ты смог бы познакомить и ее со своим народом, а заодно уже приступить к производству наследника.

– В смысле? Прямо одновременно?

Она взглянула на него, задрав подбородок:

– По крайней мере, люди бы увидели, что ты наконец-то относишься к своим обязанностям ответственно.

– А теперь кто шутит серьезными вещами?

– Мой мастер был бы в восторге, если бы вы женились, – раздался голос у Орсо над ухом.

Он поежился. Байязов приспешник, Йору Сульфур, улыбаясь во весь рот, наклонился к ним с задних сидений. Он был из тех людей, что имеют мерзкую привычку появляться из ниоткуда в самые неподходящие моменты.

– Ах вот как? – отрезал Орсо. – Небось ему не терпится купить себе новое платье к случаю?

Широкая улыбка Сульфура даже не дрогнула.

– Лорда Байяза интересует все, что может повлиять на стабильность государства.

– Как удачно, что у государства есть такой хранитель! Однако что привело мага на демонстрацию научных достижений? Неужели у вас не нашлось… – Орсо помахал рукой, – …какого-нибудь магического занятия?

– Между наукой и магией не такая уж широкая пропасть, как некоторые представляют. – Сульфур кивнул в сторону города с возвышающимся над ним Домом Делателя: тот по-прежнему представлял собой самый высокий шпиль на горизонте. – Разве сам Канедиас не был первым и величайшим из инженеров? И разве Иувин не говорил, что знание – корень могущества? Ничто так не вдохновляет лорда Байяза, как новые идеи, новые изобретения, новые способы мышления.

Он повернул свой сияющий взгляд к окутанной паром машине Карнсбика.

– Представьте себе целую сеть таких вот путей. Железные узы, еще больше сковывающие Союз в единое целое, несущие на себе неиссякающий поток товаров и людей! Чудо, достойное встать рядом с величайшими достижениями Древних Времен!

– Это кажется замечательным проектом, мастер Сульфур, но… слишком уж дорогостоящим. – Орсо наполовину отвернулся от него. – Боюсь, моя казна не готова к таким издержкам.

– Банкирский дом «Валинт и Балк» уже выступил с предложением ссудить вас необходимой суммой.

Орсо нахмурился. Собственно, именно грабительские проценты на ссуды от «Валинта и Балка» и были основной причиной того, что казна находилась в столь плачевном состоянии.

– Какая… нехарактерная щедрость с их стороны.

– Банк возьмет требуемые земельные участки в доверительную собственность, сами пути будут принадлежать ему. За их использование будет взиматься незначительная плата. Я надеялся, что вы согласитесь на то, чтобы я обсудил детали соглашения с лордом-канцлером.

– Это больше похоже на первый шаг к продаже вам моего королевства по кусочкам.

Сульфур улыбнулся еще шире:

– О, едва ли это первый шаг.

– Ваши величества! – Карнсбик поспешно поднимался по ступеням к королевской ложе. Он стащил с головы свою шляпу и промакивал носовым платком потный лоб. – Надеюсь, мы не заставили вас ждать!

– Нисколько, – заверил Орсо. – Превращение расширяющейся силы во вращательную, э-э… я полагаю… не такое уж простое дело…

Вдовствующая королева издала громоподобное фырканье, выражая свое презрение, но Карнсбик уже стоял лицом к толпе, стуча мясистыми кулаками по перилам. Оркестр захлебнулся и смолк. Оживленные разговоры утихли. Публика повернулась от машины к ее создателю. Великий машинист заговорил:

– За несколько коротких лет мы добились невероятного прогресса, друзья мои! – Впрочем, это смотря кого спросить. Орсо по-прежнему слышал множество жалоб. – Теперь, имея необходимые методы и аппаратуру, один человек способен делать работу, на которую прежде требовалось десять человек! Двадцать человек!

Что сталось с остальными девятнадцатью, он так и не разъяснил.

– Я твердо убежден, что вот это мое последнее изобретение… – Карнсбик повел рукой в сторону машины напыщенным жестом сутенера, представляющего своих проституток, – …а точнее, наше последнее изобретение, ибо оно принадлежит последующим поколениям, – не просто сможет перенести некоторых из нас из Адуи в Вальбек с бóльшим комфортом и за меньшее время, чем прежде. Оно перенесет всех нас… прямиком в будущее!

– Единственное, что можно точно сказать насчет будущего, – пробормотал Орсо матери по-стирийски, – так это то, что оно приходит, готов ты или нет, без всякого транспортного средства.

Это воистину казалось чересчур сложным способом пересечь два поля. Но все, что мог Орсо, – это пожимать плечами и улыбаться, что, в конечном счете, было его основным вкладом в любое из множества мероприятий, которые он посещал. Если бы у него были ответы на все вопросы, наверное, в таком случае он сам мог бы быть великим машинистом, а не просто королем.

– Есть такие люди, на обоих концах социальной лестницы, кто хотел бы, чтобы мы изменили направление! – продолжал выкрикивать Карнсбик. – Кто не просто готов попытаться перегородить реку прогресса, но заставить ее течь вверх по склону! Кто готов ломать, сжигать и убивать во имя того, чтобы утащить нас обратно, в якобы славное прошлое, которое в действительности никогда не было славным! Обитель невежества, суеверий, нищеты и страха – вот чем оно было! Обитель тьмы! Но больше мы туда не вернемся! Это я вам обещаю!

Он поднял вверх руку и повернулся к Орсо:

– Ваше величество, с вашего любезного разрешения?

Орсо терпеть не мог, когда кто-либо пытался вовлечь его в принятие какого-либо решения, пусть даже самое поверхностное. Однако решения все же необходимо было принимать. Пусть даже самые поверхностные.

– Перенесите нас в будущее, мастер Карнсбик! – провозгласил он, улыбаясь в толпу.

Карнсбик обернулся к машине и с многозначительным видом рубанул рукой по воздуху. Механик, с белой изгибающейся улыбкой на черном от смазки лице, навалился на один из рычагов, и весь мир разлетелся на куски.

* * *

– За несколько коротких лет мы добились невероятного прогресса, друзья мои! – провозгласил Карнсбик.

– Слушайте, слушайте! – выкликнула Веруниса и тут же потупилась от смущения. Можно хотеть выделяться в толпе, особенно после стольких лет пребывания на самом дальнем заднем плане, но это еще не значит, что нужно устраивать из себя представление. Посмотреть только на Савин дан Глокта – теперь она, разумеется, дан Брок. Вот именно: на нее все смотрят! Такая отважная и в то же время такая женственная. Воплощение духа нового времени! Веруниса вступила во все прогрессивные сообщества – Товарищество гражданского развития, Ассоциацию по улучшению условий для рабочего класса, в Солярное общество, разумеется. Она уже сделала, по ее мнению, превосходное капиталовложение – в предприятие этого молодого человека, Арингорма. Такой вежливый, такой внимательный! Он смотрел на нее так, как уже много лет не смотрел ни один молодой человек. Веруниса ощутила, что краснеет, и пожалела, что не взяла с собой веера. Однако, несмотря на лето, погода не располагала к тому, чтобы обмахиваться.

– Теперь, имея необходимые методы и аппаратуру, – продолжал объяснять Карнсбик, – один человек способен делать работу, на которую прежде требовалось десять человек! Двадцать человек!

Веруниса с энтузиазмом закивала, потом спохватилась, что у нее может съехать парик, нервно попыталась придержать его и едва не сбила с себя шляпку. Она все еще не вполне привыкла ко всем этим головным уборам. И к платью тоже. Похоже, если бы она вылезла из этой чертовой штуковины, та продолжала бы стоять сама по себе! Однако портниха заверила ее, что сейчас такое носят все прогрессивные дамы. Теперь она еле могла дышать, повернуться или двинуть рукой, зато словно по мановению волшебной палочки приобрела весьма внушительный бюст. Ее мать любила повторять, что бюст выигрывает половину сражения. Веруниса всегда хотела спросить у нее, что выигрывает вторую половину, но так и не набралась храбрости.

– Я твердо убежден, что вот это мое последнее изобретение… – Карнсбик повел рукой в направлении своей пыхающей дымом машины царственным жестом великого актера, стоящего на сцене. Какой могучий человек, с этими сильными руками! И такой великодушный, с этими внушительными бакенбардами! Настоящий провидец, с этим пронзительным взглядом из-под блистающих глазных стекол! Истинное воплощение духа своего времени! – …Перенесет всех нас… прямиком в будущее!

Веруниса бурно зааплодировала, насколько ей позволил ее корсет. Можно было буквально видеть, как будущее рождается в этой поездке механической повозки из Адуи. Все эти трубы, краны, бесконечное строительство, бесконечное созидание, бесконечные возможности!

– Больше мы туда не вернемся! – прокричал Карнсбик. – Это я вам обещаю!

Веруниса снова захлопала. Ей уже было больно, но она не обращала внимания. Больше мы туда не вернемся. Ни к ее удушающему браку, ни в ее удушливый дом в провинции, ни к душным разговорам на деревенских собраниях. Ее муж был мертв, и все деньги теперь принадлежали ей, и она была готова наконец купить себе достойную жизнь, мать ее растак! Она покраснела, потом вспомнила, что не произнесла этого вслух, а только подумала. Разве это преступление? В конце концов, ее окружает новый мир, и она может думать все, что ей нравится. А может быть, даже и говорить все, что ей нравится?

– Мать ее растак, – прошептала Веруниса, ощущая, как румянец заливает ее лицо до корней волос. Все-таки напрасно она не взяла с собой веера!

Молодой король улыбнулся. Такой беззаботный, такой учтивый, с такими симпатичными глянцевитыми локонами! Его золотой венец поблескивал на солнце. Настоящее воплощение духа времени!

– Перенесите нас в будущее, мастер Карнсбик!

Карнсбик рубанул по воздуху широкой ладонью, и Веруниса закрыла глаза, ощущая на лице ветер свободы. Уж теперь-то ей будет…

* * *

– За несколько коротких лет мы добились невероятного прогресса, друзья мои!

За два десятка лет с тех пор, как Муслан прибыл сюда, Союз действительно сильно изменился, но, по его мнению, главным образом к худшему. Он ощущал на себе взгляды, идя по улице в своем собственном квартале. Он ощущал на себе взгляды и сейчас. Теперь в них было меньше любопытства, чем прежде, и больше страха. Больше неприязни. Порой до него долетали оскорбления. Время от времени летели и предметы. Одного весьма приятного молодого человека из числа его знакомых едва не убило куском шифера, брошенным с крыши, – а ведь он был рожден в Адуе! Его родители были кадири! Когда люди помешались на ненависти, они ничего не хотят различать. Но Муслан отказывался дать себя запугать. Он не прятался от жрецов – не станет прятаться и от этих проклятых идиотов-розовых.

– Теперь, имея необходимые методы и аппаратуру, – продолжал балабонить Карнсбик, – один человек способен делать работу, на которую прежде требовалось десять человек! Двадцать человек!

На это Муслан ответил коротким кивком. В Союзе было много отвратительного. Они без конца трезвонили о свободе, но женщины, трудившиеся в полях и на кухнях, и мужчины, вкалывавшие на фабриках и в рудниках, имели не больше шансов выбраться из западни утомительного тяжелого труда, чем любой из рабов. И тем не менее человеку здесь, по крайней мере, было позволено думать. Иметь идеи. Хоть что-то менять.

В Уль-Сафайне жрецы объявили его еретиком. Жена умоляла его остановиться, но для Муслана его работа была священным долгом. Другие понимали свой священный долг иначе. Его мастерскую сожгли те люди, которых он некогда звал друзьями и соседями, – люди с огнем веры в глазах. Говорят, что вера – удел праведных, но для Муслана божественным даром было лишь сомнение. В сомнении берет начало любопытство, знание и прогресс. Вера же ведет лишь к невежеству и упадку.

– Я твердо убежден, что вот это мое последнее изобретение… – Карнсбик повел рукой в направлении своей машины жестом продавца ковров, надеющегося сбыть с рук лежалый товар, – …перенесет всех нас… прямиком в будущее!

Нас всех неизбежно несет в будущее, всегда. Что встретит нас по прибытии – вот насущный вопрос. Когда Пророк куда-то исчез, Муслан и другие его единомышленники – думающие люди, философы, изобретатели – надеялись, что это станет началом новой эры, эпохи разума. Вместо этого пришла эпоха безумия. Жрецы объявили, что его работы противоречат божественным законам. Трусливые невежды! Кто создал человеческий ум, как не Бог? Что представляет собой жажда творчества, если не смиренное подражание Его примеру? Чем является любая великая идея, любое великое прозрение, любое глубочайшее откровение, если не мимолетным видением божественного?

– Есть такие люди, на обоих концах социальной лестницы, кто хотел бы, чтобы мы изменили направление!

Муслан знал от тех немногих друзей, оставшихся в Уль-Сафайне, которые еще осмеливались ему писать, что приходили едоки. Они забрали его помощников и подмастерьев и сожгли его прототипы на городской площади. Мысль об этом вызывала у него содрогание. Едоки представляли собой чистое воплощение веры – веры без рассуждения, без пощады, компромиссов и сожалений. Как это можно еще назвать, как не злом?

– Но больше мы туда не вернемся! – взревел Карнсбик. – Это я вам обещаю!

– Больше мы туда не вернемся, – прошептал Муслан на своем наречии. Он прикрыл глаза, чувствуя, как слезы щиплют веки, и повторил эти слова для своей жены – или по меньшей мере для ее праха, надеясь, что она может их слышать. – Это я тебе обещаю.

– Перенесите нас в будущее, мастер Карнсбик! – проблеял этот олух, их новый король.

Жрецы полагали, что истина писаний и научная истина противоречат друг другу, поскольку в их собственных узеньких, скованных страхом мозгах не находилось места для того и другого одновременно. Они не могли понять, что это одно и то же. Дед Муслана был слесарем. Отец Муслана был часовщиком. Муслан стал механиком – как и сам Господь. Как и…

* * *

– Я твердо убежден, что вот это мое последнее изобретение… – Карнсбик показал на дымящую машину, словно владелец бродячего цирка на своего любимого уродца, – …перенесет всех нас… прямиком в будущее!

Морили бросила угрюмый взгляд на стоящего неподалеку гуркского ублюдка. И вот это – будущее Союза? Коричневые ублюдки заполонили все, и им даже не хватило совести явиться с барабанами, флагами и мечами, чтобы вступить в сражение как честные люди и получить что им причитается! Нет, их впустили через заднюю дверь трусливые изменники, готовые продать свою страну за несколько марок.

Тридцать лет назад, когда на этом месте были сплошные леса, куда они с дедом ходили на пикники, король Джезаль призвал народ встать на защиту своей страны. Морили вытащила из амбара старую отцовскую пику, поставила новое древко, потому что старое было совсем гнилым, и пошла воевать, черт побери, как всегда поступали женщины, когда в том была необходимость! Она дралась с этой гуркской сволочью среди опаленных пожарами руин тех самых улиц, на которых она выросла! Морили потерла ладонью обрубок руки. Тридцать лет прошло, а он все еще ноет. Но, может быть, ныла на самом деле не рука – ныло ее сердце. Она снова бросила мрачный взгляд на гуркского ублюдка: стоит себе, весь такой гордый, с этой его черной бородкой, словно это его страна! Разве за это она сражалась? Разве за это потеряла руку? Разве за это осталась бездомной, черт подери?

– Есть такие люди, на обоих концах социальной лестницы, кто хотел бы, чтобы мы изменили направление!

Морили отлично знала, чего хотят на нижнем конце этой лестницы. Те, чьи дома были снесены, чтобы освободить место для фабрик, чьи участки были застроены, чтобы освободить место для храмов, чьи семьи загоняли все в меньшие и меньшие помещения, чтобы освободить место для всей этой сволочи, нахлынувшей из-за границ страны, – всех этих гурков, стирийцев, северян и черт знает кого еще. Болбочут невесть что на своих мерзких наречиях, сбивают цены и взвинчивают арендную плату, в воздухе уже не продохнуть от вони их ужасной готовки, такой дрянью и собаку-то стыдно кормить, а сточные канавы кишат их выродками-полукровками.

– Обитель невежества, суеверий, нищеты и страха! Обитель тьмы!

Она фыркнула. Пришел бы Карнсбик в эту дыру, где она жила последний год, уж она бы показала ему, что такое обитель тьмы и нищеты! Она повернулась и сплюнула. Попыталась доплюнуть до гуркского ублюдка, но плевок не долетел и забрызгал шляпку какой-то женщины. Карнсбик поднял руку и повернулся к Орсо:

– Ваше величество, с вашего любезного разрешения?

Морили положила на сердце ту руку, что у нее еще оставалась. Может, этот новый король и безнадежный мудак, но все же это король, и когда она видела золотое солнце на реющих в вышине знаменах, у нее все так же першило в горле от слез. Может быть, эту страну и довели до позора, но это по-прежнему ее страна, ее плоть и кровь! И если ее снова призовут, она снова пойдет драться! Даже если ценой будет ее вторая рука! Уж такова она, Морили.

– Перенесите нас в будущее, мастер Карнсбик! – провозгласил его величество.

Голос у него был чистый и сильный. Народ разразился приветственными криками, и, невзирая на все свои обиды, Морили кричала громче всех. Может, он и дерьмовый король, но дерьмовым королям их одобрение нужнее всего.

Механик навалился на рычаг, и…

* * *

Прогресс, изобретения, и так далее, и все такое прочее… Верховный судья Брюкель почти не слушал. Он думал о том вчерашнем деле. Ужасное дело. Прискорбная ситуация. Как рыдала эта женщина на скамье подсудимых! Брюкель сам едва не заплакал. «Ты слишком легко ударяешься в слезы, – говорил ему отец. – Ты должен научиться скрывать свои чувства». А что теперь станется с ее детьми? Кажется, каждый вердикт отнимал кусочек его души. Каждый приговор стоил ему собственной крови. Однако его руки, как всегда, были связаны. Архилектор Глокта требовал суровых наказаний. Жестоких уроков. Назидательных примеров.

Необходимо уметь скрывать свои чувства, чтобы сидеть в Закрытом совете. Любое проявление слабости – и над тобой закружатся стервятники. Ни одного друга. Он не мог себе этого позволить. Брюкель украдкой поглядел вбок. Взять хотя бы ее величество. Не женщина, а воплощение величественности. Великолепный образец для подражания. Сколько на нее льется ненависти! Все просто отскакивает, как стрелы от надвратной башни. И при этом – такое одиночество… Словно одинокая белая башня посреди выжженной пустоши. Лишь немногие в полной мере осознавали всю… сложность ее положения. Прискорбная ситуация. Но Брюкель знал. Знал – и от души восхищался ею. Он никогда бы не признался в этом. Такое признание граничило бы с предательством. Но он знал. И она знала, что он знает. Было ли это для нее утешением? Вероятно, нет.

Карнсбик понемногу двигался к кульминации. Пятое, десятое, я, я, я, изменить мир… Брюкель сгорбился в своем кресле. Мир никогда не меняется. По крайней мере, ни в чем значимом. Сегодня же, чуть позднее, ему предстоит слушать еще одно дело. Фабричные работники, гибнущие от силикатоза. Не путать с силикозом. От которого гибнут рабочие на рудниках. Прискорбная ситуация. Но Брюкель ничем не мог помочь. Учитывая, какие фигуры выступали против. Значительные фигуры. Ужасное дело.

– Перенесите нас в будущее, мастер Карнсбик! – провозгласил его величество.

Брюкель подумал о том, выйдет ли из Орсо хороший король. Удастся ли ему хоть что-нибудь изменить. Это казалось маловероятным. Учитывая, какие фигуры выступали против. Крупнейшие из возможных. Валинт и Балк, разумеется. Только посмотреть на этого мерзавца Сульфура – он уже запустил в короля свои когти. Готовый разорвать его на части, как они разорвали на части его отца. Стервятники. Вечно кружат. Но таков уж этот мир. У Брюкеля были связаны руки. Его называли верховным судьей. Но он пал очень низко, а правосудия не существовало в принципе.

С невероятно напыщенным видом и самодовольной миной Карнсбик рубанул рукой по воздуху. Брюкель бросил еще один взгляд на королеву Терезу. Какая безмерная царственность! Он осмелился на едва заметную улыбку. Разумеется, она не могла ответить ему тем же. Прискорбная…

* * *

– …перенесет всех нас… – завопил Карнсбик, пигмей, притворяющийся великаном, человек, который лишь в этот мелочный век мог сойти за героя, – …прямиком в будущее!

Тереза хотела презрительно фыркнуть, но сдержалась. О каком будущем он говорит? То, которого она желала для себя, было давным-давно раздавлено. Да и как могли ее хрупкие мечтания выдержать тяжесть непомерных ожиданий ее отца, благодушного неведения ее мужа, дурацких предубеждений ее подданных, чудовищных угроз калеки Глокты?

Ей пришлось отослать Шалер. Даже сейчас Тереза ощущала подступающие слезы, вспоминая ее лицо, ее улыбку, тепло ее тела, то, как она пела, танцевала, целовалась. Тереза до сих пор хранила бутылочку с ее духами. Среди всего этого дешевого хлама, которым всегда окружают королеву, у нее была одна поистине драгоценная вещь. Было достаточно слабейшего запаха этих духов, чтобы все обрушилось на нее заново. Та безумная, романтичная девушка, которая была готова сражаться со всем миром за свою любовь, по-прежнему была заключена где-то в этом жестком, стареющем теле. Тереза ощутила боль от набегающих слез, но она приучила свои глаза не плакать. Она отослала свою любимую в безопасное место. Надо уметь находить утешение в маленьких вещах, когда ничего другого не остается. Почти пустая бутылочка из-под духов и несколько сладких воспоминаний.

Она глубоко вздохнула – и использовала силу вдоха, чтобы распрямиться еще жестче. Теперь она жила для того, чтобы поддерживать надежды Орсо. Быть его неколебимой опорой. Его неукротимым щитом против колких насмешек толпы. Она создала себя заново из камня и стали – несгибаемое, суровое, бесчувственное изваяние женщины – ради него.

Она могла бы принять участие в игре. Могла бы улыбаться и лгать, и заключать сделки. Но отец научил ее, что компромисс – это слабость, а слабость – смерть. Лишь теперь, когда было уже слишком поздно, она начала сомневаться, не был ли ее отец в действительности не гигантом, но глупцом. Удивительно, насколько длинную тень отбрасывают родители для своих детей. Все, чего ей теперь хотелось, – это чтобы Орсо женился на какой-нибудь невероятно здравомыслящей женщине. Женщине с достаточно твердой рукой, чтобы вылепить из него того великого человека, каким, как она знала, он мог бы стать. После этого, возможно, ей наконец можно будет перестать давить на него самой. Отправиться в Стирию. Еще раз напоследок увидеться с Шалер…

– Перенесите нас в будущее, мастер Карнсбик! – воскликнул Орсо с той бесконечно благодушной улыбкой, которую губам Терезы всегда так хотелось повторить.

Она заметила, что верховный судья Брюкель смотрит на нее, причем с выражением глубокой печали на лице. Словно зритель трагедии, которая, к его собственному удивлению, задела в нем какую-то тайную струну. Как будто он каким-то образом угадал тот бездонный источник печали, что разливался внутри нее. Как будто…

* * *

Кажется, была какая-то вспышка. Откуда-то полыхнул огонь. Тереза открыла рот, но не успела ахнуть.

Что-то просвистело мимо. Послышался оглушительный хлопок, и потом – странная тишина.

Горячий ветер ударил в нее, отбросил, скорчившуюся, к спинке кресла.

Она почти ничего не видела. Абсолютно ничего не слышала. Все двигалось очень медленно. Словно она была под водой.

Мимо прогрохотал человек в доспехах, беззвучно крича. Из его нагрудной пластины торчал дымящийся обломок металла.

На ее лице было что-то мокрое. Она потрогала. Кончики пальцев стали красными. Тереза поняла, что верховный судья Брюкель прижимается к ее плечу. Как он посмел? Повернувшись, чтобы сделать ему выговор, она увидела, что височная доля его черепа срезана начисто, и из обнажившейся мякоти внутри фонтаном хлещет кровь, заливая ее платье.

Вероятно, ей следует помочь. По всей видимости, ранение весьма серьезное.

– Верховный судья? – позвала она, когда он сполз ей на колени, но даже не услышала собственного голоса. Она постаралась, как смогла, придержать его разбитый, расползающийся череп, но его кусочки все равно проскальзывали между ее окровавленных пальцев.

Тереза попыталась встать, но сделавшийся чрезвычайно ярким мир бредово накренился и ударил ее в бок. Пыль и щепки. Шаркающие сапоги. Она увидела, что кто-то уставился на нее. Один из друзей Карнсбика, выдувающий из носа красные пузыри. Кажется, из его шеи торчала железная заклепка. Тереза поняла, что они оба лежат на полу.

Она попыталась подняться и решила, что будет благоразумней схватиться за что-нибудь в качестве поддержки. Ограждение королевской ложи. Яркие украшения были теперь забрызганы красным. Возле нее, шатаясь из стороны в сторону, стоял Карнсбик. Его шляпу сдуло, седые волосы торчали во все стороны.

Тереза схватилась за отвороты его окровавленного сюртука.

– Что произошло?

Она не услышала собственных слов. Она не слышала ничего. Карнсбик закрыл лицо руками и воззрился на нее между пальцев.

Тереза сунула в ухо большой палец и пошевелила им: ничего, кроме приглушенного чмоканья. Она сощурилась против света, глядя в сторону машины. А точнее, в ту сторону, где прежде была машина.

От нее ничего не оставалось, кроме гигантского когтя пылающих развалин, над которым вздымался плотный столб бурого дыма. По воздуху летели листки бумаги. Словно цветочные лепестки на ее свадьбе, давным-давно. Вокруг машины веером лежали ряды тел. Изувеченных, перемешанных. Неподвижных и слабо шевелящихся, корчащихся, ползущих. Мимо, пьяно пошатываясь, брел человек. По всей видимости, с него содрало рубашку.

Через тела пробирались какие-то люди. Не помогая. Переступая через трупы. Люди в черной одежде, с черными масками на лицах. У одного в руке был топорик. У другого – длинный нож. Еще один показал мечом на королевскую ложу.

Где Орсо? Во имя Судеб, где Орсо?

Возле нее! Он был возле нее, глядя расширенными глазами, с залитым кровью лицом. Он вытащил свою шпагу. Король никогда не должен прикасаться к своей шпаге, а тем более вытаскивать ее! Она попыталась встать между ним и убийцами, но он отвел ее рукой в сторону, пихнул назад. Он был гораздо сильнее, чем она ожидала. Неужели в глубине души она по-прежнему считала его сопливым малышом, беспомощным младенцем на своих руках?

Еле слышно, сквозь шум в ушах, она расслышала его слова:

– Встаньте позади меня, мама.

* * *

Софи блуждала среди дымного сумрака, вцепившись в свой меч так крепко, что у нее заболела рука. Она едва могла дышать, даже несмотря на тряпку, повязанную на лице. Наконец она неуверенно остановилась.

Тела, повсюду тела. Тела и части тел. Их открывалось все больше и больше по мере того, как ветерок относил дым. Брошенные вещи. Трость. Шляпа. Раздавленная корзина для пикников, из которой высыпалась разбитая посуда. Перчатка.

Нет. Это была рука.

По воздуху летели распечатанные ими памфлеты. Объяснения, утверждения, оправдания. Один из них упал возле ботинка Софи и сразу же начал намокать кровью с одного угла, пока весь не стал красным. Она год работала гувернанткой, прежде чем вышла замуж, поэтому очень придирчиво отнеслась к редактированию этого памфлета. Ей хотелось убедить людей. Показать им правду.

Кто-то пихнул ее, едва не уронив, – один из других сжигателей, которому не терпелось начать убивать. Разве не для этого они сюда пришли? Разве не этого она так долго желала? Убить их всех. Разорвать их на куски голыми руками. Зубами перегрызть им глотки. Теперь она не понимала, кто это – «они»? Кому был врагом этот маленький мальчик с трепещущим на ветру листком, прилипшим к лицу, и выпущенными кишками? Ее подташнивало.

Бреван был из тех людей, которые нравятся каждому с первой встречи. День, когда они поженились, был счастливейшим днем в ее жизни. Внезапно она стала особенной, после того как была ничем с самого дня рождения. Когда его повесили, оставив воронам клевать его тело над Вальбекской дорогой, для нее словно бы закатилось солнце. Ее окружил такой мрак, что она не могла шевельнуть пальцем. Судья дала ей цель в жизни. Разожгла огонь в потухших углях. Но теперь беспомощность снова нахлынула на нее.

– Пошли! – крикнул Гус, дернув ее за руку.

Его рывок почти сбил ее с ног. Она осталась стоять на коленях в грязи, а он понесся дальше. Дальше, вместе с остальными, как и он, охваченными жаждой крови, которая никогда не могла быть утолена.

Судья обещала ей, что после этого ей станет лучше. Что она будет очищена праведным огнем. Но Софи видела теперь, что лучше никогда не станет, и уж совершенно точно ее не ждет никакое очищение. Все, что она сделала, было повторением того, что было сделано с ней.

Она выронила свой меч. И не стала поднимать.

Сколько тел. Сколько раненых. Даже если бы она хотела им помочь, откуда начинать?

Бреван был таким хорошим человеком. Все любили его с момента первой встречи. Неужели он бы захотел вот этого?

Софи прикрыла ладонью рот.

Что она наделала?

* * *

Поднимаясь на ноги, без шляпы, которую сдуло с головы порывом, Карнсбик испытывал ужас – не за свою безопасность, но из-за того, что его могут счесть виновным. Или, по крайней мере, ответственным.

– Да что ж такое, – шептал он.

Бойня – там, где стояла толпа восторженных зрителей. Тела, разбросанные повсюду. Это был почти такой же ужас, как тогда, в Кризе. Даже хуже, потому что тогда он ни за что не отвечал. Тогда он ни в коей мере не мог быть сочтен виновным.

Среди инженеров и инвесторов было немало озлобленных неудачников, и он знал, что они наверняка смотрят на него с завистью и думают о том, как это должно быть чудесно – быть Карнсбиком. Они не имеют представления, какой это груз. Со времени его первой запатентованной передвижной кузницы, с каждым новым успехом бремя ожиданий становилось все тяжелее. На каждую изменяющую мир идею приходился миллион пустышек, и до того момента, когда они были тщательно исследованы и протестированы, отличить одно от другого оказывалось на удивление сложно. Собственно, именно для этого он и основал Солярное общество: как гигантский резонатор для своих менее удачных идей. Ну и еще потому, что он попросту не мог сказать «нет» Савин дан Глокте.

Кто-то схватил его за отвороты сюртука. Королева Тереза? Он попытался выдавить какое-то смехотворное извинение, но голос совсем его покинул. Все, что он смог, – это закрыть руками лицо, глядя на нее между пальцев, словно перепуганный ребенок, и снова пробормотать:

– Да что ж такое…

Поэтому, когда он увидел подходящих сжигателей, его первым чувством была невероятная волна облегчения. Есть кого обвинить! Нарушители порядка, злодеи, будто специально созданные для этой цели! Потом пришло тошнотворное чувство заботы о собственной безопасности. Убийц в черном было огромное количество – и, разделавшись с дезорганизованной стражей, они стекались к королевской ложе! Они поставили на колени одного из рыцарей-телохранителей! И молотили по нему кувалдами!

– Да что ж такое!

Бывает, что человек храбр в одних ситуациях, но слаб духом в других. Карнсбик мог бестрепетно шагать навстречу неизвестному и вызывать новые вещи к жизни. Мог выступить перед толпой в сотни человек – и заставить их поверить в себя. Мог, не дрогнув, принять на себя ответственность за миллионы марок. Но когда дело доходило до физической опасности, он всегда был безнадежным трусом. В такие минуты ему всегда ужасно не хватало Маджуда. Смелого, прижимистого Маджуда. Вообще, Карнсбику не хватало его каждый день, все эти десять прошедших лет. Но он сделал свой выбор; все, что теперь оставалось, – это жить с ним. Или, возможно, умереть с ним.

– Ваше величество, если позволите?

Этот человек, Сульфур. Отстранив короля, он с улыбкой шагнул навстречу дюжине хорошо вооруженных фанатиков, взбиравшихся по ступеням. На что он рассчитывал, черт возьми?

* * *

Один из рыцарей-телохранителей нетвердыми шагами направлялся к ним от королевской ложи. Он был оглушен взрывом и запутался в своем пурпурном плаще, а сжигатели пришли подготовленными. Судье нравилась идея залить им в забрало гуркскую патоку и поднести спичку, но Гус предложил более практичное решение.

Шип кинул сеть и заблокировал его руку с мечом, после чего Ролло и Лоус, двое здоровенных парней, бывшие шахтеры, набросились на него с кувалдами, метя в коленные и локтевые сочленения. После того как рыцаря удалось повалить, подскочил Гус, как следует размахнулся своей пикой и проткнул насквозь самую верхушку его шлема. Он уже давно не считал себя инженером, но хорошо выполненный план до сих пор доставлял ему удовольствие.

Раньше он был колесником – в смысле, специалистом по сооружению водяных колес. Инспектором уклонов и течений. Знатоком дамб и шлюзов. Его план водяной мельницы на реке в Шарнлосте был встречен с восхищением. Но тому, кто хочет иметь важные заказы, нужно ехать в Адую. Поэтому он отправился туда, чтобы поступить в университет, надеясь, что, возможно, придет день, когда он облачится в мантию адепта-механика. Что за мелочные амбиции!

Гус ринулся сквозь стремительно редеющую толпу охваченных паникой людей – бегущих, умоляющих, рыдающих, заливающихся кровью – к королевской ложе, взмахами руки подгоняя товарищей.

– За народ! – ревел он. – За Великую перемену!

В лекционных залах величественных новых зданий университета он не нашел ничего, кроме высушенных шепотов и устаревших идей. За вдохновенными речами нужно было идти в чайные и пивные на границах кварталов бедноты, где интеллектуалы вспрыгивали на столы, чтобы порассуждать о несправедливости действующей системы и изложить свои смелые фантазии относительно того, чем ее можно заменить, соревнуясь друг с другом, чья речь окажется более возмутительной – все во имя и от имени благородного, страдающего от гнета простого народа. Едва ли стоит упоминать, что представителям этого простого народа не давали и рта раскрыть. Гус до сих пор помнил возбуждение этих пьянящих дней. Впервые он поверил во что-то большее, чем он сам, – стал частью чего-то большего, чем он сам.

Его пика ткнула в спину ползущего по земле городского стражника, и, выворачивая из раны окровавленное оружие, он знал, что никогда не делал настолько важной работы.

Лишь когда он попал в Вальбек и увидел огромные фабричные трубы, непроницаемую пелену смога, невероятные трущобы, когда он услышал речи Ткача, ему начали открываться проблески истины. Что Союз – это тоже колесо, построенное не одним инженером, но сетью пересекающихся интересов, скрытых влияний, коллективной алчности, призванное вознести наверх богатых и затянуть бедных вниз, в бурлящую воду. Что ж, теперь колесу предстояло повернуться – для этого и сделаны колеса. Теперь привилегированные отправятся вниз, а попранные вознесутся, и воцарится справедливость. Справедливость, равенство и достаток для всех!

Он выбросил «дан» из своего имени. Гуслав дан Турмрик стал попросту Гусом Турмером. Споры с семьей не вели ни к чему, так что он оборвал и все связи с родными. Он был словно связка сухих щепок, только и ждущая искры. Потом он встретил Судью, и его глаза раскрылись. Для нее не существовало ни сухой теории, ни сентиментальных компромиссов, ни необходимости быть терпеливым, ни стараний убедить сомневающихся. То, что некоторые называли безумием, он сразу же распознал как несокрушимую, отточенную ясность. Споры в чайных, изящные словеса и фантастические теории остались в прошлом. Цепкие руки собственников и лордов, короля и его продажных прихвостней можно разжать только силой! Пламя и сталь – вот каковы будут последние слова в этом споре.

Другой рыцарь убил двоих из его братьев, но теперь его загнали в угол и молотили изо всех сил, оставляя огромные вмятины в его броне. Гус выпустил пику, застрявшую в его шлеме, пинком повалил рыцаря – доспехи загремели, словно обрушилась гора железа, – и, вытащив меч, ринулся по оставшейся без охраны лестнице к королевской ложе. Он мельком увидел короля – рот и глаза широко распахнуты, – а также его мать-стирийку с забрызганным кровью лицом. Добраться бы до них… какой это будет удар за простого человека! Удар, эхо которого разнесется через Круг Морей по всему миру, как если бы его сжатый кулак был языком огромного колокола! Именно этот день будет отмечен в летописях как день Великой перемены, а сам Гус Турмер – как человек, осуществивший ее!

Вот только, пока Гус взбирался по ступеням, наверху лестницы кто-то появился, заслонив собой короля. Не бронированный рыцарь-телохранитель, а просто какой-то невзрачный курчавый парень в простой одежде, со странной пустой улыбкой на губах, не касавшейся глаз. Если этот идиот думает, что может остановить наступление новой эпохи, ограбить народ, украсть у него этот момент, – он глубоко ошибается! Гус сейчас – не человек, а орудие истории! Неукротимый поток, который ничем не остановить!

Он воздел свой меч и ринулся вперед с криком:

– За Великую перемену!

Тот человек как-то странно замерцал и словно бы начал расплываться. Ударил порыв ветра, и…

* * *

– Ой-ой, – вырвалось у Орсо.

Его губы онемели. Говорить было трудно.

Когда лакей этим утром пристегивал его шпагу к портупее, он, помнится, подумал, насколько это бессмысленное действие. Явно ведь чертова штуковина никогда не понадобится! Теперь он, нащупав нетвердыми пальцами рукоять, вытащил шпагу из ножен. Клинок зацепился за что-то в спинке его кресла. Орсо увидел, что из расколотой деревянной планки торчит застрявший кусок металла. Должно быть, он миновал его голову на расстоянии какой-нибудь пяди.

– Встаньте позади меня, мама, – произнес он, хватая ее за плечо.

Его голос звучал каким-то глухим бормотанием. Словно вода, плещущая на дне очень глубокой трубы. У него болела голова, внутри куртки все было липким. Кровь и ад, он что, ранен? Или это кровь кого-то другого? Уж такая это штука, кровь – королевская или простолюдина, на вид она ничем не отличается.

Где его рыцари-телохранители? Разве не им полагается разбираться с подобными проблемами? Мерзавцев ведь именно за этим и держат, не так ли? Одного он видел – из его нагрудной пластины торчал кусок металла, бедняга был мертв. Так что его вряд ли можно винить. А где Бремер дан Горст? Ах да, он же дал ему выходной. Сам настоял… Неудачное решение. Да разве у Орсо случались другие? На ум ничего не приходило. Вероятнее всего, винить следовало его самого. Как обычно. Король, по определению, – нечто вроде мусорной корзины, чтобы сваливать туда всю вину.

Никто здесь, наверху, не мог бы оказать большой помощи в драке. Карнсбик прижал обе ладони к искаженному ужасом лицу. Корт уполз куда-то назад. Забавно, когда дело доходит до смерти, насколько жизненно важным кажется, чтобы тебя убили в последнюю очередь.

Он чувствовал огромную усталость, будто пробежал по меньшей мере милю. По воздуху летели листки бумаги: обуглившиеся памфлеты. Все казалось сплошным кошмаром. Один, еще догорая, опустился рядом, и Орсо старательно растоптал его, растер подошвой ботинка. Это ведь может быть опасным… При этой мысли ему захотелось рассмеяться, но желание быстро прошло.

Кто-то поднимался по ступеням королевской ложи. Крупный человек в темном пальто. Жидкие соломенного цвета волосы, взъерошенные дымным ветром. Лицо замотано тряпкой, так что Орсо мог видеть только его глаза. Яростный взгляд. Он был чем-то рассержен. В руке человек держал меч. Старый дешевый меч – однако дешевые мечи убивают не хуже дорогих.

Все это казалось настолько неправдоподобным. Орсо ведь замечательный парень, разве не так? Всегда старается учитывать точку зрения других. Быть вежливым. Было трудно поверить, что этот человек пришел сюда, чтобы его убить. К лестнице уже стекались, наверное, с полдюжины убийц, и ни по одному нельзя было сказать, что вежливость может на него как-либо подействовать.

– Ох, боже мой, – повторил Орсо.

Наверное, больше всего шансов у него будет, если он встретит их на вершине лестницы. Но он боялся, что если сделает хоть один шаг, то упадет. Потом на его плечо легла чья-то рука:

– Ваше величество, если позволите?

Это был Сульфур. Он скользнул мимо Орсо, аккуратно, чуть ли не изящно переступив через труп верховного судьи Брюкеля. Орсо и забыл, что маг тоже тут.

Здоровенный сжигатель поднял свой меч, и тряпка поверх его рта зашевелилась: он что-то выкрикнул. «Завели эксперимент», кажется. Если Орсо правильно понял смысл его возгласа, то был полностью готов с ним согласиться. Он слегка прищурился в ожидании, что клинок сейчас опустится и рассечет смиренного представителя ордена магов напополам.

Но Сульфур уже начал двигаться. С умопомрачительной, невероятной скоростью. Взгляд Орсо не успевал за его фигурой. С мягким чмоканьем его кулак погрузился сжигателю в живот с такой силой, что тот сложился пополам, оторвался от земли и рухнул на пол королевской ложи, словно куча тряпья. Его дешевый меч, загремев, выпал из его руки, попал Карнсбику по ноге, но отлетел в сторону, не причинив вреда.

Следующий сжигатель попытался прикрыться щитом. Кулак Сульфура мелькнул, словно размазанный по воздуху, превратил щит в каскад разлетающихся щепок, впечатал державшую его руку сжигателю в грудь и наполовину оторвал ему голову. Брызнул фонтан крови, тело человека пролетело по воздуху и шлепнулось среди стоявших внизу скамей, словно тряпичная кукла. Сульфур тем временем уже схватил следующую женщину за волосы, рванул ее голову вниз и врезал ей по лицу коленом с таким треском, что у Орсо снова зазвенело в ушах.

Он вздрогнул, когда в королевскую ложу веером брызнула кровь, в ужасе глядя на то, как человека превратили в нечто бесформенное и вовсе не подобающее человеку одним рубящим движением раскрытой ладони. Еще одного Сульфур поддел ударом под подбородок, под его ногой скрипнула доска – и человек взлетел высоко в воздух; его громогласный вопль постепенно отдалялся, словно им выстрелили из пушки. Третьего Сульфур приложил тыльной стороной ладони, и тот закувыркался по ступеням так, словно в его теле не было костей, запутавшись в трепещущих гирляндах цветной материи, украшавших королевскую ложу.

Орсо сам не знал, пытается он защитить мать своим телом или цепляется за нее в поисках поддержки. На протяжении одного-двух вдохов Сульфур превратил полдюжины убийц в разлетающиеся куски мяса. Трупы, вывернутые наизнанку, закрученные штопором, вскрытые, как бутылки, и смятые, как куски глины. Это было хуже, чем все, что сделал с людьми там, внизу, на путях, взрыв Карнсбиковой машины.

Еще один человек заорал сквозь материю, закрывавшую его лицо: Сульфур ухватил его за руку с мечом, железным захватом сломав ему запястье, и подтащил к себе. Вопль превратился в булькающий стон, за которым последовали хруст, треск, чавканье… Затылок Сульфура двигался вверх-вниз, словно у изголодавшегося пса, набросившегося на предложенное угощение.

– Едок! – выдохнула королева Тереза.

Орсо давно уже понял, что спорить с матерью бесполезно. И, конечно, не было смысла начинать это делать сейчас, глядя на то, как один человек рвет другого зубами. Отец Орсо сражался с едоками в Битве при Адуе. Когда Орсо спросил его, на что это было похоже, тот побледнел и ничего не ответил. И сейчас, когда подброшенный Сульфуром человек наконец долетел до земли и врезался в землю, как комета, в тридцати шагах отсюда, – сейчас он понял почему.

Последняя из сжигателей спасалась бегством. Орсо на секунду увидел ее полные ужаса глаза, когда она выронила свой топор и ринулась прочь. Сульфур выпустил обмякший труп, и тот упал; на месте его гортани зияла огромная, поблескивающая черным рана. Воздух вокруг плеч мага задрожал, словно линия горизонта в жаркий день. Орсо вздрогнул: женщина внезапно вспыхнула, упала на землю, охваченная пламенем, и принялась метаться, пронзительно воя.

Может быть, они и жили в эпоху разума, но похоже, что те, кто провозглашал гибель магического искусства, делали это несколько преждевременно.

Сульфур повернулся к Орсо с той же самой улыбкой, что была на его лице до взрыва. Однако то, что тогда воспринималось как безликая любезность торговца, сейчас стало чудовищной ухмылкой монстра, усеянной обрывками плоти. Его рот был окрашен красным, в разноцветных глазах поблескивало отражение пламени от женщины, которую он каким-то образом поджег.

– Итак, могу ли я поговорить с лордом-канцлером? – спросил Сульфур.

Орсо сам не знал, какое слово хотел произнести. Изо рта его вырвалось только хриплое:

– А?

– Относительно финансирования новых железных путей, ваше величество. Под эгидой банкирского дома «Валинт и Балк».

Орсо, казалось, очень долгое время стоял, уставившись на него, держа в одной ослабевшей руке безвольную руку матери, в другой – бесполезно свисающую шпагу. Он бы выронил ее, если бы не застрял пальцами в изысканном плетении гарды. Первый из атаковавших лежал на боку возле их ног, материя сползла с его небритого лица; из носа и рта, пузырясь, вытекала кровь, образуя неуклонно расширяющуюся лужу.

– Д-да… – пробормотал Орсо. – Да… разумеется…

Сульфур опустил взгляд, осматривая себя, и нахмурился, словно только сейчас осознал, что с головы до ног забрызган красным. Он отклеил прилипший между пальцев пучок окровавленных волос и щелчком отбросил в сторону.

– Вероятно, мне лучше сперва переодеться.

Сквозь несмолкающий свист в ушах до Орсо доносились чьи-то крики, всхлипы раненых, мольбы о помощи. Прилетевший ветерок поцеловал его залитое потом лицо. Вполне вероятно, что будущее, в которое они направлялись, будет не совсем таким, какое пытался продать им Карнсбик. Его ноги совсем ослабели, колени подгибались.

– Простите, мама, – пробормотал Орсо, шлепаясь обратно в кресло. – Мне надо посидеть.

Достойная встреча

– За каким чертом мы вообще сюда прикатились? – пробурчал Нижний.

Он чувствовал себя неловко в парадной одежде – хотя вся ее парадность сводилась к тому, что он прикрыл свою изрубленную кольчугу новым плащом и нехотя вычистил сапоги, впервые за шесть месяцев. И даже это ему удалось не очень-то.

– Чтобы устроить Молодому Льву достойную встречу, – ответил Клевер.

– Разве мы не дрались с этим союзным засранцем еще несколько месяцев назад? Топор в голову – вот это была бы для него достойная встреча!

– Тебя что ни спроси, ответом будет топор в голову, – хмыкнула Шолла.

Для такого случая она позаимствовала где-то кольчугу, которую смогла подогнать под себя, только затянув пять ремней на своем тощем теле.

– Увы, это так, – грустно покивал Клевер. – И, я думаю, будет справедливо добавить, что в вопросах государственной политики такие методы более чем неуместны.

– Государст… чего? Ты о чем вообще? – озадаченно пробурчал Нижний.

– Все это просто для вида. – Клевер кивнул на Стуровых военных вождей и Названных, стоящих в две шеренги по бокам зала. Здесь были только лучшие из лучших, в своем лучшем убранстве: драгоценных камней и позолоты было столько, что каждый раз, как выходило солнце, Клевер чувствовал, что сейчас ослепнет от всего этого сверкания. – Чтобы продемонстрировать свою силу. Выставить свое богатство. Сегодня тепло, так что огонь не нужен, однако они навалили полный очаг бревен, просто чтобы показать, что им это ничего не стоит.

И в самом деле, у тех, кому не посчастливилось стоять близко к пылающему огню, пот катился уже с кольчуг.

– Такой прием не столько говорит о достоинствах гостя, сколько говорит гостю о достоинствах хозяина, – закончил Клевер.

Нижний, казалось, вконец запутался.

– Чего?

– Стур притащил сюда всех этих говнюков, чтобы показать, какой он крутой, – пояснила Шолла.

– А-а! Чего ж ты сразу не сказал?

Клевер вздохнул:

– Потому что у меня есть специальная девочка, чтобы переводить с моего на полудурочный.

– Это что еще за дерьмо? – Гринуэй расхаживал по залу, проверяя, чтобы все соответствовало его стандартам, как если бы они у него были. Сейчас он подошел к Шолле, так растянув губы в презрительной усмешке, что казалось, еще чуть-чуть, и под ними обнажится череп. – За каким хреном тебе понадобилось тащить сюда ее?

Услышав угрожающее ворчание Нижнего, Клевер выбросил руку, останавливая его, пока тот и в самом деле не полез знакомиться с черепом Гринуэя.

– Ты сам мне сказал привести двоих моих лучших бойцов, – сказал Клевер со своей обычной успокаивающей улыбкой. Порой он казался себе смотрителем зверинца, главная забота которого не дать своим животным поубивать друг друга. – Если ты не хотел, чтобы она оказалась здесь, тебе стоило покрепче подумать о значении слова «лучший».

Гринуэй отвернулся, разыграв целый спектакль из демонстративного обсасывания своих зубов. Если бы за достоинство человека считалось то, как он сосет свои зубы, Гринуэю наверняка было бы обеспечено место в песнях.

Шолла спокойно восприняла этот инцидент – примерно так же, как скала воспринимает летний дождичек. Нижний, с другой стороны, всегда был человеком, воспринимающим любые инциденты подчеркнуто плохо.

– Ты что же, позволяешь этому гребаному говнюку потешаться над твоими людьми? – прорычал он в ухо Клеверу.

– Ты и сам довольно часто над ней потешаешься.

– Она знает, что это не всерьез!

Шолла подняла брови:

– Откуда мне это знать?

Нижний не обратил на нее внимания. Он никогда не обращал внимания на то, что могло встать на пути между ним и дракой.

– Да она в три раза больше мужик, чем этот болван! Если он еще хоть раз сюда взглянет, я раскрою ему гребаную башку и не погляжу, что мы в замке Скарлинга!

– Во имя мертвых…

Клевер потер переносицу. Нижний был незаменим в бою, если поставить его лицом в нужную сторону, но вот как раз из-за таких случаев он и заслужил свою репутацию.

– Думаешь, ты найдешь в его голове что-нибудь приличное? Этот парень идиот. Очень скоро он споткнется о свой собственный член, и тогда ты сможешь посмеяться над ним, не марая рук. Если я чему и научился в жизни, так это тому, что редко бывает нужно залезать в океан боли, чтобы найти свою месть. Рано или поздно все само окажется на берегу.

– Я никогда не любил долго ждать, – проворчал Нижний, бросая убийственные взгляды на Гринуэя, который распекал одного из Названных за то, что застежка у того на плаще оказалась ему не по вкусу. – Придет время, вождь, и тебе придется постоять за себя.

– Может быть. Но одно могу тебе сказать наверняка: сейчас, черт подери, не тот момент. – И Клевер с улыбкой обвел взглядом переполненный зал, словно они не плясали здесь на грани убийства. – Запомни, Нижний, нужно уметь выбирать время. Все проблемы не решишь одними кулаками. Иногда мозги и язык оказываются лучшим оружием.

– Не этим ли оружием ты орудовал в последние несколько дней? – спросила Шолла.

– Вообще-то именно этим. Надо было встретиться со старыми друзьями и знакомцами, переговорить кое о чем.

– Какие у тебя еще друзья и знакомцы, кроме тех, что сейчас здесь?

– Верь или нет, но было время, когда я еще не пристроился нянькой при вашем драчливом птичнике. Моя карьера была долгой и разнообразной. За эти годы множество знаменитых вождей…

– Разве ты не убил большинство из них? – прервала Шолла.

Улыбка Клевера несколько поблекла:

– Кое-кого.

Нижний был занят: он хмурился. В этом деле он был таким же профессионалом, как Гринуэй – в презрительных улыбках. Между бровей залегла глубокая складка, маленькие, плотно сжатые губы прятались в кустистой бороде.

– Говори что хочешь, а у меня еще не было проблемы, которую нельзя было решить хорошим клинком.

– В таком случае благодари мертвых, что твои проблемы были такими простыми. На поле боя они, может, и встречаются, но не здесь, в замке Скарлинга.

Двери распахнулись, зал наполнил шорох и позвякивание: люди двигались, чтобы увидеть, как войдет Молодой Лев. Он выглядел вполне себе героем – нагрудник, сапоги и зубы отполированы до приятного блеска, – но все взгляды привлек к себе не он, а та, что шла рядом. Клевер подумал, что вот, пожалуй, исключение из правила насчет того, что женщина тем больше возбуждает мужчин, чем меньше на ней надето. Это платье казалось сотканным из солнечного света, оно сияло при каждом движении. Драгоценные камни блестели на ее длинных пальцах, на ее длинной шее, даже на маленькой шпаге, прицепленной на бедре. Было трудно представить, как она может выглядеть на самом деле, за всем этим сверканием и трепетанием, за этой пружинистой, горделивой походкой, но похоже, это никого и не интересовало. Среди воинов пронеслось ревнивое шевеление, послышалось потрясенное бормотание, словно это не женщина вошла в дверь, а достали из футляра какую-нибудь неслыханную драгоценность.

Шедшие за ней солдаты и слуги казались несколько озабоченными тем, что на них с обеих сторон надвигаются Стуровы воины, щетинящиеся острой сталью. Даже сам Молодой Лев, который шел, немного прихрамывая, как бы он ни пытался это скрыть. Но его жена скользила посередине прохода, словно лебедушка вдоль по речке с розами по берегам. Она улыбалась то одному, то другому из бойцов, словно завидев особенно прелестный цветочек, и те моргали, и заливались румянцем, и опускали взгляды к своим сапогам – убеленные сединами воины, привыкшие смеяться над красными бутонами ран и покоренные красным бутоном женских губ.

Дойдя до Клевера, она остановилась, чтобы что-то вполголоса сказать своему мужу. Клевер стоял и удивлялся, как ее губы могут быть такими розовыми, глаза – такими темными, кожа – такой бледной и чистой. Ее лицо казалось нарисованным, словно на щите какого-нибудь карла, но это было сделано с таким искусством, что нельзя было сказать наверняка. Еще ни разу в замке Скарлинга ему не доводилось видеть ничего настолько похожего на магию, невзирая на всех Стуровых кудесников, провидцев и ведьм.

Брок шагнул к ним, взглянул на Шоллу и произнес на очень хорошем северном наречии:

– Моя жена спрашивает, правильно ли она поняла, что женщины у вас тоже сражаются?

Клевер встряхнулся, словно пробуждаясь от глубокого сна.

– Да как сказать… У нас на Севере порой бывает так, что мужчины просто кончаются. Но драки здесь не кончаются никогда. – Он бросил косой взгляд на Шоллу и наклонился к Броку, прибавив вполголоса: – С другой стороны, чисто между нами, бывает и так, что они все равно идут драться, сколько ты их ни удерживай.

Брок перевел сказанное жене на союзное наречие, и она отозвалась смехом, таким же переливающимся, как ее платье. Клевер подумал, сколько ей пришлось практиковаться, чтобы получить в точности такой тон, какой нужно. При этом он одновременно почувствовал себя ужасно польщенным, что послужил его причиной, – а затем ужасно разочарованным, когда она отошла от них. Нижний глядел ей вслед, словно лиса на открытый курятник.

– Осторожно, – предупредила Шолла. – Если вы, ребята, будете так пускать слюни, вы можете умереть от обезвоживания.

– Большой Волк! – провозгласил Лео дан Брок, подходя к возвышению с широко распростертыми руками. – Смотрю, ты еще больше, чем прежде! Король Севера, ни больше ни меньше!

И он протянул Стуру руку.

– Молодой Лев! – отозвался Стур, поднимаясь с трона Скарлинга. – Уже не такой молодой, как прежде, но это тебя не портит.

Он ухватил Брока за руку и втащил к себе на помост, обхватил его второй рукой за плечи и хлопнул по спине так, что эхо разнеслось по всему залу. Затем они заключили друг друга в объятия, из тех, что больше похожи на борцовское соревнование, делая вид, будто они лучшие друзья, в то время как каждый втихомолку пытался вывести другого из равновесия.

– Это моя жена, леди Савин, – сказал Брок, когда они наконец дообнимали друг друга до вынужденного перемирия.

И она опустилась в реверансе, раскинув по каменным плитам шуршащие юбки, словно разлилось золотое озеро, так плавно, что было трудно поверить, что под этим всем у нее где-то есть ноги, а не хорошо смазанный механизм.

– Мой король… Для меня большая честь быть представленной столь великому воину.

– О, я знаю кое-что о чести. – Стур с широкой улыбкой посмотрел на нее с помоста. – И я знаю, что это честь исключительно для меня!

Пускай ее северный говор был неуклюж и она говорила с сильным акцентом, но она уже успела сообразить, в каком месте следует чесать Большого Волка. Впрочем, не то чтобы эту загадку было так уж сложно разгадать.

Нижний наклонился к Клеверу, не сводя взгляда с Броковой жены.

– Нет, мне точно нужно достать себе такую же…

Шолла закатила глаза:

– Как будто ты можешь это себе позволить!

Дипломатия

Во имя мертвых, и тяжкое же это дело – дипломатия!

– Так что, сам видишь… – продолжал спотыкаться Лео, – Закрытый совет нужно укоротить. Пока они не причинили еще больше вреда. Нам нужны хорошие руководители. Честные люди. Патриоты.

– Вот как? – протянул Стур, швыряя на пол очередную кость.

Большой Волк даже не пытался скрыть свою скуку от всех этих разговоров про налоги, несправедливости и патриотизм, и Лео едва ли мог его винить. Когда о таких вещах говорил Ишер, он как-то сразу умел донести самую суть, Лео же вечно путался в деталях. К тому же здесь, на пиру в замке Скарлинга, в окружении бывалых воинов, все его аргументы звучали ужасно хлипкими и несерьезными. Во имя мертвых, он уже сам себе надоел! Сколько можно говорить, черт подери! Пора уже хоть что-нибудь сделать! Однако одно он успел выучить за последний год – прежде чем вытащить меч, нужно знать, как ты собираешься победить.

Чтобы победить, ему был нужен король Севера.

Савин всегда добивалась своего лестью. Лео раздул щеки, оглядывая толпу Названных, рассевшихся за гигантской подковой стола.

– Ты собрал здесь целое воинство, – сказал он. – Похоже, Север силен как никогда. Еще более един, чем прежде.

– А почему бы ему и не быть сильным? – Кальдер Черный, сидевший по другую руку от сына, наклонился и вперил в Лео мрачный взгляд, не менее угрожающий, чем если бы он вытащил кинжал.

– Ну-ну, отец! – Стур погрозил ему засаленным пальцем. – Я же сказал, будь повежливее.

Если говорить о лести, то Лео больше привык принимать ее, чем давать. Уж лучше бы он сидел там, внизу, вместе с воинами! Пил бы себе и пел песни, и хлопал людей по спинам, не заботясь ни о чем, кроме больной головы наутро. Во имя мертвых, тяжкое это дело – дипломатия!

Он ощутил легкое прикосновение Савин к своей руке.

– Ты дрался с ним и победил, – тихо сказала она ему на ухо. – Уж конечно, поговорить ты тоже в состоянии?

Штука в том, что, когда убиваешь человека, это можно сделать в один момент. А вот заставить его взглянуть на дело по-твоему – для этого нужно столько терпения! И потом, как вообще понять, что ты добился своего? Убитый остается мертвым навсегда. А переубедив кого-нибудь, ты никогда не знаешь, не передумает ли этот сукин сын обратно.

– Честно сказать, я бы предпочел еще раз подраться. – Лео взглянул в сторону Кальдера и обнаружил, что тот по-прежнему меряет его свирепым взглядом. – Особенно когда его отец сидит рядом и ловит каждое мое слово.

– Если бы я знала, что можно приводить с собой властных родителей, мы тоже могли бы прихватить парочку.

Савин подалась вперед:

– Должна сказать, лорд Кальдер, что вы удивительно хорошо говорите на общем наречии!

Обычно ей удавалось разбить оборону собеседника первым же комплиментом, но у Черного Кальдера броня была покрепче, чем у других.

– Мой отец говорил, что всегда полезно знать обычаи своих врагов, – буркнул он.

– А еще лучше знать обычаи своих друзей! Я пыталась перенять несколько слов на северном наречии, но боюсь, я плохая ученица.

– О, в этом я не сомневаюсь, – фыркнул Кальдер. – Первое, что приходит мне в голову, когда я на тебя гляжу: вот женщина, которой недостает учености!

Лео сжал в кулаке нож, которым ел. Да будь он проклят, если позволит этому старому козлу оскорблять свою жену! Однако прежде чем он успел вымолвить хоть слово, ладонь Савин с силой сжала его больную ляжку, так что он смог лишь болезненно вскрикнуть.

– Зато у вас, сдается мне, учености хватит на многих. – Чем грубее вел себя Кальдер, тем шире расплывалась ее улыбка. – Может быть, вы могли бы рассказать мне что-нибудь об истории замка Скарлинга?

– Кто я тебе, какой-нибудь чертов сказочник?..

– Отец! – прорычал Стур. – Любой в этом зале готов убить за возможность научить леди-губернаторшу паре слов на северном наречии. Прекращай оскорблять моих гостей и займись полезным делом!

Черный Кальдер неохотно поднялся с места – он, кажется, все делал без особого удовольствия, – наклонился к уху своего сына и прошептал, достаточно громко, чтобы слышали все окружающие:

– Они от тебя чего-то хотят. Не соглашайся ни на что только потому, что ты якобы что-то им должен, или просто от скуки, или вообще из-за того, что ты чувствуешь, ты меня понял? Сперва убедись, что они готовы заплатить.

– Я сам знаю, что мне делать! – огрызнулся Стур.

Подмигнув Лео, Савин взяла Кальдера Черного под костлявую руку и позволила старику свести себя с возвышения. Тот принялся рассказывать:

– Вот на этом самом месте Черный Доу сражался с Девятипалым.

– И вы сами это видели? – выдохнула Савин, словно никогда не испытывала большего возбуждения.

Глядя, как они удаляются, Стур провел языком по острым зубам.

– Что бы там ни говорил мой отец, это действительно честь – принимать тебя в своем доме, Молодой Лев. И твою жену, которая явно не менее умна, чем прекрасна, и, как я подозреваю, знает северное наречие гораздо лучше, чем дает понять. Но вряд ли ты терпел наши дороги вплоть до самого Карлеона, только чтобы выпить моего эля и послушать рассказы моего отца. – Он облизнул пальцы, искоса глядя на Лео. – За чем ты на самом деле приехал?

Итак, момент настал. Смелее, смелее! Он ведь Молодой Лев, верно?

Наклонившись к Стуру, Лео возбужденно прошептал:

– Закрытый совет необходимо остановить!

– И ты – тот человек, кто это сделает?

– Мы – те люди, кто это сделает!

Стур поднял одну бровь, как бы показывая свои сомнения.

– Я хочу, чтобы ты разделил со мной это великое приключение! – Лео старался поскорее продраться сквозь детали, вложить в речь побольше страсти. – Завоевать славу и исправить мир! Плюс каждый порядочный человек в Союзе будет твоим другом!

Как ни печально это признавать, Стур не стал тут же резать себе руку и клясться на крови в вечной верности их союзу. Вместо этого он откинулся на спинку, поигрывая своей кружкой с элем.

– То есть… ты хочешь, чтобы воины Севера… поплыли всем скопом в Срединные земли… чтобы драться против большого короля в Адуе?

– Да! – Лео вогнал свой нож острием в стол и оставил его вибрировать. – Теперь ты видишь!

– У тебя есть сторонники?

– Великие лорды из Открытого совета – Ишер, Хайген, Барезин и другие. Знаменитые имена!

Лео замолк. Однако с Рикке он ведь говорил честно. Со Стуром честность тоже будет ему только на пользу.

– И еще Уфрис, – добавил он.

Сумрак оскалил зубы. Он был красивый мерзавец, этого не отнимешь, особенно когда злился.

– К этой долгоглазой ведьмочке ты тоже заглянул, а? Я помню, вы двое раньше были не разлей вода. – Стур засунул блестящий от жира большой палец себе в рот и вытащил с чмокающим звуком. – Умеешь ты обращаться с женщинами, Молодой Лев, вот что я скажу!

Лео взглянул в сторону Савин, которая как раз осушала огромный рог с элем в окружении группы воинов, с восторгом наблюдавших за ней. Даже Черный Кальдер поглядел на нее с некоторым уважением, когда она утерла рот и протянула рог, чтобы его снова наполнили.

– Я вас умоляю, – послышались ее слова, – моя мать с утра выпивает больше, и это только по будням!

Те из людей, кто понимал общее наречие, разразились хохотом, а те, кто не понимал, сделали вид, будто все поняли, и захохотали еще громче.

– Но я не женщина, – продолжал Стур, – и хотя мой отец любит побрюзжать, он тоже кое-что смыслит. А значит, неизбежно встает вопрос: что от этого получу я? Ты предлагаешь мне кусок Срединных земель?

Лео засмеялся:

– Никто в Союзе этого не допустит.

– Кусок Инглии?

Лео нахмурился:

– Этого не допущу я.

– Тогда Уфрис?

– Кажется, мы решили этот вопрос тогда в круге, – отозвался Лео жестко.

– И подозреваю, ты хочешь, чтобы мы вели себя хорошо. – Стур оттопырил нижнюю губу. – Не позволишь даже пограбить по пути к месту сражения.

– Нам нужно, чтобы жители Срединных земель были на нашей стороне, – сказал Лео. – Мы идем их освобождать, а не лишать последнего имущества.

– То есть, если я правильно тебя понял, я должен буду заплатить за твое великое приключение. Я знаю, ты скажешь, что ты будешь моим лучшим другом и твой Открытый совет станет меня благодарить, а население Срединных земель будет по гроб у меня в долгу, но погляди вокруг, – он обвел рукой зал, полный воинов. – Друзей и благодарностей у меня хоть жопой жуй! Уж такой я ублюдок, все меня любят.

– Но ты только подумай! Молодой Лев и Большой Волк, бок о бок! Представь наши знамена, развевающиеся вместе! – Лео потряс в воздухе кулаком, пытаясь зажечь в Стуре тот огонь, что всегда разгорался в нем самом при мысли о марширующих шеренгах, гарцующих лошадях, ликующих возгласах. – Подумай, какие песни будут петь о нашей победе!

Стур, однако, лишь окинул Лео еще одним косым взглядом.

– Песни о победе такое дело, если слышал одну – считай, слышал их все. Какие имена ни вставляй, там будут все те же сверкающие копья и трубящие рога, и устланные телами долины, и все прочее дерьмо. Вон, видишь, там сидит мой друг Клевер? – Стур показал на лысеющего ублюдка, рядом с которым сидела та перепоясанная ремнями девица. – Этого толстого засранца раньше звали Йонасом Крутое Поле!

– Крутое Поле? – Лео нахмурился. – Тот самый, что защищал проход в Серых Ущельях? Тот, что убил Кейрма Железноголового?

– Вот-вот. Тот самый. У него была вся слава, о какой только можно мечтать! А теперь – погляди на этого мудака.

– Я думал, что мы с тобой похожи. Что нам не нужно ничего, кроме победы!

Стур подцепил большим пальцем свою цепь и приподнял ее.

– Я теперь король, Молодой Лев. Для меня вопрос не в том, чтобы просто победить, вопрос в том, что я получу в результате.

– Мне бы не хотелось упоминать о том, что ты у меня в долгу…

– Ну так не упоминай.

– …Но тем не менее это так, – продолжал Лео сквозь сжатые зубы.

– Ты имеешь в виду мою жизнь? – Стур ухмыльнулся. – Люди, которых Девять Смертей побил в круге, были обязаны служить ему до конца своих дней, но мы живем в другие времена. И даже если я бы и захотел чистить тебе сапоги, никто из остальных здесь не должен тебе ни хрена. Лучше меня бойца на мечах не найдешь, Молодой Лев, ты сам это знаешь. Но я сомневаюсь, что смогу побить весь Союз в одиночку.

Лео разочарованно отхлебнул эля.

– Никогда не ожидал, что Большой Волк окажется трусом.

Это была самая острая колкость, которую он мог придумать, но и она отскочила от ухмылки Стура.

– Может быть, я и трус, Молодой Лев. Но я – тот трус, в котором у тебя есть нужда.

Этого Лео не мог отрицать. Уныло сгорбившись, он принялся смотреть на воинов, которые восторженно ревели оттого, что Савин называла их шлюхами на северном наречии, притворяясь, что не понимает.

Во имя мертвых, тяжкое это дело – дипломатия!

Пасть волка

Савин любила смотреть, как Лео спит.

Согласившись выйти за него замуж, она думала, что ей это быстро наскучит. Что придется проводить время в долгих поездках. Может быть, завести любовника спустя какое-то время. Но у Молодого Льва было множество достоинств, которые не могли не нравиться, – честность, верность, отвага, страсть. Старомодные качества, возможно. Из тех, что встречаются у лучших собак. Но тем не менее она понемногу начинала их ценить. Даже восхищаться ими. Он был достойным человеком во многих отношениях – в тех, которые действительно важны. Настолько, что рядом с ним она сама почти чувствовала себя достойной. И это было очень приятное чувство. Во всяком случае, непривычное.

Он пошевелился во сне, подтянул меховое одеяло к подбородку. Для такого сильного мужчины, такого смелого бойца, он порой вел себя удивительно по-детски. Такой доверчивый, полный оптимизма, тщеславный… Он смотрел на мир как на книжку невероятных историй, и хотя до сих пор мир ему подыгрывал, она сомневалась, что это будет продолжаться вечно. Их матери были правы: они представляли собой удачную пару. Порывистый оптимист и расчетливый циник. Да, Лео не был обременен чрезмерной сообразительностью, однако умный муж ей бы только мешал. Савин была рада, что вышла за него.

Миру нужны герои. Но ему также нужны и люди, которые действительно делают то, что необходимо сделать.

Она встала, расправила юбки, еще раз всмотрелась в искаженное отражение своего лица в старом квадратном зеркале. Потом выскользнула за дверь и, стараясь не разбудить мужа, очень мягко и осторожно прикрыла ее за собой.

В темном коридоре снаружи поджидал тот, кого называли Гринуэем. По всей видимости, у северян на этот счет какое-то правило: чем цветистее имя, тем более самодовольный головорез за ним прячется[3].

Он плотоядно ухмыльнулся, оглядывая ее с ног до головы.

– Долго не получится.

В луче света, падавшем из узкого окна, блеснуло золото: она вложила ему в ладонь монету.

– В таком случае не будем терять времени.

* * *

Савин услышала звук клинков прежде, чем увидела их. Этот знакомый шелест и звон стали, шарканье ног, сдавленное пыхтение.

Она вышла в небольшой дворик позади замка – круглая, неровно заросшая лужайка, огороженная серыми каменными стенами. Тренировочный манекен в старой кольчуге и помятом шлеме опирался на стойку с мечами и копьями.

Два человека, громоздкие в подбитой соломой одежде, перемещались вдоль края травяной площадки, держа в руках щиты и длинные шесты. Стур стоял между ними с мечом, раздетый до пояса, поджарый и мускулистый; его тело блестело от пота и слегка дымилось на рассветном холодке. Савин подумала, не в ее ли честь устроена эта демонстрация звериной мужественности. Более чем вероятно. В конце концов, кому, как не ей, понимать важность внешнего вида?

Так называемый Большой Волк, зашипев, прыгнул на одного из своих партнеров так внезапно и так яростно, что Савин инстинктивно прикрыла живот ладонью. Ей с трудом удалось не отпрянуть, когда Стур рубанул по щиту, взметнув фонтан щепок, увернулся от шеста и, стремительно поднырнув под него, пихнул напарника плечом к стене так, что тот охнул. Ухватившись за обод его щита, Стур врезал ему коленом в живот и напоследок наградил его ногу победным ударом плоской стороной меча, так что бедолага, взвизгнув, повалился наземь.

Весь этот взрыв направленной жестокости произошел на протяжении буквально нескольких вдохов, так что, когда его второй партнер неуклюже приблизился, король Севера уже отходил, пританцовывая на цыпочках. Из-под завесы темных от пота волос его взгляд устремился к Савин:

– Ну как? Тебе нравится то, что ты видишь?

Итак, он все же говорил на общем наречии. Впрочем, она догадалась еще на пиру, по тому, как он прислушивался, когда она разговаривала с Лео.

– Кому бы не понравилось! – Она заставила себя шагнуть вперед, мимо поверженного воина, который стонал, хватаясь за свою подбитую соломой ногу. – Великий Волк! Внук Бетода, законный король Севера! Величайший воин в Земном Круге – по крайней мере, так говорят, и я вполне могу в это поверить.

– Ты почти так же ловко управляешься с комплиментами, как я с моим мечом.

Стур направил в сторону еще стоящего на ногах противника серию молниеносных выпадов, долбя острием меча в щит стремительно, как дятел, так что тот нервно отступил назад.

– Это всего лишь правда, – возразила Савин.

Самой ей уже давненько не доводилось ступать на фехтовальный круг, однако она знала об искусстве владения мечом достаточно, чтобы увидеть его мастерство. Он был даже лучше, чем Лео. Но вместе с тем и еще более тщеславен. Савин подумала, насколько сможет защитить Стура его кичливая самонадеянность, если Бремер дан Горст возьмется за него всерьез. На такой поединок ей бы очень хотелось посмотреть.

– Не могу сказать, что меня не радует твоя лесть, – сказал Большой Волк, ухмыляясь, – но если ты хочешь, чтобы я дал тебе воинов, тебе придется предложить мне что-нибудь посерьезнее.

– Разумеется. Подарок, достойный короля! Я вот подумала: может быть, тебе подойдет… Уфрис?

Стур застыл, занеся клинок для нового выпада:

– А?

– Это такой город, на побережье. Один из крупнейших на Севере, так мне говорили, хотя, сказать по правде, мне он показался немного… примитивным.

– Что ж, – прошептал Стур, щуря на нее свои ужасные влажные глаза. – Мы здесь больше славимся своими мечами, чем городами.

Он почти не глядя увернулся от взмаха шеста, поймал его свободной рукой, проскользнул мимо щита и врезал обвязанному соломой воину рукоятью меча в лицо. Тот с резким вскриком упал на колени, прижимая руки к окровавленному рту. Стур с презрительной усмешкой поставил сапог ему на грудь и пихнул, опрокинув на спину.

– Не знал, что ты можешь распоряжаться Уфрисом.

– Я могу позволить тебе его захватить. – Савин подошла ближе, небрежно пожимая плечами, словно они говорили о погоде. – В конце концов, что такое Протекторат, который никто не защищает?

– Ничейная территория.

Стур ленивым движением ноги подтолкнул лежащего на земле партнера по направлению к арке.

– А ты не слаба в коленках, женщина, – вот так прямо взять и сунуться в пасть к волку. Нельзя не восхититься. Но меня беспокоит одно. – Он перекатил лежащего новым пинком, заставив его вскрикнуть. – Меня беспокоит, не окажешься ли ты из тех, что готовы наобещать с три короба, потому что с какой-то стати решили, что их не призовут к ответу.

Он подступил ближе, подняв меч и нацелив на нее острие, так что потребовалась вся ее храбрость, чтобы не отступить. По убийственному блеску лезвия Савин видела, что это не тренировочный клинок.

– Меня беспокоит, могу ли я тебе доверять.

И он нежно коснулся ее шеи острием меча.

Его называли Большим Волком, и теперь Савин не сомневалась, что прозвище было дано удачно. Она слышала его рычащее дыхание. Обоняла кислый запах его пота. Воистину, бешеный пес. Но собакам нельзя показывать, что ты их боишься. По ее коже ползли мурашки, сердце колотилось, но она заставила себя стоять неподвижно, заставила себя встретиться с ним взглядом. Холодное острие пощекотало ей горло, потом переместилось вдоль плеча, подцепило что-то возле самого края воротника и вытащило наружу.

– Если на то пошло… – С кончика его меча свисало ожерелье из рун, которые ей подарила Рикке. – Разве вы с твоим мужем не лучшие друзья этой сучьей ведьмы?

Это слово лучше всего подходило для нынешней Рикке. Савин едва не стало плохо при виде татуировок, вбитых в ее костистое лицо. Этих светлых глаз, которыми она когда-то так восхищалась, один из которых теперь не видел ничего, а второй видел слишком много. Она вспомнила прикосновение ладони Рикке к ее животу. Ее восторженный смех, когда ребенок пошевелился. Лео говорил, что не знает никого вернее Рикке, и Савин ощутила болезненный укол чувства вины. Это бывало у нее редко. А после Вальбека еще реже, чем прежде. Однако она выбрала свой путь, и он вел ее к трону, через кого бы ни пришлось переступить по дороге. Показывать Стуру угрызения совести было бы еще опаснее, чем страх.

– Доверие – плохое основание для альянса. Почти такое же плохое, как дружба. – Савин поглядела на Стура вдоль лезвия клинка. – Ни то ни другое может не выдержать хорошей бури, а буря между тем надвигается. Личная выгода, с другой стороны, имеет более цепкие корни. Ты нужен нам. Мы нужны тебе. И сегодня, и завтра. Сегодня Рикке нам необходима. Но после этого…

Она шагнула вперед. Шагнула неожиданно, так что у Стура не было выбора, кроме как проткнуть ей глотку или убрать меч. Они оказались настолько близко, что у него не осталось места. Его рука прижалась к телу, он неловко вывернул запястье и был вынужден выронить клинок. Загремев, тот упал посередине между ними.

– Когда все это кончится, ты будешь повелителем всех земель от реки Белой вплоть до Кринны и дальше. Истинный король Севера! – Она опустилась вниз, аккуратно подняла меч за лезвие и встала, подав его Стуру рукояткой вперед. – Всего Севера! То самое, чего, как я понимаю, так и не удалось окончательно добиться твоему отцу.

– Что ж, в таком случае… – Он обхватил пальцами рукоять, рыская глазами по ее лицу и оскалив зубы в голодной ухмылке. – Можешь считать, что мы договорились!

– Разумеется. – Улыбаясь, она отступила в сторону. Как если бы никогда не знала ни страха, ни угрызений совести, ни каких-либо сомнений. Если почаще это себе представлять, возможно, так оно и станет. – Я никогда не начинаю переговоры, если не знаю наверняка, что мои условия будут приняты.

– Похоже, мне пора собирать воинов.

– Лучших, какие у тебя есть, и как можно больше. Если мы проиграем, ты не получишь ничего.

– На всем Севере не останется ни одного человека! – прорычал Стур. – Я соберу войско, какого здесь не было видано со времен Скарлинга Простоволосого, как тебе это?

– И пока они будут на территории Союза, они будут вести себя прилично?

– Добрые люди Срединных земель даже не догадаются, что к ним забрели волки!

– О большем я не прошу.

Повернувшись, Савин двинулась к лестнице. К своему мужу. К безопасности.

– Подозреваю, что Молодой Лев ничего об этом не знает? – окликнул ее Стур.

– Есть такие вещи, которых достойный человек не станет делать, но тем не менее они должны быть сделаны. Для этого у него есть я.

– А когда все раскроется?

– Скорее всего, он будет недоволен, но… к этому времени Север станет твоим.

– А Союз – твоим.

И тогда у его новых короля и королевы будут более важные заботы.

Стур ухмыльнулся:

– Мне нравится твой муж. У него большое сердце. Но знаешь, что мне начинает казаться в нем самым замечательным?

Он повернулся и одним плавным движением снес голову манекена с соломенных плеч: клинок блеснул в солнечных лучах, помятый шлем, грохоча, откатился в угол.

– Его вкус по части женщин!

Вопросы

Они поработали над его рукой.

Кровоподтеки на лице и царапина над глазом уже поблекли. Вероятно, они остались с того дня, когда взорвалась машина Карнсбика. Рука была более недавним делом.

В ней не было ничего изысканного. Скорее всего, ее разбили молотком – таким, с зубчиками, какими мясники отбивают мясо, чтобы оно стало более нежным. Было похоже, будто он надел большую красную перчатку на несколько размеров больше. Или будто какой-то скучающий мясник вылепил из фарша человеческую руку. В любом случае она несомненно не выглядела как рука, которая в ближайшем времени сможет предпринять еще одну попытку убить короля – или вообще сделать хоть что-нибудь.

– Ты же понимаешь, что это только самое начало, – сказала Вик.

Он с трудом повернул к ней налитые кровью глаза.

– То, что они сделали до сих пор… это просто чтобы показать тебе, что разговор серьезный. Это не более чем рукопожатие. Но если меня не удовлетворят твои ответы, что ж… – Наклонившись к нему, она продолжила шепотом: – Как я слышала, Костлявый проявлял личный интерес к твоему допросу.

Он сглотнул: на глотке дернулся бугристый кадык.

– А когда Костлявый достанет свои инструменты… – Вик длинно, тихо присвистнула. – Ты будешь умолять их пожать тебе вторую руку.

– Я рассказал им все, что знал, – прохрипел он.

– Как и все остальные. Но они могли что-нибудь упустить. Ты мог что-нибудь упустить. Что-нибудь такое, важность чего ты даже не осознаешь.

– Это на что-то повлияет?

– Может быть.

Для нее, во всяком случае. Ему-то надеяться было не на что. Инквизиция его величества не была склонна проявлять снисходительность, когда речь шла о попытке цареубийства.

– Кто это все запланировал?

– Ткач… – выдавил он.

Вик сузила глаза:

– Ризинау?

– Я его никогда не видел. – Он пожал плечами. Казалось, что это движение отняло у него последние силы. – Мне так сказали.

– Кто сказал?

Его голова заваливалась набок, веки опускались. Вик резко щелкнула пальцами перед его лицом:

– Кто тебе это сказал?

– Сжигатели… Судья.

Ну да, именно такими гребаными спектаклями эта женщина и заработала свою отвратительную репутацию.

– Судья подбила тебя на это дело?

– Меня было не нужно подбивать. Судья просто дала мне шанс. – Он постарался выпрямиться, в его осанке появилась толика горделивости, в глазах вспыхнула искорка. – Моя жена работала на фабрике в Трех Фермах. Все время переживала из-за этих машин. Я ей говорил, что волноваться не о чем, но ей все равно было не по себе. Цеховой мастер заставлял ее работать допоздна. Иногда она еле на ногах стояла, но нам была нужна эта работа. И вот однажды она споткнулась, и ее прихватило скобой приводного механизма. Мне говорили, что ее подбросило в воздух словно бы рукой самого Эуса. Швырнуло на двадцать шагов в потолок, с такой силой, что она перешибла одну из балок. В ее теле не осталось ни одной целой косточки, а голова смотрелась еще хуже, чем эта моя рука.

Он говорил отрывисто, будто выплевывая слова. В его глазах начали набухать слезы.

– Так что я ни о чем не жалею! Ткач дал мне шанс. Нанести удар за простого человека! Может быть, наш удар и не попал в цель, но он не будет последним!

– О, тебе не стоит так переживать, – сказала Вик. – Ваш удар тоже кое-куда попал. Были убиты десятки честных людей, которые в хороший денек просто пришли посмотреть, как машина переползет через пару полей! Как насчет этих бедолаг, а? Как насчет их жен и мужей, отцов и детей? У каждого из нас есть своя слезливая история, мудило!

– Без жертв было не обойтись! И они бы того стоили, если бы его гребаное величество не охранял тот едок!

Вик нахмурилась. У нее появилось чувство, что в рапорты было включено далеко не все.

– Едок?

– Мы уже справились с рыцарями! А потом этот незаметный ублюдок… он убил Турмера. Убил всех наших! Разбросал их, словно солому!

Вик вспомнила, как Шенкт расправился с двумя ее практиками – там, на набережной в Вестпорте. Здоровяки разлетались от него, словно куклы.

– Однако с какими бы дьяволами вы ни заключали сделки, – пленник кивнул сам себе, на его губах затрепетала странная полуулыбка, – сколько бы едоков вы ни привели, сколько бы солдат ни наняли, сколько бы людей ни перебили, Великая Перемена все равно грядет!

Вик устало вздохнула:

– Где Судья сейчас?

– Великая Перемена! – Его налитые кровью глаза смотрели мимо нее, возможно, в светлое будущее. – И тогда не останется ни собственников, ни банкиров, ни королей, ни магов! Все они будут сметены!

Она вспомнила то, что говорила ей Витари в той хибаре на Вестпортской набережной. Что Союз – орудие Байяза, что банки и инквизиция – его марионетки и что она сама уже пляшет под его дудку. Ей очень не нравилась мысль, что может существовать какой-то другой мир, скрытый под покровом этого. Мир едоков, магов и тайного могущества. Как если бы она заплыла в озеро, глядя на рябь на поверхности и даже не догадываясь, что внизу под ней – таинственные глубины, где всем заправляют некие неведомые чудовища.

Вик встряхнулась, избавляясь от беспокойного чувства. Нет уж, будем держаться того, что можно потрогать, объяснить и выставить в качестве свидетельства.

– Где Ризинау? – прорычала она.

– Дом Делателя будет открыт! – гаркнул пленник сорванным голосом. – И те, кто был первым, станут последними, а последние – первыми!

Она подумала, не попробовать ли бить его кулаком по этой измочаленной руке, выкрикивая вопросы ему в лицо. Но у него не было ответов. По крайней мере, таких, которые могли бы ей помочь.

Вик поднялась, больше не обращая внимания на беснующегося пленника, безумного, как любой из тех грошовых пророков на Храмовой площади Вестпорта.

– И врата распахнутся, и Эус вернется вновь! И в мире вновь воцарится правда! Слышишь? Великая Перемена…

Она затворила дверь, отсекая от себя его голос, превратившийся в приглушенное бормотание. Снаружи стоял практик, сложив руки на груди.

– Вас хочет видеть его преосвященство, – донеслось шипение из-под маски. – Срочно!

* * *

Вик миновала секретаря с его вечной неодобрительной миной, прошла между двух башнеподобных практиков и вступила в кабинет архилектора. Звук захлопнувшейся за ее спиной двери имел призвук окончательности. Может быть, настало время кое-каких ответов. Или по крайней мере некоторых вопросов.

– Ваше преосвященство, у меня появилось несколько вопросов насчет…

Она остановилась с именем Байяза на кончике языка. Гость Глокты повернулся в кресле, аристократически приподняв бровь:

– Инквизитор Тойфель! – Всего лишь гребаный король, ничего особенного. – Мне так и не предоставилась возможность поблагодарить вас за вашу помощь в Вальбеке. Вам удалось показать меня в лучшем виде, а это не так-то просто сделать, черт побери! Эта ваша записка меня просто спасла, а со мной и несколько тысяч других людей.

Его улыбка несколько поблекла.

– Жаль, что ей не удалось спасти всех – нет, правда… А теперь, как я слышал, вы еще и вытащили нас из той передряги в Вестпорте!

Вик откашлялась.

– Я, э-э… в восторге, что смогла… быть полезной вашему величеству.

Она автоматически соскользнула в тот прилизанный, манерный, слега чопорный тон, которым, должно быть, обращалась к королю ее мать. Самая настоящая Виктарина дан Тойфель, вот уж воистину! Отвратительно. Королевское так называемое правосудие отправило всю ее семью подыхать в рудниках в Инглии, а она тут унижается перед последним представителем царствующей династии! Вот вам Союз во всей красе: будь ты лорд, крестьянин или каторжник, трепет перед вышестоящими у тебя в плоти и крови.

– Готов поклясться, что в Вальбеке вы были единственной, кто полностью сохранил способность трезво мыслить. – Она опустилась на сиденье рядом с королем, и он продолжал, шутливо помахивая пальцем. – И я тогда подумал: в следующий раз, когда я окажусь на тонущем корабле, вот кого я хочу видеть на спасательной шлюпке!

Он протянул руку, чтобы потрепать ее по плечу, но, должно быть, почувствовав глубину ее дискомфорта, в последний момент переменил движение и неловко похлопал ладонью по спинке ее кресла.

Вик не могла не признать, что ей пришлась по вкусу его благодарность. Ей нечасто доводилось встречаться с этим пьянящим чувством, и так же, как со спиртным, при редком употреблении бывает достаточно лишь небольшого количества, чтобы захмелеть. Причем от любой благодарности – а здесь она была королевской! Однако по мере того, как молчание затягивалось, она вернулась мыслями к фразе про спасательную шлюпку и снова откашлялась.

– Вы хотите сказать… что корабль тонет?

– Возможно, его еще удастся выкупить, – произнес голос сзади.

Вик удивленно обернулась. Опираясь на стену, возле двери стоял человек. Человек, о присутствии которого у нее не было ни малейшего подозрения, пока он не заговорил. Ничем не примечательный человек с курчавыми волосами. Средний рост, обычное телосложение, все как у всех. Именно такого эффекта старалась добиться Вик, когда хотела стать невидимкой, растворившись в толпе. Исключительная обыкновенность лазутчика экстра-класса. Или профессионального убийцы. Это моментально включило в ней сигнал тревоги.

– Вы знакомы с Йору Сульфуром? – спросил Глокта.

– Мы не встречались, – сказал Сульфур, – хотя я тоже являюсь большим поклонником той работы, которую вы проделали в Вальбеке.

Он отвесил ей изящный полупоклон.

– Я бывший ученик Первого из магов.

Вик постаралась сохранить на лице нейтральное выражение, но это далось ей не без борьбы. Шенкт ведь говорил, что Союз – орудие Байяза! И вот она находит непринужденно улыбающегося агента мага в присутствии двоих самых могущественных людей в государстве.

– А теперь? – спросила она.

– Теперь я его бдительное око, его сочувственное ухо…

– Его карающая длань? – предположил Орсо.

– Скажем так, направляющий перст, – отозвался Сульфур. – Продолжайте, прошу вас, как будто меня здесь нет.

– Если бы это было так легко сделать, – пробурчал король, двумя пальцами протягивая Вик сложенный листок бумаги. – Я получил эту поразительную записку сегодня утром. Если это правда, спасать нам придется гораздо больше, чем в Вальбеке и Вестпорте, вместе взятых.

Вик взяла листок, развернула и прочла:

Ваше величество!

Против вас зреет заговор. Открытый совет собирается завладеть вашим троном. У них есть могущественные союзники на Севере. Они ищут новых союзников в Стирии.

Они собираются в последний день лета высадить свои войска на северном побережье Срединных земель, объявить себя патриотами и выступить маршем на Адую.

Вам следует подготовиться. Но это необходимо делать с осторожностью. В вашем Закрытом совете тоже есть предатель.

С наилучшими пожеланиями – ваш друг.

Вик сглотнула, чувствуя, как неприятно покалывает кожу. Заговор! В Открытом совете! Предатель в Закрытом! Союзники на Севере и в Стирии! По сравнению с такой угрозой восстание в Вальбеке могло показаться деревенским танцем.

– Ваш друг? – Почерк был странным. Очень аккуратный, едва ли не похожий на детский. Вик перевернула листок, исследовала чернила, пощупала бумагу, даже понюхала. Нет, ничто не давало ни малейшего намека относительно автора. – Есть идеи, кто может быть этим другом?

– Никаких, – ответил Глокта. – Но люди, спешащие представиться друзьями, чаще всего оказываются чем-то прямо противоположным.

– Даже враги могут говорить правду, – возразил Орсо. – Взаимоотношения между короной и Открытым советом не были настолько плохими со времен… пожалуй, со времен последней гражданской войны. Наверное, вряд ли стоит упоминать, чем все это тогда кончилось…

Повальными убийствами и разрушениями, венцом которых явилось свержение и казнь короля. Вик осторожно положила письмо на стол архилектору.

– У кого в Открытом совете может хватить дерзости, недовольства и возможностей для государственной измены?

– Да почти что у каждого. – Глокта облизнул беззубые десны. – Практически у всех.

– Впрочем, если бы мне пришлось выбирать человека, который при всем этом еще и объявляет себя патриотом, первым приходит на ум имя Ишера. – Орсо с отвращением поправил манжеты. – Он обвел меня вокруг пальца, заставив совершить ошибку в деле Веттерланта, и у меня нет сомнений, что именно он манипулировал Лео дан Броком, когда тот устроил эту вздорную сцену на суде.

Архилектор казался еще бледнее, чем обычно.

– Ишер и Брок вместе играли свадьбы… – И один из них женился на его собственной дочери, как, без сомнения, им всем было известно.

– Враги в Открытом совете – это одно, – сказала Вик. – Их военные ресурсы ограничены. Лорд-губернатор Инглии – совсем другое дело. Он командует многотысячной армией! Хорошо вооруженной, обученной, преданной.

То покалывающее ощущение распространялось по всему ее телу.

– Может ли Брок принимать в этом участие?

Король сделал глубокий вдох через нос и так же длинно выдохнул.

– Могущественные союзники на Севере…

– Ваше величество, – Глокта, морщась, попытался выпрямиться в своем кресле на колесах, – если подозрение падает на моего зятя, оно также неминуемо затронет и мою дочь. В качестве вашего архилектора я должен быть безупречен. Мне следует подать заявление об отставке или по меньшей мере отстраниться от участия в этом…

Орсо отмахнулся от него:

– Не хочу даже слышать, ваше преосвященство! Вы единственный человек в Закрытом совете, кому я полностью доверяю. Вас попросту слишком сильно ненавидят, чтобы из вас получился хороший заговорщик.

Глокта утомленно хмыкнул:

– Вы невероятно добры, ваше величество.

– Кроме того, у нас нет доказательств. Единственная вина Лео дан Брока, в которой я не сомневаюсь, – это то, что он меня презирает. Но если это преступление, то мне придется повесить три четверти населения страны! Вы видели последние памфлеты? Про меня? Про мою мать? Про наши долги?

– Вопиющая ложь, разумеется, – вставил Сульфур.

– И, однако, людям это нравится, только подавай!

– Мы могли бы арестовать Ишера, – предложила Вик. – Думаю, нам удастся вытащить из него правду.

– Искушение велико. – Глокта покачал головой. – Но после дела Веттерланта в Открытом совете нам и так уже никто не доверяет. Мы не можем себе позволить дать им в руки еще одного мученика. Нам теперь нужно ступать очень осторожно, и что бы мы ни делали, иметь при себе побольше доказательств.

– А тем временем мы последуем совету нашего безымянного друга и будем готовиться, – подхватил Орсо. – Соберем собственные войска, соберем всех союзников, каких сможем найти!

– Мы истощены, ваше величество. – Глокта развел руками, которые действительно выглядели истощенными. – Королевская гвардия рассредоточена по всему Союзу, подавляя мятежи ломателей.

– Полковник Форест как-то помог мне собрать несколько тысяч солдат, чтобы драться с северянами. Дивизия кронпринца! – Орсо улыбнулся, словно это воспоминание было для него радостным. – Ее можно сформировать заново.

– На это понадобятся деньги.

– В такие тяжелые времена, как сейчас, – сказал Сульфур, – я не сомневаюсь, что банкирский дом «Валинт и Балк» выкажет свою щедрость.

И вновь Вик удалось сохранить бесстрастное лицо, хотя она едва не содрогнулась при воспоминании о холодном дыхании Шенкта на своей щеке. Он тоже говорил о «Валинте и Балке».

– Я так понимаю, – проговорил Глокта, вытирая со щеки длинную слезу, вытекшую из-под затрепетавшего века, – что под «щедростью» вы подразумеваете новые ссуды под еще более грабительские проценты?

Сульфур добродушно пожал плечами:

– Это банк, а не благотворительное учреждение.

– Наверное, лучше уж заложить мою корону, чем дать ее украсть, – пробормотал Орсо, хотя Вик не была уверена, что видит большую разницу.

– Со следующим же приливом я отправлюсь на Север, – объявил Сульфур. – У моего господина там есть могущественные друзья. Если заговор действительно существует, возможно, мне удастся подавить его в зародыше.

– Так же как вы подавили в зародыше заговор сжигателей на демонстрации Карнсбиковой машины? – поинтересовался Орсо.

Что же, получается, Сульфур и есть тот едок? Еще один такой же, как Шенкт? Глядя на белозубую улыбку, которой он одарил короля, это было нетрудно себе представить.

– Будем надеяться, мне удастся действовать более незаметно, – сказал он, – но с не меньшей решительностью защищая интересы вашего величества.

– До тех пор, пока мои интересы совпадают с интересами вашего господина, если я правильно понимаю.

– Не смею вообразить, как они могут разойтись.

И с этими словами Сульфур выскользнул из комнаты, притворив за собой дверь с тем же окончательным звуком.

Глокта подался вперед, сцепив пальцы на коленях.

– Инквизитор Тойфель, я хотел бы, чтобы вы установили наблюдение за остальными членами Закрытого совета. Незаметно, разумеется. Если один из них действительно изменник, мы должны это знать. Используйте только людей, которым вы доверяете. Если возможно, пусть это будут люди со стороны.

– Служу и повинуюсь, ваше преосвященство. Ваше величество.

Она поднялась с места, потом остановилась, положив руку на спинку своего кресла, о чем-то задумавшись.

– У вас что-то еще? – спросил архилектор.

– В записке сказано, что они ищут союзников в Стирии.

Орсо поднял бровь:

– И что?

– Возможно, я знаю людей, которые смогут нам в этом помочь.

* * *

Адрес, который дала ей Шайло Витари, привел ее к подвальному помещению возле доков. За цветными стеклами, вставленными в окна, перемигивались огоньки, словно те, что, по легендам, заманивают моряков в пучину. Перед дверью, подпирая кривые перила и засунув руки в карманы, околачивался человек в потрепанной капитанской фуражке и с еще более потрепанными усами. Над его головой поскрипывала вывеска: женщина с копьем и бутылкой, с рыбьим хвостом вместо ног и улыбкой, говорившей, что она видала такое, что вам и не снилось.

В этом заведении даже ребенок угадал бы гнездо стирийских шпионов. Вик могла лишь предполагать, что это двойной блеф. В противном случае их презрение к Союзу было настолько велико, что они даже не удосуживались спрятаться как следует.

Спустившись по ступенькам, она оказалась среди вереницы сумрачных сводчатых помещений с низкими потолками, слишком явственно напомнивших ей рудники в инглийских лагерях. Разноцветные огоньки свечей были мерцающими шахтными лампами, которые они несли перед собой, волоча ноги во тьме, согнувшись вдвое. Звон стаканов – звоном их кирок, когда они, лежа на боку, вгрызались в жилу. Тени, колышущиеся на покрытых пятнами каменных стенах, – ее собственной тенью, когда она извивалась, пропихивая изодранным лбом нагруженный углем короб вдоль очередной рудничной выработки, слишком узкой, даже чтобы сесть, а ледяная вода плескалась вокруг ее окровавленных коленей, и она знала, что если свод не выдержит, если ее лампа воспламенит рудничный газ, если вода прорвется в шахту…

Она встряхнулась, пытаясь избавиться от страха. Все это происходило много лет назад. Той девочки больше не было; в любом случае она не была заперта внутри нее, вопя, чтобы ее выпустили наружу.

Какой-то человек лежал в гамаке, покачиваясь и закинув за голову татуированные руки. Он проводил ее взглядом сонных глаз. Какая-то парочка, обнявшись, ритмично двигалась под жалостные звуки скрипки, то ли танцуя, то ли трахаясь, то ли и то и другое одновременно – Вик не исключала ничего. Женщина, тасовавшая карты на ветхой кушетке, подмигнула ей и показала на проход к освещенному месту, где потолок был несколько выше, и Вик смогла наконец распрямиться.

Ей довелось видеть множество питейных заведений, но ни в одном не было такого богатого ассортимента. Полки были уставлены бутылками – хрустально сияющими и простыми глиняными, совершенно обыкновенными и причудливо изукрашенными. В одной плавали какие-то черви, у другой вместо пробки торчал кинжал, еще одна была в форме ухмыляющегося лица с камнями вместо глаз.

– Ну наконец-то!

Акцент бармена представлял собой странный коктейль – примесь стирийского, капелька союзного, плюс несколько других ингредиентов, которые было сложнее определить. Высокий, бледный, с торчащими рыжими волосами и торчащей рыжей бородой. Через плечо у него был переброшен кусок белой ткани, на другом сидела обезьянка. Он широко улыбался ей белозубой улыбкой:

– Виктарина дан Тойфель наконец-то посетила мое скромное заведение!

– Мы знакомы?

– Сейчас познакомимся. Моя мать зовет меня Кэс. – Он раскинул руки, словно охватывая обширное скопище окружающих его бутылок. – Но для всех остальных я просто бармен. Ты не похожа на мою мать.

– Думаю, я бы запомнила. А это кто?

– Моя обезьянка. Что я могу тебе предложить?

– А что у тебя есть?

– Чего у меня только нет!

– Тебе не приходило в голову, что чем обширнее выбор, тем сложнее выбирать?

– Да, мне говорили. Но опасения – неподходящая причина, чтобы ограничивать ассортимент.

Бармен оценивающе оглядел ее с ног до головы, словно портной, снимающий мерку на глаз.

– Тяжелый день?

– А что, бывают другие?

– Ты когда-нибудь пробовала сворфен? – Он достал с верхней полки за своей спиной ничем не примечательную бутылку дутого стекла. – Его делают только в одном месте, в деревушке возле Якры. Здесь его трудно достать.

Он ловко вытащил два стакана, протер их своей тряпкой и натренированным движением кисти плеснул в каждый по небольшому глотку густой прозрачной жидкости.

– Что ты за бармен, если каждый раз наливаешь и себе?

– Уж какой есть. Надеюсь, отвратительный запах тебя не смутит.

– Меня этим трудно смутить.

Вик отхлебнула и вдумчиво покатала жидкость во рту. В лагерях они перегоняли любые гнилые овощи, какие только попадались им в руки, но ей действительно еще не приходилось пробовать ничего столь омерзительного на вкус. Чтобы проглотить напиток, ей пришлось перебороть все свои инстинкты.

– Из какого дерьма это делают? – прохрипела она, силясь вдохнуть.

– Этот секрет охраняется бдительнее, чем цвет подштанников королевы Терезы. Ко вкусу надо привыкнуть.

– Кому захочется к такому привыкать?

Вик обнаружила, что незаметно для себя отхлебнула еще одну крошечную порцию и, содрогаясь, размазывает ее по ротовой полости.

– Удивительно, правда? Все время хочется проверить, действительно ли это так ужасно, как показалось в первый раз. А потом приходит день, когда ты проверяешь и обнаруживаешь, что тебе нравится! Еще чуть-чуть – и уже никакая другая выпивка не даст тебе того, что надо. Я часто думаю, что с людьми то же самое. – Он макнул кончик языка в свой стакан и задумчиво причмокнул. – Те, кто нравится сразу, редко потом оказываются твоими любимцами. У меня такое чувство, что к тебе тоже нужно выработать вкус, Виктарина дан Тойфель.

– Ты что это, льстишь мне?

Бармен поднял руку на уровень глаз и поглядел на нее сквозь щелочку между большим и указательным пальцами.

– Самую малость. Но с изяществом и тактом, которые редко встретишь здесь, в Адуе. Шайло Витари не любит попадать впросак, но ей нравятся люди, которым удается этого добиться. Она придерживается принципа, что из худших врагов получаются самые надежные друзья. Ты ведь пришла, чтобы принять ее предложение?

– Нет, – сказала Вик. – Я счастлива на своей нынешней работе.

– Ты вроде говорила, что у тебя все дни тяжелые?

– Скажем так, я на ней несчастлива, но меня это удовлетворяет.

– Итак, что же привело тебя на мой маленький островок Стирии в Срединных землях? – Бармен, задрав рыжие брови, отхлебнул из стакана свое омерзительное пойло. – Или ты в самом деле просто зашла сюда, чтобы выпить?

– Мой работодатель… желает встретиться с твоим.

Рыжие брови всползли еще выше:

– Костлявый? Хочет встретиться с Витари?

– Обойдемся без посредников. – Вик опрокинула в рот остатки жидкости. – Король Орсо хочет встретиться с королем Яппо.

Даже обезьянка смотрела на нее потрясенно. Вик поставила пустой стакан обратно на стойку.

– Налей нам еще по одной, ладно?

Завтра наступило

Глядя на Вальбек, Броуд не мог поверить, насколько здесь все осталось по-старому.

Меньше года назад над этими фабриками вздымались клубы дыма, от них не оставалось ничего, кроме обугленных остовов. Теперь остовы были по большей части снесены, и на их месте вздымались трубы еще выше прежних, извергавшие клубы дыма гуще прежних. Повсюду царил тот же вечный сумрак, от дыма все так же першило в горле, все так же воняло нестираным и не поддающимся стирке бельем. Из дверей литейных вырывались все те же снопы искр, клубы пара и обрывки старых рабочих песен. Река текла мимо тех же вонючих берегов, вновь покрытая пятнами от красильных мастерских выше по течению, все так же забитая лодками и клочьями разноцветной пены, взбитой водяными колесами еще бóльших размеров, чем прежде.

Разрушения, вызванные мятежом, нисколько не отпугнули инвесторов, а лишь открыли им дорогу для новых возможностей. Повсюду возвышались строительные леса, словно гигантский паук опутал город своей паутиной. На улицах по-прежнему встречались баррикады, однако теперь они были сооружены из заостренных кольев, а не из разломанной мебели, и стояли на них не оборванные ломатели, а королевские гвардейцы в ярких мундирах, готовые раздавить любые признаки неповиновения всем весом тяжеловооруженного неудовольствия его величества. На улицах вокруг мануфактур было не протолкнуться: разоренные и нуждающиеся стояли в бесконечных очередях, а на них сеялся дождь, черный от сажи. Единственное их отличие от тех жалких процессий, в которых год назад выстаивал Броуд в поисках работы, состояло в том, что эти были еще длиннее.

– Кто-нибудь знает человека по имени Сарлби? – спросил он, поднимая кулак. – У него такая же татуировка, как у меня.

Теперь он больше не пытался ее скрывать.

Кое-кто испуганно отпрянул. Кто-то покачал головой. Некоторые, казалось, вообще его не услышали, погруженные в собственные унылые мысли.

Здание банка уже почти отстроили заново, со стен счистили лозунги сжигателей, с площади перед судом убрали мусор. Впрочем, три сооруженные там виселицы работали почти в том же бодром темпе, как когда делами заправляла Судья. За углом не менее деловито работала горстка шлюх – в перепачканных нарядах, с крашеными лицами, подтекшими от летнего дождя, с собранными кверху волосами, открывавшими покрытые синяками шеи, и подобранными кверху юбками, открывавшими бледные ноги.

– Эй, девчонки, вам не встречался человек по имени Сарлби? – спросил Броуд, поднимая вверх серебряную монету.

– Если хочешь говорить с девочками, нужно заплатить, – сказал ему вынырнувший невесть откуда, похожий на крысу сутенер.

Броуд глянул на него:

– Уверен?

Тот помрачнел, дернул лицом и нырнул обратно в свой темный переулок. Броуд повернул руку тыльной стороной:

– У него такая же татуировка.

Ближайшая из женщин покачала головой. Он все равно дал ей монету.

– Что ты за нее хочешь? – спросила она.

Броуд прикинул, сколько ей может быть лет под всей этой размазанной штукатуркой. Молодая, примерно как Май. Может быть, даже моложе.

– Бери так.

Он побрел по трущобной улочке невдалеке от того места, где они когда-то жили. Вместо мостовой была разъезженная грязь, смешанная с пеплом и мусором, выброшенным из окружающих домов. Здесь царил полумрак: здания кренились, опираясь друг на дружку, небо перегораживали веревки с бельем, хлопающим на грязном ветерке. Сточных канав не было, засиженные мухами нечистоты скапливались в озерца, отдельные места были выгорожены в загоны для визжащих свиней, и вонючий сток просачивался сквозь узкие оконца в подвальные помещения, где беднейшие из бедных влачили то, что было трудно назвать существованием.

Четыре человека несли на плечах гроб, за ними шествовала печальная толпа. Впереди шли две женщины в хороших черных платьях. В этих краях лучшей одеждой была одежда для похорон; впрочем, и надевать ее приходилось частенько. Похоронных дел мастера всегда умели убеждать скорбящих родственников потратить лишнюю марку, которой у них не было, так что долги следовали за людьми даже в Страну мертвых.

Броуд посторонился, пропуская траурную процессию. Ему хотелось дать им что-нибудь. Так же как люди помогали ему, когда он жил на такой же улице, хотя у них самих не было почти ничего. Ему хотелось дать им что-нибудь, но Броуд, выпятив подбородок, превозмог желание. Нельзя делать все проблемы своими проблемами, говорила ему Лидди. И была права.

Он перехватил старика в обтрепанном черном пальто, хромавшего позади процессии:

– Ты не знаешь парня по имени Сарлби?

– Я теперь уже никого не знаю, – отозвался тот и захромал дальше.

От складского помещения, где некогда встречались ломатели, остался только каркас из почерневших балок. Вот здесь они слушали Ризинау, сгрудившись вокруг его лживых речей, словно семья бедняков вокруг очага с единственным угольком, глядя блестящими глазами в обещанное им светлое завтра.

Пожалуйста. Завтра наступило – и оказалось таким же, что и вчера. В точности таким же, даже больше.

В черной от пепла канаве играла пара оборванных ребятишек – гоняли мокриц, или чем они еще могли заниматься. Броуд присел возле них на корточки.

– Эй, ребята, не знаете человека по имени Сарлби?

Они уставились на него большими круглыми глазами на худых грязных личиках, похожие словно близнецы. Голодающие все выглядят одинаково.

– У него такая же татуировка, как у меня, – добавил Броуд, показывая им свой кулак, потом разжал его: на ладони поблескивала серебряная монетка.

– У меня есть такая татуировка, – произнес голос сзади.

Броуд улыбнулся – но, повернувшись, с трудом удержал улыбку на лице.

– Сарлби?

Он еле узнал человека, бок о бок с которым сражался в Стирии, вместе с которым бунтовал в Вальбеке. Его спина казалась сгорбленной, волосы были коротко острижены и усеяны проплешинами, лицо так исхудало, что было видно едва ли не каждое мышечное волокно, двигающееся на скулах.

– Гуннар Броуд! Восстал из мертвых! – Голос Сарлби звучал хрипло и надтреснуто. Казалось, что за те десять месяцев, что прошли с их последней встречи, он постарел на десять лет. – Я слышал, ты меня ищешь?

– Угу.

Броуд ухватил его ладонь и сжал, поразившись, насколько она была слабой. Все равно что пожимать перчатку, набитую пылью.

– Я думал, ты оказался среди тех, кого повесили, – добавил Сарлби.

– Я думал то же самое про тебя. Рад, что это не так.

Сарлби обошелся без выражений радости. Похоже, у него просто не осталось места для красивых слов.

– Вижу, дела у тебя идут хорошо, – проговорил он, внимательно оглядывая Броуда сверху донизу.

А главное, он ведь специально выбрал самую изношенную одежду, какую только смог найти. Может, потому, что не хотел выделяться. Или потому, что стыдился причины своего достатка. И все равно среди этих полупризрачных нищебродов Броуд выглядел богатеем. Он уже забыл, насколько плохо может обернуться жизнь. Поразительно, как быстро забываешь такие вещи.

* * *

Каким бы голодным ни выглядел Сарлби, ел он медленно. Так, словно еда доставляла ему боль.

От него осталась лишь скорлупка того человека, которым он некогда был. Он стал призраком самого себя. Каким бы ты ни был сильным человеком, крепким человеком, храбрым человеком, такая жизнь способна довольно быстро перемолоть любого. Тяжелая работа, фабричный дым, пыль, болезни, тухлая вода и гнилая пища, ужасные условия и вечный недостаток всего.

– И где же ты нынче обитаешь? – спросил Сарлби уголком рта, не прекращая жевать.

– В Остенгорме.

– Перебрался в Инглию, вот как? Что, нашел там работу?

– Нашел кое-что.

– Сдается мне, не на фабрике.

– Нет.

Броуд мог бы солгать. Но уж Сарлби-то он должен был сказать правду, верно? По крайней мере, это он ему задолжал.

– Я работаю на Савин дан Брок.

Сарлби насмешливо фыркнул:

– На Савин дан Глокту, ты хочешь сказать. «Любимица трущоб»! Ты же видел этот ее памфлет? – Он засмеялся сухим, задыхающимся смехом, но тот быстро превратился в кашель, и ему пришлось запить его глотком водянистого эля, который здесь подавали. – За каких гребаных болванов она нас тут держит?

– Насколько я мог видеть, она очень неплохо разбирается в людях, – отозвался Броуд. – Как и почти во всем остальном.

– И что такие, как ты, могут делать для таких, как она? Может, ты научился мастерить дамские шляпки? Или из браконьера переделался в егеря?

– Делаю то, что приходится! – прорычал Броуд, чувствуя, как в груди горячей волной закипает ярость. – У меня жена и дочь, я должен о них заботиться! Они впервые за много лет счастливы! Думаешь, я об этом жалею?

Сарлби выдержал его взгляд.

– Я тебя и не просил жалеть. Просто хочу знать, на чьей ты стороне, только и всего.

Броуд внезапно понял, что когда-то успел встать на ноги и перегнуться через стол, упершись в дерево дрожащими кулаками и оскалив зубы. И что все в этой убогой забегаловке смотрят на него. Он моргнул и медленно опустился обратно на стул. Заставил себя разжать кулаки. Это было трудно. На них словно набили обручи, как на бочки.

– Я попробовал по-твоему. – Он поправил стекляшки на вспотевшей переносице, заставил себя дышать помедленнее. – И погляди, куда это нас привело.

– Мы успели сделать только первый шаг. Впереди еще множество других, на дороге к свободе. И по пути поляжет гораздо больше народу, это уж наверняка. Вполне может статься, что я не дойду до конца. – У Сарлби в глазах горел огонек веры. Или безумия. А может, это было одно и то же. – Но придет день, когда его увидят такие, как я! Это я могу сказать тебе наверняка, Бык Броуд! Грядет Великая перемена!

– Так, значит… ты по-прежнему с ломателями?

Сарлби медленно загрузил в рот остатки еды, медленно прожевал, проглотил и посмотрел на Броуда, прищурив глаза:

– А тебе-то что до того, с ними я или нет?

Броуд помолчал. То же чувство он испытывал, съежившись в траншее при Борлетте, положив ладонь на приставную лестницу и ожидая сигнала броситься на стену. Еще один шаг – и обратного пути не будет.

– Мне нужно переговорить с Ткачом, – шепотом сообщил он.

Он увидел, как на тощем лице Сарлби задвигались желваки: тот сжал зубы.

– А ты, однако, смелый парень, черт подери! Заявляешься сюда весь толстый и лоснящийся, признаешь, что ты на посылках у Савин дан Глокты, а потом хочешь повидаться с Ткачом!

– В чем меня еще не упрекали, так это в трусости.

Сарлби выкашлял безрадостный смешок:

– Верно. В этом тебя трудно упрекнуть.

В повисшем молчании он медленно оторвал кусок от ломтя хлеба и принялся медленно возить его по тарелке, пока он не впитал в себя всю подливку до последней капли.

– Надо тебя предупредить, что все спокойные ребята отправились на виселицу вместе с Малмером. У нас тут теперь горячо.

– Мне надо поговорить с ломателями, Сарлби. Не важно, спокойные они или нет.

– Ну что ж, я могу тебя отвести. – Сарлби медленно прожевал, медленно проглотил, медленно откинулся на спинку стула. – Но что будет потом, это уже меня не касается.

Взрослый

– Черт подери, где тут выпивка? – ревел Йин.

Он швырнул на обтянутое роскошной материей кресло свою сумку, тотчас соскользнувшую на пол, распахнул сундук таких размеров, что Лео мог бы улечься внутри, даже не сворачиваясь, и принялся рыться внутри.

– Одно можно сказать в пользу леди-губернаторши, – проговорил Юранд, простучав каблуками по полу и поглаживая гладкие блестящие занавески, – она несомненно умеет выбирать апартаменты!

Он отворил высокие оконные створки, впустив внутрь теплый ветерок, плеск воды и возбужденный стирийский говор, которым полнился вечерний Сипани.

– Сколько здесь комнат? – поинтересовался Антауп, отбрасывая со лба свой вьющийся чубчик и отворяя дверь в соседнее помещение – гостиную, блистающую роскошью и зеркалами.

– Я думаю, не меньше пяти. – Гловард поднял взгляд к потолку, разрисованному какими-то самодовольными ублюдками, поедающими виноград. – Настоящий дворец!

– Дворец, ага, – буркнул Лео, хмурясь на двух резных херувимчиков посреди позолоченной лепнины.

Конечно, будучи лордом-губернатором Инглии, он должен требовать для себя самого лучшего. Его жена так всегда и поступала. Но, говоря по правде, от роскоши ему становилось не по себе. Он не мог не думать, как посмотрел бы на все это Ищейка. Небось покачал бы головой и пробормотал бы что-нибудь вроде: «Ну и местечко», скорее всего, еще и сопроводив эти слова сухим смешком. Лео был вырезан из того же дерева. Ему всегда лучше спалось на сене, чем на шелковых простынях, слаще елось руками, чем серебряными приборами, радостнее сиделось за лагерным костром, чем за обеденным столом. В таких местах, как это, он постоянно беспокоился, что что-нибудь заденет и сломает.

– Нашел, черт подери! – Йин распахнул дверцы просторного стенного шкафа, за которыми обнаружилась коллекция напитков, достаточная для небольшой, но очень дорогой таверны. – Вы только поглядите на это!

И, потирая руки, он принялся рыться среди бутылок.

Антауп тем временем шлепнулся на кровать, раскинув руки, с широчайшей улыбкой на лице.

– Кровь и ад, Лео! Клянусь, ты отхватил единственную женщину во всем мире, способную переменить мои взгляды на женитьбу! Подумать только – отослать тебя в Сипани? Развлекаться? С парнями?

Он направил недоверчивый смешок к разрисованному потолку.

– Ну эта женитьба произошла так стремительно…

– Как безрассудная атака, можно сказать? – спросил Юранд, поднимая бровь.

– Мой стиль, – отозвался Лео. – Поэтому не было времени устроить вам, скотам, достойные проводы.

Он нервно вытер ладонью вспотевшее горло.

– К тому же нас тут ждет не одно только веселье.

Повисла неловкая тишина, лишь в глубине комнаты позвякивало стекло.

– Когда вы встречаетесь с великим королем Яппо? – наконец поинтересовался Гловард.

– После заката.

Антауп сел на кровати.

– Как-то мне это не по душе – любезничать с одним из худших врагов Союза.

И он вмазал кулаком по подушке, словно это было лицо короля Яппо.

– Ты ведь знаешь, что Столикус писал о врагах, да? – спросил Юранд.

– «Смерть врага – повод для облегчения. Превращение вражды в дружбу – повод для празднования», – продекламировал Лео, имитируя напыщенный тон, которым Юранд обычно высказывал свои цитаты.

– Ты что, в самом деле его читал?

– Ни единой гребаной страницы.

– Ты вообще умеешь читать? – спросил Гловард, закидывая Лео на плечи тяжелую руку.

– Я, например, не умею, – вставил Йин, вытаскивая из бутылки пробку с характерным хлопком и нюхая содержимое. – И горжусь этим, черт возьми!

Юранд закатил глаза:

– Мы хоть сможем найти дорогу к Кардотти? Этот чертов город – настоящий кроличий садок!

– Причем с подогревом, – добавил Гловард, нюхая пятно влаги у себя под мышкой.

– Не волнуйтесь! – Антауп вытащил из-за пазухи книжку с загнутыми страницами. – У меня есть знаменитый Глангормовский путеводитель по Сипани. И я, в отличие от некоторых, умею читать. Когда мне больше нечем заняться.

Он развернул вложенную внутрь обложки обширную карту и принялся всматриваться в нее в некотором смятении.

– Там ведь показаны всякие достопримечательности и так далее? – спросил Гловард.

– Исторические места? – Юранд наклонился через плечо Антаупа и перевернул карту на сто восемьдесят градусов. – Раз уж мы здесь, я просто обязан посмотреть на развалины древнего акведука…

– Все это дерьмо Глангорма не интересует. – Антауп многозначительно подвигал бровями. – Только бордели! И «Дом досуга Кардотти» стоит первым в списке.

Юранд потер переносицу:

– Подумать только, я дожил до момента, когда слова «бордель» и «список» соседствуют друг с другом!

И он вышел через застекленную дверь на балкон.

– Ты что там, так ничего и не налил? – проворчал Гловард, пытаясь отпихнуть плечом Йина, чтобы пробраться к напиткам. Они принялись толкаться, потом Йин взял голову Гловарда в захват, и толкотня перешла в борьбу. Они врезались в шкаф, так что зазвенели бутылки, затем, с прискорбной неизбежностью, постепенно спустились на ковер и принялись там кататься, ухая и лязгая друг на друга зубами.

– Сдаешься? – рявкнул Гловард.

– Иди ты!.. – выдавил Йин.

Антауп, перешагнув через них, выудил одну бутылку и принялся изучать этикетку. Лео, как ни печально, не мог присоединиться к борющимся из-за ноги. Он вышел сквозь колышущиеся занавески на балкон, к Юранду.

Солнце опускалось к тонущему в мареве лабиринту крыш, на воде плясали отблески, в небесах пылали розовые, пурпурные и оранжевые огни, края облаков были окаймлены серебром. Внизу, перед какой-то то ли чайной, то ли винной лавкой, то ли курильней хаски между столиками околачивался оборванный скрипач, пиля смычком в надежде выманить своей жалкой мелодией несколько медяков у одетых в маски гуляк. Стояла липкая жара, но дул и легкий ветерок, доносивший главным образом запахи пряностей и приключений, и лишь чуть-чуть – гнили от каналов. Он взъерошил волосы Юранда, бросив их ему в лицо, но красоту этого человека было попросту невозможно чем-либо испортить. Это гордое, печальное, задумчивое выражение вполне подходило для какой-нибудь из статуй в Старой Империи.

– Как прекрасно, – выдохнул Лео.

– Я знаю, что ты невысокого мнения о Стирии, но даже ты не сможешь отрицать… – Юранд оперся ладонями о выщербленный парапет и устремил взгляд к заходящему солнцу, – …что здесь чертовски романтичная обстановка!

– Самое место для последней пирушки перед женитьбой.

– Твоя женитьба уже состоялась, помнишь?

Лео, нахмурив брови, осторожно покрутил на пальце обручальное кольцо.

– Такое трудно забыть.

В их отношениях с Юрандом что-то изменилось с тех пор, как он вернулся из Адуи. Вернулся вместе с Савин. Чего-то не хватало… какой-то искорки. И хотя он не сделал ничего плохого, Лео ощущал, что каким-то образом подвел своего друга. Нарушил какое-то невысказанное обещание.

Юранд посмотрел на Лео своим искренним, открытым взглядом, который всегда словно бы хватал его прямо за сердце.

– Ты уверен насчет всего этого? – Он понизил голос, добавив шепотом: – Насчет восстания?

Лео нетерпеливо дернулся:

– Мы ведь уже обсуждали это. – Тысячу раз они обсуждали это. Он уже устал от споров. – Я знаю, что ты хороший мыслитель, но рано или поздно человек должен собраться с силами и начать действовать.

– Можем ли мы доверять Ишеру и остальным? Они же не солдаты. Они никогда не участвовали в сражении…

– Именно поэтому они сделали меня своим лидером.

– Плохо, что нам приходится скрывать это от твоей матери. Она могла бы оказать нам чертовскую поддержку…

– Приходит время, Юранд, когда человек должен оставить свою мать позади. Вместе с сомнениями.

– Наверное…

Лео сделал шаг и облокотился на парапет рядом с ним. Совсем близко, так, что их плечи почти соприкасались. Впрочем, их все же разделял теплый ломтик стирийского неба.

– Послушай. Король Орсо ведь тоже не солдат. Мы застигнем его врасплох. А что касается стратегии, так у меня есть ты с твоими советами! – Он подтолкнул Юранда плечом, вызвав на его лице проблеск улыбки. – О лучшем человеке рядом с собой нельзя даже и мечтать! К тому же у нас куча союзников. Рикке, Стур; как знать, может, и стирийцы подтянутся… Если я сегодня вечером все не испорчу…

Повернувшись, он снова поглядел на город.

– Брось! – Юранд в свою очередь толкнул Лео в плечо. – Ты же знаешь, что ты можешь быть само обаяние, если захочешь. Просто улыбнись королю Яппо как ты умеешь, и им можно будет крутить как угодно.

Лео помимо воли улыбнулся, и Юранд отвечал такой же широкой улыбкой.

– Во-от! Именно то, о чем я говорю!

Они замолчали. Скрипка продолжала пиликать, внизу по серо-зеленой воде канала неспешно двигалась прогулочная барка с гуляками в масках, лениво лежащими друг у друга в объятиях на верхней палубе. Это был один из тех моментов, которые желаешь продлить навсегда.

– Я хочу тебя… поблагодарить, – проговорил Лео. Было трудно найти нужные слова, но он должен был попытаться. – За то, что ты был мне таким добрым другом. Таким терпеливым и верным, и… Я ведь знаю, что бываю немного… эгоцентричным.

Юранд коротко фыркнул.

– Я просто надеюсь, что ты знаешь, как я люблю…

Это слово внезапно почему-то показалось опасным. Но Лео не мог придумать другого подходящего.

– …Всех вас, – поспешно закончил он, махнув рукой в направлении двери, из-за которой слабо доносилось рычание борющихся друзей. – Гловард – моя совесть, Йин – моя храбрость, Антауп – мое обаяние, а ты – мой…

– Обвиняющий перст?

– Я хотел сказать «здравый смысл». Я знаю, от скольких несчастий ты меня удержал. Может быть, ты думаешь, что я не замечаю или что не испытываю благодарности, но… в общем, я замечаю и испытываю. Просто… наверное, мне гораздо проще принимать похвалы, чем раздавать их. Ты всегда был рядом. – Лео скривился. – Не уверен… что могу сказать то же самое о себе.

– Конечно, можешь. – Юранд отвел взгляд, и его ресницы затрепетали. Как если бы он пытался сморгнуть набежавшие слезы. – В жизни есть те, кто ведет, и те, кто следует, мы все это знаем. Я готов пойти за тобой в ад, Лео.

И он снова посмотрел ему в лицо, поднял руку – он стоял совсем близко – и положил ее Лео на плечо.

Они дотрагивались друг до друга уже тысячу раз. Им доводилось бороться друг с другом, фехтовать, обниматься. Но это прикосновение было каким-то иным. Больше, чем просто жест поддержки от старого друга. Гораздо больше. Ладонь Юранда не просто осталась лежать на его плече – она чуть сжала его, и Лео ощутил странную потребность склонить голову и прижаться к ней щекой. Взять эту руку и поднести к своему лицу, к своему сердцу, к своим губам.

Юранд смотрел ему прямо в глаза, слегка раскрыв губы.

– Я давно хочу тебе сказать…

У Лео неожиданно перехватило горло:

– Что?

– Я… должен… тебе сказать…

– Вот вы где! – Сквозь балконную дверь наружу вывалился Антауп, пихнул один бокал в руку Лео, другой – Юранду, расплескав вино по всему балкону и заставив их расступиться на неловкие полшага. – Наш мальчик теперь совсем взрослый!

И он запечатлел на щеке Лео слюнявый поцелуй, взъерошил волосы Юранда, и без того взъерошенные, и нырнул обратно в комнату.

Увидевший их скрипач бодро устремился к мостику под самым их балконом, обратив вверх приветственную улыбку и принявшись наигрывать более бойкую, маршеобразную мелодию. Перед винной лавкой двое парней затеяли шумную ссору. Типичные стирийцы – сплошное хвастовство и никакого действия.

– Ну что же, – проговорил Юранд, поднимая свой бокал. – За женатых людей, а?

Он опрокинул вино в рот; кадык на его длинной изящной шее поднялся и опустился.

– Приходит время, когда нам всем приходит пора повзрослеть, – добавил он, утирая рот. В его словах звучала определенная горечь. – Расстаться с глупыми мечтами.

– Да… – Лео тоже отхлебнул из бокала. – Наверное, надо пойти готовиться. Если я провалю это дело, Савин меня просто убьет.

Чары были нарушены. Странный момент миновал. Лео не мог не признаться себе, что это вызвало у него облегчение.

Облегчение – и подавленность. Одновременно.

Взрослый

– Старший брат! – Она шла к Орсо, протянув к нему руки. – Приехал в Сипани, чтобы меня навестить!

– Карлотта! Кровь и ад, как же я рад тебя видеть!

И это было правдой. Она, разумеется, была уже взрослой женщиной, с явными чертами своего отца, проявлявшимися в сильном раздвоенном подбородке, но у него перед глазами по-прежнему стояла девочка, которая, бывало, гонялась за ним по дворцовому саду в более счастливые времена. Орсо крепко обнял ее, прижав ее голову к своему плечу, и с трудом подавил внезапное желание расплакаться.

Она отстранилась от него, не выпуская из рук, осмотрела и нахмурилась:

– Ты выглядишь как-то… бледновато.

– На море штормило, – солгал он. – Но королевская жизнь пришлась мне впору.

Как всегда, она видела его насквозь.

– Нашему отцу она никогда не была впору. Она высосала из него все веселье.

– Ну я ведь не он. – Впрочем, Орсо боялся, что сходства между ними больше, чем он хотел бы признать. – Во мне она лишь обнаружила ответственного служителя государства.

– Кто бы мог подумать, что в тебе прячется нечто подобное, – усмехнулась Карлотта и продолжила, понизив голос: – Однако скажи, что за важное дело могло привести в Сипани короля Союза?

– Сказал бы, если бы мог.

– Позволь мне тебе помочь, Орсо. Я тут не занимаюсь ничем, кроме выбора обоев для стен.

– И великолепно с этим справляешься, – отозвался он, с восхищением оглядывая комнату. – Надеюсь, ты как-нибудь сделаешь то же для меня.

Сестра шлепнула его по руке:

– Ну же! Здесь никогда не происходит ничего интересного!

Ему действительно хотелось рассказать ей, в какую передрягу он угодил. Пожаловаться на подданных, которых объединяло лишь их презрение к своему королю. Поделиться открытием, что против него зреет заговор.

Дать понять, насколько ему одиноко.

Но это было бы эгоистично. Что бы она стала со всем этим делать? Так что Орсо заставил себя улыбнуться:

– Все это ужасная скучища. Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться.

– Куда вы тащите эти коробки! Сюда, сюда! – Из коридора донесся знакомый голос матери, распекающей слуг. – И, во имя Судеб, поосторожнее!

Карлотта надула щеки:

– Ты и так уже привез мне кучу поводов для беспокойства.

– Может, ты могла бы забеременеть или что-нибудь в этом роде? – пробормотал Орсо уголком рта. – Это бы замечательно ее развлекло.

– Моя матка существует не для того, чтобы отвлекать от тебя внимание нашей матери. Вообще-то я надеялась, что мне никогда не придется произносить эту фразу. – Она ухмыльнулась и толкнула Орсо локтем под ребра: – Не то чтобы я не пыталась, можешь мне поверить. Сотти уже исхудал от наших ночных трудов. Для такого крупного мужчины он на удивление подвижен.

Так Карлотта называла своего мужа, канцлера Соториуса, – примерно пятнадцатого правителя Сипани, носившего это имя. Он был лишь на несколько лет моложе матери Орсо, а весил, должно быть, вдвое больше. Несмотря на порядочное занудство, он надышаться не мог на Карлотту и к тому же имел один из лучших винных погребов в мире, так что Орсо не имел ничего против него. Впрочем, картина «ночных трудов», которыми занимался этот человек с его сестрой, была не из тех, которые Орсо хотел иметь перед глазами, каким бы подвижным он ни был.

– Я… мог бы и обойтись без таких подробностей.

– Ты сам заговорил о моей беременности. Поверь, Орсо, ханжество тебе совсем не к лицу… Мама!

На пороге показалась вдовствующая королева, и Карлотта поспешила к ней, чтобы заключить в любящие объятия. Ее метод, давно вызывавший у Орсо восхищение, состоял в том, чтобы вести себя с матерью так, словно та была нежной и внимательной родительницей, не обращая внимания на ее действительное поведение.

– Я так рада, что ты приехала!

– Твоего мужа нет дома?

– Увы, нет. – Карлотта поникла, словно трагическая героиня, одним движением сбрасывая с себя неудовольствие матери, словно утка, отряхивающая дождевые капли. – У Сотти опять неприятности с ассамблеей. У Сотти вечно какие-то проблемы! Хорошо, если за неделю нам удается хоть пару раз поужинать вместе. Не ассамблея, так купцы, а если купцы всем довольны, то нужно что-то решать с преступниками, а если у преступников выходной, то нужно разбираться с сутенерами…

– Прекрасно понимаю его проблемы, – пробормотал Орсо.

Его мать приподняла бровь:

– Относительно сутенеров?

– Да нет же! – Он немного подумал. – Нет, и это тоже, но я имел в виду скорее бремя власти в целом.

– Да что ты говоришь? – отозвалась его мать с уничтожающим сарказмом. – Ну что ж, я полагаю, мы можем пообедать и втроем. Совсем как в прежние времена, когда мы собирались всей семьей, только Катиль не хватает.

Наступило неловкое молчание.

– Ну и отца, – подсказала Карлотта.

Снова неловкое молчание.

– Да, и его, – отозвалась мать.

Говоря по чести, единственными моментами на памяти Орсо, когда их семья собиралась вместе за обеденным столом, были свадьбы двух его сестер, и даже тогда его родители приближались друг к другу на расстояние вытянутой руки лишь в тех случаях, когда этого строго требовал этикет.

– К несчастью, я тоже не смогу присутствовать, – объявил Орсо. – Этим вечером я уже занят. Но мы сможем пообедать вместе завтра! Будем надеяться, что и Сотти тоже примет участие. А после этого, как ни печально, мне придется возвратиться в Адую. Сами понимаете, проблемы с лордами в Открытом совете. У меня вечно так: если не Открытый совет, то Закрытый, а если Закрытый всем доволен…

– Неужели мы не можем остаться подольше? – резко спросила его мать. – Я собиралась провести некоторое время со своей дочерью!

Наступившее молчание понемногу превращалось из неловкого в неприятное. Орсо взглянул на сестру, тщетно надеясь, что она возьмет трудную задачу на себя. Карлотта ответила беспомощным пожатием плеч, перебрасывая ответственность обратно в его сторону.

– Что вы двое там затеяли? – подозрительно спросила мать.

Орсо собрался с духом, расправил плечи и встретил ее вскинутый подбородок своим таким же.

– Мама… Я хочу, чтобы ты на какое-то время осталась в Сипани.

– Это абсолютно неприемлемо! – Ее тон был настолько ледяным, удивительно, что дыхание не вырывалось из ее рта клубами пара. – Мое место в Адуе.

– Ты всегда говорила, что презираешь Адую.

– Сипани я презираю не меньше.

– Да ну, брось, ты любишь Сипани!

– Ты что, привез меня сюда, только чтобы от меня отделаться?

– Нет! – Хотя это было правдой. – Мама, послушай…

– Я всегда тебя слушаю!

– Ты никогда меня не слушаешь! – Орсо постарался снова совладать со своим голосом. – Но на этот раз выслушай, пожалуйста. Во время демонстрации машины Карнсбика ты едва не погибла.

– Чепуха! Не преувеличивай…

– Верховный судья Брюкель сидел рядом с тобой, и ему раскроило голову прилетевшим металлическим обломком. Его труп упал тебе на колени!

– Что, правда? – спросила Карлотта с округлившимися глазами.

– Понадобится больше, чем какой-то кусок металла, чтобы разделить меня с моим сыном!

– С тех пор положение не улучшилось, – продолжал Орсо. – А точнее, оно еще больше ухудшилось. Наши враги повсюду.

– В таком случае я тебе нужна. Тебе нужен мой совет, моя…

– Главное, что мне нужно, – это знать, что ты в безопасности. И Карлотта тоже заслуживает того, чтобы провести с тобой какое-то время. – Его сестра за плечом матери театрально возвела глаза к потолку. Орсо проигнорировал ее. – Я монополизировал твое внимание с тех самых пор, как родился.

Он вдруг заметил в ее волосах седые прядки. Морщинки вокруг глаз и возле углов рта. Когда она начала стареть? Это вызвало у него глубокое беспокойство. Он всегда считал ее неподвластной разрушению.

– Ты уверен? – спросила она.

– Я принял решение, мама. Надеюсь, ты с ним согласишься.

Он ожидал от нее яростного выговора. Какой-нибудь гневной стирийской тирады. Или, еще хуже, убийственного взгляда, после которого она выплывет из комнаты, за чем последуют дни ледяного молчания. Однако вдовствующая королева Союза лишь хладнокровно поглядела на него, склонив голову набок.

– А ты вырос, Орсо. Горькая радость для матери – это осознавать.

– Момент, наступления которого ты, без сомнения, ожидала еще десять лет назад.

– Лучше поздно, чем никогда. Приходит время, когда ты понимаешь, что мир тебе больше не принадлежит. Лучшее, что ты можешь, – это передать его своим детям. – Она очень мягко коснулась его щеки. – Ты ведь понимаешь, почему я всегда была к тебе такой требовательной, правда? Потому что я знаю, что в тебе есть задатки великого короля.

– Твое одобрение… очень много для меня значит. Всегда значило. И есть еще одна вещь, которую мне нужно, чтобы ты сделала, пока ты здесь. Такая вещь, которую я не могу доверить никому другому. Не себе, во всяком случае.

– Назови ее.

– Найди мне жену. – Он принялся перечислять, загибая пальцы. – Я прошу только, чтобы она была красивой, с хорошим вкусом, страстной, умной и имела безупречное воспитание. И еще, Карлотта, проследи, чтобы у нее было хорошее чувство юмора.

– Ты все равно не сможешь его оценить, – отмахнулась его сестра.

На лице его матери мелькнула искорка интереса:

– Тебе нужна стирийка?

– Ты знаешь не хуже меня, что здесь делают лучших женщин во всем мире… Да, кстати! Наша гостья уже здесь?

– Да. – И Карлотта громко хлопнула в ладоши.

За распахнувшейся дверью обнаружилась высокая женщина, невероятно впечатляющая в своем среднем возрасте. Орсо не видел ее десять лет, но она выглядела ни на волос менее элегантной, чем в тот день, когда покинула Адую. Если в мире и существовал кто-нибудь, кто мог бы поспорить с его матерью в умении держать себя, то это была ее старейшая подруга – и гораздо больше, чем подруга, – графиня Шалер.

– Орсо, прекрасное ты создание! – пропела она. – Сколько же времени мы не виделись?

– Графиня! – Орсо щелкнул каблуками и отвесил церемонный поклон. – Или, возможно, мне следовало сказать «колдунья», поскольку за это время вы совершенно не изменились!

– А еще говорят, что у тебя нет талантов! – Она сжала его голову и расцеловала в обе щеки, обдав облаком благоухания, мгновенно перенесшим его прямиком в мальчишеские годы. – Я готова поклясться, что лучшего лжеца не найти во всем Земном Круге!

Мать Орсо не сводила с графини глаз с той самой минуты, как та вошла в комнату.

– Это… неожиданность для меня.

– Надеюсь, приятная? – Шалер приподняла бровь. – Я уже давно жду вашего приезда.

– Я ведь… говорила тебе не делать этого.

– Каждому приходится время от времени сталкиваться с неповиновением.

Неискушенный наблюдатель мог бы счесть это ничего не значащей встречей. Но Орсо слишком хорошо знал свою мать. Он видел, как разомкнулись ее губы, как поблескивают уголки глаз, как слегка вздымаются от учащенного дыхания ключицы.

Для нее это была целая буря страстей.

– Ну что же, – проговорила Карлотта, отходя к двери и подавая ему знак головой в том же направлении. – У меня… много неотложных дел.

– Да, и у меня тоже. – Орсо вдруг почувствовал, будто вторгся во что-то глубоко личное, до боли сокровенное. – Очень важных… дел.

Никто не обратил на него внимания. Обернувшись, когда Карлотта за локоть утаскивала его за дверь, Орсо успел увидеть, как Шалер взяла его мать за обе руки, как они устремили взгляды друг на друга, не отводя глаз. Его мать улыбалась! Она вся осветилась этой улыбкой. Орсо не мог вспомнить, видел ли он когда-нибудь, чтобы она так улыбалась. Не мог вспомнить, видел ли вообще улыбку на ее лице.

Долгие годы он отчаянно стремился вырваться из-под ее удушающего влияния. Теперь, когда ему это наконец удалось, Орсо пришлось повернуться к закрытой двери, чтобы никто не заметил, как театрально подрагивает его нижняя губа.

Потакать и не осуждать

Если Лео и ценил что-то больше всего остального, так это правдивость, а Дом досуга Кардотти был, наверное, самым лживым местом в мире. Здесь все прикидывалось чем-то другим.

Помещения были разукрашены как дворец какого-нибудь порочного императора – сплошь поддельные мраморные колонны и обивка из поддельного бархата, убаюкивающая музыка и деланый смех, звон стекла и тайные перешептывания. Здесь были бронзовые изваяния голых людей, картины с изображениями голых людей, колоссальные урны с украшениями в виде голых людей. Если возможно сделать наготу скучной, декораторы Кардотти справились с этой задачей.

По коридорам скользили женщины на высоких каблуках и с голодными улыбками, их волосы были закручены в высокие прически, льнущая к телу одежда мерцала жемчужной белизной и отблескивала масляной чернотой. Одежда была тоже не без секретов: сквозь многочисленные прорези и разрезы то и дело выглядывали то бедро, то плечо, то кружево и застежки хитроумного нижнего белья.

– Во имя мертвых, – пробурчал Гловард.

– Точнее не скажешь, – сдавленно подтвердил Антауп, потрясенно глядя вокруг из-под своей маски.

Маски здесь носили все. Старая сипанийская традиция, наряду с туманом, предательством и половыми болезнями. Здесь были маски, украшенные кружевом и хрустальной крошкой, в виде ухмыляющихся дьяволов и фарфоровых кукол. Гловард нацепил личину кита, весьма ему подходившую; Юранд был птицей, Йин – сторожевой башней, а Антауп – единорогом (вкупе с хрустальным рогом). Маска Лео, разумеется, изображала льва – кого же еще? Идея маскировки поначалу казалась глупой, но теперь, среди стольких других масок, начинала казаться опасной. Здесь никто никого не знал. Никто не нес никакой ответственности. Никто не был связан привычными правилами и вообще какими бы то ни было правилами. Эта мысль вызвала у Лео такое волнение, одновременно радостное и беспокойное, что у него начали чесаться ладони.

Какая-то женщина плыла к ним по мозаичному полу – со змеиными бедрами, с трепещущими вокруг плеч перьями, раскинув длинные руки в театральном приветствии.

– Милорды! Добро пожаловать в Дом досуга Кардотти! – пропела она с сочным стирийским выговором.

– Кто тебе сказал, что мы милорды? – спросил Гловард, ухмыляясь.

– Мы с каждым посетителем обращаемся как с лордом, – отозвалась женщина, проведя пальцем в перчатке под его подбородком.

Затем она взглянула на Лео:

– Вы – Молодой Лев?

– Меня так называют.

– Для нас большая честь приветствовать столь знаменитого героя!

Лео больше бы понравился комплимент, если бы он чувствовал, что женщина говорит правду. Или хотя бы в принципе способна говорить правду.

– Что ж, благодарю вас…

– Король Яппо ужасно желает с вами повидаться, но он… в настоящий момент занят. Тем временем все развлечения дома Кардотти полностью в вашем распоряжении!

– Мне нравится, как это звучит! – сказал Йин, врезав Лео кулаком в плечо, из-за чего его вес переместился на больную ногу, которая немедленно взвыла от боли.

Было ошибкой идти сюда пешком. Антаупова карта три раза заводила их не туда, и треклятая нога за это время разболелась хуже, чем когда-либо.

– Здесь, у Кардотти, мы потакаем всем вкусам и ничего не осуждаем.

Распорядительница провела их через полуоткрытую дверь, за которой возле зажженной лампы маячили три фигуры. Они были одеты – или, возможно лучше сказать, раздеты – почти в таком же стиле, как и женщины, но определенно женщинами не были. Щетинистые подбородки. Точеные тела. Во имя мертвых, кажется, он даже заметил в сумраке пару мускулистых ягодиц?

– Мы готовы удовлетворить любую прихоть наших гостей.

– Пожалуй, для начала мы просто сыграем во что-нибудь, – резко отозвался Лео, охваченный отвращением. Его уши почему-то пылали.

Она провела их в обшитое деревянными панелями помещение, где было шумно от шороха карт, стука костей, жужжания колеса удачи – несомненно, самого неудачного изобретения за всю историю человечества, если смотреть с точки зрения игроков. Музыканты в ухмыляющихся масках гладили, щекотали, целовали посетителей своей музыкой, в которой чудилось что-то грязное. В углах маячили маскированные охранники. Маскированные мужчины утомленно сгребали игральные фишки с лужиц света, окрашенных цветным виссеринским стеклом. Маскированные женщины липли к ним, хохотали над их скучными замечаниями, покачивались в такт музыке и ласкали этих старых козлов так, словно никогда не видели столь восхитительных кавалеров.

На вид это место было похоже на взятку, пахло похотью, а звучало шантажом.

Распорядительница вложила в руку Лео коробочку с фишками:

– Развлекайтесь, господа!

– Отвратительное местечко, – пробормотал тот, глядя, как она уплывает прочь.

Он поднял руку, чтобы вытереть потный лоб, но обнаружил, что не может этого сделать из-за маски.

– Тебя нужно немного оживить! – Гловард выхватил два бокала с подноса проходящей официантки в маске золотого осьминога и тотчас принялся пить из одного, протягивая второй Лео.

– Лучше я буду трезвым. Мне предстоит заключить договор с одним из самых могущественных людей в мире.

– Ну а мне нет. – Антауп выхватил бокал из руки Гловарда, отхлебнул и оскалил зубы. – Слишком сладко.

– Как и все здесь…

Почувствовав прикосновение к своему плечу, Лео ахнул и рывком развернулся. Нет, это был не убийца, а всего лишь гибкая блондинка в маске бабочки.

– Вовсе незачем пугаться, милорд, – сказала она ему, надув губки.

– Я не испугался! – Хотя это очевидно было неправдой.

Она весело рассмеялась, словно приступы дурного настроения были ее любимым качеством в мужчинах.

– Я просто хотела поинтересоваться, не могу ли я быть чем-нибудь…

– Нет! – отрезал Лео, поворачиваясь к ней спиной.

– Да! – воскликнул Йин, с поразительной проворностью выскочив впереди Антаупа и взяв ее под руку.

– О-о, какой ты сильный! – донеслось до Лео ее воркование, когда они направились к двери.

– Ну, я рад, что хоть кто-нибудь здесь развлекается, – проворчал он сквозь зубы.

Как ни нелепо было для молодого, здорового, крепкого парня вспоминать в таком месте о своей жене, Лео жалел, что с ним нет Савин. В последнее время он все больше и больше полагался на нее. Он восхищался ее вкусом, ее суждениями, ее… да фактически всем, если подумать. Однако она доверила это дело ему. Он не мог ее подвести.

– Не тревожься, – вполголоса сказал Юранд, скользнув к нему вплотную.

Как всегда, он понимал чувства Лео без слов. Он провел его к столу для игры в кости. Наконец хоть что-то было нужной высоты, чтобы можно было опереться и высвободить пульсирующую ногу, не выказывая своей слабости.

– Ты же Молодой Лев! Ты смог убедить и Рикке, и Стура стать твоими союзниками. Объединил под своим знаменем двух заклятых врагов! Просто будь честным, сильным и щедрым, как всегда. Просто будь собой! Только, может быть, немного более безжалостным, – добавил Юранд с улыбкой, наклонившись к нему. – Мы в Стирии, в конце концов.

– Ты прав.

Лео глубоко вздохнул. Добрый старина Юранд! Всегда знает, что сказать. А что, он ведь действительно объединил Рикке и Стура! Он настоящий мастер убеждения, а если ему удастся добавить к альянсу еще и Яппо, игра будет выиграна еще до того, как начнется.

За столом распоряжался плотный, молчаливый, седовласый человек в маске в виде пары игральных костей. Он кинул на Лео бесстрастный взгляд пустых глаз, словно выбросил два очка:

– Будете играть?

– Почему бы нет?

Лео кинул пару фишек на сукно и бросил кости.

– Две пятерки, – монотонно прогудел раздающий. – Игрок выиграл.

И он подвинул несколько фишек в сторону Лео. Вот так вот легко – взял и выиграл! Лео захотелось схватить Юранда в охапку и поцеловать в лоб, но, вспомнив тот неловкий момент на балконе, он вместо этого грубо закинул ему руку за шею и крепко стиснул в захвате.

– Черт возьми, что бы я без тебя делал?

Он выложил на стол более крупную стопку фишек и прищелкнул пальцами, обращаясь к Антаупу:

– Дай-ка сюда эти кости!

* * *

Распорядительница в Доме досуга Кардотти сама была произведением искусства – движущаяся скульптура из черного шелка, краски и перьев, истинное воплощение сочной сипанийской порочности. Или порочной сочности? Да, в общем, и так, и так верно.

– Ваше величество, – пропела она, опускаясь к полу в глубоком и элегантном реверансе. Почти настолько же глубоком и элегантном, как те, что изображала Савин, хотя ее юбка никогда не расходилась вверх до самого бедра столь завораживающим образом.

– Наверное, лучше меня так не называть, – вполголоса заметил Орсо, постучав себя пальцем по носу. – Я здесь инкогнито, знаете ли.

– Здесь все инкогнито!

Ее акцент довольно сильно напоминал выговор его матери – мысль, которая никоим образом не должна была вызывать в нем возбуждение, но почему-то вызывала, и немалое.

– Дом Кардотти славится осмотрительным подходом к своим клиентам. – Она наклонилась ближе, даже в маске умудряясь выглядеть невероятно двусмысленно. – Помимо других вещей.

– Если не ошибаюсь, мой отец тоже у вас бывал?

Распорядительница вздохнула с несколько огорченным видом:

– В ночь большого пожара. Печальный момент в нашей славной истории!

Горст по какой-то причине издал нечто вроде полузадушенного кашля. Распорядительница взяла Орсо за локоть, опершись на него с легкостью мехового воротника, лежащего на дамских плечах, и промурлыкала ему на ухо:

– Однако здание с тех пор было полностью перестроено, а наша охрана не сравнится ни с кем другим. – Она показала на шестерых вооруженных охранников, стоящих возле стен неподвижно, словно рыцарские доспехи. – Уверяю вас, здесь вы можете чувствовать себя надежно, как в банковском сейфе.

– При том что в банковском сейфе нам светило бы гораздо меньше развлечений, а, Горст?

Тот шел за ним в угрюмом молчании, сжав кулаки и бросая вокруг свирепые взгляды.

– Король Яппо ужасно желает с вами повидаться, но он… в настоящий момент занят. Тем временем все развлечения дома Кардотти полностью в вашем распоряжении!

– А что у вас здесь за развлечения? – заинтересованно спросил Танни, поправляя завязку своей маски, выполненной в виде серебряной звезды.

– Все, какие только пожелаете!

Распорядительница ввела их в обшитый темными панелями зал, где велись игры на мастерство, удачу и разорение. Группы мужчин сидели, разговаривали, смеялись, курили и пили. Девушки порхали между ними, воркуя, хихикая и обмахиваясь веерами. Разноцветные отблески играли на изысканных стеклянных сосудах и нежной женской коже, просачивались сквозь бокалы с янтарной жидкостью и клубы дыма. Редко где можно было увидеть картину столь высококлассной разнузданности, это Орсо мог утверждать как знаток, ибо ему самому доводилось устраивать подобные сборища в годы своей пропащей молодости. Да и в не менее пропащие взрослые годы, если на то пошло.

– Несмотря на все мои заверения в обратном, – произнес он, глубоко вдыхая воздух, насыщенный дымом шелухи, мускусом и духами, – я думаю, что мое сердце по меньшей мере наполовину все же принадлежит Стирии.

– Кажется, я умер и попал на небеса, – отозвался Танни, ухмыляясь до ушей. – Как если бы я был гурком.

– В ад! – пискнул Горст, выпятив тяжелую челюсть под маской в виде полумесяца.

Орсо бывал на многих балах-маскарадах и на опыте собственных сладких проб и ошибок знал, как себя вести. Главное правило состоит в том, чтобы не дать себе увлечься и не выставить себя совершенным ослом. Вообще-то такое правило подходит к любым ситуациям, хотя ему следуют далеко не все.

За столом для игры в кости сидели четверо. Один, в маске единорога и с расстегнутой рубашкой, из-за которой виднелся кусок потной груди, полулежал на столешнице, размахивая вялой рукой в такт музыке. А точнее, абсолютно не в такт.

– Дивно играют! – бормотал он себе под нос. – Превосходно играют!

– Говорил я тебе, не надо было курить эту трубку, – рявкнул на него широкоплечий мужчина в львиной маске, бросая на стол кости.

Они явно были из Союза. Кажется, инглийский акцент? Четверо друзей, но лев, по-видимому, был вожаком. Чем-то похоже на компанию самого Орсо – правда, Горст вообще не пьет, а Танни пьет постоянно, но каким-то образом никогда не напивается.

Один из приятелей, в маске кита и сам вполне китовых размеров, слушая своего друга в птичьей маске, разразился громовым хохотом, потом поднял свой бокал, но умудрился расплескать большую часть содержимого, прежде чем донес его до рта.

– Ты напился! – прорычал лев.

– Мы в Доме отдыха! – отозвался кит, разводя руки жестом добродушного извинения. – Разве здесь не должны быть все пьяны?

– Все должны быть пьяны, насколько это только возможно, в любой возможной ситуации. – Танни умыкнул бокал с проносимого мимо подноса. – Вы из Союза, господа?

– Из Инглии, – отозвалась птица. – А вы?

– Из Адуи, – сказал Орсо. – Приехали по делу?

– В некотором роде, – буркнул лев. Раздающий вручил ему кости с несколько расстроенным видом, словно ему было больно расставаться с ними. – А вы?

– Тоже по делу. К тому же здесь живет моя сестра. – Орсо понизил голос. – Я воспользовался случаем, чтобы сбыть ей с рук мою мать. Как я ни люблю старушку, она постоянно нудит, требуя, чтобы я женился.

– Почему бы и нет?

Лев бросил кости и выкинул «четыре» и «шесть». Сгрудившиеся вокруг стола девицы разразились возгласами фальшивого восторга.

– Я сам женился недавно. У меня были сомнения, но вот что я скажу: это было лучшее решение в моей жизни! – При этих словах птица скривился и отвел взгляд. – Ни разу не пожалел!

– Да уж, она тебя держит в форме! По крайней мере, твой член! – Единорог захрюкал от смеха, выдув из ноздри пузырь.

– Должно быть, все дело в том, чтобы найти нужную женщину. – Орсо испустил тяжкий вздох. – Мне казалось, что я тоже нашел такую. Но каким-то образом она проскользнула у меня между пальцев.

– Поработайте над захватом, – посоветовал лев, снова бросая кости.

– Пара шестерок, – пробубнил раздающий и подвинул к нему огромную кучу фишек.

Девицы заахали, словно выкинуть одно число вместо другого было невесть каким достижением.

Подошла распорядительница и, склонившись ко льву, шепнула что-то ему на ухо. Он встал и отошел от стола, расправляя на себе камзол.

– Что ж, удачи вам в вашем деле. И с вашей матушкой. – Он хмуро поглядел на своих друзей: – Не сомневаюсь, что вы трое найдете чем заняться в мое отсутствие.

Кит ухмыльнулся, глядя на птицу:

– Да уж что-нибудь придумаем.

– Мило, – пробормотал Танни уголком рта, глядя, как незнакомец удаляется, едва заметно прихрамывая.

– Очаровательный молодой человек.

Орсо взял кости и бросил. Они, подпрыгивая, раскатились по столу.

– Один и три. Игрок проиграл, – объявил раздающий тем же бесстрастным тоном, каким перед этим объявлял победы.

Орсо вздохнул, глядя, как тот подгребает к себе фишки.

– И почему удача всегда достается каким-то ублюдкам?

– Победа не учит ничему, – сказал Танни. – Только когда человек проигрывает, можно понять, кто он действительно такой.

* * *

Яппо мон Рогонт Меркатто, великий герцог Осприйский и Виссеринский, протектор Пуранти, Никанте, Борлетты и Аффойи, а заодно и король всей Стирии, полулежал, распростершись на бархатной кушетке, с чрезвычайно довольным видом. Стену позади него украшала роспись с изображением крылатых обнаженных женщин, парящих в закатном небе. Его сулджукский шелковый халат был распахнут, открывая мускулистый живот вкупе с клочком густых черных волос внизу.

Молодой человек, одетый как гуркский мальчик-раб, склонившись к нему, зажигал королю трубку. Увидев Лео, он развязно подошел к нему. Его жилистое тело было припудрено блестками.

– Могу ли я вам что-нибудь предложить? Все, чего вы только пожелаете…

– Нет! – рявкнул Лео.

Предпочтения короля Яппо были широко известны, но ему и не снилось, что они так горделиво выставляются напоказ. Сам Лео всегда предпочитал компанию мужчин, но не в этом смысле. Совершенно не в этом смысле. И вообще, он вряд ли стал бы этим хвастаться, даже если бы и был извращенцем. Которым он, разумеется, не был. Просто… просто ему трудно было возбудиться, пока жена его не шлепала.

– Спасибо, что согласились со мной встретиться, – с трудом выдавил он.

– Ну я все равно был здесь. – Яппо распростерся на кушетке и выдул несколько бурых колечек дыма. – Это вам пришлось переплывать море.

Не лучшее начало.

– Это была идея моей жены. Как и большинство моих лучших идей.

Да, вот так. Легкий разговор. Взять этого ублюдка обаянием, как и сказал Юранд.

– Увы, мне не довелось встречаться с вашей женой, но по всему, что я о ней слышал, это весьма проницательная женщина. Очень сильная. – Яппо потряс кулаком. – Очень красивая. – Он погладил свой блестящий халат. – Я люблю окружать себя прекрасными вещами. Но женщины? – Он снова поднял подрагивающую руку и произнес что-то наподобие «не-е». – Я даже не знаю… Надеюсь, вам нравится у Кардотти?

– Н-ну…

– Конечно же, вы предпочитаете поле битвы! – Яппо спустил босые ноги на пол и энергично подался вперед, рассекая воздух чубуком своей все еще дымящейся трубки. – Вам больше нравится быть верхом на коне, чем на возлюбленной, держать в руке меч, а не бутылку, и слышать крики умирающих, а не музыку! Что, Молодой Лев, я угадал? А? А?

– Н-ну…

– Чагги?

– Предпочитаю иметь ясную голову.

– А-а. Ну а я люблю забивать ее сладкими мечтами. – Яппо снова зажал чубук между зубами и затянулся. – Идите сюда, присядьте.

Он похлопал по кушетке рядом с собой. Лео подчеркнуто подвинул одно из кресел и сел напротив. Во имя мертвых, как он жалел, что отказался от выпивки! Он чувствовал себя более чем неуютно. Однако «качества человека проявляются, когда обстоятельства против него», как всегда говорил его отец. Где слава в легких победах?

– Итак, Молодой Лев, расскажите мне, зачем ваша жена послала вас сюда?

– Она меня не посылала… – А впрочем, так ли это? – Я хочу сказать…

– Ваша жена сказала своим друзьям, чтобы они сказали моим друзьям, чтобы они передали мне, что вы сколачиваете великий альянс! Что если я тоже присоединюсь, то возможно, нам удастся вытащить из болота отношения, сложившиеся между Стирией и Союзом. Что после множества разорительных войн мы сможем наконец выковать мир на зависть всему миру! – Яппо обратил к нему широкую улыбку: – Вы можете что-нибудь добавить?

– Н-ну… – Лео с трудом заставил свои мысли вернуться к намеченному сценарию. – Единственным действительным спорным моментом, который у нас есть, являются права короля Орсо на Талин – в смысле, его предполагаемые права…

– Я думаю, что они вполне реальные.

– Ч-что?

– Его дед был великим герцогом Талина, прежде чем моя мать умертвила его самого и его сыновей и забрала город себе. Мои законники, разумеется, не согласятся, но если вы хотите знать мое мнение, то у Орсо гораздо больше прав на этот город, чем у меня. Другое дело, что сейчас он принадлежит мне, и я не собираюсь его отдавать, и каждый раз, когда Союз пытается отобрать его у меня, моя мать надирает вам задницу. Так что, если говорить о правах…

Он скорчил гримаску и снова издал тот звук наподобие «не-е».

– Н-ну… это верно. Но я говорю, что мы оставим эти попытки. Мы больше не будем настаивать на своих правах. Талин меня не интересует, только Союз.

– Воистину! – Из-за маски выражение лица Яппо было трудно угадать. – Союз настолько вас интересует, что вы хотите его присвоить.

Лео пожевал губами:

– Я хочу его освободить!

– Мне рассказывали, что один карманник как-то приводил такие же доводы относительно кошельков, которые он избавлял от ярма чужой власти. Но руки ему все равно отрубили.

– У нас нет претензий к королю Орсо, только к его Закрытому совету. К их самодовольству, к их коррупции. Они тащат государство в сточную канаву!

– И кто же участвует в этом благородном сговоре по освобождению Союза от избранных его королем советников?

Лео замолк с полуоткрытым ртом.

– Ну-ну, Молодой Лев. Вы же не можете ждать, что я присоединюсь к клубу, не имея никакого представления о его членах?

Вероятно, Лео следовало бы держать карты при себе, но ему начинал действовать на нервы постоянный вид легкого презрения, с каким на него смотрел этот человек.

– Я сам и все остальные лорды Инглии. Лорд Ишер, лорд Хайген, лорд Барезин и пятнадцать других членов Открытого совета, хотя я уверен, что к нам присоединятся и другие, поскольку ярмо Закрытого совета всем уже натерло шеи…

– Оливковое масло неплохо помогает.

– Что?

– От потертостей.

Лео мужественно продолжал:

– Кроме того, у нас есть друзья среди простонародья. А также мне дал клятву сам Стур Сумрак, король Севера.

– Весьма многочисленное братство! И неужели король Орсо действительно ничего об этом не знает?

Уже не было смысла ничего скрывать. Все или ничего! В конце концов, смелый натиск всегда был излюбленным приемом Лео.

– Он абсолютно ни о чем не подозревает! – Лео так старался не смотреть на голый живот Яппо, что в результате только и делал, что постоянно поглядывал в ту сторону. – У нас в кармане один из членов Закрытого совета. Он предупреждает нас обо всех движениях короля.

– И наверняка ожидает за это награды. Без сомнения, каждый из ваших союзников рассчитывает что-либо выиграть для себя?

Если бы Лео мог видеть брови Яппо, скорее всего они были бы выжидательно подняты.

– Я могу предложить вам Сипани.

Он совершенно не умел торговаться. Разбрасывался городами, даже не попытавшись сбить цену! Савин была бы разочарована.

– Очень щедро с вашей стороны.

– Я солдат, а не торговец.

– В смысле, я не имел представления, что вы вправе им распоряжаться. Смотрите: вот я сижу перед вами в этом самом Сипани, наслаждаясь лучшим, что может предложить этот город, и не спрашивая вашего разрешения. Делаю что хочу. Курю что хочу. Трахаю кого хочу.

– Ваша постель – ваше дело, – отрезал Лео, но стирийская поговорка вышла у него сдавленной.

– Если хотите знать, я не только сам их трахаю. – Насколько можно было судить сквозь маску, короля Яппо слегка забавлял этот разговор. – Иногда я даю им трахать себя. Подумайте сами, если вам нужен совет насчет лошадей, вы ведь не пойдете к человеку, никогда не сидевшему в седле?

– Что?

– Откуда тот, кто никогда не пробовал члена, может знать, как этим членом лучше всего доставить удовольствие? Я обсуждал этот вопрос с учеными всего мира, и ни один не был способен дать мне удовлетворительного ответа.

– Есть люди, которые говорят, что в природе существует естественный порядок вещей, – процедил Лео сквозь сжатые зубы.

– Если бы мы ограничивали себя естественным порядком, то до сих пор валялись бы голыми в грязи.

– Некоторые так и делают, – парировал Лео прежде, чем успел удержаться.

Яппо только фыркнул в ответ.

– Итак, Сипани – ваше окончательное предложение?

Лео помолчал. Между ними было решено отдать Вестпорт, если до этого дойдет дело. Трущобы, набитые суеверными глупцами, – так назвала его Савин. Невеликая цена в обмен на Инглию, Старикланд и Срединные земли. В тот момент он неохотно согласился, но теперь у него болела нога, и возможно, дело было в дыме чагги, но он чувствовал себя не в своей тарелке, лицо жарко пылало, голова слегка кружилась. Он ненавидел Стирию, ненавидел Сипани, ненавидел дом Кардотти, и больше всего ненавидел эту дегенеративную пародию на короля. Он вздернул подбородок, попытавшись взглянуть на Яппо свысока, но его взгляд неизменно притягивала полоска черных волос, тянувшаяся от пупка в не совсем непроницаемую тень внутри королевского халата…

– Окончательное! – выпалил он сердито.

Яппо обиженно надул губы:

– И что, ваша проницательная, сильная, прекрасная жена не снабдила вас ничем другим, с чем вы могли бы торговаться?

– Вы разговариваете со мной! – прорычал Лео, раздраженный донельзя.

Нет, он не собирался раздавать территории Союза врагам государства, тем более этому! Пусть Савин будет расстроена, но он – ее муж, вождь, лорд и господин. Он – Молодой Лев! Он побил Стура Сумрака. Он побил Черного Кальдера. Уж такого, как Орсо, он сможет побить и без помощи какого-то ухмыляющегося стирийского извращенца!

– Очень жаль, – буркнул Яппо. Было трудно сказать, относилось это к последней реплике Лео или к его предложению. – Что ж, вы дали мне серьезную пищу для размышлений.

Он откинулся на кушетке, закинув руку за голову, так что Лео был вынужден старательно отвести взгляд, поскольку его чертов халат распахнулся еще больше, чем прежде.

– Это меньше, чем я надеялся, но тем не менее. Я уведомлю вас о своем решении в надлежащее время.

– Лучше бы поторопиться, – напряженно сказал Лео. – Мы собираемся выступать в последний день лета.

– Останьтесь здесь ненадолго, Молодой Лев! Насладитесь нашим гостеприимством. Вы кажетесь несколько напряженным. И прошу вас, передайте мое почтение вашей жене!

Скрипнув зубами, Лео затворил за собой дверь. Ему хотелось шарахнуть этой дверью со всей дури, да еще и прорычать в нее несколько грязных ругательств, однако по коридору к нему шла распорядительница. Она вела к двери Яппо кого-то еще: того самодовольного идиота, которого он видел внизу, в позолоченной маске солнца.

– Смотрите, куда идете, – буркнул Лео, проламываясь мимо них.

* * *

– Да сколько угодно, – отозвался Орсо, когда человек в львиной маске пропихнулся между ним и распорядительницей и, топая, зашагал прочь. – Что за грубиян!

– В самом деле, – откликнулась его сопровождающая.

– Впрочем, быть говнюком – это преступление, которое скрывает в себе собственное наказание.

– И это верно.

И она приоткрыла дверь и впустила его в комнату.

– Король Орсо! – Яппо Меркатто полулежал на бархатном ложе в маске, сделанной в форме простертых орлиных крыльев, и гуркском халате, не оставлявшем ничего для воображения. – Для меня большое удовольствие познакомиться с вами.

– Могу сказать то же самое, – ответил Орсо по-стирийски, приветствуя его глубоким поклоном, по словам его матери, принятым в Талине. – В конце концов, часто ли два короля могут встретиться и поболтать? Весьма необычное чувство – иметь возможность говорить с кем-то на равных.

И он снял с себя маску, швырнув ее на боковой столик, после чего упал в кресло и налил себе бокал вина.

Яппо поглядел на его маску и нахмурился:

– Вообще-то у Кардотти так не принято.

– Мы короли! Принято то, что делаем мы. Я пришел сюда для откровенного разговора. Если вы предпочитаете остаться в маске, я нисколько не возражаю.

– Вы превосходно говорите по-стирийски.

– За это я должен благодарить свою мать. Она не признавала никакого другого языка, чтобы распекать меня.

– В таком случае мы оба в долгу у своих матерей. Моя снабдила меня целым королевством!

Яппо сорвал с себя маску и бросил рядом с маской Орсо. Его лицо оказалось вовсе не таким, как воображал Орсо: привлекательное, но притом костистое, с широкой челюстью. И к тому же неожиданно бледное, несмотря на черные кудри. Он был больше похож на северянина, чем на стирийца.

– Чагги? – предложил он, поднимая трубку.

– Почему бы и нет?

Пока король Стирии набивал ему трубку, король Союза принялся разглядывать высящуюся за его спиной фреску.

– Копия «Судеб» Аропеллы?

– У вас острый глаз! – Яппо, обернувшись, окинул ее взглядом. – Манера письма более грубая, чем в версии нашего гения, но зато здесь гораздо больше обнаженной плоти, так что, на мой взгляд, она ничуть не хуже. Оригинал находится во дворце моей матери в Фонтезармо.

– Я знаю. Правда, моя мать могла бы сказать, что это ее дворец.

– В самом деле?

– А также что Аропелловы «Судьбы» – одно из немногих сокровищ, которые ваша мать не уничтожила, когда его захватила. Главным образом благодаря тому, что картина находилась на потолке, вне доступности криминального сброда, который она наняла себе в помощники.

– И вы разделяете взгляды своей матери?

– Очень редко, – отозвался Орсо. – Она чересчур мстительна. Я иногда думаю, что она и имя-то мне дала исключительно с намерением позлить вашу мать. Ведь все-таки мой тезка, великий герцог Орсо, убил вашего дядю и едва не прикончил и ее тоже. Прежде чем она прикончила его. Вместе с моими дядьями. И половиной стирийской знати. Ведь так все это происходило?

– Приблизительно.

– В нашей семье столько убийств, что я путаюсь в деталях. У нас сложилась довольно… непростая семейная обстановка.

– Как и у большинства королей, я полагаю.

– Честно говоря, я бы предпочел оставить все это позади. Какой смысл плодить новые поколения, если все, что мы делаем, – это продолжаем раздоры, начатые предыдущими?

– Я очень рад слышать это от вас. – Критически поджав губы, Яппо снял крышку с лампы, поднес ее к своей трубке и запыхтел, выдувая облака бурого дыма. – Враги как мебель: их лучше выбирать самому, чем получать в наследство, вы согласны?

– Вот-вот. Тебе же потом на этой мебели сидеть.

– Моя мать сказала бы то же самое. Она – воин.

Произнося это, Яппо вскинул голову с чем-то наподобие яростной гордости. Это был, наверное, его первый действительно искренний жест с тех пор, как пришел Орсо. Яппо вручил ему трубку.

– Она грозный противник, – добавил он.

– Наверное, самый грозный из ныне живущих, – согласился Орсо, тоже принимаясь пыхтеть. – Только идиот может это отрицать.

– Однако великие воины становятся пленниками собственных успехов. Все, о чем она способна думать, – это следующая победа. Как побить врагов. Как выиграть войну. Она не видит смысла заводить друзей. У нее нет времени, чтобы думать о мире.

– А это то, чего вы хотите добиться? Мира?

Яппо пожал плечами:

– Здесь, в Стирии, у нас были Кровавые годы, за ними Огненные годы. У вас в Союзе на счету две войны с гурками и две – с северянами. После чего, словно этого было мало, мы трижды воевали друг с другом. Полвека разрушений! Меня никто не спрашивает, но, если бы спросили, я бы сказал, что возможно, пора уже сделать передышку. Построить что-нибудь. Сделать мир лучше! – Как будто опомнившись, он снова раскинулся на своем ложе. – Ну и можно ведь просто трахаться. Сочинять музыку.

– Хм-м. – Орсо выдул пару разорванных дымных колец. – Роль распущенного гедониста вам к лицу, но я и сам ее играл.

– Вот как?

– И хотя мои предпочтения всегда склонялись в сторону женщин…

– То же самое, кажется, относится и к вашей матери?

– Совершенно верно, и у нее превосходный вкус в этой области, как и во многих других… Но во всех остальных отношениях это все равно что смотреться в зеркало. У меня, кажется, даже был такой же халат. – Орсо указал на него черенком трубки. – Хотя, увы, далеко не такой живот. Так что я прекрасно понимаю, что это представление, пусть и забавное, является всего лишь еще одной маской.

Яппо поднял брови:

– И вы хотели бы, чтобы я снял и ее тоже, вот как?

– Мне не хотелось бы настаивать на вашем раздевании, если оно доставляет вам неудобство, но мне кажется, что без масок у нас будет больше шансов на взаимно выгодную беседу.

Угол рта Яппо искривила легкая полуулыбка. Он рывком запахнул халат, скинул свои длинные ноги с кушетки и подался вперед:

– В таком случае давайте поговорим начистоту!

* * *

– Вы не видели моих друзей? – спросил Лео. – Один был в маске птицы, а другой кита…

Женщина высокомерно взглянула на него, усмехнулась, с отвращением что-то прошипела и вновь повернулась к расколотому зеркалу, принявшись с яростным сосредоточением наносить краску на свои губы.

Лео захромал дальше по коридору, придерживаясь одной рукой за облупленную стену. Он даже не мог понять, каким образом оказался в задней части заведения. Должно быть, где-то свернул не туда. Вероятнее всего, еще когда покидал Инглию, чтобы искать поддержки в Стирии. Во всей этой гребаной стране ничему нельзя доверять!

За внешним глянцем Дом досуга Кардотти представлял собой совсем другое место. Лабиринт крошечных комнатушек с низкими потолками, пахнущих сыростью, дешевых и кипящих бурной деятельностью. Это напомнило Лео приготовления к битве: неразбериха и еле сдерживаемая паника, натягивание на себя амуниции и затягивание ремней, выражение угрюмой решимости на лицах.

В дверном проеме он мельком увидел двух женщин. Одна стояла, стиснув зубы и вздернув подбородок, с болтающейся в руке маской.

– Он укусил меня, чертов мерзавец! – ругалась она на общем наречии. – Укусил, мать его! Как там, кровь идет?

– Немного, – отозвалась другая, промакивая тряпицей красные отметины на ее шее. – А ты тут что забыл? – рявкнула она на Лео и пинком захлопнула дверь.

Его встреча с Яппо была неудачной, он знал это. И чем больше он думал о ней, тем хуже ему рисовалась ситуация. Может быть, он все же сделал серьезную ошибку, не предложив больше? Но потом он чувствовал презрение к самому себе за то, что предложил вообще хоть что-то, и раздражение на Савин, заставившую его предпринять эту попытку, и злобу на весь мир и всех его обитателей. Он пошел на весьма сомнительный компромисс уже тем, что вообще стал разговаривать с этим сальным ублюдком, – и в результате не добился ничего! Да и черт с ним, что проку от подобного человека в сражении? Его и мужчиной-то не назовешь! Нет, после того, как Лео разберется с Закрытым советом, он обязательно приведет свою армию в Стирию, чтобы союзное оружие наконец стерло с лица короля Яппо презрительную ухмылку!

Мысль об этом доставила ему мимолетное удовлетворение, но вскоре его заслонила боль в бедре. Лео оперся на стену и принялся мять его, растирать, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Теперь он жалел, что не взял с собой трость – но с ней он выглядел бы калекой. Где-то невдалеке оркестр настраивал инструменты, порхнула стайка визгливых нот.

Какая-то женщина стояла, опершись локтями о скамью, ее юбки были задраны до бедер, а пожилой человек с треснутыми глазными стеклами глядел ей между ног.

– Ты подхватила гниль, – объяснял он на северном наречии. – Вот тебе порошок, применяй его дважды в день. Смотри только не ешь!

– За каким чертом мне его есть? – отрезала она.

Лео отпрянул от вырвавшейся сбоку струи пара. Полдюжины темнокожих поваров, втиснутые в крошечную кухоньку, обливаясь потом, резали мясо и поворачивали вертела. Один пел какую-то дикарскую молитву, двигая по жаровне дюжину покрытых спекшимся жиром сковородок, другой художественно раскладывал кусочки еды на безупречно белой тарелке – единственной, что тут было чистого.

Повернувшись, Лео обнаружил, что ему перегораживает дорогу маленькая темноволосая девочка с крошками пищи вокруг рта.

– Ты повредил ногу? – спросила она на очень хорошем общем наречии.

– Да. Вернее… ее повредил король Севера. Так и не зажила. Не знаю, заживет ли вообще.

Она поглядела на него с тем ужасно серьезным выражением, какое иногда бывает у маленьких детей:

– Ты знаешь, где моя мама?

– К сожалению… Наверное, она работает. – Лео откашлялся, не зная, что ему делать с новой знакомой, и решив, что лучше оставить все как есть. Откуда-то доносился женский голос, что-то яростно вопивший по-стирийски: бесконечный поток монотонных ругательств. – А ты не знаешь, как пройти в игорный зал?

Девочка, подняв худенькую руку, указала на узкую дверь дальше по коридору:

– Туда и вверх по лестнице.

…Когда Лео наконец добрался до зала, то обнаружил там одного Антаупа. Он стоял, упершись в стол для игры в кости, с еще более пьяным видом, чем прежде.

– Вот и ты! – воскликнул он, попытался отпустить стол и едва не упал.

Лео ухватил его под локоть.

– Куда все подевались, черт побери?

– Гловард с Юрандом… ушли… в комнаты, что ли… Ск-сказали нам оставаться. И р-р-развлекаться! Йин… он что, все еще с той женщиной?.. Выпьем!

– Мне кажется, тебе уже хватит, – сказал Лео, встряхивая Антаупа. – Пошли! Йин пускай сам ищет дорогу домой.

Он не мог больше ни минуты оставаться в этом месте. Ему нужно было поговорить с кем-нибудь, кто сохранил ясный рассудок. С кем-нибудь умным, кто смог бы сказать ему, насколько сильно он напортачил. Ему нужен был Юранд.

* * *

Король Яппо наполнил бокал Орсо и постучал по графину, стряхивая каплю.

– Итак, что же привело вас сюда через Круг Морей?

– Измена, – коротко отозвался Орсо. – Вероятно, меня ожидает довольно крупный мятеж, и бунтовщики, возможно, обратятся к вам за помощью. Я хотел бы убедить вас не предоставлять ее.

– Вы очень откровенны!

– Предполагаю, что ваш статус, так же как и мой, оставляет очень мало времени на отдых. Мне не хотелось бы посягать на большее его количество, чем это необходимо.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Вежливость – это дар, который ничего не стоит.

– Если бы Молодой Лев разделял ваши взгляды!

Орсо помолчал. Было очевидно, что это не просто оговорка.

– Так, значит… вы уже встречались с лордом Броком?

Это был тяжелый удар, но далеко не неожиданный. Орсо подумал, знает ли о заговоре Савин. Может быть, она и помогала его планировать? Даже сейчас эта мысль принесла ему боль настолько острую, что он с трудом смог ее скрыть.

– Возможно, я и получил предложение присоединиться к некой… назовем это коалицией. Слово «заговор» звучит слишком некрасиво, вы не находите?

– Ужасная безвкусица, – подтвердил Орсо, задумчиво затягиваясь из трубки и выпуская клубочек дыма.

– Итак, к коалиции, основанной на идеях свободы, патриотизма и высоких идеалах.

– А вот здесь бездна вкуса!

– Имеющей целью… скажем так, изменить расстановку приоритетов и ключевых фигур в правительстве Союза.

– Просто немножко подправить наш курс?

– Именно так.

– Потому что слово «измена» слишком уж попахивает подлостью, – продолжал Орсо, отдавая ему трубку.

Яппо принял ее с широкой улыбкой:

– Как немногое другое.

– И могу ли я спросить, намереваетесь ли вы присоединиться к этой… группе доброжелателей?

– Я рассматриваю возможные варианты. – Яппо оттопырил нижнюю губу, рассеянно поигрывая трубкой. – Должен упомянуть, однако, что мне предложили Сипани.

Они помолчали.

– Вы же знаете, что моя сестра Карлотта замужем за канцлером Соториусом?

– Значит ли это, – спросил Яппо, – что вы не можете обещать мне того же?

Орсо испустил глубокий вздох:

– Если бы я согласился воткнуть нож в спину собственной сестре, неужели вы стали бы мне после этого доверять? Да и не только вы? Я мог бы солгать и сказать «да», а впоследствии взять свое слово назад, но, как мне кажется, такое поведение уже всех утомило… Нет уж, лучше я буду с вами честен и скажу, что большее, на что вы можете со мной рассчитывать, – это что все останется в старых, удобных для всех рамках. Я откажусь от своих притязаний на Талин; в конце концов, я и видел-то его только на картинах. Забирайте его с моим благословением! Быть может, настанет время, когда нам даже удастся подать друг другу руки через Круг Морей и добиться всеобщего мира. – Он поглядел на Яппо, и его улыбка медленно угасла. – Но если вы попытаетесь захватить Сипани, я буду сопротивляться. Вполне возможно, что я проиграю. Но я буду сопротивляться! Изо всех сил.

Воцарилось долгое молчание. Потом Яппо поднял вверх длинный палец и погрозил им своему собеседнику:

– А я-то думал, мне понравится Молодой Лев, а вы покажетесь отвратительным!

– Едва ли вы были бы одиноки в этом мнении.

Яппо хлопнул себя по ляжке:

– Вот! Об этом я и говорю! Вы – алмаз чистейшей воды, а он просто гребаный идиот! Ох уж эти вояки…

– Вы правы. Они такие смешные, и при этом сами начисто лишены чувства юмора.

– Ну его к черту! – Яппо снова протянул ему трубку. – Сипани не стоит того, чтобы еще раз встречаться с этим самодовольным болваном. Да и Стур Сумрак, судя по тому, что я о нем слышал, едва ли сможет отличить «Судьбы» Аропеллы от исхлестанной задницы. Я очень сомневаюсь, что мы с ним поладим.

– Что, он тоже входит в число патриотов?

– Насколько я понял, вкупе с едва ли не дюжиной членов вашего Открытого совета и по меньшей мере одним членом Закрытого.

– Думаю, вы вряд ли сочтете уместным поделиться со мной их именами?

– Не хочу портить игру. Вы пока что показываете себя отличным игроком!

Орсо с улыбкой откинулся на спинку кресла. Дела обстояли скверно. Примерно настолько скверно, как он боялся. Но было странное облегчение в том, чтобы знать в точности, насколько скверно они обстоят.

– А знаете, король Яппо, мне кажется, нам стоит сделать такие встречи доброй традицией.

– Ничего не имею против, король Орсо. После того как вы разделаетесь со своими бунтовщиками. Если вы с ними разделаетесь.

– Так я могу положиться на то, что вы будете держаться в стороне от этого дела?

– Моя мать посоветовала бы ответить вам «да». – Яппо широко улыбнулся. – А потом ударить вас в спину при первой возможности.

– Мне кажется, нам обоим, пожалуй, стоит уже перестать оглядываться на наших матерей.

– Возможно.

– Итак, я могу рассчитывать, что вы не станете вмешиваться?

– Вы узнаете это, когда не почувствуете ножа между своими лопатками. – Яппо улыбнулся еще шире. – Или когда почувствуете.

Орсо снова пососал трубку и выпустил струйку дыма между сжатых губ.

– Ответ истинного стирийца!

* * *

– Юранд! – позвал Лео, распахивая двери.

Но комната была пуста. Звуки города снаружи. Музыка, смех. В темноте отблескивала золоченая лепнина, занавески колыхались возле открытого окна… Лео нахмурился. Кажется, они его закрывали? Может быть, кто-то забрался в апартаменты? И теперь поджидает хозяев? Только теперь до него дошло, насколько опасным может быть это дело. Сколько врагов он себе наживет. Им ни в коем случае не следовало разделяться!

Лео положил ладонь на рукоять меча.

– Гловард! – прошипел он, шагая через порог и морщась от боли. После обратной прогулки домой его нога горела от стопы до самой поясницы, а колено едва сгибалось.

Антауп принялся хихикать, что не очень-то помогало. Он хихикал всю дорогу от треклятого дома Кардотти.

– Налей мне выпить, а…

– Тс-с-с! – Лео подхватил его под локоть, почти насильно подвел к креслу и усадил.

Какое-то время Антауп сидел, трясясь от подавляемого смеха, который, впрочем, через несколько вздохов превратился в тихое похрапывание.

– Во имя мертвых! – пробормотал Лео.

Потом он увидел лучик света, пробивающийся сквозь замочную скважину одной из смежных дверей. Рядом на крючке висели маски Юранда и Гловарда – кит и птица. Лео окатила волна облегчения. Он отпустил меч, подошел к двери и широко распахнул.

– Вот вы где!..

Сперва он подумал, что они борются, и едва не расхохотался – настолько неравны были силы.

Они стояли на коленях на гуркском ковре. Гловард сжимал в обоих кулаках покрывало, которое он наполовину стащил с кровати, его глаза были плотно зажмурены, рот раскрыт. Юранд, с оскаленными зубами, прижимался к нему сзади, запустив одну руку между его ног, а другой ухватив горсть его волос и вывернув голову Гловарда так, чтобы можно было кусать его за ухо.

Потом Лео осознал, что штаны Юранда спущены и болтаются возле лодыжек, а Гловард свои стащил полностью и бросил комком в угол. Их волосатые ляжки прижимались друг к другу, и внезапно ему стало абсолютно ясно, чем они занимаются – и это была совсем не борьба.

– Но… – выдохнул Лео, закрывая лицо рукой, но почему-то все равно продолжая смотреть в щель между пальцами. – Черт!

Он отшатнулся от них, едва не споткнувшись о вытянутый сапог Антаупа, и кое-как выбрался из комнаты в коридор. Его нога горела, лицо пылало. Он испытывал тошноту, стыд, отвращение… Ведь так?

– Лео! – донесся до него сзади голос Юранда.

Лео вздрогнул, но упорно продолжал хромать вперед, не оглядываясь.

Во имя мертвых, как же он жалел, что приехал в Стирию!

Не философ

С его головы стащили капюшон, и Броуд зажмурился, потом приоткрыл один глаз, без особого успеха пытаясь заставить окружающие его размытые пятна сделаться четкими.

– Подумать только! Гуннар Броуд – в моей гостиной!

Он узнал этот голос сразу, и первым, что он подумал, было: «Черт!» Сказал он, однако, другое:

– Здравствуй, Судья.

– Я же говорила, что он вернется, а, Сарлби? – Одно из пятен подплыло к нему. – Против своей природы не попрешь!

Кто-то водрузил на его нос стекляшки, подвинул их в привычную канавку на переносице, и словно по волшебству все вокруг прояснилось. Может, лучше бы оставалось как было.

Перед ним, ухмыляясь, стояла Судья; Сарлби и еще несколько людей того же типа, среди которых не было ни единого дружелюбного лица, отирались вдоль замызганных стен подвала. Время не сделало ее краше. Она по-прежнему носила ту же ржавую кирасу поверх изодранного бального платья, выглядевшего так, словно его сняли с какой-нибудь баронессы, после того как прогнали ее сквозь заросли терновника. Ее рыжие волосы свалялись в еще более безумный клубок и были подобраны кверху, словно какое-то попугайское гнездо на макушке, а по бокам небрежно обкромсаны до неровной щетины. Ее все так же увешивали драгоценные камни, золотые церемониальные цепи и нитки жемчуга, содранные с Вальбекских богатеев во время восстания. Но вместе с тем, словно для того, чтобы больше походить на персонификацию кровопролития, она перепоясалась множеством ремней и портупей с болтающимися на них ножами, заткнутыми за них топориками, а также клинками в количестве, достаточном для целой сети мясных лавок.

С момента, когда он впервые ее увидел, она всегда вызывала у Броуда тревожное чувство, и то, что он был привязан к стулу в ее присутствии, нисколько не помогало расслабиться. Невольно вспоминались мертвецы, которых она оставила висеть во дворе позади разрушенного здания суда. Броуд до сих пор слышал тот звук: словно поскрипывание корабельных снастей под свежим ветром.

Он-то надеялся увидеть Ризинау. Это и само по себе могло доставить немало хлопот, но Судья была вдесятеро хуже. Хуже – потому что она была гораздо умнее и гораздо опаснее. Хуже, потому что, если она стояла у руля, это значило, что здравый смысл уже выскочил в окошко и улепетывает к холмам. Хуже, потому что едва стоило ему ее увидеть, как Броуд снова ощутил у себя внутри виноватую щекотку. Ту, что возникала всегда, когда дело пахло насилием.

Она склонилась над ним, протянула руку и пригладила ему волосы унизанной перстнями рукой, словно мать, приводящая в достойный вид несговорчивого сына. Броуд, собрав волю в кулак, подавил побуждение отстраниться. Или, может быть, наоборот – придвинуться ближе?

– Знаешь, – промурлыкала она, – бывает, встречаешь… бывшего любовника, с которым вы не виделись много лет… и чувствуешь, как в паху что-то подрагивает?

Броуд отлично знал, как подрагивает в паху, – он испытывал это подрагивание прямо сейчас.

– И ты думаешь про себя: почему мы не вместе, как прежде? Как получилось, что такие хорошие отношения вдруг так испортились?

– Может, дело в казнях, – буркнул Сарлби из угла комнаты.

Судья обиженно надула губы:

– Люди меня просто не понимают! Вот в чем моя трагедия. – Она прищелкнула пальцами, и один из людей вложил ей в руку бутылку со спиртным. – Но ты… ты меня понимаешь, правда, Бык Броуд? Я знала это, еще когда ты швырнул моего человека через весь зал суда и прошиб его головой свидетельскую трибуну! Ты-то знаешь, что от тебя требуется.

Она обвернула языком горлышко бутылки и принялась пить крупными глотками, так что ее покрытое пятнами горло ходило ходуном. Поймав взгляд Броуда, она ухмыльнулась ему и причмокнула губами. Потом встряхнула бутылку – этот замечательный звук плещущегося внутри спиртного.

– Хочешь выпить?

– Нет, – ответил он, хотя ему хотелось этого больше всего на свете, и он явно не умел это скрыть.

– Точно не хочешь? А то у меня такое чувство, что в этой стороне, куда ты смотришь, тебе что-то очень по душе.

Разрываясь между ужасом и очарованием, Броуд смотрел, как она опустила руку, взялась за подол своей изодранной юбки и потащила вверх, обнажив татуировки, обвивавшие ее ляжки (высокопарные изречения, взятые из каких-то политических трактатов), потом перекинула эту ногу поверх его ног и уселась на него верхом. Ножи и цепи заскребли по ее кирасе, когда она поерзала, поудобнее устраиваясь на его коленях.

– Сарлби говорит, что ты хочешь поговорить с ломателями, – произнесла она.

Броуд пытался уверить себя, что Судья, сидящая на нем сверху, – это последнее, что ему нужно. Что он подвергается сейчас большей опасности, чем когда карабкался по лестнице на кишащие врагами стены Мусселии. Что она ему отвратительна.

Он не был уверен, кого обманывает.

– Беда в том, что ломатели испарились, как снег на солнцепеке, – продолжала Судья. – Те, кого не повесили, как, например, твой дружок Сарлби… – она бросила ему бутылку, – узрели свет огня. Уразумели глупость полумер. Ризинау смылся куда-то в Колон или еще в какое модное местечко, проповедует там свою околесицу легковерным и жаждущим. Но те из нас, кто остался в Вальбеке… – Она наклонилась к нему вплотную, так что он ощутил на лице ее жаркое дыхание. – Мы теперь все сжигатели!

Броуд старался удержать в уме мысль о Лидди и Май. Это ведь все ради них! Надо как-то взять себя в руки. Но это не так просто сделать, когда промежность Судьи трется о его наполовину затвердевший член, а спиртовой смрад ее дыхания настолько силен, что кружится голова.

– Ломатели, сжигатели, мне без разницы, – выдавил Броуд.

– Да уж, тебе-то, может, и без разницы. – Она длинно потянула носом воздух. – Я слышала, ты переметнулся на ту сторону.

– Подался служить собственникам, – буркнул Сарлби.

– И не просто собственникам! Самой королеве пчел, плоду иссохших чресел Костлявого! Савин-мать-ее дан Глокте!

– Дан Брок, – пробормотал Броуд.

Судья улыбнулась – или, во всяком случае, оскалила зубы.

– Не пытайся надуть надувалу. Или уж тогда пытайся как следует. Собственники урезают нам плату всеми возможными ухищрениями и называют это честным заработком. Закрытый совет издает свод правил, по которым богатые еще больше богатеют, а бедные вынуждены подыхать от голода, и называет это законом о равноправии. Знаешь, как назвали самый трущобный, самый дымный, самый дерьмовый проулок во всем Вальбеке? – Она наклонилась еще ближе и прошептала: – «Цветочные Выси»! Однако если назвать вещь другим именем, это еще не делает ее чем-то другим, верно?

– Откуда мне знать, – выдавил Броуд, избивавший людей ради заработка и называвший это «трудовыми отношениями». – Я не философ.

– Это точно. Ты предатель!

Выкрикнув это, она внезапно вновь оказалась на ногах, сжав в вибрирующем кулаке перед его рубашки, а другой занеся над его головой откуда-то взявшийся мясницкий тесак. Она прижала холодное лезвие к шее Броуда и надавила, вынудив его выгнуться назад на своем стуле. Люди, наполнявшие подвал, задвигались и закивали, глухим ворчанием выражая свой гнев.

– Я один из вас! – прорычал Броуд, пытаясь наскрести в себе остатки достоинства, понимая, что жизнь его висит на ниточке, и к тому же гнилой. – Я дрался вместе с вами. Стоял на баррикадах. Держался до самого конца. Может, судьба и развела нас по разным местам, но мы хотим одного и того же! Чтобы у наших близких была еда. Безопасное место, где поспать. Честная плата за честную работу.

Он вываливал перед ними все старые лозунги так, словно до сих пор в них верил.

– Малмер был моим другом! Я был зол не меньше других, когда его повесили. Но Молодой Лев к этому не имеет отношения. Он хочет драться с Закрытым советом, так же как дрался с северянами…

Броуд вздрогнул: Судья еще сильнее надавила на тесак, почти до крови. Ножки его стула заскрежетали, когда она принялась отгибать его голову назад.

– Да неужели?

– Клянусь! – Голос Броуда прозвучал испуганным писком. Или возбужденным? Надо было взять себя в руки. – Вся армия Инглии! В последний день лета они высадятся на миддерландском побережье. И с ними еще тысячи воинов Стура Сумрака. Там они объединятся с местными лордами и выступят маршем на Адую!

– Восстание против Костлявого и его Закрытого совета? Против его гребаного величества? – Холодное лезвие так же внезапно куда-то делось, и Судья выпрямилась, позволив стулу Броуда вновь опуститься на передние ножки. Она встряхнулась с ног до головы, гремя цепями и ножами. – У меня ползут мурашки по спине! Сарлби, у тебя ползут мурашки?

– У меня только вши, – отозвался Сарлби.

– У кого их нет? Ну кроме трижды гребаной Савин дан Брок; эта-то сука небось срет мылом и ссыт духами!

Судья сощурила глаза, превратившиеся в черные щелки с отблесками пламени в уголках. В них было трудно смотреть. И трудно отвести взгляд.

– Итак, она желает, чтобы мы восстали, вот как? Задали работу королевским солдатам, чтобы она могла пройти по цветочному ковру прямиком в Агрионт и умостить свою хорошенькую задницу на королевском троне! Я верно говорю?

Броуд взглянул на людей:

– Вы ведь сжигатели, так? Я думал, устроить восстание – это все, чего вы хотите. Лучшей возможности у вас не будет.

Пара человек, кажется, выглядела убежденными, но Судья лишь презрительно фыркнула:

– Допустим, все пойдет как ты хочешь, Молодой Лев порвет Закрытый совет в клочки и похоронит папашу своей жены вместе с остальными стервятниками. И что потом? А? – Она ткнула его тесаком в живот, заставив вздрогнуть. – Его поддерживает знать. Те же самые собственники! Мы не добьемся ничего, только поменяем одних эксплуататоров на других!

– Потом вы получите право слова. Может, это еще и не Великая перемена, но все же перемена к лучшему. В Инглии Броки сделали немало добра. Ввели ограничения рабочего времени. Установили правила безопасности для механизмов. Ограничили выдачу зарплаты товарами, ввели штрафы для надсмотрщиков. Все то, чего ломатели добивались долгие годы!

– Это верно, – подтвердил Сарлби. – Я тоже такое слышал.

Некоторые из остальных забормотали, поддерживая его:

– Точно! Мой двоюродный брат устроился на шахту, так они теперь работают в день на три часа меньше.

Один даже осмелился вполголоса заметить:

– Не зря ее прозвали «любимица трущоб»…

– Ох, сделай мне гребаное одолжение! – Судья, оскалясь, снова наклонилась к Броуду, и свет фонарей блеснул на лезвии ее занесенного тесака. – Ты, должно быть, принимаешь меня за полную идиотку!

– Никто не говорит, что они ваши друзья! – Броуд старался говорить спокойно, несмотря на колотящееся сердце. – Но они враги ваших врагов, а это тоже неплохо.

Он попытался улыбнуться – так, как улыбалась Савин. Словно у нее на руках все козыри, как бы плохо ни обстояли дела. Конечно, он был привязан к стулу, так что это вышло не так убедительно, но он все же попытался.

– Сходи к докам, погляди, что я привез с собой. После этого… суди сама, ты ведь Судья.

– О, вот это мне нравится! – Она улыбнулась, мгновенно переходя от бешеной ярости обратно к вкрадчивой похоти, и вновь угнездилась на коленях Броуда, еще ближе чем прежде, так что он застонал сквозь сжатые зубы. – Я думала, ты мастер потасовок, но уж никак не каламбуров!

Его мысли мутились от кошмарного, восхитительного зловония спиртного в ее дыхании.

– Так ты привез мне подарок? – Нужно держать себя в руках. Просто необходимо. – Как романтично!

* * *

Дерево протестующе взвизгнуло, и Баннерман сорвал с ящика крышку. Сжигатели подвинулись ближе, с вожделением заглядывая внутрь, словно бродяги, сгрудившиеся зимой вокруг жаровни.

В глубине ящика блеснули мечи – аккуратная стопка новеньких мечей, все как один с длинным, прямым, обоюдоострым клинком и тусклой стальной рукоятью, еще в масле, только что из литейной.

– Сорок пехотных мечей. – Баннерман привычно-эффектным жестом вытащил один из ящика и продемонстрировал Судье: – Последняя модель. Только что с Остенгормского оружейного завода, еще тепленькие. Даже у королевской гвардии таких нет.

Он кивнул в сторону других ящиков:

– Там еще сорок кавалерийских топоров и сорок алебард, сорок нагрудников и сорок шлемов. Все из лучшей инглийской стали.

Взвизгнул другой ящик, вскрытый Хальдером. Здесь были арбалеты – гладкие, лоснящиеся, смертоносные на вид. Хальдер вытащил один: даже ложе было выполнено из металла, а в плечах лука проделаны отверстия, чтобы уменьшить вес.

– Последняя модель, с новым взводным рычагом Виринга, – пояснил Хальдер. – Такой может взвести даже портниха, а пробивает он самый тяжелый доспех.

Он перебросил арбалет Сарлби. Тот поймал его, покрутил, подергал спусковой механизм. Заполучив в руки оружие, он, кажется, даже немного распрямился.

– Ну как? – спросила Судья.

– Хороший, – отозвался Сарлби, поднося арбалет к глазу и прицеливаясь. По его лицу начала медленно расплываться улыбка. – Очень хороший.

– Ну и потом еще это.

Броуд содрал крышку с самого большого ящика, смахнул в сторону пригоршню стружки. Под ней тускло блеснул металл. Великолепная темная сужающаяся к одному концу труба в три шага длиной, и на ней клеймо: «Остенгормский оружейный завод, 606».

– Что это? – прошептала Судья. – Мать-перемать, тебе что, удалось заполучить громовую трубку?

– Нет. Это тебе ее удалось заполучить. Самая последняя модель. Литое ядро летит на милю, несколько пригоршней гвоздей превращаются в смертоносный град. Теперь их стали называть «пушками», – прибавил Броуд. – От какого-то стирийского слова, как я слышал. Но как ни называй, а суть остается все той же. – Он наклонился к Судье и шепнул ей на ухо: – Гром и молния у тебя в кармане!

– Никогда не видела ничего прекраснее.

Судья принялась поглаживать металл кончиками пальцев, вверх и вниз, размеренным «шшух-шшух», и Броуд снова ощутил ту тошнотворную щекотку, еще сильнее, чем прежде. Он не был уверен, отчего у него так пересохло во рту, – то ли дело было в Судье, то ли в оружии, то ли в каком-то сочетании этих двоих.

На мгновение у него мелькнула мысль: а что она станет делать со всей этой промышленно-отточенной сталью? Она, убившая в Вальбеке десятки людей при помощи куска веревки? Но Броуд сказал себе, что он всего лишь перевез груз из одного места в другое по приказу своей госпожи. Что люди станут с ним делать потом – не его забота. Без сомнения, именно такими сказками торговцы оружием утешают себя еще с тех времен, как оружие впервые появилось в этом мире.

Черные глаза Судьи вновь остановились на нем, влажно поблескивая в гулкой полутьме склада:

– Ну что ж, Гуннар Броуд, мне, кажется, еще ни разу в жизни не дарили таких отменных подарков. Я уж думала, ничто не сможет вызвать во мне теплые чувства к Савин дан Брок, но ей таки удалось разжечь огонь в моей киске. Может, в конце концов она и действительно станет любимицей трущоб!

– Это только пробник, – сообщил Броуд.

– Ты хочешь сказать, взятка? Говори уже, хватит дразниться!

– После того как я скажу Брокам, что мы ударили по рукам, в Остенгормском порту будет ждать целый корабль с таким грузом. Достаточно, чтобы вооружить целое восстание. Все, чего они от тебя хотят, – чтобы ты поговорила с Ткачом и убедила ломателей и сжигателей сделать то, что им и без того не терпится сделать: поднять бучу. Восстать всем одновременно, в последний день лета. Накидать баррикады, пришпилить королевскую гвардию на местах, чтобы они не смогли подоспеть на помощь его величеству. Остальное сделает Молодой Лев.

– Ха! – Судья рассматривала его, прищурившись, просунув между зубами кончик языка.

– Что?

– Знаешь, почему меня прозвали Судьей? Потому что я умею судить о людях. Один взгляд – и я знаю человека лучше, чем он сам знает себя! – Она вытащила из свежевскрытого ящика зловещего вида топорик: сплошная сияющая сталь, никаких украшений. – Ты говоришь, что ты один из нас. Старый приятель Малмера. Старина Бык Броуд, рад постараться для простого народа. Но сдается мне, что присяжные еще не вынесли окончательный вердикт.

Броуд словно бы вновь оказался на краю обрыва, занеся одну ногу над бездной. Но его окружали разъяренные безумцы, которым он сам только что дал в руки оружие. Отступать было некуда.

– Чем я смогу тебя убедить? – Его голос даже ему самому показался сиплым.

Судья широко улыбнулась:

– Тот самый вопрос, которого я так ждала! Тридцать с чем-то наших друзей угодили в тюрьму после небольшой заварушки. Их собираются привезти в Вальбек для показательного суда и последующей казни. Завтра вечером, так ведь, Сарлби?

– Завтра вечером, да, – отозвался Сарлби, поднося к свету устрашающего вида арбалетный болт.

– Мы, конечно, собираемся освободить этих добрых людей.

– И хотите, чтобы я помог?

– Ты сам хочешь нам помочь. Признай это. Тебе ведь не терпится помочить руки в крови!

Броуд сглотнул. Мог бы и сразу догадаться, что одними словами тут не отделаешься.

– Их будут охранять.

– Как зеницу ока, – подтвердила Судья, крутя посвистывающим в воздухе топориком.

– И охрана будет ожидать беспорядков.

Судья кивнула в сторону пушки:

– Но не в таком масштабе.

– Погибнут люди…

– Лишь немногие стоящие вещи обходятся без пары-тройки трупов. – Она швырнула ему топорик, и он поймал его за металлическую рукоять. – Как по-твоему, это идет в минус нашему плану или в плюс?

Броуд сдвинул брови, взвешивая топорик в руке. По правде сказать, он и сам не знал.

Перемены в верхах

– Похоже, наш анонимный корреспондент все же нам друг, – сказал Орсо. – Или, по крайней мере, честный враг. Король Яппо все подтвердил.

Глокта смотрел на него через стол пылающими глазами:

– Вы ему доверяете?

– Ни капельки. Но я ему верю. Он рассказал мне, что его пригласили присоединиться к заговору, направленному на свержение правительства Союза, предложив в награду Сипани. В деле замешаны многочисленные лорды из Открытого совета и по меньшей мере один член Закрытого.

– Какие-нибудь имена?

– Только два. – Орсо выговорил их с большой осторожностью, уронив в наступившую тишину, словно огромные камни в глубь колодца. – Стур Сумрак… и Лео дан Брок.

Архилектор прикрыл глаза. Новости были сокрушительными, в особенности для него, но Орсо мог бы поклясться, что заметил в уголке рта старого инквизитора кривую улыбку.

– Тело, найденное плавающим возле доков… – пробормотал он.

– Прошу прощения?

Глокта резко вдохнул и так же резко открыл глаза.

– Я должен немедленно оставить должность.

– Ваше преосвященство, сейчас мне больше чем когда-либо нужен ваш совет…

– Но мы оба знаем, что вы не сможете его получить.

Глокта поглядел вниз, на свой обтянутый белой перчаткой кулак, стиснутый поверх стола.

– После того как долгие годы так отчаянно цеплялся за власть, может быть трудно ее отпустить. – Он разжал пальцы и распластал ладонь по столешнице, блеснув багряным камнем на церемониальном перстне. – Но время пришло. Мой зять вполне может оказаться изменником.

Он оттянул губы назад, обнажая остатки зубов.

– И даже… моя дочь.

– Но…

– Наставник Пайк! – взвизгнул Глокта настолько пронзительно, что Орсо поневоле зажмурился.

Хлопая черным плащом, Пайк вошел в комнату.

– Двадцать пять лет наставник Пайк был моей правой рукой, – сказал Глокта. – Никто другой не обладает ни бóльшим опытом, ни бóльшим здравомыслием. Никто другой не имеет такого понимания насущных необходимостей момента. Я предлагаю, чтобы он исполнял обязанности главы инквизиции до тех пор, пока вы не назначите нового архилектора.

Орсо взглянул на оплывшее, похожее на маску лицо Пайка. Ему бы хотелось избрать кого-нибудь другого. Более мягкого, более снисходительного, более справедливого. Он вспомнил повешенных пленников в Вальбеке, вспомнил бесчувственный взгляд Пайка, направленный на виселицу Малмера. Наставник показал себя человеком, не знающим ни пощады, ни сожалений. Человеком, которого боятся и ненавидят все враги короны и большинство ее друзей.

Именно те качества, которые требуются королю в архилекторе.

– Не вижу причины не сделать это назначение постоянным, – сказал Орсо.

Возможно, у Байяза в его следующий визит и появятся какие-нибудь другие идеи, но пока что маленьким людям придется делать собственные ошибки.

Пайк торжественно склонил голову:

– Служу и повинуюсь, ваше величество.

Орсо никогда не нравился Глокта; тот вообще не был таким человеком, который может нравиться. Но со временем он начал его уважать. Даже полагаться на него. И вот теперь, когда Орсо больше чем когда-либо требовалась поддержка, он уходит!

– И чем вы планируете заняться?

Глокта вскинул брови, словно такой вопрос никогда не приходил ему в голову:

– Перееду в деревню? Примусь накалывать бабочек на булавки? Буду ссориться с женой? Я всегда хотел написать книгу о фехтовании.

– Что ж… будем надеяться, мне доведется ее прочитать. – Хотя, честно говоря, Орсо никогда не был любителем книг. – Я и Союз в моем лице благодарим вас за безупречную службу.

Глокта тихо фыркнул:

– Только пообещайте мне одну вещь: если вы решите, что я достоин статуи на аллее Королей… пускай она будет стоячей.

Он поманил пальцем маячившего сзади практика, и тот покатил его кресло в направлении двери.

Пайк наклонил голову:

– Ваше преосвященство.

Глокта стащил с пальца перстень, мгновение подержал его в своей ладони, затем протянул Пайку:

– Ваше преосвященство.

Он в последний раз окинул взглядом свой кабинет: голые стены, суровая мебель, кипы ждущих своей очереди бумаг.

– Желаю вам обоим всего наилучшего.

И вот так, попросту, все было закончено. Никаких церемоний, никаких медалей, никаких пышных речей и восторженных толп. С вершины власти – к старому беззубому калеке, за одну короткую беседу! Кресло, поскрипывая, выкатилось из комнаты, и двери за Зандом дан Глоктой закрылись. Эпоха Костлявого подошла к концу.

Архилектор Пайк подошел к столу. Кресла для него, разумеется, не было, поэтому он просто встал напротив, распластав обожженные руки по обитой кожей столешнице и с хмурой миной разглядывая перстень на своем пальце. Кажется, Глокте удалось найти себе на замену единственного человека, еще более чудовищного, чем он сам. Однако положение было отчаянное. А в отчаянном положении без помощи чудовищ бывает не обойтись.

– Как мы будем разбираться с этим делом, ваше величество? – спросил Пайк. – Аккуратно или… по-другому?

Орсо втянул носом воздух.

– Вас не затруднит послать за инквизитором Тойфель? У меня есть кое-какие идеи.

* * *

Полковник Форест и капрал Танни дожидались возле Допросного дома. Форест, в своей обычной манере, стоял навытяжку в своем скромном мундире. Танни, в своей обычной манере, возлежал на скамье, прикрывшись новостным листком.

– Господа, – сказал им Орсо, – не угодно ли пройти со мной?

Он чувствовал непреодолимую потребность деятельности. Двое старых вояк пристроились по бокам, и Орсо зашагал к дворцу, а его свита рыцарей-телохранителей с лязгом двигалась поодаль.

Двадцать лет он мог делать все, что хотел, – и не сделал ничего! Пока его будущее было ослепительно светлым, пока он был окружен комфортом и мог пользоваться любыми привилегиями, он порой не мог даже вылезти из кровати. Теперь, когда его осаждали враги и перспективы казались более чем мрачными, Орсо кипел энергией.

– Сколько у нас уже людей?

Форест понизил голос:

– Больше четырех тысяч, ваше величество. Многие из них служили в Дивизии кронпринца и рвутся снова выступить под вашим командованием.

– Правда? – Орсо было трудно в это поверить.

– Хоть вы никогда и не строили из себя генерала, но дали им повод гордиться.

– Это… очень трогательно. Спасибо.

– Их прежнее оружие и амуниция все равно собирали пыль в подвалах Агрионта. Всего-то и требовалось снова раздать их людям.

Здесь скрывалась ирония: оружие, купленное на деньги Савин, будет использовано, чтобы сражаться против ее мужа.

– Где вы их разместили?

– Некоторых – в заброшенных бараках за городской чертой. Некоторые стоят лагерем в лесах и долинах. Остальные продолжают работать на прежних работах, ожидая сигнала. Но чтобы всех собрать, много времени не понадобится.

Орсо улыбнулся. Наконец-то во тьме проглянул солнечный лучик!

– Я знал, что вы меня не подведете, генерал Форест.

– Ваше величество, я полковник.

– Если Высокий король Союза говорит, что вы генерал, кто вы такой, чтобы спорить? Считайте, что вас продвинули по службе.

– Гляди-ка! – Танни небрежно отсалютовал Форесту. – От новобранца до генерала всего за сорок лет! Вам следует найти себе другую шапку, побольше.

Форест стащил с себя поношенную меховую шапку, открыв внушительную плешь, и нахмурился, разглядывая ее.

– А что не так с моей шапкой?

– Отличная, прочная, мужественная шапка, – успокоил его Орсо. – Не слушайте его.

– Просто немного похожа на женскую киску, – добавил Танни.

Орсо строго покачал головой:

– Так не пойдет, капрал. Еще одно нарушение субординации, и я повышу в должности вас!

– О нет! Лучше уж на эшафот!

– Ну это-то нам всем вскорости светит, – отозвался Орсо и даже сумел сопроводить эти слова беззаботным смешком.

Они вышли в парк и захрустели по гравийной дорожке. Утреннее солнце протягивало длинные тени через сверкающие от росы лужайки. Кровь и ад, он вообще хоть раз в жизни бывал на ногах в такую рань? В это время суток все было таким свежим, таким чистым, таким восхитительным!

– Похоже на то, что в не столь отдаленном будущем нам предстоит драка. – Орсо хлопнул Фореста по плечу: – Вы сможете навербовать еще людей?

Свежеиспеченный генерал опасливо огляделся по сторонам, но любопытных ушей поблизости не оказалось. Те, кому не было необходимости подавлять восстания, продолжали мирно почивать в своих кроватях.

– Смогу, ваше величество, если вы сможете достать еще денег.

– Валинт и Балк предоставили мне неограниченный кредит. Вербуйте столько, сколько мы сможем вооружить! Выбирайте офицеров, которым вы доверяете, и пускай они приступают к учениям. И найдите побольше лошадей, всех, каких только достанете! Возможно, нам понадобится двигаться быстро.

– Да, ваше величество! – Форест собрался было надеть шапку, но остановился. – Вот черт! Действительно похожа…

И он удалился с шапкой в руке.

– Валинт и Балк… – Танни задумчиво покачал головой. – У них репутация безжалостных дельцов.

– Банкир, известный своим милосердием, – все равно что шлюха, известная своим целомудрием. В обоих случаях начинаешь бояться, что не получишь того, за чем пришел. Однако наверняка наши заговорщики следят за мной. Слишком частые визиты в банк могут возбудить у них подозрение. Именно по этой причине ты будешь моим представителем в финансовых вопросах.

Танни был не из тех людей, кого легко удивить. Поэтому, увидев, как у него отвалилась челюсть, Орсо воспринял это как комплимент.

– Я буду кем?!

– Единственное умение, действительно необходимое королю, – это отбирать на свою службу самых лучших людей. Может, тебе и нравится строить из себя самого ненадежного человека в Союзе, но… есть у меня подозрение, что это только для прикрытия. А если по-серьезному, то я не уверен, что во всем Земном Круге найдется человек, которому бы я доверял больше.

Танни воззрился на него:

– Мы все обречены!

* * *

Старые бюрократы из Закрытого совета выглядели всклокоченными и растерянными – и кто бы мог их винить? Их вытащили из постелей ради незапланированного заседания, где они обнаружили, что позади каждого из них маячит рыцарь-телохранитель в полном доспехе, даже за пустующим креслом Байяза в дальнем конце стола. В Белом Кабинете было буквально не повернуться от такого количества полированной стали.

Орсо мрачно соединил кончики пальцев и, нахмурив брови, оглядел каждое из дряхлых лиц по очереди. Ни на одном не читалось явственных знаков, выдающих заговорщика. Впрочем, для заговорщиков это нормально; по крайней мере, для хороших.

– Господа, приношу извинения, что вызвал вас так рано, – начал он, – но нам необходимо обсудить серьезнейшие вопросы.

– А где архилектор Глокта? – спросил Городец, нервно взглядывая на суровую фигуру Горста, возвышавшуюся за плечом Орсо.

– Сегодня на рассвете я принял его прошение об отставке.

Со всех сторон послышались изумленные возгласы. Орсо протянул руку, указывая на Пайка, чье безупречно белое одеяние придавало его лицу, если на то пошло, еще более безжизненный и непроницаемый вид, чем прежнее черное.

– Отныне инквизицию будет возглавлять архилектор Пайк.

– Он подал в отставку? – прошептал Хофф. – Но почему?

– Потому что его зять, Леонольт дан Брок, лорд-губернатор Инглии, замыслил мятеж против короны.

Измена Брока вызвала у собравшихся еще большее остолбенение, чем отставка Глокты. Городец дернул себя за бороду с такой силой, что Орсо побоялся, что он оторвет себе челюсть.

– Это несомненно?

– Я получил информацию анонимно. Однако в ходе моей поездки в Сипани я встретился с королем Стирии Яппо…

– Вы… – Матстрингер поперхнулся, словно был готов проглотить собственный язык. – Но… это беспрецедентное нарушение протокола…

– Измена важнее прецедентов, – проскрежетал Пайк.

– Встречу пришлось провести в неформальной обстановке, – пояснил Орсо. – Неофициально.

Старики сидели как громом пораженные – то ли из-за новости о неминуемо грозящем восстании, то ли из-за открытия, что Орсо способен организовать что-либо самостоятельно.

– Яппо подтвердил мои худшие опасения, – продолжал Орсо. – Молодой Лев собрал вокруг себя значительное количество недовольных представителей знати и собирается вторгнуться в Срединные земли.

– Во имя Судеб! – выдавил Хофф.

– Еще хуже – он также заручился помощью короля Севера, Стура Сумрака.

– Что-о? Он собирается напустить этих дикарей на союзные земли? – Голос генерального инспектора достиг такой пронзительности, что было удивительно, как в окнах не потрескались стекла.

– Немыслимо, – прошептал Хофф, оседая в своем кресле.

– Просто позор! – кипятился Городец. – Срочно отправить депешу наставнику в Инглии! Пускай Брока арестуют! Пускай его повесят, черт возьми!

– Брока в Инглии любят, – проговорил Пайк своим бесстрастным монотонным голосом. – А нас презирают. До тех пор, пока он не сделал первого шага, он вне нашей власти.

– Ваше величество! – Бринт наклонился вперед, сжав единственный кулак с поблескивающим в кольце желтым камнем. – Королевская гвардия рассеяна по всей стране, чтобы противостоять угрозе ломателей. Лорд-маршал Рукстед находится в Колоне с большей частью своей кавалерии. Мы должны немедленно собрать все наши силы, чтобы быть готовыми встретить любую угрозу со стороны мятежников и решительно ее подавить!

И он врезал кулаком по столу, заставив нескольких стариков подпрыгнуть на месте.

– Согласен, – сказал Орсо. Это было первое услышанное им здравое предложение. – Прошу вас, маршал Бринт, разошлите приказы Рукстеду и остальным. Мы же тем временем должны сделать все возможное, чтобы повыдирать зубы нашим лордам.

– Открытый совет удалился на летние каникулы, – заметил Хофф. – Некоторые члены еще в городе, но большинство уже разъехались по своим поместьям.

Городец испуганно сглотнул:

– Несколько человек обратились за разрешением набрать дополнительное ополчение… в связи с угрозой ломателей. Весьма существенное дополнительное ополчение… в некоторых случаях…

Стол обежала волна беспокойного бормотания. Бринт еще крепче стиснул кулак. Верховный консул украдкой бросал взгляды на Горста. Хофф промакивал потный лоб подбитым мехом рукавом своей мантии. Вся эта душная маленькая комнатка пропиталась духом паники и подозрительности. Во имя Судеб, изменником мог быть любой из этих старых ублюдков!

– Идите по своим департаментам, – распорядился Орсо, – и начинайте готовиться. Оборона должна быть укреплена. Все наши силы должны быть наготове. Любое неповиновение должно быть искоренено.

Он поднялся с места, опершись ладонями о стол.

– Вы единственные, кому я могу доверять. Преданные советники моего отца! Мой верный Закрытый совет! Если мы будем держаться вместе, мы еще можем выстоять в надвигающейся буре!

Орсо широкими шагами вышел из комнаты. Старики заскрежетали ножками кресел, поспешая вслед за ним.

На свет

– Вы их нашли? – спросила Вик.

– Мы их нашли, – ответил практик. Его голос звучал глухо из-под маски.

Его одетые в черное коллеги заполонили выложенные белым кафелем помещения бани, словно нашествие жуков, – шеи и лбы блестят от пота, в руках дубинки или влажно поблескивающие клинки. Голые и завернутые в полотенца мужчины жались к стенам. Один, всхлипывая, скорчился на боку, прижав окровавленные руки ко рту. Еще один лежал лицом вниз в черной жиже, рядом валялся нож, стекающая струйка распускалась в близлежащем бассейне розовым цветком.

Вик перешагнула через труп и вошла в маленькую комнатку позади. Почти невидимая в клубах пара мозаика на полу изображала двух переплетенных змей. Весьма уместно. На скамье сидели два человека, обнаженные, если не считать намотанных вокруг талии полотенец. Один, светловолосый и симпатичный, носил усики, за которыми, очевидно, весьма тщательно ухаживал.

– Лорд Хайген, – приветствовала его Вик.

Пар понемногу рассеивался, и она смогла более ясно разглядеть его собеседника. Более пожилой, с сединой в волосах. Вся левая сторона его тела выглядела какой-то увядшей, левая рука ниже локтя отсутствовала. Обрубок, судя по всему, зажил уже давно.

– И лорд-маршал Бринт! – Вик позволила себе едва заметную улыбку. – Вот и еще одна загадка разгадана.

– А вы кто еще такая, черт побери? – высокомерно поинтересовался Хайген.

– Чрезвычайный инквизитор Вик дан Тойфель, – представилась она.

Бринт испустил обреченный вздох и очень медленно опустился обратно на скамью. Хайген продолжал ерепениться:

– Приспешница Костлявого, да? Ну так вот что я вам скажу, на этот раз он зашел слишком далеко…

– Он вообще ушел с горизонта, – сообщила Вик. – Подал в отставку. Разве лорд-маршал вам не сказал? Я здесь по личному распоряжению короля. Так что вы можете забыть о том, чтобы апеллировать к высшим инстанциям, – выше ничего нет.

– В том, чтобы посещать бани, нет ничего противозаконного! – взвизгнул Хайген.

– Нет. Но когда в банях замышляют государственный переворот, это может вызвать сомнения у суда.

– Да как вы смеете! Мы с маршалом старые друзья! Мы обсуждали сюрприз, который мы хотим устроить для наших семей, совместный пикник у нас в саду…

– Надеюсь, я тоже удостоюсь приглашения, – сказала Вик. – Обожаю порезвиться на свежем воздухе.

Она бросила взгляд на Огарка, полускрытого клубами пара в углу, почти такого же тощего, как швабра, на которую он опирался. Парнишка был одет как служитель: в сандалии и набедренную повязку.

– Ну? Они действительно готовили сюрприз для родственников? Или они собирались удивить кого-нибудь другого?

– Лорд-маршал Бринт рассказывал о совещании Закрытого совета сегодня утром, – отозвался Огарок ровным тоном. Надо сказать, он понемногу приобретал вкус к своей работе. – Что король раскрыл их планы. Тогда лорд Хайген сказал, что надо разослать предупреждения их друзьям и поторопиться с выполнением задуманного. Он также упомянул, что собирается сегодня же покинуть город и отправиться собирать свои войска.

Вик подняла одну бровь:

– Похоже, это будет чертовски веселый пикник.

– Это вы! Вы привели их прямиком сюда! – завопил Хайген Бринту, оскалив зубы. – Однорукий болван!

– Фактически идея принадлежала королю, – сообщила Вик. – Он совсем не такой глупец, за какого вы его принимаете. Он знал, что в Закрытом совете затаился предатель, но не знал, кто именно. Поэтому он просто потряс клетку, а я подобрала то, что выпало.

Черт, ну и жарко же здесь! Ее куртка уже липла к коже, пропитавшись паром. Вик принялась расстегивать ее.

– Итак, скажите мне, кто еще входит в список гостей, приглашенных на ваш пикник? В ваш маленький заговор против короны? – Она содрала с себя куртку и бросила ее Огарку, оставшись в жилете, потом наклонилась к Хайгену, уперев руки в колени: – Мне нужны имена. Немедленно.

– Не говорите ей ничего, черт возьми! – приказал Бринт.

– Можете не беспокоиться, – насмешливо отозвался Хайген. – Я буду нем как…

Вик дала ему пощечину, не особенно сдерживаясь. Хайген ахнул, его голова дернулась вбок. Он медленно повернул ее обратно и с остолбенелым недоверием уставился на Вик, поднося дрожащие пальцы к порозовевшей щеке. Возможно, это первый раз в его жизни, когда его кто-то по-настоящему ударил, подумала она. Жизнь в роскоши плохо готовит людей к избиению. Кому и знать, как не ей – изнеженной дочке мастера-распорядителя королевского монетного двора, которую внезапно забросило в инглийские рудники?

Возможно, мысль об этом добавила резкости в ее следующую пощечину, достаточно сильную, чтобы на губах Хайгена показалась кровь.

– Вы не оставили мне времени на мягкие методы, – прошипела она, – так что очень скоро станет больно уже по-настоящему.

Она ударила его снова, еще сильнее, так что заломило пальцы. Стена позади его лица украсилась кровавыми брызгами.

– Мне нужны имена!

В уголках глаз лорда заблестели слезы. Внезапная боль и смятение, а также шок от ужасного, ужасного открытия, что мир совсем не таков, каким ты его считал. Ей было знакомо это чувство.

– Я… Я требую…

Ее кулак впечатался ему в ребра, и Хайген хрюкнул, выпучив глаза. Без сомнения, надежно защищенный броней своего достатка и высокого положения, он всегда считал себя сильным человеком. Теперь, в окружении практиков, лишенный всей своей защиты, он имел шанс узнать, насколько он по-настоящему силен.

Второй кулак врезал по тому же месту, и он со стоном перегнулся пополам. Его полотенце соскользнуло, так что он остался на скамье совершенно голый и беззащитный.

– Имена!

Она вскарабкалась поверх него, упершись коленом в его спину и осыпая ударами, звучащими тупо и глухо во влажном воздухе.

– Имена!

Хайген охал и булькал, пытаясь свернуться в клубок, и тогда она перегнулась и врезала ему по заднице, схватила за яйца и сжала так, что он взвыл.

– Имена, мать твою!

– Ишер! – завизжал он, всхлипывая. – Это все была его идея!

Он заговорил с такой скоростью, что казалось – его сейчас вырвет; имена вываливались из него сплошным потоком, спотыкаясь друг о друга:

– Ишер и Барезин! А потом они привели Брока! А Брок уговорил Стура Сумрака и эту женщину, Рикке, дочку Ищейки! И еще куча других людей из Открытого совета. Леди Веттерлант и… и…

– Куда катится мир? – прошептал Бринт, с недоверчивым презрением глядя на то, как Хайген выкладывает ей все подчистую.

– Насколько я могу судить, мир всегда был примерно таким. – Вик дернула головой в сторону одного из практиков: – Отведи его в Допросный дом. Пусть там выяснят, что он еще знает.

Тот ухватил Хайгена за руку и потащил прочь.

– Подождите! – завыл лорд, прикрывая свободной рукой член. – Я могу быть вам полезным! – Он попытался уцепиться за дверной проем. – Прошу вас! Нет!

Практик с раздраженным возгласом оторвал его пальцы от косяка и вытащил наружу.

– Должна сказать, я удивлена, что это оказались вы. – Вик нахмурилась, переводя взгляд на маршала Бринта. – Вы всегда казались мне достойным человеком.

– А почему я сделал это, как вы думаете? Потому что наша страна предположительно должна быть Союзом!

Он проревел последнее слово, охваченный внезапным гневом, стискивая свой единственный кулак, и Вик настороженно отступила назад. Бринта она считала гораздо более опасным, чем Хайгена, скольких бы частей тела он ни был лишен. Однако маршал вновь опустился на скамью, привалившись к кафелю.

– Я ведь сражался с северянами в Высокогорье, знаете ли. Держал моего лучшего друга за руку, когда он умирал. Потом сражался снова, при Осрунге. Потерял там руку. Потерял там жену!

Он опустил взгляд на кольцо на своем мизинце. Женское кольцо с желтым камнем.

– Всю свою жизнь я отдал Союзу! Отдал все ради идеи нашего единства. Потом северяне напали на Протекторат – землю, которую наш король поклялся защищать. И что же мы сделали? Ни-че-го. – Он проговорил это так, словно до сих пор не мог поверить. – Мы предоставили леди Финри и нашим братьям в Инглии защищаться самостоятельно! И почему? Чтобы мы могли сделать еще несколько взносов в банкирский дом Валинта и Балка? Закрытый совет продал наши принципы на пригоршню марок! И они осмеливаются говорить о государственной измене?

Он поднял на нее усталые глаза:

– Все это ничего вам не даст. Лордов вам не остановить, они уже собирают войска. И Молодой Лев уже в пути. Он снова устроит все как должно.

Вик фыркнула:

– Расскажите тем людям, которые подыхали на моих глазах в лагерях, как все должно быть устроено! Вы собираетесь пролить море крови, и лучшее, чего вы добьетесь, – это смените одну шайку подонков на другую. Принципы? Я бы расхохоталась, если бы не так тошнило.

Она нахмурилась, глядя на его руку:

– А теперь дайте-ка мне это кольцо.

* * *

– Инквизитор Тойфель! – Глокта улыбнулся ей, открывая зияющую дыру в передних зубах. – Спасибо, что пришли.

Только сейчас она сообразила, что могла бы и не приходить. Проигнорировать его вызов. Но послушание – привычка, которую трудно перебороть. Спроси любую собаку.

– Разумеется.

Вик напряженно опустилась на скамью – ту самую, где они встречались прежде, и не один раз. Ей потребовалось сделать над собой усилие, чтобы не добавить «ваше преосвященство».

Она никогда не видела его без белого одеяния, без архилекторского перстня, без одетой в черное свиты. Вчерашний грозный архилектор сегодня превратился в изможденного старика, плотно укутанного, даже несмотря на летнюю жару, и его сопровождал один-единственный здоровяк-практик, тот самый, что раньше катал его кресло, неуклюжий в одежде простого лакея и с сыпью вокруг рта от маски, которую он больше не носил. Глокта был ее спасителем, ее наставником, ее господином, ее тюремщиком. Вик подумала, кем они станут друг другу теперь, когда нет больше канцелярии и огромного стола, и огромной разницы в могуществе? Друзьями? При одной мысли об этом ей пришлось подавить всплеск совершенно неуместного смеха.

– Как я слышал, вас снова можно поздравить. Вероломство лорда Хайгена нисколько не удивляет, но я потрясен известием, что лорд-маршал Бринт замыслил измену короне. – Глокта медленно покачал головой: – Десять лет мы сидели рядом в Закрытом совете.

– Думаешь, что знаешь человека… – пробормотала Вик, рассеянно потирая сбитые костяшки.

Она хмуро поглядела в сторону озера. Люди катались на лодках, смеялись, лениво валялись на берегу. И не подумаешь, что приближается гражданская война. С другой стороны, измены всегда происходят в хорошую погоду: когда бушует ураган, люди слишком заняты тем, чтобы сбиться потеснее.

– Сегодня я покидаю Адую, – сообщил Глокта. – Моя жена считает, что сельский воздух может пойти мне на пользу. То есть… это она так говорит. Подозреваю, что она просто не хочет, чтобы мы превратились в унылых призраков, бродящих между стен, где мы некогда были могущественны. И, скорее всего, это очень мудро с ее стороны, как и многое другое.

Он кашлянул.

– Но прежде чем уезжать, я хотел бы поблагодарить вас.

Вик резко подняла голову. Ей должно было быть приятно получить благодарность от человека, которому она так много лет служила верой и правдой. Но удовольствие было не тем, что она почувствовала в первую очередь.

– За все, что вы для меня сделали, – продолжал он, отводя глаза. – Для меня и для Союза. Особенно учитывая… то, что Союз сделал для вас. Сделал с вами. На мой взгляд, у нашего нового короля немного слуг, более ценных, чем вы. Поэтому – спасибо вам. За вашу отвагу, ваше усердие. Ваш… патриотизм.

– Усердие и патриотизм. – Она зло хмыкнула, медленно сжимая саднящий кулак. – А точнее, отсутствие выбора. Или трусость, не позволившая выбрать другой путь. Или старая лагерная привычка при любой возможности присоединяться к победителям, сделав единственный шаг, доступный для заключенного: из того, кого бьют, стать тем, кто бьет сам!

Она сама не знала, почему внезапно так разъярилась. Из-за тех вещей, которые он заставлял ее делать? Или потому что он не заставлял ее делать большего?

– Что ж. – Глокта тоже взглянул в сторону отдыхающих. Они были так близко и в то же время словно бы находились в другом мире. – Я часто повторяю, что жизнь – это страдание, которое мы испытываем в промежутках между разочарованиями. Каковы бы ни были причины, но вы ни разу меня не разочаровывали. Я бы хотел отплатить вам такой же надежностью, но боюсь, что я вас подвел. Я знаю, насколько вы хотите… насколько вам необходимо… быть верной чему-то.

– Быть верной…

Она подумала обо всех людях, которым лгала, которых обманывала и предавала за прошедшие восемь лет. Список был внушительным. Малмер, оставшийся болтаться над Вальбекской дорогой. Сибальт и его жалкие мечты о Дальних Территориях. Мур и Гриз. Огарок и его сестра. Она до сих пор чувствовала запах лагеря повстанцев в Старикланде, после того как она сказала солдатам, где его искать.

– Я живу тем, что предаю людей.

– Верно. – Он с пониманием взглянул на нее. – Возможно, именно поэтому вам и требуется сохранять верность чему-то. Я всегда представлял, что наступит время, когда я смогу вознаградить вас как следует, но… видите ли, на вершине власти… время заканчивается очень внезапно. Могу ли я по крайней мере дать вам один совет, прежде чем уйти?

Вик могла бы сказать: «Не надо». Могла бы ударить его по лицу. Но она промолчала.

Подняв руку, он аккуратно смахнул слезу, вытекшую из слабого левого глаза.

– Простите себя.

Она выпрямилась на скамье, стиснув зубы, частое дыхание с шумом вырывалось из ее ноздрей. На берегу озера кто-то разразился идиотским гоготом над какой-то шуткой.

– Из лагерей невозможно выбраться без одобрения его величества.

Она могла бы зажать пальцами уши. Могла встать и гордо уйти. Но она продолжала сидеть, чувствуя, как холодеет кожа и каменеет каждый мускул.

– Маленькое восстание пленных, задуманное вашим братом, было обречено с самого начала.

Ей вспомнилось его лицо, когда она бросила на него последний взгляд. Потрясение и боль, когда его волокли прочь. Вспомнила так, словно это происходило сейчас.

– Было бы легче всего уступить собственной сентиментальности, – продолжал Глокта. – Но вы поступили храбро. Вы поступили верно. Выдав его. Выкупив свою свободу.

Она закрыла глаза, но обвиняющее лицо брата по-прежнему стояло перед глазами. Словно оно было выжжено на изнанке ее век.

– Он только утащил бы вас на дно следом за собой. Некоторых людей… невозможно спасти.

Она наконец встала, чувствуя слабость в ногах, готовая бежать, но Глокта схватил ее за запястье. Сжал с неожиданной силой. Она повернулась к нему: его взгляд был устремлен на нее, глаза лихорадочно блестели.

– Каждый должен рано или поздно простить себя, Вик. – Он еще раз стиснул ее запястье, прежде чем отпустить, потом снова обратил взгляд к озеру. – В конце концов… никто другой этого не сделает.

Против своей природы не попрешь

Броуд стоял на коленях – в грязи, в темноте, сжимая в руке топор и мрачно глядя перед собой. Впереди не было ничего, кроме разъезженной глины, усеянной пнями. Дальше была дорога, и сразу за ней – развалины лесопилки.

Он обещал Лидди, что не будет ни во что ввязываться. И что? Вот он сидит в залитом луной кустарнике, вооруженный до зубов, собираясь напасть на королевских солдат вместе с толпой озлобленных оборванцев и самой безумной психопаткой, какую ему только доводилось встречать, чтобы она потом помогла ему свергнуть правительство! Если и есть на свете такая вещь, как «не ввязываться», он умудрился забраться от нее так далеко, что на коне не доскачешь.

Он обещал Лидди не ввязываться – но вместе с тем обещал и новую, хорошую жизнь. Что можно сделать, когда два обещания сталкиваются лбами друг с другом? У него не было выбора. Он должен это сделать. Для Савин и для своей семьи.

И была еще одна вещь. О которой ему, если честно, не хотелось думать. О том, как удобно лежал в руке топор, когда он сжимал его, стискивал изо всех сил.

– Опаздывают, – буркнул Сарлби.

Повернувшись, Броуд взглянул на приятеля: лунный свет поблескивал в уголках его впалых глаз, на гранях его заряженного арбалета.

– До чего люди дошли, даже к засаде не могут прийти вовремя.

– Тс-с! – прошипела Судья.

Броуд снова задвинулся в тень. Теперь и он слышал слабый стук копыт, позвякивание сбруи, скрежет колес.

Его страх обострился, а с ним и возбуждение; в горле все больше перехватывало. Свет приближающихся фонарей понемногу начинал освещать полусгнившие пни, отблескивать в дорожных лужах. Вот он упал на заостренные бревна накренившейся изгороди и длинный амбар с провалившейся крышей…

В голове толчками пульсировала кровь. Первые всадники показались среди деревьев, выехали на открытое место. Солдаты с фонарями в руках, полуосвещенные красные мундиры, поблескивающие нагрудники и шлемы… Около дюжины. За ними катилась повозка – большой черный грузный силуэт, влекомый шестеркой лошадей.

Один из всадников повернулся, и луч света от его фонаря упал в сторону деревьев, выхватив застывший силуэт одетой в лохмотья Судьи; потом они все нырнули в кусты. До Броуда донесся смех, он увидел подсвеченные облачка пара от чьего-то дыхания, сам стараясь не дышать. То же чувство он испытывал, когда сидел в стирийских траншеях в ожидании команды, сгорая от нетерпения ринуться в атаку.

Всадники продолжали двигаться. Огромная повозка тащилась следом, раскачиваясь на рытвинах. За ней ехали еще всадники – человек шесть? Это было все.

Броуд бочком подобрался к Судье.

– Тут нет ошибки? – прошептал он, едва выговаривая слова, так у него стиснуло горло. – В такую повозку не влезет три дюжины пленных.

– Планирование – моя забота, – отозвалась Судья и улыбнулась, влажно блеснув зубами. – Твое дело – убивать.

«Стой!» – послышалось с дороги, и колонна кое-как, с лязгом затормозила. Ехавший впереди офицер соскочил с седла и поднял фонарь, освещая лучом разбросанные поперек дороги бревна – там, где за пару часов до этого Броуд с остальными повалили ограду бывшей лесопилки.

Повозка продолжала тащиться вперед, несмотря на то что возница натянул вожжи, так что конные сбились в беспорядочную, недовольную кучу. Сарлби поднял свой арбалет и хладнокровно примостил ложе к плечу. Кто-то вытащил меч с тихим шелестом стали, взбудоражившим Броуда, как шепот любовницы. Он ощутил внезапное желание закатать рукава. Это важно, соблюдать привычный порядок действий. Но сейчас на это уже не было времени.

– На старт… – В голосе Судьи слышалось рычание, от которого мерзкая щекотка у него в животе превратилась в тянущую боль. – Внимание…

Вспышка была подобна молнии – огромный шрам, прорезавший лес, осветив его ярче чем днем, гнилые пни, словно ломаные зубы, отбросили странные тени, абрисы людей и лошадей на мгновение застыли, прежде чем их отбросило кувырком в потоке пламени. Оглушительный взрыв громом отразился от деревьев, потом что-то зажужжало, словно рой разозленных ос, мелькая и прыгая в подлеске. Что-то ударилось в ствол дерева рядом с ними, брызнув фонтаном щепок.

Сарлби кинулся наземь.

– Черт! – шепотом выругался кто-то.

– Так их! – завопила Судья, вскакивая на ноги и воздев оба кулака к небу.

Броуд уже несся вперед – к свету фонарей, к вскидывающимся лошадям, к разбухающему облаку дыма. Огромными прыжками, через расчищенное место – к дороге и лесопилке, черный мир прыгает вверх-вниз, учащенное дыхание с шипением вырывается сквозь стиснутые зубы, нетерпение вскипает в глотке, полыхает огнем в голове.

Его сапог зацепился за что-то в темноте. Корень, или пень, или просто рытвина. Броуда развернуло, он рухнул и проехался лицом по грязи. Едва не поранился о собственный топор – а может, и поранился. Не успел он опомниться, как уже снова был на ногах, снова бежал к мелькающим, размытым огням. К огромной повозке. Одна из шести лошадей, кажется, была убита, остальные стащили повозку с дороги и встали, запутавшись в постромках. Повозка уперлась в пень, одно колесо бессмысленно крутилось в воздухе, возница неподвижно ссутулился на сиденье.

Броуд метнулся с поднятым топором в обход повозки, готовый ударить, но отпрянул за угол от мелькающих копыт и летящей грязи: одна из лошадей пятилась, визжа и бешено хватая зубами воздух. Ее бока были мокры от крови, рядом волочился по земле человек с застрявшим в стремени сапогом. Его нагрудник был весь в мелких дырах.

Рядом кто-то вопил, катаясь по земле, окутанный пламенем. Должно быть, его фонарь разбился при взрыве, обдав его горящим маслом. Один из солдат с трудом поднялся на ноги – шлем перекошен, искаженное лицо в липкой красной жиже – и попытался вытащить меч. Топор Броуда рубанул по его голове сбоку, проломив ее, как тыкву.

– Что случилось? – окликнул его кто-то, пробираясь сквозь завесу дыма.

Красный мундир. Золотая тесьма. Офицер.

– Эй, ты! – сердито крикнул он Броуду. Еще не понимая. – Какого черта здесь…

Топор врезался ему прямо между глаз. Его шляпа слетела, голова резко дернулась назад, он широко раскинул руки, словно предлагая Броуду обняться, потом хлопнулся навзничь в лужу, заливая ее кровью, хлынувшей из пробоины во лбу.

– Засада! – завизжал кто-то. – Засада!

На него несся верховой с занесенным мечом. Броуд отшатнулся, успев зацепить топором морду лошади. Животное шарахнулось в сторону и опрокинулось, подмяв под себя вопящего всадника. Броуд рубанул его топором, но промахнулся; лезвие ушло глубоко в бок лошади. Всадник попытался размахнуться мечом, но в его положении не смог ударить как следует, и оружие всего лишь скользнуло по ноге Броуда. Тот шагнул, наступив ему на руку с мечом, высоко поднял топор и с гулким звоном всадил его в нагрудник солдата.

Он услышал сзади какой-то звук. Закашлялся. Застонал. Голова болела. Он лежал лицом вниз. Его кто-то ударил? Броуд попытался встряхнуться. Сжал руку: в ладони была холодная рукоять топора. Шатаясь, поднялся на ноги.

Мир вокруг был сплошным мутным пятном, усеянным блестками. Извивающиеся тени. Мазки света. Похоже, стекляшки слетели с носа. Только сейчас он понял, что они на нем были. Тени колыхались, сталкивались. Он слышал голос Судьи – обезумевший вопль: «Бей их! Бей!»

Мимо пронеслась лошадь. Броуд слышал гром ее копыт, чувствовал поднятый ею ветер. Он махнул по ней топором, но не попал и только крутанулся вокруг своей оси, едва не упав снова.

Кто-то вопил: «Нет! Нет! Пожалуйста!» Потом вопли стали нечленораздельными. Может быть, это он кричит? Нет, его зубы были стиснуты, он стонал и рычал сквозь них – даже без слов, только тяжелое дыхание и брызги слюны. Мыслей не было. Он ничего не видел перед собой, только кожа чесалась от пота под новым нагрудником.

Кажется, две извивающиеся тени были людьми, и один колол мечом другого, но Броуд не имел понятия, кто из них кто. Больше не было никаких сторон – лишь те, кто убивал, и те, кого убивали.

Он увидел тень в форме человека на фоне языков пламени, шагнул к ней, занося топор.

– Эй-эй! Погоди! – Трудно сказать, но похоже, человек съежился, защищаясь поднятой рукой. – Бык, ты чего?

Голос Баннермана. Броуд с трудом расслышал его сквозь звон в ушах. Чтобы опустить топор, потребовалось усилие. Ударить было бы гораздо легче. Топор вдруг потяжелел. Было трудно дышать, грудь болела.

Сощурившись, он всмотрелся в темноту. Наклонился и принялся шарить вокруг, ища свои стекляшки. Едва не споткнулся обо что-то. Труп, что ли? Лошадь. Она еще слабо брыкалась.

До него донеслись чьи-то всхлипы. И голос Судьи, сочащийся угрозой:

– Открывайте, мать вашу, или мы взломаем дверь!

– На, держи. – Хальдер вложил что-то в его ладонь. Его пальцы уже снова болели. Словно связка омертвелых сосисок. Броуд боялся, что сожмет руку слишком сильно и раздавит свои хрупкие стекляшки. Он поднес их к свету, щурясь, держа почти вплотную к лицу. Протер, не переставая морщиться, и наконец неловко водрузил обратно на нос.

Трупы людей. Трупы лошадей. Грязь и кровь, черная в свете горящего масла, пролитого из фонарей. Знакомая едкая вонь гуркской патоки и горелого мяса – Броуд помнил ее по осадам. Он думал, что больше никогда в жизни не захочет вновь столкнуться с этим запахом. Теперь он втягивал его в ноздри, словно знаток вина, поводящий носом над бокалом. Сжигатели стояли поодаль в своей сияющей новенькой амуниции, сверкая новым вооружением. Сарлби ухмылялся, вскинув на плечо пустой арбалет.

У Броуда тяжело стучало в голове. Он дотронулся до нее сбоку – кончики пальцев стали красными. «Хорошо, что у тебя такой толстый череп», – сказала бы Лидди, а Май засмеялась бы. Но он больше не мог их видеть. Их лица были такими размытыми, словно стекляшки соскользнули с его памяти, а не с носа.

– Все ваши люди мертвы! – вопила Судья, обращаясь к повозке. Теперь Броуд видел, что это скорее бронированный экипаж с окнами-щелями, покрытый железными пластинами. – Может, одному-двоим и удалось сбежать, но не думаю, что они захотят возвращаться! Помощи ждать несколько часов. Так что слушайте сюда, ублюдки: я считаю до трех, и если эта дверь не откроется по-хорошему, я притащу сюда пушку и открою ее по-плохому! Один…

– Хорошо, хорошо! – глухо донеслось изнутри. – Я выхожу!

Заскрежетали отодвигаемые засовы, и железная дверь экипажа с лязгом распахнулась. Люди Судьи ринулись вперед, ухватили кого-то и потащили наружу. Маленький человечек в опрятной одежде. Редкие волосы всклокочены, на черепе кровоточащий порез. В руке что-то вроде чемоданчика. Даже нет: чемоданчик был прикован к его запястью толстой цепью.

– Я думал, там пленные, – проворчал Броуд, хмуря брови. – Ты говорила, их везут в Вальбек, чтобы повесить.

Судья пожала плечами:

– Я много чего говорю.

– Вы гребаные идиоты! – булькал человечек, глядя круглыми глазами на побоище. Словно это было чем-то невероятным, вроде вещей, падающих вверх, или солнца, встающего на западе. – Вы хоть знаете, кому все это принадлежит? Знаете, на кого я работаю?

Судья широко улыбнулась ему:

– Ты – новый управляющий нового Вальбекского отделения банкирского дома «Валинт и Балк».

Лицо человечка медленно угасло, его гнев сменился страхом, страх – недоверчивым ужасом.

– Ты явился, чтобы занять эту позицию после того, как я приговорила прежнего управляющего к виселице и сожгла прежнее здание банка. И, если я не очень сильно ошибаюсь, ты привез с собой капиталы для нового строительства. Ну-ка, посмотрим…

Двое сжигателей выбрались из экипажа, таща за два конца тяжелый сундук. Они швырнули его на изборожденную рытвинами землю – внутри звякнули монеты – и принялись сбивать замок топорами.

– Так это все было ради денег?

Броуд с трудом мог думать из-за пульсирующей боли в голове. А может, у него всегда было плохо с тем, чтобы думать. Он тупо смотрел, как один из сжигателей роется в карманах обезображенного солдатского трупа. Должно быть, бедолага оказался близко к пушке, когда она выстрелила, – у него практически не оставалось ничего, что можно было бы назвать головой.

– При чем тут вообще какой-то банк?

Судья выпятила губы, изображая насмешливое сожаление:

– Ты действительно подслеповат, да? Валинт и Балк – наши враги, мать их растак! Не меньше, чем король, или землевладельцы, или Закрытый и Открытый советы! Они еще хуже других, потому что у них в руках завязки от кошелька. Как ты думаешь, почему во время восстания мы первым делом подпалили гребаный банк? – Судья выгребла из сундука пригоршню монет и со звоном по одной высыпала обратно. – Каждая из этих монет сражается за наше дело, Бык Броуд. Это наши солдаты!

Она перевела свой безумный взгляд на чемоданчик, прикованный к запястью управляющего:

– А там что?

– Ничего такого, что может вас заинтересовать, – поспешно отозвался тот, прижимая его к груди.

Судья вытянула подбородок, чтобы поскрести покрытую струпьями шею.

– Как же мне надоели мужчины, которые лучше меня знают, чего мне хочется!

– Это не имеет никакой ценности! – заныл человечек. Его голос звучал все пронзительнее, от чего голова у Броуда болела все сильнее.

– Если это не имеет ценности, почему же его приковали цепью к твоему запястью и отправили в бронированном экипаже? Где ключ?

Управляющий дико поглядел на нее:

– В том-то и дело. Его у меня нет.

Судья потрепала его по щеке:

– Не беспокойся. Зато он есть у меня. – И она вытащила свой тесак. – Эй, кто-нибудь, подсобите-ка!

Двое сжигателей схватили управляющего сзади и подтащили к одному из пней, а Сарлби тем временем взялся за чемоданчик и принялся тянуть на себя вместе с прикованным к нему запястьем.

– Нет! – взвизгнул управляющий, отчаянно пытаясь удержать чемоданчик возле груди. – Вы не знаете, что они с вами сделают! Подождите!

– Чего нам ждать? – спросила Судья со смехом в голосе. – Пока откроется Дом Делателя и оттуда выпрыгнет Эус, объятый пламенем? Потому что только это сможет нас остановить!

Сарлби наконец вырвал из пальцев управляющего чемоданчик, уперся ногами в пень и вытянул его руку поперек, держа за цепь, в то время как двое других сжигателей держали самого несчастного. Браслет до белизны врезался в его запястье. Третий сжигатель высоко поднял фонарь, чтобы никто ничего не пропустил, осветив сверху свою жадную ухмылку.

– Я нахожу тебя виновным в преступлениях против народа, – провозгласила Судья. – В ростовщичестве, нечестности и получении выгоды от несчастий других. В препятствовании Великой перемене. И прежде всего – в том, что ты продал свою шкуру этим близнецам-кровососам, Валинту и Балку!

– Нет! – взвизгнул управляющий, выпучивая глаза. – Прошу вас!

Судья вознесла свой тесак.

– Где самое лучшее место, как вы считаете?

Сарлби пожал плечами:

– Где-нибудь между кистью и локтем будет нормально.

– Как ты смеешь шутить, Сарлби! Это, мать твою, довольно торжественный момент!

И Судья со свистом опустила тесак. Раздался тошнотворный глухой удар, управляющий взвыл. Однако клинок даже не разрубил его одежду, не говоря о руке. Он просто отскочил в сторону.

– Черт, – сказала Судья.

Она взялась за тесак обеими руками, выгнулась назад и ударила со всей мочи. Снова удар, снова испуганный вой – и лезвие отскочило снова, оставив лишь неглубокую бороздку на пне. Броуд потер саднящую переносицу. В голове грохотало.

– Кто у нас отвечает за заточку оружия? – Судья поднесла тесак к пляшущему свету.

Бывший управляющий Вальбекским отделением банкирского дома «Валинт и Балк» тихо всхлипывал и подвывал. Было видно, что кости в его запястье перебиты. Его рука была вся перекорежена, как старый яблоневый сук, но несомненно по-прежнему прикреплена к туловищу.

– Сарлби! Мой тесак затупился!

Сарлби наблюдал за происходящим с выражением усталой скуки. У них у всех были такие лица в Стирии, под конец, после всей череды ужасов, которым они были свидетелями.

– Кто я тебе, точильщик ножей?

Управляющий снова принялся выть.

– Проклятье! – рявкнул Броуд, и его топор с сочным стуком отсек бедолаге кисть чуть выше запястья, окропив кровью всех столпившихся вокруг.

Сарлби упал на спину, выронив высвободившийся чемоданчик; отрубленная рука управляющего шлепнулась ему на колени.

– Вот это дело! – крикнула Судья, когда Броуд тремя яростными ударами вскрыл злополучный чемоданчик.

Управляющий ахнул во весь голос, воззрившись на поток крови, хлынувший из обрубка его руки. Потом топор раскроил ему череп, оборвав зарождающийся вопль. Броуд вытащил оружие из его раскромсанной головы и встал, озираясь с оскаленными зубами, ища, куда бы еще ударить.

Один из двоих сжигателей, державших управляющего, поспешно юркнул в сторону. Второй отпрянул и съежился, широко раскрыв глаза. Броуд постоял еще мгновение, закаменев мускулами, потом с ревом, от которого все снова вздрогнули, швырнул свой топор об землю. Он отскочил и улетел куда-то через дорогу.

Повисла пауза. Все смотрели на Броуда. Потом Судья издала тихий смешок.

– Ага! – проговорила она, широко раскрывая глаза; ее бледное лицо было испещрено брызгами крови, черными в свете фонарей. – Я всегда знала, что ты наш человек. Мой человек!

Сарлби, отшвырнув отрубленную кисть, вытряс содержимое чемоданчика на грязную землю.

– Просто бумаги, – буркнул он, поднимая пачку документов.

Судья принялась листать их при пляшущем свете одного из импровизированных костров.

– Сделки, контракты и всякая юридическая херня. – Она принялась кидать их в огонь. Бумага, покрытая каллиграфическими росчерками, чернела и скручивалась, охваченная языками пламени. – Все это дерьмо ничего не будет стоить, когда придет Великая перемена, верно?

Она ухмыльнулась, подняв лицо к Броуду, и выпустила из пальцев остаток пачки, скользнувший в огонь.

– После того как наши добрые друзья Броки свергнут короля, мы сможем заново решить, кому что принадлежит и кто кому что должен.

Броуд стоял, уставившись на труп банкира, слегка скосив глаза к переносице, словно ему не особенно нравилось, что у того на макушке головы зияет рана. Как будто он где-то это видел. А не сотворил собственными руками. Он снова потрогал голову – она болела еще хуже, чем прежде. Проклятье, как же хотелось выпить! Но он знал, что это никогда не помогает. Совсем наоборот.

– Ах, бедняжечка, вы только гляньте на него! – Броуд почувствовал, как Судья взяла его за лицо и повернула к себе, так что у него не оставалось выбора, кроме как уставиться в ее сверкающие глаза. – Правильно ли я поступил, да неправильно ли я поступил, да что мне теперь делать, и все такое прочее в том же гребаном духе! Ты поступал гораздо хуже с гораздо лучшими людьми, это уж наверняка, но если по-настоящему, так на эти вопросы вообще не существует вразумительных ответов. Чем скорее ты перестанешь притворяться и распрощаешься со всем этим дерьмом, тем лучше для тебя, тем лучше для меня, тем лучше для всех!

– Мне надо идти, – прошептал Броуд. Он дал клятву ни во что не ввязываться. – Я должен сказать леди Савин… чтобы она прислала еще оружие. – Словно это могло хоть как-то изменить что-то к лучшему. – Я ей очень обязан. – Он уже не очень понимал, с кем разговаривает. – Она спасла мою семью…

– Прелестная история. Пускай она засунет ее в свой следующий гребаный памфлет. – Судья подобрала упавшую офицерскую шляпу и постучала по ней, выправляя вмятину от Броудова топора. – Не пытайся надуть надувалу. Я не думаю, что тебе есть хоть какое-то дело до твоих долгов. Или даже до твоей семьи. Я думаю, что ты чуешь, когда приближается драка, и не выносишь даже мысли, что тебя могут не позвать. Я думаю, что мы с тобой люди одного сорта.

Она напялила шляпу задом наперед поверх своей буйной копны рыжих волос и широко раскрыла глаза:

– Мы счастливы, только когда искупаемся в крови!

Броуд стоял, не сводя с нее взгляда. «Меня прозвали Судьей, потому что я умею судить о людях. Знаю их лучше, чем они сами знают себя». Так она сказала.

– А что насчет этого бардака? – спросил у нее Сарлби, упершись руками в бедра и хмуро оглядывая трупы.

– Мы ведь сжигатели, так? Если сомневаешься – жги!

Судья царственно махнула Броуду перемазанной кровью рукой, отсылая его прочь:

– Делай как знаешь. Ступай, скажи своей драгоценной леди Савин, что я согласна на ее условия. Я поговорю с Ткачом. Мы разошлем своих гонцов ко всем командам ломателей в Союзе. В последний день лета король увидит такое восстание, что Вальбек покажется ему веселой вечеринкой! – Она выпятила губы. – Мне прямо жаль его, бедняжку. У него совсем не останется друзей, чтобы драться с Молодым Львом! Ну ладно, давай беги!

– Что, просто вот так? – прошептал Броуд.

– Если я за что-то и стою, так это за свободу. Зачем заводить гребаного быка, если держишь его на привязи? Мы оба знаем, что ты еще вернешься. – Она повернулась прочь, лукаво ухмыльнулась ему через плечо и приподняла краешек шляпы, принадлежавшей мертвецу. – Против своей природы не попрешь!

Встреча с судьбой

Савин довелось присутствовать на нескольких парадах вместе со своими родителями, и это никогда не доставляло ей большого удовольствия. Парады всегда казались ей сплошной напыщенной мурой, и брюзжание отца по поводу траты времени и денег только подливало масла в огонь.

Но она должна была признать, что этот парад ей нравился.

С рассветом армия Инглии продефилировала через Остенгорм по направлению к пристаням, где собрались едва ли не все мореходные суда провинции, призванные на службу в качестве транспорта. Их мачты превратили гавань в колышущуюся рощу. Гремели барабаны, свистели дудки, сержанты орали, сапоги бух-бух-бухали по мостовым. Соленый бриз развевал флаги, вышитые знаками прежних побед, восходящее солнце сверкало на новеньком оружии и амуниции, сработанных в ее собственных оружейных цехах.

И еще здесь был Лео – величественная центральная фигура во всем этом спектакле. Он был совершенно в своей стихии, великолепный в своем темно-сером мундире и позолоченном нагруднике, с ревущими львами, вышитыми на плаще. Словно огонек свечи в темной комнате, он притягивал к себе взгляды, приветственные возгласы и жесты. Лео разъезжал взад и вперед на своем фыркающем, бьющем копытами боевом коне, словно хоть минуту постоять спокойно было для него напрасной тратой времени, – обмениваясь шутками со своими людьми, воодушевляя их, привставая на стременах, чтобы помахать каждому отряду, поднимающемуся на борт.

– Они хорошо выглядят, да? – спросил он, натягивая поводья рядом с Савин и глядя на проходящие колонны, словно девушка на своего нареченного. – Чертовски хорошо!

– Почти так же хорошо, как их генерал, – отозвалась она, искоса взглянув на него.

Лео протянул руку и нежно положил ладонь на ее живот:

– Я люблю тебя.

Савин только моргнула. Дело в том, что она за свою жизнь любила лишь одного человека, и именно с ним они сейчас собирались воевать. Для нее любовь была несчастливым знаком. Помехой. Тем не менее она улыбнулась и накрыла его ладонь своей, чувствуя, как в животе шевелится их ребенок.

– Я тоже тебя люблю, – произнесла она и заткнула ему рот поцелуем.

В Лео ведь и действительно было много такого, что можно было любить. Особенно когда он стоял во главе армии. Просто для некоторых задач он был непригоден.

– А куда подевался Юранд? – спросила она, когда они снова разделились. – Он же чуть ли не все тут организовал.

Антауп громко смеялся в толпе офицеров, Белая Вода Йин, стащив с себя доспехи, помогал грузить бочки на одно из транспортных судов. Однако двоих остальных друзей Лео было не видать. Обычно требовалось героическое усилие, чтобы оторвать их от него.

– Да, и Гловард? Он же должен был…

– Они не поедут, – выговорил Лео, играя желваками.

Савин вздохнула:

– Вы что, поссорились там, в Сипани? – Они порой были как стайка школьниц с их раздорами. – Честное слово, Лео, нам сейчас нужен каждый человек, а Юранд больше, чем кто-либо. Тебе необходимо, чтобы рядом был кто-то…

– С мозгами? – процедил он сквозь зубы.

«Кто не наложит в штаны во время кризиса», – вот что она хотела сказать, но, учитывая, в каком Лео был настроении, остановилась на:

– С трезвой головой и организаторскими способностями. Нельзя же позволять каким-то мелочным…

– Они… не… поедут, – прорычал Лео, выговаривая каждое слово с яростной отчетливостью.

– Лео! – послышался крик откуда-то сбоку.

У Савин упало сердце. Леди Финри пробивалась сквозь толпу озадаченных зрителей, собравшихся на обочине. Молодой лейтенант, которому было поручено за ней присматривать, спешил следом, багровый от смущения.

– Я пытался ее удержать, ваша светлость, но…

– Лео! Что здесь происходит? – Его мать выглядела бледной и испуганной, и гораздо более старой, чем когда Савин впервые ее увидела, особенно сейчас, когда сын сидел перед ней, как башня, на своем высоченном коне. – Здесь, наверное, половина инглийской армии…

– Она здесь вся.

– Но… куда вы отправляетесь?

– На войну, мама. Куда еще может отправляться армия?

– Лео, до меня дошли слухи… что ты хочешь выступить против Закрытого совета! – шепотом закончила она, словно боясь этих слов. Потом улыбнулась неуверенной, отчаянной улыбкой: – Скажи, что это неправда!

Повисла пауза.

– Они зашли слишком далеко, черт подери! – рявкнул Лео. – Кто-то должен дать отпор этим мерзавцам.

Леди Финри посмотрела на Савин, и та старательно отвела взгляд, лишь самую малость чувствуя себя виноватой в том, что подвергла женщину столь тщательно продуманному обману.

– Лео, не хочешь же ты сказать… – Она слабо попыталась ухватиться за его колено, за его седло. – Лео, это же вооруженное восстание! Это измена, Лео!

И тут Савин ощутила, как по спине пополз неприятный холодок. Словно, невзирая на все ее длительные приготовления, просто потому, что никто до сих пор не произносил этих слов, она не понимала до конца, что они задумали. Холодок стал морозцем, когда она вдруг заметила в толпе еще одно знакомое лицо. Йору Сульфур, смиренный представитель ордена магов, ловко пробирался между людьми, явно направляясь к леди Финри.

– Это патриотизм! – отрезал Лео.

– Во имя Судеб, ты только послушай себя! Ты не понимаешь! – Финри понизила голос, нервно поглядывая то на Сульфура, то снова на сына. – Были предприняты особые меры, чтобы сделать нас тем, что мы есть. Чтобы сделать тебя тем, кто ты есть. – Она понизила голос еще больше: – Я заключила соглашение с Байязом…

– С Байязом? Кровь и ад, он-то какое отношение имеет ко всему этому?

– Самое прямое, – отозвался Сульфур, устремив пристальный взгляд на Савин.

Она вспомнила, как Первый из магов предлагал воздвигнуть ее изваяние на аллее Королей. Упоминая при этом выгодное партнерство и честную конкуренцию. Заверяя, что признание собственного невежества – это первый шаг к просвещению.

И еще она вспомнила, как обещала своему отцу, что не будет иметь с этим человеком ничего общего.

– Еще не поздно! – умоляла леди Финри. – Я напишу письмо королю, мы попросим у него прощения…

Лео с отвращением зашипел и развернул коня, заставив мать попятиться чуть ли не в объятия Сульфура.

– Я достаточно пресмыкался перед этим болваном! Пора бы нам поменяться местами.

Леди Финри поглядела на марширующих солдат, прижимая к груди исхудалую руку, потом снова приблизилась к лошади сына.

– Лео, прошу тебя, выслушай. Ты великий воин, великий вождь, в этом никто не сомневается. Но…

– Что «но», мама?

– Но ты не военачальник.

– Вроде бы я припоминаю битву под Красным холмом! – отрезал тот, порозовев от гнева. – Я повернул исход сражения там, где этого не смог никто другой!

– Там ты возглавлял атаку! – Она ухватила его лошадь за повод возле самого мундштука. – Управлять армией – совсем другое дело! По крайней мере, позволь мне отправиться вместе с тобой. Я смогу…

– Нет! – Он вырвал у нее повод. – Ты и без того слишком долго прикрывала меня своей юбкой. Теперь настало мое время!

И он, свирепо пришпорив коня, ринулся прочь.

– Посмотрим, долго ли оно продлится, – пробормотал Сульфур, тихо покачав головой.

Финри перевела неверящий взгляд с него на Савин. Она выглядела настолько раздавленной, что та с трудом смогла посмотреть ей в глаза.

– Вы хотя бы подумали о том, чем вы рискуете? О том, что будет, если вы потерпите поражение?

– Я только об этом и думаю, – заверила ее Савин.

Хотя, конечно, гораздо чаще она представляла, что будет, когда они одержат победу. У нее уже были продуманы большинство подробностей ее будущей коронации.

– Пострадают люди. – Савин с разочарованием увидела на глазах Финри слезы. Ей-богу, эта женщина была готова поступиться всем уважением, которым она пользовалась у людей. – Многие погибнут!

– И мой господин будет очень недоволен, – вставил Сульфур.

Савин посмотрела на него свысока:

– Как однажды сказал мой отец, если ты хочешь изменить мир, порой нужно сперва сжечь его дотла.

– Но Байяз! – продолжала умолять Финри. – Наше соглашение…

– Черт с ним, с Байязом. Я добилась своего места в жизни не тем, что выплачивала проценты по чужим долгам. – Савин прищелкнула пальцами, подзывая одного из помощников Лео: – Сопроводите леди Финри и ее друга обратно в резиденцию. И присмотрите, чтобы они ни во что не вмешивались.

– Ваша светлость!

– Лео, прошу тебя! – выкрикивала Финри, теснимая прочь. – Савин!

Но Савин уже развернулась к кораблям и цокнула языком, понукая коня.

* * *

Едва ли ей было намного больше шестнадцати, этой девчонке, но вышагивала она очень самоуверенно. У нее были широкие крепкие плечи и широкие крепкие бедра, а также широкий крепкий подбородок, который она с вызовом устремила к Трясучке, хоть он и возвышался над ней, как башня, – расстояние было немалое, поскольку ростом девчонка не отличалась. Она уперла в землю перед ним основание своего старенького копья, добела стиснув широкие крепкие пальцы на почерневшем от времени древке.

Трясучка кротко посмотрел на нее сверху:

– Да?

– Я хочу говорить с Рикке! – провозгласила девочка.

– Вот она. – Он протянул руку, показывая.

– Что, вот эта?

– Нет, Рикке – это другая одноглазая, с руническими татуировками по всему лицу, – откликнулась Изерн-и-Фейл. – Конечно, это она! Кровь и ад, девчонка, кем еще она может быть?

– Ха! – хмыкнула девочка, подходя к Рикке. – Ты моложе, чем я думала.

– Дай мне время, я еще постарею, – сказала Рикке.

– Если тебя не убьют, – заметила Изерн.

Рикке вздохнула:

– Она всегда старается поднять мне настроение. Ты настоящий родник веселья, Изерн!

– Ты – Изерн-и-Фейл? – переспросила девочка, морща губы еще больше прежнего.

– Нет, Изерн – это другая беззубая горянка с татуированными руками и ожерельем из костяшек пальцев! – откликнулась Рикке. – Конечно, это она! Кровь и ад, девчонка, кем еще она может быть?

– А вы все трое любители пошутить, как я погляжу.

– Позавтракай улыбкой, – с каменным лицом протянул Трясучка, – и к обеду тебя ждет понос радости!

– Ну ладно. А ты кто такая и чего тебе здесь нужно? – спросила Рикке.

– Я Корлет! – Девчонка нахмурилась и перевела взгляд с Рикке на Изерн, потом на Трясучку, словно вызывая их опровергнуть ее слова. – И я хочу драться!

Последнее слово она выкрикнула, словно ругательство. Она напоминала Рикке тех маленьких злобных собачек, которые готовы наброситься на что угодно, невзирая на размеры.

– Хочешь – значит, будешь. Нам пригодится каждое копье. Эй, дайте этой девчонке щит! – крикнула она одному из кузнецов, и Корлет зашагала прочь, задрав свой широкий подбородок, ужасно довольная тем, что будет воином.

– Не нравится мне ее вид, – пробурчала Изерн, щуря глаза.

– Тебе никто не нравится, – возразила Рикке. – Ты просто завидуешь ее молодости и крепким бедрам.

Изерн уперла руки в бедра, те, что у нее были:

– Я такая, какой меня захотела видеть луна, и в этом нет ничего плохого, на мой вкус!

Рикке фыркнула:

– Да ты же прямая, как сосиска, только еще и костлявая.

– Кому и говорить, как не тебе, Худышка Рикке! С тебя вообще все мясо слезло с тех пор, как ты повидалась с ведьмой. Ты нынче больше похожа на голову, насаженную на копье, только мухи на тебя не садятся… по крайней мере, не в таком количестве!

И она разразилась хохотом.

– Грубишь, – заметила Рикке, которой, к несчастью, как раз в этот момент пришлось отогнать от себя муху.

Она решила быть выше этого, как и подобает вождю, и повернулась к собравшимся.

Когда Рикке кинула клич, она была готова к тому, что ее никто не послушает, однако народ пришел, и в немалом количестве. Сперва это был людской ручеек, потом поток, потом прилив – из каждой деревни, с каждого хутора, из каждой лесной хижины по всему Протекторату. Кузнецы и стрелоделы Уфриса за последние недели стерли руки до мяса, вооружая прибывших, после чего сами напялили шлемы и присоединились к толпе. Несколько жительниц города даже пожертвовали привычной болтовней у колодца, чтобы вышить Рикке собственное знамя – огромный глаз на красном поле, в окружении рун, таких же, какие были вытатуированы на ее лице. Долгий Взгляд, глядящий в будущее. Теперь знамя колыхалось и хлопало о древко позади нее, взирая с высоты на самое большое войско, какое когда-либо собирали в Уфрисе.

– Ты уверена, что этого хочешь? – вполголоса спросил Трясучка. – Еще не поздно повернуть.

Рикке нахмурилась:

– Вот уж не ожидала увидеть в тебе поворачивальщика.

Трясучка лишь пожал плечами. Он был не из тех, кого легко обидеть. Наверное, когда живешь с таким увечьем, любые грубые слова кажутся пустяком.

– Для меня главное, чтобы из дела вышел толк.

– Ты большой человек, тебе не понять. Нам, малышам, приходится хвататься за любой шанс. А такого шанса у нас, скорее всего, больше не будет.

Трясучка сдвинул брови, оглядывая собравшихся воинов, и медленно кивнул:

– Да, пожалуй.

– И кроме того, – Рикке наклонилась к нему, пихнув его локтем в ребра (ощущение было примерно такое же, как если пихнуть древесный ствол), – все закончится прекрасно! Я это видела!

Она оттянула щеку под левым глазом, выпучив его на Трясучку.

– А теперь готовьте народ, я буду толкать речь.

– Ты правда это видела? – пробормотала Изерн ей на ухо.

– Все, что ты можешь об этом знать, – это то, что я говорю. А я говорю, что я это видела!

Изерн подмигнула ей:

– Вот именно. Долгий Взгляд как он есть!

– Слушайте! – крикнул Трясучка, но его шепчущему голосу не хватало силы, и его никто не услышал. – Слушайте!

Однако на второй раз у него получилось еще тише, чем в первый. Он набрал новую порцию воздуха.

– Раскройте уши, гребаные червяки! – завопила Изерн-и-Фейл так громко, что Рикке вздрогнула.

Тем не менее это помогло: воцарилась тишина, и все повернулись к ней. Так много лиц! Они заполонили всю площадь и прилегающие улицы. Рикке еще не доводилось видеть столько своих людей, собравшихся в одном месте. Она даже не знала, что их у нее так много. У нее защемило сердце при виде того, сколько их явилось по ее слову. Взбираясь на стену рядом с Изерн, она подумала о том, как гордился бы ею отец, и ощутила комок в горле. Рикке откинула капюшон накидки, которую она смастерила из красной тряпки, подаренной Савин, и попыталась придать более жизнерадостный вид своим засаленным волосам, расчесав их ногтями.

– Вы все знаете, что я одна из вас! – крикнула она немного осипшим голосом. – Я согласна, что в последнее время выгляжу малость странновато, и, может быть, я действительно малость странная девчонка, но все равно вы знаете, что я одна из вас. Я родилась здесь, в Уфрисе. Росла в Уфрисе. И надеюсь умереть здесь же, в Уфрисе! Правда, хотелось бы, чтобы это произошло попозже, не прямо сейчас.

В толпе засмеялись, кое-кто одобрительно заухал, несколько человек принялись выпивать за ее здоровье. Рикке махнула рукой, утихомиривая их.

– Мой отец сделал все что мог, чтобы эта земля оставалась свободной!

– Ищейка! – заревел кто-то, и толпа уважительно загомонила, повторяя его имя.

– Всю свою жизнь он сражался за то, чтобы мы могли сами выбирать свой путь. И, однако, гляньте: мы снова застряли посередине между Союзом и Севером! Как будто мы стоим разными ногами в двух лодках и вот теперь их разносит течением, так что, если мы поскорее не прыгнем в одну или в другую, нас разорвет пополам! – Она скорчила гримасу, ухватившись за свою промежность. – Да еще и в самом чувствительном месте!

Люди снова засмеялись. Если они смеются – ты наполовину у цели, так говорил ей отец.

– Но теперь у нас есть шанс завоевать себе свободу насовсем! – Она протянула руку, словно перед ней в воздухе висело что-то, до чего она почти могла дотянуться. – Вот она! Прямо перед нами! Все, что от нас требуется, – это достаточно духа, чтобы ее взять. И мы возьмем ее! Я знаю, что мы ее возьмем!

Рикке сложила колечко из большого и указательного пальцев, поднесла к левому глазу и воззрилась на людей сквозь него.

– Я видела это!

Она вскинула руки вверх, и люди взревели в один голос и принялись подбрасывать в воздух свои копья, объединенные ждущим их великим приключением. Готовые рискнуть всем, чтобы ухватить этот шанс. Они все еще шумели, когда Рикке соскочила со стены.

– Хорошая речь, – прохрипел Трясучка, поглаживая натруженное горло.

– Да уж, – пробормотала Рикке. – Но никто еще не умер от разговоров о битвах. – Она тоже потерла шею, словно надеялась изгнать скопившуюся там нервозность. – Сражаться в них – совсем другое дело.

* * *

Дождь, начавшийся вскоре после рассвета, сыпался на кипящие толпы воинов. Воинов, собравшихся со всех земель Севера, где Стура Сумрака звали королем, – а других на Севере почти и не было.

Здесь были жилистые бонды в клепаных кожаных куртках, с копьями или луками. Здесь были кряжистые карлы в начищенных кольчугах, с топорами и щитами. Здесь были Названные, чьи шлемы, рукояти мечей и сбруя сверкали драгоценными камнями. Здесь были вольные охотники с далекого Севера в мехах и боевой раскраске. Здесь были татуированные дикари из-за Кринны со своими кривыми штандартами из костей и шкур. Тысячи и тысячи народу.

Они прибывали неделями, затопляя поля вокруг Карлеона. Отсюда, с крыши надвратной башни, Клевер мог видеть грязное пятно их лагерей, расползшееся вплоть до дальнего края долины. Однако последний день лета быстро приближался, и лагеря постепенно пустели – из них вытекали маленькие людские ручейки, которые превращались в потоки и стремились вниз, к ведущей на юг дороге, где они вливались в реку марширующих людей. Мокрая сталь блестела под моросью, здесь и там виднелись знамена того или иного боевого вождя, колыхающиеся над толпой.

Стур разглядывал это невероятное месиво со скрещенными на груди руками, кивая, словно булочник, видящий, что тесто поднимается в точности так, как он хотел.

– Ты когда-нибудь видел такое войско?

Клевер пожал плечами:

– Я видел несколько, и в общем и целом они были примерно такими же, как это. Много людей приходят в одно место с оружием в руках. Вроде в этом-то и соль, верно?

Стур окинул его уничтожающим взглядом:

– Я имел в виду, приходилось ли тебе видеть настолько большое войско?

– Такого большого, пожалуй, не приходилось. Признаю.

Если не считать того, с которым Бетод отправлялся воевать с Союзом. Или того, с которым Союз отправлялся воевать с Черным Доу. Однако он сомневался, что Стур захочет об этом слушать, а когда ты видишь, как человек морит голодом в клетке одного бедолагу за другим, то начинаешь с большим трепетом относиться к тому, что он хочет слышать. Для чего, как подозревал Клевер, все это и проделывалось.

– Ну теперь-то мы покажем этим союзным недомеркам! – прорычал Стур. – На этот раз на их собственной земле! Ты ведь никогда не дрался с ними в Срединных землях, а?

– Нет.

Клевер счел излишним упоминать, что на своей земле люди, как правило, дерутся крепче. Это Стур тоже вряд ли хотел слышать.

Положа руку на сердце, Клевер вообще не знал, зачем молодой король Севера держит его при себе. Ему нравилось думать, что он здесь кто-то вроде телохранителя, советника и наставника, соединенных в одной благородной фигуре. Однако в действительности его роль, вероятно, была ближе к шутовской. Но что человек может сделать, кроме как играть данную ему роль?

– Так ты твердо решился? – Кальдер Черный шагнул с лестницы на крышу башни. Дождь распластал его присыпанные сединой волосы по бледному нахмуренному лбу. С каждым днем он выглядел все более кисло, словно молоко, оставленное на солнце.

Стур раскинул руки, как бы обхватывая все это огромное воинство:

– Если их сейчас отослать по домам, они будут так разочарованы!

– Меня посетил мастер Сульфур. – Кальдер озабоченно потер седую щетину на подбородке. Он изливал беспокойство, сомнение и насмешку на все это предприятие с тех самых пор, как в Карлеон пришел первый человек. – Ему все это совсем не нравится. А значит, не понравится и его господину.

– Как хорошо, что я не нанимался ублаготворять колдунов, – хмыкнул Стур. – Работенка была бы чертовски утомительная, а, Клевер?

– Наверное, – пробурчал Клевер, находивший достаточно утомительной и задачу ублаготворения королей.

– Надеюсь, ты тут сможешь присмотреть за всем, пока меня не будет, – сказал Стур, хлопнув отца по спине.

– До тебя я неплохо справлялся, – проворчал Кальдер, стряхивая его руку. – Правда, ты почти не оставил мне людей, чтобы присматривать за всем.

Он обвел взглядом горстку собравшихся на мокрой крыше седобородых стариков, голобородых юнцов и искалеченных в битвах ветеранов, которым предстояло охранять замок Скарлинга, пока их король будет полировать свою легенду в дальних краях.

– Люди мне самому нужны. Драться с Союзом всегда было непросто.

И правда. Бетод, Черный Доу, Скейл Железнорукий – все они уяснили это горькой ценой. Союз на протяжении многих лет брал верх над людьми гораздо лучшими, чем Стур Сумрак.

Стур, кажется, догадался, о чем думает Клевер, поскольку глянул на него искоса и хитро подмигнул – словно они вместе участвовали в каком-то забавном розыгрыше.

– Но до сих пор на нашей стороне ни разу не было Инглии!

– До сих пор на нашей стороне был Первый из магов, – проворчал Кальдер с еще более кислой миной, чем прежде, если такое вообще возможно. – Склонял все чаши весов в нашу пользу, крапил все карты.

– Когда я хотел обратиться к нему за помощью, ты сказал, что цена будет слишком высока.

– Речь шла о том, чтобы ты не оказывался у него в долгу. Я не говорил, что надо плевать ему в лицо. – Кальдер мрачно покачал головой: – Ты до сих пор так и не понял, кто он такой.

Но для Большого Волка понимание чего-либо было задачей, которая никак его не касалась. Он зашипел, то ли раздраженно, то ли от отвращения.

– С каких пор ты стал таким кисляем, отец? Послушать, как ты брюзжишь, так никогда не подумаешь, что когда-то ты завоевал Север!

Кальдер ответил тихим голосом:

– Я завоевал его с помощью Байяза. Как и Девять Смертей. Как и мой отец. И если Байяз начнет помогать кому-то другому…

– Мне придется драться с ним и победить, только и всего! – оскалившись, рявкнул Стур.

В этот момент вышло солнце, проглянув в окошко между тучами и заиграв отблесками на марширующих колоннах.

– Погляди-ка! – Над дорогой к югу, в направлении Олленсанда, перекинулась радуга. – Я думаю, это хороший знак. Арка, под которой мы пойдем к победе!

Услышав это, Названные на крыше разразились одобрительными возгласами, затрясли оружием, заорали «Большой Волк!». Никто и не подумал упомянуть то свойство радуг, которое пришло в голову Клеверу в первую очередь, – что можно маршировать к ним хоть до посинения, но вот дойти до цели пока что никому не удавалось.

Кальдер устало вздохнул, глядя, как король Севера горделиво вышагивает к лестнице.

– Упаси меня мертвые от гребаной молодежи!

– Как ни печально, от них никуда не деться, – буркнул Клевер. – Чем ты старше, тем их становится больше.

Как обычно, его остроумие было потрачено впустую. Кальдер хмурился, воззрившись на свои стиснутые кулаки, упертые в серый камень парапета.

– Это то самое место, где Девять Смертей убил моего отца.

– Угу.

Клевер хорошо помнил этот момент. Он держал щит на том поединке между Девятью Смертями и Наводящим Ужас. Еще до того, как его прозвали Крутым Полем, не говоря уже о Клевере. Молодой, полный огня придурок.

– И его мечта об объединенном Севере умерла вместе с ним.

– Угу.

Клевер помнил хруст, когда череп Бетода был раздроблен в кашу. Глухой удар, когда его тело упало в круг.

– Тридцать лет я пытался возродить ее обратно к жизни. Согревал ее каждым своим дыханием. И вот мы почти у цели, Клевер! Еще одна победа!

У Клевера были сомнения на этот счет. Он видел достаточно побед, и все они были похожи на ложные вершины огромной горы – ты карабкаешься к ним, уверенный, что вот-вот окажешься на самом верху, но стоит лишь вылезти туда, как ты видишь другую позади первой. Ни одно сражение никогда не бывает последним. Ни одна победа никогда не приносит добра. Однако Черный Кальдер был уже стар. Прежде чем вернуться в грязь, он хотел удостовериться, что его великое наследие будет сохранено. После чего он сможет убедить себя, что оно не рассыплется на кусочки через несколько мгновений после того, как его зароют.

Кальдер схватил Клевера за руку. Для такого худого человека у него была удивительно цепкая хватка.

– Ты должен присматривать за ним, ты меня понимаешь?

– Угу.

– В нем – будущее!

– Угу.

– Пусть даже оно нам не нравится. Пусть даже он того не заслуживает.

– Угу.

– Но в нем – будущее, а будущее необходимо защищать.

Клеверу вспомнилась клетка, висящая в замке Скарлинга.

– Как можно защитить человека от него самого?

– Со временем он научится.

В этом Клевер тоже не был так уверен. Рано или поздно наступает момент, когда ты понимаешь, что люди никогда не будут подстраиваться под твои планы, и начинаешь подстраивать свои планы под тех людей, что у тебя есть. Однако Кальдер, похоже, выстроил свои планы так давно, что они с тех пор закостенели, стали хрупкими и готовыми рассыпаться от небрежного обращения. Поэтому он просто повторил:

– Угу.

Такая реплика работала в любых ситуациях. Собеседник мог услышать в ней все, что ему было угодно.

– Если там все пойдет прахом… делай, что сочтешь нужным, ты меня понимаешь? Только привези его обратно живым. Сделай это, и ты не останешься без награды.

– Угу, – повторил Клевер еще раз. – Что ж, от награды я никогда не отказывался.

И он двинулся к лестнице, чтобы присоединиться к великой армии Севера.

* * *

Командирский шатер Орсо, мягко говоря, представлял собой полный хаос. Фактически, учитывая, что Хильди с горсткой обескураженных солдат все еще чесали в затылках, не понимая, как поставить вторую его половину, а сам Орсо как ничего не знал о военном деле год назад под Вальбеком, так с тех пор ничему и не научился, можно было смело сказать, что в этом командирском шатре не было ни шатра, ни командира.

Посыльные, разведчики и адъютанты в смятении слонялись вокруг, нанося на сапогах грязь, спотыкаясь о растяжки и срывая уже установленные полотнища. Орсо имел весьма смутное представление о том, зачем нужен адъютант, и тем не менее у него было около дюжины этих остолопов. Царящий вокруг гомон напоминал ему свадьбу, справляемую в слишком тесном помещении, – за исключением того, что здесь гости бегали взад-вперед как ошпаренные, и к тому же почти все были мужчинами.

Генерал Форест выкрикивал приказания, пытаясь внести в происходящее хоть крупицу осмысленности. Архилектор Пайк мял пальцами свой оплывший подбородок, пытаясь выцедить правду из противоречащих друг другу донесений. Капрал Танни наблюдал за всем этим из складного походного кресла, к которому было прислонено Стойкое Знамя, с видом снисходительного понимания, который Орсо находил особенно угнетающим.

– Ваше величество, – ныл Хофф, традиционно ломая руки, – может быть, вы все же подумаете о возвращении в Агрионт, где вы будете защищены…

– Совершенно исключено, – отрезал Орсо. – Поверьте, лорд-камергер, я с большой радостью предпочел бы кровать седлу, но это восстание – словно огонь в винокурне. Если его не затоптать сразу, оно вспыхнет повсюду. И необходимо, чтобы люди видели, как я его затаптываю.

– То есть это все делается напоказ? – пробормотала Вик.

– Быть королем именно это и значит: делать все напоказ, – отозвался Орсо. – Бесконечный спектакль без надежды на занавес, и уж тем более на аплодисменты… Хильди, мои доспехи ведь у тебя, правда?

– Конечно у меня, – буркнула та, не поднимая головы от путаницы веревок.

– Вы же не собираетесь… – Хофф побледнел. – …Вы не собираетесь драться, ваше величество?

– Кровь и ад, нет, конечно! Но я, черт подери, собираюсь выглядеть так, будто я на это способен!

Раздался треск: очередной посыльный споткнулся о распорку и врезался в стол, так что скатанные в трубочку карты запрыгали по всему шатру.

– Ну, хватит! – вскричал Орсо. – Форест, Пайк, Танни, Тойфель и Хофф – останьтесь. Все остальные – вон!

Он бы и из этого списка выкинул парочку имен, но что делать, ему сейчас требовалась любая помощь.

– Горст, проследите, чтобы нас не прерывали.

– Вва… – пробормотала Хильди с веревкой в зубах, одновременно пытаясь связать две другие.

– Ты тоже. Вон!

Хильди пожала плечами и отпустила веревки. Одна стена шатра с легким трепетом выгнулась и медленно опала на землю. «Весьма уместная метафора для всей этой кампании, – подумал Орсо. – По крайней мере, на настоящий момент».

– Давайте решать дела по очереди, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Ваше преосвященство, есть ли какие-то данные о местонахождении мятежников?

– Пока что уверенных свидетельств нет, ваше величество, – ответил Пайк. – Но мы выставили наблюдателей на каждом пляже, в каждой бухте и на каждой пристани. Если лорд Хайген сказал нам правду, мы ожидаем их высадки завтра.

– С ломателями есть какие-нибудь проблемы? Если они двинутся сейчас, то застанут нас не то что со спущенными штанами, а вообще без штанов!

Пайк взглянул на Вик, стоявшую со сложенными руками. Она покачала головой.

– Все тихо, ваше величество, – сказал Пайк. – Мы нанесли им в Вальбеке такой удар, от которого они еще не скоро оправятся!

– Хотелось бы верить, конечно, – заметил Орсо, – но у меня такое чувство, что этот удар их только разозлил. Форест, а что насчет наших собственных войск?

– У нас около девяти тысяч человек, включая возрожденную Дивизию кронпринца.

– Это было превосходное решение – формировать войска втайне, ваше величество! – вставил Хофф. – Возможно, оно спасло Союз!

– Давайте не будем опережать события, – отозвался Орсо.

– Наверняка найдутся и такие члены Открытого совета, которые останутся лояльными, я уверен в этом! Я разослал письма, требуя их поддержки.

– Сомневаюсь, что они наперегонки бросятся нам помогать.

– Кажется, я намекнул, что имения мятежников будут перераспределены в пользу лоялистов…

Орсо поднял брови:

– Если так, то мы, возможно, еще увидим эту гонку!

– Королевская гвардия стекается со всех концов Срединных земель. – Форест достал одну из карт и расстелил ее на вновь поставленном прямо столе. – С двумя пехотными полками мы должны соединиться завтра. И маршал Рукстед ведет еще четыре кавалерийских из Колона, но невозможно сказать, успеют ли они подойти вовремя.

– Эта кавалерия может сыграть решающую роль…

– Нам необходимо подготовиться, ваше величество, – сказал Хофф. – Мы должны двигаться осторожно. Выиграть время, чтобы собрать все силы, какие возможно.

– Но чем раньше мы нанесем удар, тем лучше, – возразил Форест, обводя толстым пальцем извилистую линию миддерландского северного побережья. – Прежде чем они успеют закрепиться! Откуда нам знать, может быть, они тоже собираются объединить силы со своими союзниками!

– То есть нам нужно действовать медленно, но притом мгновенно, – подытожил Танни.

Воцарилось молчание, пока все обдумывали сказанное.

– Что-нибудь еще? – хмыкнул Орсо.

– Бывший лорд-маршал Бринт, – протянул Пайк своим монотонным, лишенным эмоций голосом. – Он отказывается сотрудничать.

Орсо покачал головой:

– Всегда это оказывается тот, кого меньше всего подозреваешь. Я думал, этот человек – скала! И в смысле воображения, конечно, но и в смысле надежности тоже. Они с моим отцом были старыми друзьями.

– Тем не менее он предатель. Может быть, полезно продемонстрировать нашу решимость…

– Терпеть не могу повешения! – отрезал Орсо. – Может быть, нам для разнообразия стоит хоть раз продемонстрировать милосердие?

– Он месяцами передавал ваши секреты врагам…

– В таком случае пусть продолжает, – высказалась Вик.

Орсо нахмурился:

– Он сидит под замком в Допросном доме, разве не так?

– В ожидании королевского правосудия, – проскрипел Пайк.

– Брок этого не знает, – пожала плечами Вик. – Я могла бы передать для него послание.

– Какое послание? – спросил Хофф.

– Что члены Закрытого совета перессорились друг с другом. Что королевская гвардия рассредоточена и занята другими делами, так что они не встретят противодействия. Что его величество сбежал в Гуркхул в компании одного лишь своего знаменосца.

– Его знаменосец еще не настолько спятил, – пробормотал Танни.

– Словом, можно сказать что угодно, – закончила Вик.

Орсо задумался над этой идеей, и по его лицу начала разливаться столь редкая там улыбка.

– А знаете, инквизитор, вы начинаете мне нравиться. Очень нравиться.

Форест прокашлялся:

– Ваше величество, если это все, то нам, право же, стоит… – и он кивнул в сторону теоретического входа в шатер, где Горст сдерживал потную, паникующую, отчаянную толпу посыльных.

Орсо вздохнул:

– Ну хорошо. Открывайте шлюзы.

* * *

Едва дождавшись, пока днище лодки заскребет по гальке, Лео выпрыгнул в прибой. Брести несколько десятков шагов по ледяной воде было, скорее всего, не самой удачной идеей для его ноги, но он горел желанием первым оказаться на берегу. Он слишком долго оставался пленником за письменным столом, в клетке бальных залов и кабинетов для совещаний, в цепях светских манер и установленных правил. Теперь настало время действовать! В конце концов, какой прок иметь вождя, если он не ведет своих людей? Руководить, сидя в кресле где-нибудь в тылу, – это для короля Орсо и таких, как он, но не для Молодого Льва! Его штаб-квартира – в седле! На острие копья! Там, где льется кровь и куется слава!

Правда, участок побережья выдался не самый великолепный, этого Лео не мог не признать, когда его хлюпающие сапоги в конце концов захрустели по берегу и он смог остановиться и дать отдых ноющей ноге. Длинный полумесяц серой холодной гальки, за ним длинный полумесяц желтой растрепанной ветром травы, а дальше бурые дюны и низкорослые скособоченные деревья. Единственными признаками жизни были несколько одиноких птиц, реющих на ветру. Радостные толпы не встречали их, чтобы отпраздновать свое освобождение от тирании Закрытого совета.

Но Лео сказал себе, что это хорошо. Они ведь и собирались высадиться тайно. То, что никого нет, – это признак успеха.

– Йин! – позвал он северянина, выскочившего на пляж следом за ним. Хорошо иметь рядом такого крепкого, надежного человека. – Расставь дозорных, пока люди высаживаются. Антауп!

– Ваша светлость? – Антауп откинул со лба свой чубчик, и ветер немедленно кинул его обратно. Хороший друг, который, как Лео был абсолютно уверен, любит только женщин.

– Организуй отряды разведчиков, пусть прочешут местность. Попробуй наладить контакт с Ишером и остальными войсками Открытого совета. Где должен высаживаться Стур?

– Если ему повезет с погодой – может быть, в паре миль в ту сторону.

– А Рикке?

Антауп надул щеки, словно об этом можно было только гадать:

– С другой стороны… наверное.

Юранд знал бы в точности, где и когда собирался высадиться каждый из их союзников. Сейчас он уже отдавал бы четкие приказы, удостоверяясь, что все происходит по плану. Но Юранд… Перед глазами Лео снова всплыл тот образ – они с Гловардом, нагнувшиеся над кроватью, их пыхтящие лица прижаты друг к другу…

Лео стиснул зубы.

– Мы должны присоединиться к остальным как можно скорее! – рявкнул он. – Если на нашей стороне будет численный перевес, нам, возможно, вообще не придется драться.

– Конечно, – отозвался Антауп.

Он сделал шаг в одну сторону, застыл на месте, потом повернулся в другую и поспешно двинулся вдоль пляжа.

Йин, с развевающейся на ветру рыжей бородой, ухмыльнулся Лео:

– Клянусь мертвыми, однако будет жаль, если придется возвращаться домой без боя!

Лео тоже улыбнулся и хлопнул его по кольчужному плечу:

– Ну, может быть, небольшой бой все же будет.

В воздухе загремели распоряжения, сапоги заплескались в прибое и захрустели по гальке, пляж закипел движением, когда инглийские воины посыпались на него с лодок. Над Лео развернули его знамя – перекрещенные молотки и над ними лев, – пробитое и порванное в многочисленных победоносных боях на Севере, но ни разу не отобранное врагом. Он улыбнулся и поднял голову, когда морской ветер захлопал и заплескал полотнищем. Все его сомнения рассеялись, сердце снова взыграло.

– Наконец-то, – тихо вымолвил он.

Часть VI

«Ни один план не переживает столкновения с врагом».

Хельмут фон Мольтке[4]

Бури

Молодой лейтенант, казалось, был готов расплакаться, когда Савин отказалась от экипажа – но это был далеко не первый раз, когда она заставляла мужчин плакать. Не было никаких шансов, что чертова колымага проберется сквозь хаос, царивший на пляже, и уж тем более через хаос, царивший при выходе с него, а она была исполнена решимости держаться поближе к Лео, чтобы ее мужа не постиг какой-нибудь роковой приступ безрассудства в ее отсутствие. Она настояла на том, что поедет верхом, и точка.

Потом начался дождь.

Сперва это была морось, усеявшая оружие капельками влаги, когда головные колонны инглийской армии двинулись через дюны. Потом, когда они уже отдалились от берега, припустил хороший ливень, превративший их гордые знамена в мокрые тряпки. И наконец, словно погода была фанатично предана королю Орсо, ливень стал потопом, наполнившим узкие дороги липкой черной глиной, через которую несчастные солдаты продирались к югу.

– Давай! – орал какой-то офицер группе солдат, тщетно пытавшихся вытащить застрявшую в топи повозку. Он воздел свой мокрый клинок, словно командуя в атаку, и люди еще раз навалились на облепленные грязью колеса, а над ними смыкались преждевременные сумерки надвигающейся бури.

Савин настолько привыкла доказывать, что нет ничего такого, чего бы она не смогла сделать, что редко задумывалась, а нет ли таких вещей, которые делать, в общем-то, и не следует. Верховые прогулки на последних месяцах беременности во главе военной кампании, увязшей в грязи из-за ужасной погоды, похоже, принадлежали к этой последней категории.

Мышцы ее бедер горели от усилий, одежда промокла насквозь и натирала кожу, руки настолько распухли, что у нее лопнула одна перчатка и она почти не чувствовала пальцами поводья. Из живота к глотке с каждым толчком поднимались едкие волны тошноты. Если она нагибалась вперед, прячась от дождя, то ее огромный бочкообразный живот был готов разорвать надсадно ноющие ребра. Если она выпрямлялась, то порывы ветра били ей прямо в лицо, а каждый шаг лошади пронзал поясницу острой болью. И помимо всего прочего, в любом из вообразимых положений, какие только можно придать беременному человеческому телу, непременно имелся пульсирующий фокус ее страданий – мочевой пузырь. Возможно, никто бы и не заметил, если бы она обмочилась; вряд ли она могла оказаться еще мокрее, чем уже была. Возможно, она и в самом деле обмочилась; возможно, каждый вдох выдавливал из нее агонизирующе-медленную струйку. Когда она только забеременела, это вызвало у нее нелепое чувство благодарности, что на несколько месяцев она будет избавлена от месячных. Теперь ей казалось, что она поменяла ежемесячные мучения на одно беспрерывное.

Словно для того, чтобы окончательно добить Савин, ее муж встречал разбушевавшуюся стихию широкой улыбкой, не обращая внимания на стекающие по лицу струи. Ничто не доставляло ему такой радости, как простые физические препятствия, с которыми можно мужественно бороться и героически преодолевать.

– Мы же не позволим какому-то дождику нас остановить! – проревел Лео, перекрикивая ветер.

Он хлопнул по спине ошарашенного посыльного, отправляя его на поиски других отрядов, вполне возможно, уже смытых обратно в море.

– Мы привыкли к северным штормам! – крикнул он расхристанной колонне инглийцев, вызвав среди них вялое оживление. – Миддерландская морось нам не помеха!

– Морось! – огрызнулась Савин через плечо, обращаясь к Зури. Она ужасно жалела, что не воспользовалась экипажем, когда была такая возможность.

– Бог послал потоп в наказание старому Сиппоту за его гордыню, – нараспев произнесла та. Она и сама вымокла вплоть до безупречной кожи, но встречала непогоду со своей обычной невозмутимостью. – Возможно, Он собирается проделать то же самое и с нами.

Горизонт озарился вспышкой, деревья черными когтями хлестнули по ослепительному небу. Мгновением позже небо треснуло от грома; одна из лошадей осадила назад, скинув помощника Лео головой в кусты. Кобыла под Савин тоже заиграла, опасливо шарахнулась вбок, и Савин принялась шептать ей в ухо, похлопывать по шее, поглаживать по животу. Она пыталась успокоить вздрагивающую лошадь, брыкающееся во чреве дитя и бушующую вокруг бурю, все одновременно, думая о том, кто бы, черт побери, успокоил ее саму?

Она дернулась, когда Антауп, шпоря коня, подлетел к ним сзади в облаке грязи.

– От Рикке по-прежнему никаких вестей? – рявкнул Лео.

– Никаких!

– Проклятье, что могло с ней приключиться?

– Если эта погода застигла ее корабли в море, она сейчас может быть где угодно.

– Может, уже и на дне, – мрачно хмыкнул Йин, оглядывая низвергающиеся небеса.

– Если дождь еще больше усилится, мы все окажемся на дне, – прорычала Савин, пытаясь отлепить от плеч промокшее платье, придавленное пропитанным водой плащом.

Они осторожно огибали по чавкающему периметру здоровенную лужу посреди дороги. Ее вполне можно было назвать озером, не боясь сильно преувеличить; с одного края, словно выброшенные на берег моряки, на перевернутой повозке сидели люди, а по исхлестанной дождем поверхности плавал всевозможный скарб; солдаты переправлялись вброд, подняв над головой оружие, или проламывались сквозь росшие по обе стороны кусты.

– Сюда!

Двигаясь вслед за проводником, они миновали жалостную кучку людей, укрывавшихся под куском мешковины, и выехали в темнеющее поле. Было приятно для разнообразия двигаться несколько быстрее скорости черепахи, пускай даже Савин не имела представления, куда они направляются. Потом она увидела мелькающие впереди огоньки и темные фигуры, движущиеся в полумраке.

– Конные! – прошипел Антауп, выдергивая из чехла копье.

По горстке офицеров прошла волна судорожного движения: люди, лязгая сталью, обнажали мечи, доставали из-за плеч щиты. В кобылу Савин врезалась другая лошадь, и она еле удержалась в седле, чуть не вывихнув себе руку. С колотящимся где-то в горле сердцем она смотрела в темноту, смертельной хваткой вцепившись в повод и положив другую ладонь на живот.

– Кто идет? – проревел Йин, привстав на стременах и держа свою огромную булаву наготове.

– Лорд Ишер! – донесся сдавленный ответ. – А вы кто?

Послышался общий вздох; люди расслабились в седлах.

– Молодой Лев! – отозвался Лео с успокаивающим смехом в голосе. – Кончайте мочиться в штаны!

– Тебе легко говорить, – пробурчала Савин, извиваясь в седле.

– Благодарение Судьбам, это вы! – Всадники радостно въехали в круг колышущегося света от факелов, которые держали телохранители Лео. – Мы боялись, что это люди короля.

– Мы тоже. – Улыбаясь от уха до уха, Лео наклонился с седла, чтобы пожать Ишеру руку.

При виде их союзника Савин ощутила гораздо меньше уверенности, чем надеялась. В нем не осталось ни капли самоуверенности, которую он излучал, когда устраивал беспорядки в Открытом совете или обсуждал в Остенгорме, как они поделят завоеванную добычу. Ишер выглядел исхудавшим, дерганым, его мундир топорщился под промокшим плащом, белые волосы, распластанные дождем, превратились в грязно-серую массу, не считая одного нелепого пучка, упрямо торчавшего вверх, словно петуший гребень.

– Барезин где-то сзади. – Ишер махнул рукой в темноту жестом, ясно говорившим о том, что он не имеет ни малейшего представления, где именно. – От кое-кого из остальных я тоже получил донесения.

– Чертовы дороги превратились в черт знает что! – выругался один из лордов в вычурном нагруднике. Савин его не узнала, а представляться, по-видимому, здесь никто был не в настроении, меньше всех она.

– С нами леди Веттерлант, – сообщил Ишер, щуря глаза под внезапным порывом ветра, – но ее войска растянулись по этой раскисшей дороге на пять миль, а обоз тащится еще на пять миль позади! А что там северяне, высадились?

– Большинство, – отозвался Йин. – Стур должен быть где-то к востоку, но половину его судов отнесло в сторону. В такую погоду кто может знать, где их выбросит на берег?

– Чертово побережье тоже превратилось в черт знает что, – буркнул Антауп.

– Хайген с вами? – спросил Лео.

Несчастная лошадь Ишера крутилась под ним, то и дело норовя повернуть обратно. Савин хорошо ее понимала. Ишер сердито дернул ее за повод.

– А вы что, не получили от него никаких вестей?

– Нет. Но ждать нет времени. Мы должны скорее двигаться вперед, какая бы ни была погода. Нельзя дать Орсо возможность собрать свои силы!

Они с лязгом въехали в ворота приземистой фермы – несколько убогих деревянных строений, окружавших небольшую площадку залитой дождем глины. Ветер трепал кроны деревьев. Вокруг металась обезумевшая собака, лая на лошадей; один из солдат, шепотом изрыгая ругательства, пытался отпихнуть ее сапогом. Савин с трудом отлепилась от седла, и Йин помог ей спешиться. Крестьянская семья – очевидно, злополучные хозяева этого места – стояла под свесом амбара, за пеленой текущей с крыши воды, наблюдая, как в их истоптанный двор набиваются десятки солдат и повозок и одна заметно беременная женщина. Вероятно, их следовало пожалеть, но Савин обнаружила, что ее чувство жалости, по-видимому, растворилось в этом дожде, а то немногое, что осталось, было ей нужно для себя.

Низкая передняя комната жилища кишела людьми в разномастных мундирах, все говорили одновременно, окна запотели от их дыхания. Антауп приволок в центр комнаты стол, вывалил на него из футляра отсыревшие карты и принялся рыться в них с лицом человека, пытающегося решить загадку на языке, которого он не понимает.

– Проклятье! – Лео поднес одну карту к тусклой лампе, но огонек тут же заколыхался, поскольку кто-то распахнул дверь и в комнату ворвался порыв ветра. – Неужели здесь нельзя устроить приличное освещение? Этой карте можно доверять?

– Ни одной из них нельзя доверять, чтоб их…

– Известно ли, где располагаются силы короля? – пророкотал лорд Мустред, капая дождем с встопорщенных бровей.

– Как я слышал, в двух днях пути отсюда.

– Что? Нам сказали, что он бежал на юг!

Савин сморщилась. Она привыкла, что в бизнесе события редко происходят согласно намеченному плану. Но на войне планы и реальность были практически не знакомы друг с другом! Лучшее, на что здесь можно было надеяться, – это судорожные догадки. И при этом – какой масштаб! Тысячи людей, тонны снаряжения, океаны недостоверной информации, скрывающие крошечные песчинки истины. Савин привыкла верховодить, но как можно командовать чем-то подобным? В особенности если ты с трудом контролируешь собственный мочевой пузырь.

Не в первый раз Савин пожалела, что с ними нет Юранда. Он был единственным из друзей Лео, кто действительно был способен что-либо организовать, кто подмечал детали, кто в первую очередь думал не о том, чего он хочет, а о том, что нужно для дела. Этот человек был словно тележная ось – на нее обращаешь мало внимания, пока она на месте, но стоит ее вынуть, и весь твой скарб тотчас оказывается на обочине.

Дверь с грохотом распахнулась, впустив новый поток холодного воздуха. Вошедший пыхтел и отдувался, отряхивая воду с подбитого мехом плаща. Это был пожилой, седовласый северянин с золотыми украшениями на кольчуге, каплями дождя в бороде и лопнувшими прожилками в бесформенном носу, похожем на картофелину.

Оглядевшись по сторонам, он внезапно осознал, что все солдаты оторвались от своих дел и смотрят на него, и нервно прочистил горло:

– Вечер добрый всем вам.

– Черствый! – приветствовал его Лео, хватая старого воина за руку и тряся ее так, словно собирался оторвать. – Наконец-то! Где Рикке?

– Все еще в Уфрисе.

– Что-о?!

– Точнее сказать, она была там, когда мы отплывали. Может, сейчас они тоже уже выдвинулись. Наверное, скоро будут. Поднялась буря, корабли не могли выйти из гавани. Еще хорошо, что все это не началось на час позже, не то мы бы все потонули!

Лео мгновенно низвергся с высот радости в пучину разочарования:

– И сколько людей ты привел с собой?

– Пока что только тех, что гребли на моем корабле. Человек тридцать, наверное, наберется…

– Тридцать?!

По комнате пронеслось потрясенное бормотание. Один из инглийских офицеров и слуга одного из лордов принялись орать друг на друга. Послышался звук удара, они сцепились, налетели на стол, выкрикивая оскорбления. Йин ухватил обоих за шкирки, подвел к двери и вышвырнул в темноту. Савин ощутила, что весь этот крик, паника и ошалелые глаза слишком сильно напоминают ей Вальбек. Она вновь ощутила на языке омерзительно знакомый кислый привкус, к горлу подкатила тошнота, сердце заколотилось, закружилась голова… Она попятилась в тень. Ей почудилось, что среди едва различимых лиц она узнает людей, которые гнались за ней тогда по улицам…

– Вам нехорошо? – спросила Зури, мягко беря ее под локоть.

– Черт с ней, с Рикке, – выдавила Савин сквозь стиснутые зубы. – Просто найди мне гребаное ведро.

– Сюда, – пригласила Зури, скользнув через царящий вокруг хаос к боковой двери.

Савин потащилась следом, приложив одну руку к пояснице, а второй поддерживая раздувшийся живот. Они оказались в маленькой кухоньке, пристроенной к основному строению, с почерневшим от времени очагом и запахами плохой стряпни. Савин притворила дверь и привалилась к ней спиной, стараясь не слушать безумный гвалт, доносившийся с той стороны, сосредоточиться на дребезжании плохо пригнанной оконной рамы, на настойчивом «кап-кап-кап» из трещины в потолке.

Зури остановилась и уперла руки в бедра, глядя на пару пустых подойников, еще соединенных лежащим сверху коромыслом.

– Именно то, что надо, – произнесла Савин, ковыляя к ним.

После немалой возни ей наконец удалось стащить подштанники ниже колен и с помощью Зури, державшей ее чуть ли не на весу, усесться на одну бадью, подобрав юбку к бедрам и ощущая задницей холодный металл. Услышав звон плещущей о дно жидкости, она едва не вскрикнула от облегчения. Содрогаясь, выпустила из себя последние капельки, попыталась нагнуться, чтобы достать двумя пальцами подштанники, но не смогла дотянуться.

– Проклятье, – выговорила она, отдуваясь, чувствуя, как ноги дрожат от усилий.

В конце концов, чтобы не упасть на пол, Савин пришлось встать и позволить Зури натянуть их, отодвигая вымокшие юбки.

Вымотанная, она шлепнулась на табурет и привалилась спиной к сырой штукатурке, вытянув перед собой широко расставленные ноги.

– Какое уж тут командование армией, я штаны не могу натянуть без посторонней помощи!

– Ваша репутация как военачальника в безопасности, пока я здесь, – заверила Зури. – И Рабик с Гаруном скоро прибудут с сухими вещами и ужином.

Савин прикрыла глаза. Ей хотелось закричать от облегчения.

– Кровь и ад, что бы я делала без тебя и твоей семьи? Не представляю, как тебе удается оставаться такой спокойной.

– Я не всегда была компаньонкой знатной дамы. Мне довелось видеть немало бурь. – Зури нахмурилась, глядя в угол комнаты, словно именно там таились призраки прошлого. – Со временем они все заканчиваются.

– Если в тебя не ударит молния, – пробормотала Савин, благодарно сжимая руку Зури.

Дверь затряслась от тяжелого стука, и ей пришлось, стиснув зубы, занять несколько более презентабельную позицию. Мочевой пузырь уже снова давал о себе знать.

– Да?

Хлипкая дверь распахнулась, и стоявший за ней пригнулся, чтобы пролезть под низкой притолокой.

– Броуд! – с приливом облегчения вымолвила она.

Вот человек, который может справиться с кризисом. Она уже видела, как он это делает. Скала, за которую можно уцепиться во время бури.

– Леди Савин. – Он нахмурился, глядя на нее из-под потолка. Его глазные стекла были забрызганы дождем, сбоку головы багровела свежая ссадина. – Вы в порядке?..

– Просто мне не следовало ехать верхом, и я не ожидала дождя. Рассказывай! Надеюсь, ты привез хорошие новости!

Надо сказать, что он не был похож на человека, который привез хорошие новости. Даже в Вальбеке, во время восстания, даже когда дела шли совсем плохо, он всегда выглядел, по крайней мере, надеющимся на что-то. Сейчас он был просто мрачным. Лоб нахмурен, кулаки сжаты. На мгновение при виде его, его раненой головы, почти касающейся низкого потолка, Савин ощутила легкий укол страха. Отзвук прежнего ужаса, когда она впервые увидела его гигантский силуэт на баррикаде в Вальбеке.

– Ломатели нас поддержат, – сказал он, помолчав. – И сжигатели тоже. Они получили оружие, как вы приказали. Они восстанут по всему Союзу в последний день лета.

– Должно быть, уже начинают, – пробормотала Зури.

– Это может все изменить. – Савин прикрыла глаза и издала долгий вздох. – Если им удастся задержить королевскую гвардию, не дать прибыть подкреплениям, возможно, нам вообще не придется сражаться.

Она очень надеялась – она молилась, чтобы им не пришлось сражаться.

– С кем ты говорил? С Ризинау?

– Нет.

Броуд стащил свои стекла и принялся протирать их уголком рубашки. У Савин было чувство, что на этот раз у него действительно плохие новости.

– С Судьей.

– Это та женщина, которая перевешала столько народу в Вальбеке?

Броуд скривился, раскрыл рот, словно не зная, как много рассказывать. В конце концов он выдавил всего лишь:

– Она самая.

Савин ощутила новый приступ паники. Она вытряхнула из рукава коробочку, взяла ее трясущейся рукой, отщелкнула крышку. Внутрь попала вода, и жемчужная пыль превратилась в бесполезную сырую массу.

– Проклятье! – выкрикнула Савин, швырнув ее об стену и тут же осознав, как глупо это выглядело. – Прошу прощения. Это было не очень-то изящно.

– Сейчас не самые изящные времена.

– Эта женщина, Судья, – ей можно доверять?

– Я бы скорее доверился скорпиону, – отозвался Броуд, снова цепляя дужки за уши.

– Что ж, будем надеяться на лучшее. – Савин тихо ахнула и положила успокаивающую ладонь на живот, где зашевелился ребенок. – Что, на войне всегда такой ужас?

– Самое дерьмо – прошу прощения – начинается, когда подходит неприятель.

– В таком случае будем надеяться, что он не подойдет, – сказала Савин.

– От надежды худа не будет.

Однако по выражению лица Броуда было ясно, что много добра от нее он тоже не ожидал.

– Ты сможешь повторить его светлости то же, что рассказал мне?

– Конечно. Если он даст мне вставить слово.

Савин махнула рукой, подзывая Зури:

– Боюсь, мне снова нужна эта бадья.

Искусство лжи

– Где тут штаб-квартира лорда-губернатора? – спросила Вик, сидя в седле небрежно, но с таким видом, который ясно показывал, что она не привыкла тратить время на пустяки.

Капрал даже не поднял головы от скворчащей сковородки, лишь махнул рукой, показывая направление. Один из солдат неуверенно улыбнулся ей, потом снова принялся счищать с сапога налипшую грязь. Ни один из них не усомнился в том, что она имеет право проехать мимо на своей лошади, но в этом не было ничего удивительного.

Она всегда умела лгать лучше всех, кого она знала.

С самых ранних лет, сколько она себя помнила, маленькая Виктарина дан Тойфель, ненаглядная младшая дочь мастера-распорядителя монетного двора, знала, что чувствует окружающий мир не так, как другие люди. Или, по крайней мере, что ее чувства не доходят до лица.

«Что за серьезный ребенок!» – «Какая ты холодная!» – «Скажи что-нибудь, Виктариночка, я понятия не имею, о чем ты думаешь».

Так что ей пришлось научиться подделывать свои чувства. Она сидела, скрестив ноги, перед позаимствованным у матери небольшим зеркалом, репетируя стыдливые улыбки и обиженные гримасы, выжимая из глаз слезы, тренируясь до тех пор, пока она не смогла краснеть по собственной воле.

«Какая у вас эмоциональная дочка!» – «Такая оживленная!» – «Бедняжка, у нее все чувства написаны на лице».

А потом настал день, когда она разбила ценную вазу и обвинила в проступке своего брата. Она сохраняла совершенную видимость непонимающего замешательства, в то время как он всего лишь покраснел и разозлился. Мать наказала его за чужое преступление, да еще и заставила извиниться перед ней за лживое обвинение, а ей дала кусок фруктового пирога в качестве награды. Так маленькая Виктарина с ранних лет поняла, чего стоит правда.

Хорошая ложь состоит не столько в том, что именно ты говоришь, сколько в том, как ты это говоришь. Удивительно, как далеко можно уйти, если просто двигаться вперед с таким видом, словно имеешь полное право находиться там, где находишься.

Именно таким образом Вик пересекла несколько истоптанных, грязных полей, забитых мятежниками и их покосившимися палатками. Она не жалась к краю, но ехала бодрой рысью посреди всего этого склизкого хаоса, устремив взгляд вперед. Неодобрительно поцокала языком, минуя двух солдат, споривших из-за фляги со спиртным. Нетерпеливо поморщилась, когда перед ней возникла толпа, пытавшаяся вытащить из грязи завязшую повозку. Приказала убраться с дороги доброму десятку потрепанных солдат, стоявших в очереди перед полевой кухней, и они, ворча, недовольно отошли в сторону.

Она всегда умела лгать лучше всех, кого она знала. Однако, подобно любому, кто желает по-настоящему овладеть каким-либо мастерством, молодая Виктарина дан Тойфель не ограничилась своим природным даром, но дополнила его изнурительной практикой.

Она сделалась знатоком человеческого поведения. От ее внимания не ускользали ни быстрые движения глаз, ни незаметные непроизвольные жесты. Она подмечала их в других и подавляла у себя. Сперва она практиковалась на слугах, потом на членах своей семьи, потом на могущественных людях, с которыми встречался ее отец. Она научилась всегда придерживаться правды настолько, насколько это возможно. Подгонять свою ложь к аудитории, как ключ к замку. Подгонять саму себя. Не просто говорить им то, что они хотят услышать, – быть той, от кого они хотят это услышать.

Сегодня ей предстояло иметь дело со знатью, поэтому она сама стала знатной дамой – плечи уверенно расправлены, подбородок горделиво вздернут. Она – Виктарина, с огромным «дан» перед фамилией и огромным презрением ко всем, у кого его нет! Волосы она подколола на затылке: откровенный человек, которому нечего скрывать. По размышлении, несколько прядок все же выпустила наружу, чтобы смягчить впечатление. Одежда простая, но не дешевая. Она решила, что юбка будет перебором, но расстегнула на рубашке на пуговицу больше, чем обычно, и отвернула манжеты, чтобы были видны запястья: незащищенность. Даже некоторая уязвимость. И, наконец, она сказала Огарку, чтобы тот забрызгал ее дорожной грязью – в конце концов, она ведь ехала издалека с важным поручением.

– Кто идет? – рявкнул сержант, демонстрируя ей свою алебарду и воинственное выражение лица.

Он охранял ворота добротного старого особняка, который, судя по знамени со львом и молотками, установленном посреди изрытого сапогами декоративного сада, был реквизирован Броком для своей штаб-квартиры. Вик с одного взгляда определила характер этого человека. Усы навощены, нагрудник отполирован, и это несмотря на царящую кругом неразбериху: чванливый педант, слишком серьезно относящийся к себе.

– Мое имя Виктарина дан Тойфель, – представилась она с чистым аристократическим выговором, какой был у ее матери. – Мне нужно поговорить с лордом-губернатором Броком.

Он нахмурился, ища в ней что-нибудь подозрительное, но она не дала ему никакой зацепки.

– Откуда мне знать, может быть, вы шпионка, – ворчливо сказал он.

– Я и есть шпионка.

Он ошеломленно уставился на нее.

– С нашей стороны. – Она наклонилась к нему, поглядев направо и налево, и добавила настойчивым шепотом, словно могла доверить свой секрет ему и только ему одному: – И у меня послание от лорд-маршала Бринта, которое может изменить все.

Важные новости для важных людей! Сержант тут же надулся и со значительной миной повернулся к кишащему людьми двору:

– Эй, вы! Дайте дорогу! Эта женщине нужно видеть лорда-губернатора!

Она всегда умела лгать лучше всех, кого она знала. А потом практики стащили ее среди ночи с кровати, и всю ее семью выслали в Инглию, в лагеря. Молодая Виктарина дан Тойфель распрощалась со своим аристократическим именем и стала просто Вик, а искусство лжи превратилось из игры в средство выживания. За все годы, проведенные ею в этом ледяном аду, где ее родные погибали один за другим, она лишь однажды сказала всю правду – и это случилось в тот день, когда она выбралась оттуда. Она выковала из своего лица забрало непроницаемого равнодушия, в котором ни шок, ни боль, ни страх не могли оставить вмятины.

Что сослужило ей очень хорошую службу теперь, когда ее провели в гостиную, позаимствованную Лео дан Броком у хозяев. Из того, что Вик о нем слышала, это был один из тех тщеславных и деятельных людей, которые только и ждут, чтобы поверить в желаемое. Однако Брок завтракал не один. Возле него, сцепив здоровенные ручищи, с выражением немалого удивления при виде Вик, как ни в чем не бывало входящей к ним в это серое утро, стоял ее старый дружок-ломатель, Гуннар Броуд. Что еще хуже – на другом конце стола сидела заметно беременная дочка ее прежнего работодателя, Савин дан Брок.

«Дерьмо», – подумала Вик.

«О, как здорово, вы все здесь!» – сказало ее лицо.

– Виктарина дан Тойфель, если я не сильно ошибаюсь.

Лицо Савин, возможно, и стало несколько мягче в ее нынешнем положении, но улыбка у нее была еще более жесткой и голодной, чем прежде.

Густые брови Броуда подозрительно сошлись к переносице:

– Вы что, знаете друг друга?

Лихорадочно пытаясь проложить в уме безопасную тропу через болото правд и неправд, которые эти трое людей знали про нее, Вик ответила вопросом на вопрос:

– А вы что, знаете друг друга?

– Мастер Броуд спас мне жизнь во время восстания в Вальбеке, – объяснила Савин. – А приехала я туда в одном экипаже с инквизитором Тойфель.

– Инквизитором? – Округлившиеся глаза Броуда выглядели необычно маленькими позади стекол. – Я думал, ты выросла в лагерях?

– Так и есть. Но архилектор Глокта предложил мне способ выбраться оттуда. – Вик встретилась взглядом с Броудом и продолжила, высказав всю правду, какую могла: – Привлечь ломателей к правосудию.

– Так ты все это время работала на Костлявого?

– Мой отец однажды отозвался об инквизиторе Тойфель как о самом верном из своих слуг. – Савин деликатно отхлебнула чаю, но взгляд, который она метнула в Вик поверх чашки, был твердым как кремень. – Поэтому должна сказать, что я удивлена, видя, как вы запросто входите в мою гостиную, неся послание от одного мятежника к другому.

Наступила зловещая тишина. Все присутствующие хмуро рассматривали Вик; Броуд медленно расцепил свои огромные лапищи, и татуировки лестничника на его костяшках задвигались, когда он стиснул кулаки. Она знала, что сейчас тот момент, когда ее жизнь висит на волоске. Но он был для нее далеко не первым.

– Вопросы верности – такая запутанная штука в последнее время! – Подцепив ногой кресло, она уселась во главе стола и поглядела Савин прямо в глаза: – Мне нравится думать, что я ни разу не подвела вашего отца. Он вытащил меня из лагерей. Я была у него в долгу. Но теперь его больше нет.

На напудренном лице Савин промелькнула тень сомнения:

– Как это нет?

Она еще не знала. Это удачно. Неожиданное известие может сбить ее с толку.

– Вашему отцу пришлось подать в отставку. После того как разошлись новости об этой… маленькой эскападе. Он вернулся в свое загородное поместье, собирается писать книгу о фехтовании. Ваша мать считает, что сельский воздух может пойти ему на пользу. По крайней мере, она так говорит. – Это звучало правдиво, поскольку было правдой. Вик взяла вилку и, потянувшись через стол, подцепила колбаску с общего блюда. – Теперь у нас архилектор Пайк.

Она заметила, как заиграли желваки на скулах Броуда. Увидела, как его огромные кулаки сжались крепче. Это тоже было неплохо: его отвлечет гнев, а Савин – чувство вины, а Вик тем временем сможет на виду у всех пройти к своей цели.

– Я была в долгу у вашего отца, – продолжала она, – но Пайку я не должна ничего. Лорду-маршалу Бринту нужен был человек, чтобы отвезти послание. Кто-то, кто сможет проскользнуть через заставы. И не погнушается для этого солгать.

Она махнула вилкой в сторону окна:

– Судя по тому, сколько народу я миновала по пути сюда, нынешнее правительство доживает последние дни. – Она откусила кусок колбасы и улыбнулась, жуя. – Если лагеря меня чему-то и научили, так это никогда не отказываться поесть, когда есть возможность. Но и еще одному: всегда держаться вместе с победителями.

Она чувствовала, что понемногу убеждает их. Когда ты хочешь, чтобы человек тебе поверил, его необходимо подтолкнуть. В конце концов, признать, что ты дал себя обмануть, – все равно что признать себя глупцом. Кому понравится так думать о себе?

– Однако ваши подозрения можно понять, – добавила она. – На кону стоит очень многое. Поэтому лорд-маршал дал мне вот это.

И она стащила с пальца кольцо Бринта, бросив его на блюдо с колбасками. Савин, хмурясь, поднесла его к свету с видом человека, которому доводилось оценивать множество драгоценных украшений.

– Это женское кольцо.

– Он сказал, что оно принадлежало его жене. Которую он потерял в битве при Осрунге.

Чтобы сделать ложь более убедительной, нет ничего лучше чего-нибудь вещественного. Такого, что можно потрогать. Имеющего собственную историю. Хотя, если как следует подумать, она вполне могла украсть его у однорукого старика в бане.

– Ализ дан Бринт… ну конечно! Моя мать была в плену вместе с ней. – Брок оживленно подался вперед: – И что у вас за послание?

А вот теперь можно было окончательно забыть о правде и завалить ублюдков тоннами лжи. Лжи, на которой они будут строить все свои планы. Лжи, которая рассыплется сразу же, как только на нее попытаются опереться.

– Орсо выступил против вас со всеми силами, которые у него есть, но у него их не так уж много. Он созывает свою гвардию, но она рассыпана по всему Союзу, и к тому же Бринту удалось задержать большую часть депеш. Закрытый совет был захвачен врасплох, все они сбиты с толку и думают только о том, как бы спастись. Так что к королю на помощь никто не спешит. Ни друзей, ни подкреплений.

По мере того как она говорила, по лицу Брока разливалась широкая улыбка, и Вик поняла, что он заглотил наживку.

– Сколько у вас людей? – поинтересовалась она.

– Наверное, тысяч двадцать, – выдохнул он. – Мы еще не все собрались.

Это было хуже, чем она боялась. Соотношение сил было примерно два к одному в пользу мятежников. Вик улыбнулась, словно это было лучше, чем она смела надеяться.

– Ваши силы, наверное, вчетверо превосходят его!

Лео дан Брок радостно стиснул кулак:

– Мы его сделаем!

– Радоваться пока что рано, – заметила Савин.

Однако Вик уловила нотку облегчения в ее голосе, заметила торжествующий румянец на ее щеках – вид игрока, поставившего все свои деньги на кон, когда ему сдали последнюю карту выигрышной комбинации. Леди Брок, разумеется, и сама превосходно владела искусством лжи; она привыкла крутить своими инвесторами на все лады, как фокусник монетой. Но она была далеко не так искусна в этом деле, как считала сама.

Долгие годы жизнь Вик зависела от того, насколько хорошо она солжет. Она обманула Ризинау и его людей, обманула Сибальта и его людей, обманула Соломео Шудру в Вестпорте, обманула даже саму Витари, Министра Шепотов, пускай даже всего на несколько дней, – и все это время смерть дышала ей в затылок.

Она кинула в рот последний кусок колбасы.

– Маршал Бринт просил меня привезти ответ. Ему необходимо знать ваши планы. – Она протянула руку за кольцом. – Что мне ему сказать?

Ты хотел убийц

– Уф-ф, ну и бардак, – проговорил Клевер, устало раздувая щеки.

– Просто все пошло не так, только и всего.

Танцор стоял на коленях посреди грязного двора с запястьями, привязанными за спиной к лодыжкам. Не самая комфортабельная позиция, но он мог винить только самого себя. Его толстый друг был связан таким же образом, но упал набок, когда Нижний дал ему по морде, да так и не смог снова подняться на колени. А может, просто решил, что лучше полежать. Теперь он лежал на боку, тихо всхлипывая – одна розовая щека вымазана навозом, другая залита слезами. Хлыст тем временем отошел за сарай поблевать. Удивительный парень: у него никогда не бывало вдоволь еды, но блевота в нем никогда не кончалась.

– Просто все пошло не так…

– Не так? – рявкнул Нижний, яростно тыча в труп женщины вытянутым пальцем, так что Танцор и остальные в страхе съежились. Для человека, перебившего столько народу, он как-то слишком волновался по поводу трупов, оставленных другими. – И это все, что ты можешь сказать? «Что-то пошло не так»?

– Мы просто хотели забрать овец! – Одна из них заблеяла в хлеву, словно в поддержку хотя бы этой части истории Танцора. – Мы сперва даже сказали «пожалуйста».

Клевер потер виски. Голова побаливала. Если подумать, она не переставала болеть уже несколько недель.

– Если бы у тебя на свете ничего не было, кроме этих овец, ты бы отдал их, если бы тебе сказали «пожалуйста»?

– Я бы отдала, если бы понимала, какой у меня выбор, – тихо произнесла Шолла, присаживаясь на корточки возле старика.

Он сидел, привалившись к полуразрушенной стене и запрокинув голову. Можно было бы подумать, что он спит, если бы у него в ребрах не торчала стрела, а рубашка под ней не была мокрой и черной от крови.

– Мы попросили вежливо, – ныл Танцор. – А потом не так вежливо… Не уверен, правда, что он нас понял. Ты ведь знаешь, я никогда не был силен в языках.

– А в чем ты вообще силен, напомни-ка? – поинтересовался Клевер.

– Потом этот старик выскочил с топором, так что Красавчику пришлось его пристрелить.

Тот, кто дал Красавчику его имя, был, должно быть, большим шутником, поскольку этот парень был ужасно уродливым, с какой стороны ни посмотри.

– Я только прицелился, – объяснил он, неловко ерзая на коленях. Справедливости ради, мало что можно сделать ловко, когда твои руки привязаны к лодыжкам. Его лук валялся в грязи неподалеку, и Красавчик бросил на него мрачный взгляд, словно это он был во всем виноват. – Просто, понимаешь, палец соскользнул, вот я его и пристрелил.

– А потом женщина начала кричать, ну и… – Танцор сморщился, глядя в грязь. – Просто все пошло не так, вот и все. У тебя никогда не бывает такого, Клевер?

Тот снова устало надул щеки:

– Не могу сказать, что у меня когда-то бывало по-другому.

Подобные сцены больше не вызывали у него ни отвращения, ни гнева, ни даже печали. Ничего, кроме усталости. Может быть, именно так и понимаешь, что слишком долго задержался на этой чертовой работе – когда трагедии начинают казаться банальными. Когда то, что для какого-нибудь бедолаги является концом всего, для тебя становится просто небольшим неудобством.

– Ты можешь заткнуться? – прикрикнул он на толстяка, и тот перестал всхлипывать и начал тихо трястись, что в какой-то мере было еще хуже.

Клевер сказал, тщательно выговаривая слова:

– Именно потому, что все запросто может пойти не так, необходимо делать все возможное, чтобы оно пошло так. Например, не напиваться. Не натягивать свой чертов лук, если не собираешься стрелять. Сперва выяснить, с кем ты имеешь дело и где кто находится, чтобы старик, выпрыгнувший с топором, не застал тебя врасплох. Что-то в этом роде! – Он понял, что уже кричит. Скривился, потер голову и заставил себя снова понизить голос: – Посмотреть, как вы тут напортачили, так это просто чудо, что вы и друг дружку не поубивали заодно.

– Было бы неплохо, – проворчал Нижний. – Нам бы не пришлось с ними возиться, мать их растак.

Клевер не мог не согласиться. Против этого даже Танцор не мог ничего возразить.

– Да, ты прав, – признал он. – Я знаю, что ты прав, Клевер. Но если ты приводишь воинов в такое место, как это, трудно не ожидать чего-то подобного.

– Дерьмовых воинов, может быть, – возразила Шолла, ковыряя в носу.

Танцор подполз ближе. На коленях не особо-то потанцуешь, понятное дело. Он поднял к нему лицо – большие глаза, прерывающийся голос, хныки-хныки.

– Может быть… мы можем как-то… забыть про это?

Если и было время, когда Клевера можно было убедить хныканьем, это время давно прошло.

– Вопрос не ко мне, да? Если Стур согласится про это забыть, мы забудем.

Улыбка Танцора увяла, как осенний цветочек; он сглотнул с булькающим звуком. Толстяк снова упал лицом в навоз и принялся подвывать. К этому времени уже всем было понятно: милосердие Стура Сумрака – слишком тонкая ниточка, чтобы подвешивать на ней свои надежды.

– Просто все пошло не так, только и всего, – снова пробормотал Танцор, а Красавчик попытался почесать ухо плечом, но не преуспел в этом.

В этот момент послышался стук копыт, и из-за угла амбара к ним вывернул сам король Севера. Гринуэй и дюжина других ублюдков, отпихивая друг дружку, толпились позади. Стур натянул поводья – разумеется, рывком, поскольку нет забавы веселее, чем мучить животное, на котором ты ездишь. Сложив ладони одна поверх другой на луке седла, он подался вперед, почти коснувшись запястий своей толстенной, усыпанной бриллиантами цепью, и принялся разглядывать всю сцену: обгорелые руины дома, двор, забросанный барахлом, валяющиеся трупы, пленников с привязанными к лодыжкам руками, Клевера и его людей, стоящих вокруг с обнаженным оружием. Он не спеша покрутил языком во рту, пока не набрал достаточно слюны, потом сплюнул в грязь.

– М-да, ну и бардак.

– Просто все пошло не так, – угрюмо повторил Танцор, глядя в землю.

– Да неужели, мать твою? – взревел Большой Волк. Гринуэй и остальные разъехались по двору, свысока поглядывая вокруг с гримасами, выражавшими различную степень презрения. – Он там плачет, что ли? Он что, гребаный недоумок или что? Клевер, разберись с ними, пока я… О, вот это отлично!

И конечно же, кто еще мог выехать к ним из леса, как не Молодой Лев с толпой своих ублюдков? Они осадили коней, так что по одну сторону двора оказались презрительные усмешки Стура и его людей, а по другую – гневно нахмуренные лица Брока и его людей. Похоже, Молодой Лев еще не достиг той точки, когда трагедии кажутся банальными. Скорее наоборот: он был слишком склонен давать волю своим чувствам.

– Что здесь произошло, черт побери? – прорычал он.

Последовала неловкая пауза, которую Клевер по какой-то причине счел необходимым заполнить. У него чесался язык сказать, что если тебе не нравятся мертвецы, то не следует затевать войну. Однако ему не пришло в голову ничего лучшего, чем:

– Как мне сказали, что-то пошло не так.

Когда это говорил Танцор, он думал, что хуже это звучать не может, однако у него самого как-то получилось.

– Это я вижу!

Молодой Лев пришпорил своего фыркающего боевого коня, пересек двор и остановился, возвышаясь над Клевером и его коленопреклоненными пленниками.

– И вот это ты называешь пристойным поведением? – рявкнул он Стуру, указывая на один из трупов, лежащий лицом вниз с зияющей раной от меча поперек спины.

Но Большой Волк и сам не хуже любого другого умел ощетиниваться, мрачнеть и принимать оскорбленный вид.

– Только не надо читать мне нравоучения, Молодой Лев! – Он тоже пришпорил своего коня и подъехал вплотную, так что Клеверу пришлось поднять голову, чтобы поглядеть на него. – Ты сам хотел, чтобы я привел тебе убийц. Столько, сколько смогу найти. Ты сам попросил, чтобы на твоем заднем дворе спустили собак, а я предупреждал тебя, что они могут начать охотиться на кроликов!

– Кролики – это одно. – Брок пнул своего коня и подъехал так близко к Стуру, что Клеверу пришлось увернуться, чтобы его не расплющило между двумя героями. – А открытое убийство граждан Союза – совсем другое! Кто это сотворил, вот эти мерзавцы?

Он гневно наклонился над связанными. Те в ужасе сжались, кто-то попытался отползти, толстяк всхлипнул сквозь грязь. Красавчик шевелил губами, очевидно, вознося молитву к мертвым, однако Клевер очень сомневался, что те ему помогут.

– Насколько мне известно, король Севера здесь я. – Стур подался к Броку с безумным блеском во влажных глазах. Он ухватил свою цепь и потряс ею, так что бриллиант, сорванный им с перерезанного горла его дяди, заплясал в воздухе. – Эти мудаки – северяне. Так что это мое дело, что с ними станется!

На какой-то момент казалось, что Молодой Лев сейчас вцепится в Большого Волка и они стащат друг друга с седел, чтобы устроить новый, еще более жестокий поединок прямо здесь, на заваленном трупами крестьянском дворе. Потом, по-видимому, с немалым усилием, Брок взял себя в руки. Он выпустил воздух сквозь героически сжатые зубы и отодвинулся в седле.

– Хорошо. Ты король Севера. – Дернув поводьями, он отвернул своего коня от коня Стура. – Тем не менее вы находитесь на землях Союза. Я рассчитываю на то, что виновные будут наказаны по справедливости.

– Можешь на меня положиться, Молодой Лев, – проворчал Стур с видом человека, на которого нельзя полагаться ни при каких обстоятельствах. – Справедливость – мое второе имя!

Брок развернул коня и резвой рысью припустил обратно к лесу, уводя за собой своих разгневанных ублюдков. Клевер медленно выдохнул. Шолла, все это время предусмотрительно державшая руку на рукоятке ножа, заткнутого за пояс у нее за спиной, наклонилась к его уху и прошептала:

– Похоже, лев с волком не очень-то ладят.

– Их роман был обречен с самого начала, – вполголоса отозвался Клевер. – Кошки с собаками, сама знаешь…

– Благодарю, мой король, – выдавил Танцор. – Ты спас нам…

Стур глянул на него с мимолетной улыбкой:

– Ты шутишь, мать твою растак? Я пришел сюда драться, а не быть судьей вашего идиотизма. Клевер, прикончи этих болванов!

– Что? Я?

– Я здесь король. Мое дело приказать, твое – подчиняться.

И он в свою очередь развернул коня и устремился прочь, обдав всех фонтаном грязи. Танцор тупо смотрел в землю. Красавчик горестно взирал на свой лук. Толстяк снова принялся всхлипывать. Трупы, понятное дело, оставались в прежних позициях.

– Столько шума, – пробурчал Нижний, – и все для того, чтобы вернуться туда, с чего мы начали.

– Такова жизнь, – отозвался Клевер. – Из грязи мы рождены и в грязь вернемся. Никто не избегнет.

Шолла подняла бровь:

– Это твое послание надежды?

– Послание надежды было бы неуместно при казни. Нижний, прикончи этих болванов.

– Что? Я? – буркнул Нижний с не очень-то довольным видом.

– Мое дело приказать, твое – подчиняться, – сказал Клевер, отворачиваясь. – Можешь взять Хлыста, пускай поможет тебе их закопать. И, Шолла, надо бы прихватить с собой этих овец. Людям надо есть.

Танцор так и продолжал глядеть в грязь, когда Нижний вытащил свою секиру.

– Просто все пошло не так, – проговорил он, качая головой. – Только и всего.

Хорошее место

– Хорошее место, – одобрительно заметил Форест.

Они ехали вниз по пологому склону. Стоффенбек уютно расположился в долине, возле поблескивающей речки, – приятный, старый, солидный городок из добротного миддерландского камня. Овцы лениво щипали траву на пастбищах, водяное колесо старинной мельницы не спеша поворачивалось, дремотный дымок вытекал из живописных труб – непременной черты местной архитектуры. Эта картина могла бы послужить превосходной натурой для одного из тех ностальгических художников, что занимаются оптовым производством доброго старого времени.

– Замечательное! – Орсо удовлетворенно втянул носом ароматный сельский воздух. – Очаровательное местечко!

– Я… имел в виду, для сражения, ваше величество.

– А-а.

Мысль о том, что на эту сонную благодать может обрушиться краснозубое божество войны, не приносила радости. Но, с другой стороны, война вообще штука неприятная, особенно если подумать о конкретных домах, которые будут разрушены, конкретных людях, которые будут жестоко убиты. Не говоря уже о конкретных королях, которые будут скинуты с престола.

– Да. Разумеется, хорошее место.

Справа от города возвышался пологий зеленый холм с несколькими деревьями на макушке. Наверное, по-военному правильнее было бы сказать «с восточной стороны»… или это западная? По какой-то причине север и юг Орсо различал инстинктивно, а вот чтобы определить остальные направления компаса, всегда требовалось несколько мгновений. Еще один холм, более каменистый и крутой, располагался слева от города, по ту сторону реки. Возможно, топограф назвал бы его утесом?

– Хорошее место, – снова повторил Форест, и его шрам сморщился, когда он позволил себе скупейшую из улыбок. Словно улыбки отпускались строго по разнарядке, и это было все, что он мог себе позволить.

– Холмы, – заметил Орсо, по мере сил копируя бывалый вид Фореста. – Холмы – это хорошо.

– Холмы – это просто чудесно, ваше величество. Если добраться до них первым. Конечно, для того чтобы их удержать, нам потребуется больше людей…

– Подкрепления уже в пути. – Орсо постарался, чтобы в его голосе не прозвучало ни малейшей неуверенной нотки.

– Вопрос в том, успеют ли они подойти прежде, чем нас всех перебьют? – пробурчал Танни, ехавший сзади.

На площади в самом центре Стоффенбека собралась небольшая толпа в праздничных одеждах. Трепещущие флаги украшали невероятно уродливое старое здание с абсурдно высокой часовой башней, предположительно ратушу.

– Ну, давай! – скомандовал дородный человек с церемониальной цепью на груди, и какой-то мальчишка, поднеся к губам отполированный горн, выдул приветственный сигнал, компенсируя погрешности строя силой звучания.

– Ох, мамочки, – пробормотал Орсо. – Они что, собрались здесь из-за меня?

Танни поднял бровь:

– Нет, они собрались здесь из-за меня.

– Ваше августейшее величество! – провозгласил мэр, когда Орсо со свитой подъехал ближе, склоняясь в таком низком поклоне, что его цепь едва не проехалась по булыжникам. – Я не могу найти слов, чтобы описать, какая это честь для нас – принимать вас в нашем городе! Мои чувства, как и чувства любого из горожан Стоффенбека, поистине неописуемы!

– Ну-ну, почтеннейший. У вас прелестный городок! – отозвался Орсо, обводя рукой выходившие на площадь фасады.

Здесь было несколько красивых старинных домов – облицованное мрамором здание гильдии, таверна с наполовину деревянным верхним этажом, крытый рынок, проседающую крышу которого поддерживали приземистые колонны. Прогресс практически не коснулся этого уголка Союза; здесь, наверное, ничего не менялось за последние два столетия.

– Воплощение духа провинциального Миддерланда! В более благоприятный момент я был бы счастлив все тут осмотреть, но сейчас, я надеюсь, вы меня извините… – Орсо поднес два пальца к венцу, приветствуя собравшееся общество и не переставая потихоньку подталкивать свою лошадь в северном направлении. Стоит на мгновение остановиться, и от них будет уже не отделаться. – Мятежи, знаете ли, сами себя не подавят!

– Разумеется, ваше величество! – Мэр сделал вслед за ним несколько неуверенных шагов. – Если вам что-нибудь понадобится, достаточно одного вашего слова. Мы предоставим все, что вам только будет угодно!

– Десять тысяч пехотинцев и точный прогноз погоды сейчас бы не помешали, – пробормотал Орсо вполголоса.

– Наши чувства поистине неописуемы! – передразнил Танни, с невероятной точностью копируя интонации мэра.

– Хочешь верь, хочешь нет, но в этом мире еще остались люди, которых не тошнит при виде меня.

– Интересно, будет ли он по-прежнему считать это такой уж привилегией, когда над его городом разразится одна из крупнейших битв, случавшихся на союзной земле.

– Мой дорогой капрал, вы недооцениваете способности славного миддерландского бюргера к низкопоклонству. Осмелюсь предположить, что, когда небо потемнеет от стрел, они все еще будут умильно стоять на коленях…

От шуток ему становилось немного лучше, особенно от таких низкопробных, однако все это показалось довольно глупым в свете той картины, что открылась им по выезде из города. Должно быть, несколько тысяч людей неистово трудились на полях с северной стороны. Это были солдаты Дивизии кронпринца – они возводили укрепления огромным полумесяцем между пологим холмом и скалистым утесом, заостряя колья, насыпая валы, строя баррикады, копая траншеи и рвы. За их работой наблюдал – с тем же абсолютным отсутствием эмоций, с каким он некогда руководил повешением двухсот ломателей, – архилектор Пайк в сияющих белизной, залитых вечерним светом одеждах.

Орсо натянул поводья и остановился рядом с ним, оглядывая масштабное строительство.

– Не покладаете рук, ваше преосвященство?

– Воистину, ваше величество. Я нахожу, что люди редко работают с таким рвением, как когда от результатов зависят их собственные жизни.

Слева от них река разливалась в заболоченной низине, и здесь к ней присоединялся другой ручей, по обоим берегам которого были насажены фруктовые сады. Справа были поля спелой яровой пшеницы, мягко поднимавшиеся к дальнему лесу. В центре, прямо напротив них, урожай был недавно убран, недавние дожди придали лоскутному одеялу скошенных полей сочную бурую окраску. В небе металась огромная туча скворцов, то проливаясь дождем на кроны деревьев, окружавших ферму в паре миль отсюда, то снова взвиваясь штопором в колеблющийся воздух.

Орсо сглотнул. Похоже, у него в глотке образовался какой-то комок.

– Итак, вот поле нашего будущего сражения.

– Сомневаюсь, что мы сможем найти лучше, – ответил Форест.

Орсо заслонил глаза ладонью, вглядываясь в одинокий холм на севере, на краю поля, с торчащим на его верхушке зданием.

– Что это там за башня?

– Старый укрепленный особняк, – ответил Пайк. – Принадлежит некоему лорду Стиблингу. Мелкопоместный дворянин.

– Не повезло ему, – пробормотал Орсо. Ему показалось, что он уловил отблеск стали. – А, там тоже люди? Высматривают врага, я полагаю.

– Это уже враг, ваше величество.

– Что-о?!

– Передовые разведчики. – Форест потер челюсть, поросшую седой щетиной. – Даже учитывая состояние дорог, их основные части будут здесь еще до заката.

– Кровь и ад… – выдохнул Орсо.

До него только сейчас по-настоящему дошло. Вот они – мятежники, намеренные его уничтожить; их разделяет всего лишь несколько миль плоской миддерландской земли.

– Когда мы можем ждать подкреплений?

– Только что прибыло подразделение из Осадной школы в Ратсгофе, – сообщил Танни. – Они привезли с собой двадцать четыре пушки.

– Разве эти штуки не обладают неприятной манерой взрываться? – Перед глазами Орсо снова возникла отвратительно-яркая вспышка, когда взорвалась Карнсбикова машина.

– Меня заверили, что новые образцы более надежны…

Однако Форест выглядел не слишком убежденным. В последнее время мало на что можно было положиться.

– В нескольких милях к западу стоят войска троих лояльных членов Открытого совета. – Пайк показал куда-то за сады. – Лордов Стеннера, Кранта и Ингенбека. В целом у них около тысячи человек.

– И еще мы ожидаем два полка королевской гвардии с востока. – Форест привстал в стременах и хмуро взглянул в сторону пологого холма, по склонам которого ходили волны от ветра, колышущего высокую траву. – Они могут подойти ночью, может быть, утром. Лорд-маршал Рукстед должен привести с юга еще четыре, в основном кавалерию. Они идут форсированным маршем из Колона, так что расстояние немаленькое. Если нам повезет и погода продержится, они могут дойти сюда завтра к вечеру, но… гм…

– Вы бы не поставили на это свое королевство? – предположил Орсо, оборачиваясь на звук копыт. – А, инквизитор Тойфель! Ужасно рад, что вы смогли к нам присоединиться.

По ней нельзя было сказать, что она была ужасно рада, но, с другой стороны, Орсо вообще никогда не видел ее радующейся чему-либо. Он даже находил это утешительным. Переговоры, планы военной кампании или распад государства – она все встречала с одинаковой твердокаменной решимостью.

– Вам удалось поговорить с Молодым Львом?

– Удалось, – ответила она. – И с его женой, леди Савин.

– Она с ним?

Орсо осекся, подавив смехотворное желание спросить, хорошо ли она выглядит.

– Сильно беременна, но по-прежнему убийственно умна.

– Как же нам теперь ее называть? – спросил Пайк, двинув оплывшим лицом (возможно, это была улыбка). – Молодая Львица?

Орсо невесело хмыкнул. Пожалуй, имя было подходящим. Насколько он был осведомлен об этих зверях, самцы у них пользуются всеобщим уважением, но убивают в основном самки.

– Я рассказала им сказочку, – продолжала Вик. – Что вы дезорганизованы и у вас не хватает людей. Что Бринт лишил вас любых надежд на подкрепление. У Львицы остались сомнения, но ее муж, кажется, заглотил наживку целиком.

– Превосходная работа! – похвалил Орсо. Если бы в качестве подкрепления к ним прибыла дюжина таких вот Виктарин дан Тойфель, возможно, удалось бы вообще избежать боя. – Но вы… кажется, не очень-то довольны?

– Наши мятежники заключили сделку с ломателями. Они планируют восстания по всему Миддерланду.

Повисла неприятная пауза. Орсо подумал, что воспринял новость с замечательной стойкостью. Или, возможно, в нем просто уже не оставалось места для новых плохих известий – так, если налить вино в полный бокал, оно просто перельется через край.

– И что, есть известия о каких-либо восстаниях? Я имею в виду, о новых…

– Нет, – отозвался Пайк. – Но…

Наконец Танни высказал то, о чем, без сомнения, думали все остальные:

– Первым предупреждением будет, когда наши подкрепления не придут.

Орсо ничего не мог с собой поделать. Он разразился беззаботным смехом:

– Что ж, друзья мои, мы можем одновременно вести только одну войну! С ломателями будем разбираться, когда придет их час. А пока что несколько тысяч мятежных лордов, недовольных инглийцев и капающих бешеной слюной северян требуют моего безраздельного внимания.

– Двадцать тысяч, по словам самого лорда Брока, – уточнила Вик.

Еще одна неприятная пауза. По озабоченным взглядам, которыми обменялись стоявшие рядом, Орсо понял, что это было больше, чем они надеялись.

– А у нас сколько? – спросил он, не в силах изгнать из голоса умоляющую интонацию.

– На настоящий момент не больше двенадцати тысяч, – угрюмо ответил Форест. – Но на нашей стороне местность.

Не слишком ли много надежд они возлагают на землю? Орсо тяжело вздохнул, разглядывая травянистый холм позади плавно вздымающихся, мягко колышущихся полей пшеницы.

– Лорд-маршал Форест, я бы хотел, чтобы вы командовали правым крылом.

Форест поднял кустистые брови:

– Ваше величество, я генерал.

– Если Высокий король Союза говорит, что вы лорд-маршал, кто вы такой, чтобы спорить? Из-за незапланированной отставки Бринта у нас пустует место в Закрытом совете, и я не могу вообразить человека, более достойного его занять. Считайте, что вас продвинули по службе.

Глядя на развитие событий, возможно, это было его последним государственным решением.

Форест уставился на него с приоткрытым ртом:

– В Закрытом совете!..

– Мои поздравления, – произнес Танни, двинув Фореста кулаком в плечо. – Вам надо завести себе маршальский жезл или что-нибудь в этом роде.

– Я только-только сшил себе генеральский мундир!

– Ну в этом на меня не рассчитывайте, – сказал Орсо. – Лорд-маршалов я могу создавать из воздуха, но мундиры стоят денег.

Он нахмурился, разглядывая каменистый холм слева, позади которого виднелись еще несколько более крутых утесов. Местность перед ними была более пересеченной, она заросла запущенными садами и перерезалась надвое подболоченным притоком.

– Мне кажется, наш левый фланг можно будет защитить с меньшими силами.

– Особенно если мы разместим там пушки, – послышался писклявый голос Горста. Он слегка порозовел, когда все повернулись к нему. – Я… видел их в деле при Осрунге.

– Вам понадобится безжалостный командир, – высказался Танни, рассматривая холмы. – Такой, которого наши люди будут бояться больше, чем врага.

Какая удача, что нужный человек как раз стоял на расстоянии вытянутой руки.

– Архилектор Пайк, – обратился к нему Орсо, – кажется, у вас есть боевой опыт?

– В молодые годы я сражался в Гуркхуле и на Севере, – ответил Пайк. – Кроме того, я руководил первыми экспериментами с пушками в Дальних Территориях.

– В таком случае я не могу представить никого более подходящего, чтобы поручить ему командование моим левым крылом. Вы ведь сможете обеспечить дисциплину среди солдат?

Пожалуй, пусть они даже будут деморализованы, главное – напугать их в достаточной мере, чтобы они не сбежали.

Пайк наклонил голову:

– Дисциплинировать людей – моя специальность, ваше величество. С вашего разрешения, я сейчас же примусь за укрепление наших позиций.

– Чем скорее, тем лучше, – поддержал его Орсо.

Форест коротко отсалютовал и, пришпорив коня, поскакал к пологому холму. Пайк развернул своего к более крутым утесам. Вик, встретив взгляд Орсо, попрощалась с ним твердым, решительным кивком, который ему очень понравился, и последовала за его преосвященством.

Поднявшийся ветерок налетел на Стойкое Знамя, и белый конь на фоне золотого солнечного диска запрыгал и заколыхался. Это было то самое знамя, под которым Казамир завоевал Инглию. Свидетель множества военных побед на протяжении веков. Тем не менее Орсо сомневался, что у него есть хоть какой-то шанс возглавить еще одну.

– Танни, ты ведь повидал немало боевых действий?

– Меня всегда больше тянуло к бездействию, ваше величество. Но да, так можно сказать.

– Скажи, насколько плохи наши дела? И не забывай, что я король. Ты должен быть со мной честным.

– Прошу прощения, но я стараюсь никогда не говорить честно с вышестоящими, и чем они выше стоят, тем меньше честности во мне остается. А выше короля ведь и подниматься уже некуда, разве что вы запрятали где-нибудь самого великого Эуса.

– Если бы, – вздохнул Орсо. – Всемогущий полубог был бы нам сейчас очень кстати, чтобы склонить чашу весов. Итак: насколько все плохо?

Танни обвел языком внутри рта, поглядел на холмы, на поля, на копающих людей.

– Ничего хорошего.

– Но надежда все же есть?

– Если Рукстед явится вовремя, а наши враги не сумеют действовать согласованно… и если повезет с погодой… – Лицо Танни озарилось его вечной сияющей улыбкой; по углам глаз разбежались глубокие морщинки. – Надежда есть всегда. Впрочем, любая задержка будет нам на руку.

– Хм-м…

Орсо сощурился, глядя на ту башню на холме. Может быть, Молодой Лев в этот момент как раз разглядывает позиции в подзорную трубу?

– Полковник Горст!

– Да, ваше величество?

– Я бы хотел, чтобы вы сопроводили капрала Танни с его Стойким Знаменем через эти поля. Разыщите неустрашимого лорда-губернатора Инглии! Разыщите и приветствуйте его с максимальной помпой, церемониями и воинскими почестями, какие только возможны. Танни! Я желаю, чтобы твоя чертова рука не опускалась как минимум час!

– А после того, как я ее опущу, что мне делать?

– После этого вы пригласите Молодого Льва отобедать со мной. Может быть, я и не ровня ему в фехтовании, но льщу себя надеждой, что вполне могу помериться с ним в умении владеть вилкой. Мой отец всегда говорил, что хороший король должен прислушиваться к мнениям своих подданных. После чего, как добавляла моя мать, он должен полностью их игнорировать. Что же, выслушаем этого мерзавца! – И Орсо подмигнул им: – Сколько бы времени это ни заняло.

Люди продолжали копать. В дальнем конце поля туча скворцов снова поднялась в вечернее небо.

Плохое место

– Плохое место, – озабоченно сказал Антауп, ударяя кулаком по древнему парапету.

Отсюда, с крыши башни, перед Лео открывалась вся долина. Стоффенбек угнездился между двумя холмами – каменистый утес возвышался над рекой на западе, а на востоке, над полями созревшей пшеницы, поднимался мягкий гребень.

– Место, которое мы должны миновать, чтобы добраться до Адуи, – заметил Йин.

В мирное время не было бы ничего проще. Две мощенные булыжником дороги сходились к городу с обеих сторон холма, на котором стояла башня, встречались на симпатичной рыночной площади Стоффенбека и там становились одной, устремлявшейся прямиком на юг, в направлении столицы. Проблема была в том, что вся эта территория кишела войсками короля Орсо. Их укрепления простирались широким полумесяцем по недавно сжатым полям к северу от города, щетинясь острыми кольями и сверкая наконечниками копий. Еще больше металла, вкупе с несколькими развевающимися знаменами, виднелось на вершине травянистого хребта. Прищурившись в подзорную трубу, Лео разглядел несколько человек даже на верхушке каменистого утеса. И, кажется, какие-то повозки. Он вручил трубу Антаупу:

– Сколько у них людей, как ты думаешь?

– Трудно сказать. В центре они, кажется, хорошо окопались, но холмы выглядят послабее. Я вижу знамена королевской гвардии и еще какие-то другие, которых я не знаю.

– Больше, чем мы рассчитывали, – пробормотал Лео.

И гораздо больше, чем надеялись увидеть. Похоже, драться все же придется.

– Ну, у нас все равно численный перевес, – прорычал Йин, воплощение северной бравады. – Двое к одному, пожалуй.

– Пожалуй.

Однако на немалую часть этих людей Лео не мог положиться. Люди Ишера были хорошо вымуштрованы, но у большинства войск Открытого совета не было никакой дисциплины, только красивые мундиры. Барезин собрал отряд, которому дал гордое имя Гуркского легиона, но он принимал туда всех, кто обладал экзотической внешностью, даже не спрашивая, понимают ли они друг друга, не говоря уже о боевом опыте. Немалая часть оборванцев, составлявших войско леди Веттерлант, по-видимому, примкнули к нему только ради выдаваемой одежды; во время бури многие украдкой сбежали, прихватив с собой довольствие.

И это еще если не вспоминать о Большом Волке, который с каждым днем казался все больше готовым затеять драку с Лео, вместо того чтобы драться за него.

– Может быть, стоит напасть прямо сейчас, – предложил Йин, щурясь на солнце. – До темноты еще есть несколько часов.

Антауп вручил Лео подзорную трубу.

– Наши люди почти готовы выступить.

– Добрые старые инглийцы! – проговорил Лео, наблюдая, как их правильные колонны маршем сходят с дороги и выстраиваются в аккуратные боевые порядки у подножия холма.

Знамена, под которыми они воевали по всему Северу, развевались над головами людей. Лео гордился, что снова видит эту картину. Гордился, что снова ведет их в бой. Он обвел взглядом поля, через которые им вскорости предстояло наступать, и заметил другое знамя, быстро приближавшееся к ним. Белый конь на фоне золотого солнца, вспыхивающего и переливающегося во главе отряда в две дюжины человек.

– Стойкое Знамя! – пробормотал Лео.

Антауп поднял брови:

– По всей видимости, его величество желает поговорить.

* * *

Лео не мог представить более великолепную свиту, чем та, что его окружала: лорды Ишер и Барезин, вкупе с еще двадцатью с чем-то членами Открытого совета, лорд Мустред и дюжина других инглийских дворян, плюс Гринуэй, представлявший Стура, и Черствый, представлявший Рикке. И тем не менее он чувствовал себя весьма одиноко, когда королевский знаменосец осадил свою фыркающую лошадь на склоне холма, с торжественно хлопающим на ветру Стойким Знаменем и двумя дюжинами рыцарей-телохранителей в полном боевом доспехе, с лязгом остановившимися за его спиной. Это был убеленный сединами пожилой ветеран с острыми, поблескивающими глазами; в седле он сидел довольно расслабленно, но отданный им салют был безупречнее всех, какие Лео доводилось видеть прежде: отчетливый, элегантный, без тени самодовольства или вычурности. Лорды Открытого совета, увешанные таким количеством позументов, что хватило бы на небольшую флотилию, могли бы поучиться у него кое-чему насчет того, как должен выглядеть настоящий солдат.

– Ваша светлость! Милорды из Открытого совета! Представители Севера! Я капрал Танни, знаменосец Высокого короля Союза, его августейшего величества короля Орсо Первого. С полковником Горстом, командующим рыцарей-телохранителей, я думаю, вы все знакомы.

Эпизод, когда герой его отроческих лет выставил его из Круга лордов, нисколько не умалил восхищения, которое Лео питал к этому человеку. Даже, возможно, кое-что к нему добавил. Лео был немного уязвлен тем, что Горст продолжал сидеть на своем коне, хмурясь и глядя вдаль, и даже не взглянул в его направлении.

– Капрал… Танни? – Барезин презрительно вздернул подбородок, колыхнув брылами. – Мы зря теряем время!

– Важен не его ранг, а послание, которое он принес, – пророкотал Мустред.

Лео с радостью обменял бы пару диванных генералов на капралов, обладающих боевым опытом.

– Поверьте, милорды, я пробовал забираться выше, – отозвался Танни с широкой улыбкой, – но это оказалось не по мне. Нести знамя его величества – достаточная честь для меня, большей я не выдержу.

– Стойкое Знамя, – тихо проговорил Лео с благоговением, удивившим его самого.

Танни тоже поглядел вверх, любовно улыбаясь.

– То самое, под которым выступал король Казамир, когда освобождал Инглию от дикарей. Поневоле вспоминаешь о гордой истории Союза. Обо всем, что корона сделала для своих провинций.

Лео нахмурился:

– Если бы корону до сих пор носили такие люди, как Казамир, полагаю, нам не из-за чего было бы ссориться.

– Подумать только! Избежать ссоры – именно то, чего желает его величество. И в надежде этого достичь он приглашает вас к себе на обед! Правда, только с двумя сопровождающими. – Танни окинул разномастное сборище союзников Лео несколько насмешливым взглядом. – Чтобы ваша беседа не слишком отклонялась от главных вопросов.

– И что же это за вопросы? – поинтересовался Ишер.

– Ваши требования и уступки, на которые он может пойти согласно этим требованиям. Король понимает, что такие достойные люди, как вы, не стали бы выводить против него войска без серьезных и законных оснований для недовольства. Его величество более чем готов к битве, но желает любой ценой избежать пролития крови своих подданных на своей земле.

– Он просто пытается выиграть время! – вскипел Барезин. – Как насчет того, чтобы мы с войсками пересекли эти гребаные поля и отобедали в гребаном Стоффенбеке без его гребаного приглашения?

Лорд Стиблинг, старый владелец полуразрушенной башни, сидевший поблизости, положив ногу на скамеечку – он мучился подагрой, – презрительно хмыкнул, выражая свое неодобрение.

– Приказы здесь отдаю я! – прорычал Лео, и Барезин сварливо уткнул подбородок в складку жира на шее. – Прошу вас, передайте его величеству мою благодарность. Он получит мой ответ в течение часа.

Танни выпрямился в седле и еще раз отдал свой образцовый салют, затем ловким движением развернул своего коня и повез блистательное королевское знамя обратно к Стоффенбеку. Что и говорить, оно было чертовски красивым. Возможно, когда со всем этим будет покончено, оно снова вернется в Инглию, где ему самое место.

– Мы должны напасть немедленно! – настаивал Барезин, воинственно потрясая кулаком. – А, Ишер? Мы должны напасть!

Некоторые из более агрессивно настроенных лордов решительно заворчали, выражая согласие. Им-то легко говорить, они за всю жизнь не нападали ни на что опаснее свиной отбивной. Ишер потеребил свои перчатки, но ничего не ответил. Он вообще говорил все меньше по мере того, как они удалялись от гостиных и приближались к полю сражения.

– Люди Стура готовы к бою? – спросил Лео на северном наречии.

– О, подраться мы всегда не прочь, – отвечал Гринуэй с еще более плотоядной ухмылкой, чем обычно.

Йин косо глянул на него:

– Вопрос был не в том, достаточно ли длинный у тебя член. Вопрос был, готовы ли люди Стура к бою?

– Они еще в лесу. Где-нибудь час, и они будут на опушке. Может быть, два.

Лео скривился. «Может быть, два» легко могло означать и три. Просто потеснить Орсо будет недостаточно – он должен устроить ему полный разгром. Успеют ли они это сделать за остаток вечера? Он приставил ладонь к глазам, пытаясь прикинуть расстояния и необходимое время, но нужно было учитывать слишком много; у него начали слезиться глаза, в голове стоял гул. Он повернулся, чтобы спросить мнения у Юранда, потом вспомнил – и заново ощутил всю боль разочарования и горечь предательства. Юранд был единственным из друзей Лео, у кого бывали идеи, к которым стоило прислушаться. Он всегда так ясно мыслил, сохранял такое хладнокровие! Почему, ну почему лучший человек из всех, кого Лео знал, должен был оказаться чертовым извращенцем?

Лео стиснул кулак:

– Ишер, Барезин, как насчет вас?

– Мои люди готовы, – раздраженно отозвался Ишер. Казалось, этот факт его совсем не радовал. – Уже занимают позиции на правом крыле.

– Мои тоже на подходе! – прогремел Барезин. Похоже, он и слова не мог сказать так, чтобы оно не прозвучало угрозой. – Мой Гуркский легион будет готов к наступлению в течение часа!

Стиблинг снова презрительно хохотнул. Лео заскрипел зубами и постарался не обращать на него внимания.

– Что насчет остальных лордов Открытого совета?

Барезин врезал толстым кулаком по толстой ладони:

– В основном готовы!

– Частично готовы, – поправил Ишер. – Некоторые до сих пор не подошли. Эти раскисшие дороги…

Дороги к этому времени уже подсохли. А вот вялое командование и раскисшая дисциплина действительно могли их задержать. Им понадобится еще больше времени на то, чтобы занять позиции, особенно учитывая, что впереди были сады и речка. С другой стороны, этот утес выглядел почти не защищенным. Может быть, лучше попытаться захватить его сейчас, не дожидаясь…

– Проклятье, – пробормотал Лео.

У офицера никогда не возникает сомнений в том, как действовать правильно. Выполняй приказы. Заботься о своих людях. Подавай пример. Для военачальника правильные действия всегда скрыты в тумане. Все строится на удачных догадках, на предположениях, на подсчете шансов, притом что от исхода зависят тысячи человеческих жизней. Все решения, которые Лео принимал в прошлом, всегда делались в горячке, у него никогда не было времени взвесить все последствия.

Может быть, его мать была права? Может быть, он плохой военачальник? Лео поймал себя на желании, чтобы она была рядом, и усилием воли отогнал эту мысль. Во имя мертвых, он же Молодой Лев! Но одной храбрости и громкого рыка здесь было недостаточно. Антауп верно сказал – место было плохим. Много людей поляжет, занимая эти позиции. Хороших людей. Друзей, таких как Риттер и Барнива, которых погубило его безрассудство.

– Но у нас численный перевес, – проговорил он вслух, потирая ноющую ногу. – А к ним не придет никакой подмоги.

– Кучка драных изменников, – проговорил Стиблинг с более чем достаточной громкостью, чтобы быть услышанным.

Старый лорд отхлебнул из бутылки и окинул их уничижительным взглядом поверх горлышка. Лео с радостью вышиб бы его из дома вместе с его скамеечкой и спустил вниз по холму – но он ведь явился сюда, чтобы освободить граждан Союза от тирании Закрытого совета, а не чтобы избивать их в собственных домах, как бы они того ни заслуживали.

Мустред ободряюще кивнул ему:

– Люди Инглии всегда с вами, ваша светлость, какое бы решение вы ни приняли.

Эти слова должны были послужить ему утешением. Вместо этого они лишь напомнили Лео, что решение зависит исключительно от него. Он всегда гордился тем, что является образцом человека действия. Теперь, когда он командовал всем, когда перед ним лежало поле боя с врагом на дальнем его конце – находясь на том самом месте, о котором он всегда мечтал, – он чувствовал себя парализованным.

Лео понял, что хочет, чтобы Рикке была здесь. Да, он любил Савин, но у нее была привычка навязывать свое мнение окружающим. Пускай она делала это исподволь, бархатной лапкой, но все же это было то, чего хотела она. Рикке, с другой стороны, умела прорубаться сквозь все хитросплетения к самому сердцу вещей. Она помогала ему увидеть, чего хочет он сам.

Он яростно повернулся к Черствому:

– Кровь и ад! Куда, черт возьми, запропастилась Рикке?

Старый воин сглотнул и беспомощно пожал плечами.

Высокое место

Рикке сидела на корточках в мокром лесу, теребя подвешенный на шее старый деревянный штифт, снова и снова проводя кончиком большого пальца по отметинам от собственных зубов.

Ее отец полжизни просидел на корточках в мокрых лесах, и было приятно думать, что в этом она идет по его стопам, но эта мысль служила недостаточной компенсацией за липкий холод, расползавшийся по ее спине от беспрестанного «кап, кап, кап» с сосновых веток наверху.

– Надо сказать, крыши все же не такая плохая вещь, – пробормотала Рикке вполголоса.

Она поглядела вправо. Вооруженные люди прятались на коленях между деревьями, прижимаясь к земле. Лучшие воины Уфриса, покрытые шрамами, опытные бойцы, с оружием на изготовку и сосредоточенными лицами. Изерн-и-Фейл сидела, опершись спиной о ствол, с копьем между коленей, неторопливо жуя. Она наклонилась вбок, чтобы сплюнуть, потом поглядела на Рикке и подняла брови, словно спрашивая: «Ну и?»

Она поглядела влево. Там тоже были люди. Гвоздь и другие представители многочисленного семейства Грегана Пустоголового стояли впереди, щеря зубы, словно волки, завидевшие овец. Она знала, что в лесу за их спинами скрывались еще сотни бойцов – все напряжены, словно сжатый кулак, в ожидании ее слова. Трясучка стоял на одном колене, с седыми волосами, налипшими на лоб от утренней росы, крутя на мизинце свой перстень с красным камнем. Он поглядел на нее и поднял единственную оставшуюся бровь, словно спрашивая: «Ну и?»

Рикке прищурила глаза. Впрочем, правый глаз она могла прищуривать сколько угодно, разницы никакой не было. Туманная ночь сменилась туманным днем, что помогало в смысле того, что их не было видно, но совсем не помогало в смысле того, чтобы самим видеть, куда идти. Дорога была как на ладони, сразу же за деревьями. Мост она тоже видела неплохо. Но вот ворота уже скрывались в призрачной дымке.

Она продолжала теребить свой штифт, водя пальцем взад-вперед. По правде говоря, вот уже несколько месяцев, как он ей не требовался. У нее не то что припадка, даже приступа дрожи не было с тех пор, как она вернулась от запретного озера с рунами на лице. Раньше она терпеть не могла таскать с собой эту треклятую штуку, но сейчас поняла, что не может с ним расстаться. Этакий последний осколок детства. Последняя память о прошлом, когда ей не приходилось принимать трудные решения.

Что-то загремело; она дернулась и вытянула шею, вслушиваясь в скрип, донесшийся сквозь журчание реки, прищурилась в направлении арочного прохода, где показался подпрыгивающий огонек. Легкий ветерок качнул ветки, туман немного раздвинулся, и она увидела двоих людей. На одном был хороший шлем с гребнем, под длинным плащом поблескивала кольчуга. Другой, с плешивой головой, держа фонарь в высоко поднятой руке, широко распахнул вторую створку.

И врата Карлеона раскрылись, приглашая их внутрь.

Резко дернув запястьем, Рикке оборвала ремешок и забросила штифт далеко в кусты.

– Пошли! – прошипела она.

Трясучка вскочил на ноги, быстрый и бесшумный; Гвоздь не отставал от него. С шелестом металла первая дюжина устремилась следом, за ней вторая, за ней третья…

– Давай, – шептала Рикке, стискивая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Давай!

Она вздрогнула, услышав топот ног, когда Трясучка с остальными пробежали по деревянному мосту. Этот момент она почти наверняка уже видела прежде – видела Долгим Взглядом. Стражник в плаще, стоя в воротах, поспешно потянулся за мечом.

Его окрик превратился в бульканье, когда плешивый перерезал ему глотку и пихнул его обратно, в темноту прохода. Еще одно доказательство того, что немного золота может преуспеть там, где много стали терпит поражение. Плешивый поднял свой фонарь и вежливо отошел с дороги, пропуская несущегося Трясучку и хлынувший за ним поток вооруженных людей внутрь Карлеона.

Рикке медленно поднялась на ноги, морщась от боли в коленях от долгого сидения на корточках, и наконец выпустила сдерживаемое дыхание.

– Ну что, вот и все, что ли?

– Во всяком случае, хорошее начало. – Широко ухмыляясь, Изерн водрузила один сапог на камень.

Нескончаемый прилив воинов струился из окутанного туманом леса, исчезая в воротах города, бесшумно как призраки.

– Не убивайте там никого без необходимости! – окликнула их Рикке, тоже двигаясь в сторону ворот. В конце концов, она была на Севере далеко не единственной, кто умел мстить.

* * *

Для только что захваченного города внутри стен было неожиданно тихо. Кучки уфрисских карлов стояли на углах с обнаженными мечами и поднятыми щитами – на одном или двух был нарисован знак Долгого Взгляда. Рядом сидели пленные со связанными руками и валяющимся рядом оружием. Из окон и дверей кое-где выглядывали испуганные горожане, когда Рикке проходила мимо.

– Не беспокойтесь! – Она улыбнулась им, как она надеялась, обнадеживающе, хотя вид ее лица нынче мало кого мог обнадежить. – Даю слово, что никто не пострадает!

Она увидела пару карлов, тащивших труп, оставляя на булыжнике кровавый след.

– Больше никто не пострадает, – поправилась она. – Если вы будете вести себя, ну вы понимаете… вежливо.

Она не была уверена, что это помогло. Но, по крайней мере, она попыталась. Приложив, по ее мнению, гораздо больше усилий, чем Кальдер Черный, когда он брал Уфрис.

Гвоздь стоял, прислонившись к стене, и при помощи своего кинжала аккуратно сверлил дырочку в остром конце яйца. Он обладал способностью стоять очень тихо, практически не шевелясь, пока в этом не было необходимости.

– Значит, сработало, – проговорил он, когда она подошла.

– Я же говорила.

– Мы, кажется, вообще ни одного человека не потеряли.

– Это хорошо. А у них?

– Парочка. Охраны здесь осталось, наверное, вдесятеро меньше, чем обычно.

– Ну да, – отозвалась Рикке. – Все умотали в Срединные земли, драться с королем Орсо.

– Где и ты тоже обещалась быть.

– Потому и обещалась. Но я подумала, что здесь нас ждет гораздо больше веселья.

Гвоздь покачал головой. Лезвие его кинжала сверкало, поворачиваясь из стороны в сторону.

– Я знал, что ты можешь быть опасным врагом. – Он взглянул на нее из-под своих бесцветных бровей, сквозь бесцветные ресницы. Долгий, неторопливый взгляд, вбирающий в себя все мелочи. – А теперь вот думаю, что, может быть, тебя и в друзьях иметь опасно.

– Меня опасно иметь в друзьях, если собираешься меня предать, это я могу тебе сказать точно. Савин дан Брок продала бы меня при первой возможности. – Рикке осознала, что держится за изумрудное ожерелье, висевшее у нее на шее, и убрала руку. – Эта женщина торгует всем, что видит.

Как они улыбались друг другу тогда, на скамейке в саду ее отца… Ее рука, лежащая на животе Савин. И ребенок, шевелящийся под ее пальцами.

– Что до ее мужа…

Она вспомнила мальчишескую улыбку Лео – сплошное доверие, сплошная сердечность; вспомнила, как он смеялся вместе с ее отцом; вспомнила его мальчишкой, с которым она играла в амбаре. Что-то станет с ним теперь, в Срединных землях, без помощи, которую она ему обещала? Рикке ощутила укол вины и тут же разозлилась на себя за это чувство. Нужно сделать свое сердце каменным!

– Я выполнила то, что обещала сделать? – спросила она.

– Да, – ответил Гвоздь.

– Все вышло так, как я сказала?

– Пока что да.

– Так чем же ты недоволен?

– Я не говорил, что я недоволен.

– Тогда что ты хочешь сказать?

Он сдул щепотку пыли с верхушки яйца и перевел на нее свои бесцветные глаза:

– Я хочу сказать, что не надо давать мне причин быть недовольным.

– Хорошо, я запомню.

Она кивнула в направлении высокой стены впереди. Той самой, которую Бетод выстроил вокруг холма, на котором стоял замок Скарлинга. Наверное, самой крепкой стены на всем Севере. Люди потихоньку продвигались к воротам, подняв щиты; сверху по дуге прилетела пара стрел, загремев по булыжнику, и люди попятились.

– Тем временем у нас еще осталась работа.

– Работы всегда хватает. – Гвоздь продолжал буравить яйцо своим кинжалом, терпеливый, как древесный корень. – Когда мы пришли, ворота были уже закрыты. И те, кто внутри, вроде как не хотят их открывать. Стреляют каждый раз, как мы подойдем.

– Не очень-то по-соседски.

– Вот именно. Я подумал, пожалуй, как стемнеет, я заберусь туда и поучу их хорошим манерам.

Рикке окинула стену взглядом: серая, мрачная, чертовски высокая, и никаких зацепок.

– Дадим им время подумать над своим положением. А тем временем пусть все будет мирно, да? Пригляди, чтобы в городе больше не было никаких кровопролитий.

– Какая ты великодушная.

– Минуту назад я была для тебя чересчур безжалостной. Теперь выясняется, что великодушие – это тоже плохо?

– Смотря для кого.

Гвоздь еще раз взглянул на стену, прищурившись и задрав голову.

– На войне нужно занимать все высокие места, какие только можно. – Он поднес яйцо к губам. Между его длинными указательным и большим пальцами оно казалось крошечным. – Главное, не считать себя выше других. Это дерьмо ничего не стоит.

И он высосал содержимое через дырочку.

Изерн-и-Фейл была на площади неподалеку. Перед ней на коленях стояла шеренга разоруженных воинов. Поодаль стояла Корлет, горделиво держа знамя Долгого Взгляда. Рикке подошла к ним и уперла руки в бедра.

– Подозреваю, что вы вовсе не собирались стоять на коленях посреди улицы, когда вылезали из постелей сегодня утром, – начала она. – Могу только сказать, что мне жаль, что так вышло.

– Тебе жаль? – переспросила Изерн. – Правда?

Ухмылка Рикке расплылась на все лицо:

– На самом деле ни капельки! Мысль о том, какую рожу скорчит Стур Сумрак, когда узнает, что мы украли его город, была для меня источником радости все эти последние недели.

– Небось навалит в штаны и начнет звать мамочку!

– Нисколько не удивлюсь, – отозвалась Рикке.

– Но мамочка не придет, – продолжала Изерн, принимаясь тихо хихикать, – по той причине, что она давно померла! И тогда он начнет скрежетать зубами и бить себя по яйцам, а его рот сожмется в трубочку и станет окончательно похож на дырку в заднице, и…

– Ты отвлекаешься от сути, Изерн.

Изерн прокашлялась:

– Гм, да? Этот недостаток часто встречается в нашей семье… Напомни, о чем мы говорили?

– Мать Стура меня не интересует. Меня интересует его отец. – Рикке снова повернулась к коленопреклоненным бойцам: – Если вы, ребята, мне поможете, я буду к вам снисходительной. Более снисходительной, чем Стур Сумрачная Задница, по крайней мере!

– Сумрачная Задница! – захихикала Изерн, качая головой.

– Итак, расскажите мне, где Кальдер Черный?

Крайний слева, угрюмый пожилой воин со шрамом, пересекающим короткий ежик седых волос, поднял голову с презрительной улыбкой:

– Иди подрочи, гребаная спятившая сука!

Рикке, подняв бровь, поглядела на Корлет. Корлет, подняв бровь, поглядела на нее:

– Он сказал «иди подрочи».

– Я слышала, – отозвалась Рикке. – Наверное, все-таки попозже. Может быть, палец-другой, чтобы отпраздновать победу. Но пока что я малость занята, мне еще ваш город захватить надо… Где Кальдер?

– Ты что, не слышала? – оскалился воин. – Я сказал…

Изерн, ухватив его за волосы, проткнула ему горло кинжалом сбоку, быстрым движением кисти взрезала глотку, из которой хлынул фонтан черной крови, поставила ногу ему на спину и спихнула в канаву.

Снисходительность хорошая вещь, но они все же на Севере. Отец Рикке никогда не любил убивать. Что никогда его не останавливало, когда в этом была необходимость. Ее это тоже не должно останавливать.

– Может быть, он был вполне неплохим человеком, если заглянуть под черствую корочку. – Рикке вздохнула, глядя, как он корячится под сапогом Изерн. – Может быть, он коллекционировал птичьи черепа, или отлично пел, или сильно любил свою безвременно ушедшую сестру, воспоминания о которой вызывали у него слезы в тихую минутку.

Рикке оглядела оставшихся: все смотрели на эту сцену круглыми глазами.

– Но в мире слишком много таких вещей, о которых стоит пожалеть, – закончила она. – Никакой жалости не хватит, если тратить ее на людей, которые ведут себя как мудаки.

Угрюмый мудак перестал дергаться, и Изерн, наклонившись, обтерла кинжал о седалище его штанов. Собственное отражение в ярком лезвии отвлекло ее, она нахмурилась и потерла пальцем какое-то пятнышко на своей щеке.

Рикке отступила в сторону, чтобы расползающаяся лужа крови не залила ей сапоги, и встала перед следующим в ряду.

Она всегда считала себя скорее забавной фигурой. Смешливая Рикке, фонтан веселья. Ей до сих пор казалось странным, что люди могут ее бояться. Тем не менее приходилось признать, что страх в их глазах приносил удовлетворение. По крайней мере, это лучше, чем презрение.

– Ты мне больше нравишься, – сказала она, грозя воину пальцем.

– Да, этот выглядит приятным человеком, – согласилась Изерн, похлопывая его по плечу своим кинжалом. – Позволь поинтересоваться, у тебя есть семья?

– Две дочери, – выдавил он.

– Ух ты, – сказала Рикке. – Большие?

– Шесть и два.

– Ух ты, – сказала Корлет.

– Надеюсь, ты не откажешь нам в помощи, – заметила Рикке. – Девочкам нужен папочка.

– «Девочкам нужен папочка»! – Изерн снова захихикала. – Красиво сказано.

– У меня всегда было чутье на поэзию языка, – отозвалась Рикке. – Итак, где Черный Кальдер?

Отец двух дочерей скосил глаза, пытаясь разглядеть кинжал, но тот был вне поля его зрения.

– Здесь его нет, – прохрипел он.

– Очень хорошо, не бойся, мы понемногу движемся к цели. И где же он?

– Отправился на север, в Высокие Долины. Некоторым из тамошних вождей не нравится манера Стура вести дела.

– Кому это может нравиться? – фыркнула Изерн. – В смысле, я и сама та еще сука из целого семейства говнюков, но Стур? Он задал нам новую точку отсчета!

Рикке кивнула в направлении ворот внутренней стены. Ворот с замком Скарлинга по ту сторону, по-прежнему накрепко закрытых.

– А там у них кто главный?

– Бродд Молчун.

Это имя ничего не значило для Рикке. Она пожала плечами, взглянув на Изерн, и та ответила тем же.

– Надо думать, он не очень-то разговорчив, – высказалась Корлет. Предположение выглядело вполне разумным.

– Но людей у него немного, – добавил отец двоих дочерей. – Может, пара дюжин, не больше.

– Может, и три дюжины, – возразил один из других, неловко ерзая на коленях.

Вот он, горький урок. Ты можешь рассыпать перед людьми сладкие слова, пока кожа с языка не слезет, и не добьешься от них никакого толку. Но стоит перерезать одному глотку, и остальные будут отпихивать друг друга локтями, чтобы тебе угодить.

– Три дюжины – это немного, – заметила Изерн.

– Оно, конечно, так. – Рикке почесала голову и нахмурилась, задрав лицо к крепости, черной на фоне белого неба. – Но чтобы удержать такие стены, много и не требуется.

Общий язык

– Прошу меня простить за опоздание, – сказал Орсо, большими шагами входя в комнату. Стол был накрыт для королевского обеда, блестело начищенное серебро. – Столько дел, знаете ли! Еще бы вам не знать, у вас ведь и у самого армия. И даже еще больше, чем моя! Нет-нет, не вставайте!

Хильди чиркнула спичкой и принялась зажигать высокие свечи. Орсо подошел к Лео с широкой улыбкой, протягивая руку. Мать всегда говорила ему, что улыбаться очень важно. Особенно врагам.

Брок не сильно изменился: все тот же симпатичный, крепко сбитый герой из книжек, какой помнился Орсо. Он отрастил небольшую бородку, но, с другой стороны, бородка у него, должно быть, отрастала между завтраком и ланчем, даже в тех местах возле уголков рта, где у самого Орсо никогда не росло ничего приличного. Неуклюже полупривстав с кресла, Брок смотрел на протянутую руку с выражением недоуменного отвращения. Как человек, повернувшийся на другой бок и обнаруживший в своей постели какашку.

Наконец он неохотно взял ее.

– Не слишком сильно! – предупредил Орсо. – Не забывайте, я ведь не военный!

И, дождавшись, пока Брок осторожно сожмет его ладонь, он стиснул его руку с такой сокрушительной силой, на какую только был способен, – и с некоторым удовлетворением увидел, как тот сморщился. Пускай победа и небольшая, но отец Орсо всегда повторял, что победами не следует брезговать, какими бы они ни были.

Брок указал на двоих людей, которые пришли вместе с ним и теперь мрачно стояли возле стены.

– Это мои помощники. Антауп… – (Поджарый и смазливый, с зачесанными назад черными волосами того типа, которые почему-то всегда падают на лоб одним-двумя щегольскими локонами.) – …И Белая Вода Йин. – (Неотесанный, рыжебородый северянин, который, судя по его виду, привык открывать двери своим лицом.)

Орсо широко улыбнулся и им тоже. В конце концов, улыбки ничего не стоят.

– Интересно, бывают ли северяне маленького роста? Я ни разу ни одного не видел!

– Мы держим их в тылу, – пророкотал Йин.

– Везунчики! Я и сам предпочту держаться в тылу, если дело дойдет до драки, это я вам обещаю! Правду я говорю, Танни?

Танни одобрительно кивнул:

– Как можно дальше, ваше величество.

– А как насчет вас, Молодой Лев? Вы-то, конечно, будете подавать своим людям пример?

– Конечно, – натянуто отозвался Брок.

– С капралом Танни и полковником Горстом вы, конечно, уже знакомы, а это Хильди, моя… – Орсо нахмурился. – Хильди, кто ты мне? Дворецкий? Шут?

– Я ваш паразит, – ответила она, зажигая последнюю свечу и махнув в воздухе спичкой, чтобы погасить. – Я с вами только до тех пор, пока вы не заплатите все, что вы мне должны…

– Да ради Судеб, ты же знаешь, за мной не пропадет! – Орсо с усталым вздохом опустился в кресло. – Вот что значит быть королем! Каждый хочет урвать от тебя кусочек. Вы и сами это скоро узнаете. Если победите, конечно.

Брок замер с открытым ртом, потом поморщился, словно вдруг понял, что единственный способ извлечь какашку из своей постели – это взять ее пальцами.

– Ваше величество, мы вовсе не собираемся вас низлагать…

– Прошу вас, бросьте вы эти «величества»! Это и раньше-то звучало немного нелепо, а уж сейчас, когда мы вывели армии на поле боя, так и вообще полный абсурд. Давайте говорить как равные! Как друзья. Хотя бы сегодня вечером. Подозреваю, что после завтрашних событий нам в любом случае придется заново выстраивать отношения, чем бы ни кончилось дело.

– Ладно, тогда Орсо… – снова скривившись, выговорил Брок.

– Вина? – предложил тот, и Хильди, призраком скользнув вперед с перекинутой через руку салфеткой, наклонила бутылку над бокалом Брока.

– Я не буду пить.

– Ну а я, пожалуй, выпью, вы ведь не против? Это отличное осприйское. Может быть, ваши друзья не откажутся…

Белая Вода Йин, кажется, был готов согласиться, но Брок успел первым:

– Мои друзья хотят того же, чего и я: избежать битвы, если это возможно. Для того я и пришел сюда.

– То есть вы вторглись в Срединные земли… чтобы избежать битвы? Не проще ли было всего лишь… сохранить верность короне?

И Орсо шумно отхлебнул из бокала, разглядывая инглийского лорда-губернатора поверх краешка.

– Верность? – Брок тоже воззрился на него, заметно побледнев. – Не было человека вернее меня, когда Скейл Железнорукий напал на Протекторат! Мы тотчас ринулись на подмогу Ищейке! Я даже не думал, что могут быть другие варианты. У врагов был численный перевес, но мы все равно ввязались в драку! Мы знали, что за нами Союз. Мы знали, что помощь должна прийти. Со дня на день! – Он перевел взгляд на Стойкое Знамя, и его грудь расправилась от гордости, словно эта штуковина была действительно из чистого золота, а не просто вышита золотой нитью. – В те дни я готов был последовать за этим знаменем в ад!

Орсо с неудовольствием проглотил вино – от всей этой истории оно внезапно показалось ему кислым.

– Но мы не получили из Срединных земель ничего, кроме благопожеланий, – продолжал Брок с благородным негодованием, – а также пустых обещаний и бесконечных требований налогов! Вас не удивляет, что во всей Инглии не нашлось человека, который не явился бы со мной сюда?

Его голос звучал все громче. Праведный гнев чрезвычайно ему шел.

– Мы дрались в вашей войне! Там погибли наши люди! Мои друзья! Я сам едва не погиб! Моя нога горит огнем при каждом шаге и воняет, как пол в сортире, и, судя по всему, никогда не заживет. – Брок врезал по столу кулаком, заставив столовые приборы подпрыгнуть. – И все потому, что вы сидели здесь на своих толстых задницах, в то время как мы дрались не на жизнь, а на смерть!

Ощутив, как Горст беспокойно пошевелился, Орсо успокаивающе поднял руку. Постепенно отголоски стихли, и в комнате воцарилась мертвая тишина. Орсо не мог не признать, что никогда не чувствовал большего уважения к Лео дан Броку, чем в этот момент. Вот человек, которому можно завидовать. Человек, для которого все просто. И сейчас он имел полное право выступать в качестве потерпевшего. Какая жалость, что до этого дошло!

– Вы подняли очень больной вопрос, – заговорил Орсо. – Без сомнения, сейчас это вряд ли что-то для вас значит, но… я даже не могу описать тот стыд и отвращение, которые я испытываю в связи с тем, что вам не прислали помощь. Собственно, я пытался это сделать, в свойственной для меня бесполезной манере… Право, в этом есть некоторая ирония: большинство тех людей, которых я выставил против вас сейчас, были набраны мной тогда, чтобы прийти к вам на подмогу. Однако ломатели в Вальбеке устроили мятеж, и мне пришлось в первую очередь бросить силы на тушение того пожара. А потом… Ну вы и сами знаете, что произошло под Красным холмом и после. Знаете лучше любого другого. Достаточно сказать, что вы справились без нас. Закрытый совет вас подвел. Мой отец вас подвел. – Он тяжело вздохнул. – Я вас подвел! И тем не менее… неужели вот этим можно что-то исправить? Бунтом? Изменой? Гражданской войной?

Брок яростно глянул на него через стол:

– Вы не оставили нам выбора!

– В самом деле? Почему-то я не припоминаю, чтобы кто-то пытался со мной об этом поговорить. Я знаю, что мы на многие вещи смотрим по-разному, но, как мне кажется, мы оба по-прежнему верим в Союз? Пока еще есть время – неужели мы не можем найти способы удовлетворить все претензии так, чтобы избежать гибели множества наших сограждан? Неужели мы не можем найти какой-то общий язык?

– Возможно, – холодно отвечал Брок, – если вы согласитесь полностью распустить ваш Закрытый совет и заменить его теми людьми, которых мы выберем.

– И дайте-ка я догадаюсь… вы выберете самих себя?

– Мы выберем патриотов! – крикнул Брок, снова ударив по столу, но уже с меньшей убежденностью. – Достойных людей! Людей, которые смогут… в общем… вернуть Союз обратно к его основополагающим принципам.

Чем больше он удалялся от пропитанных солнцем вершин праведного гнева и погружался в сумрачную чащу политики, тем менее убедительно звучали его речи.

– Однако как определить, является ли человек патриотом или, если на то пошло, достойным человеком? У каждого на этот счет свое мнение, не так ли? Уже наша нынешняя затруднительная ситуация показывает это более чем наглядно. Что же до принципов, то Союз был основан Байязом, который до сих пор появляется в Закрытом совете, когда считает нужным, невзирая на все мои усилия. Вам стоило бы побывать на наших заседаниях. Вы бы обнаружили, что ваши принципы, какими бы прекрасными и твердыми они ни были – о ужас! – сдуваются и опадают. Уверяю вас, Первый из магов способен растянуть их так, что они налезут на любую мерзость.

Лео дан Брок поиграл внушительными желваками, но без особого результата. Он явно не был философом.

– У нас численный перевес, – буркнул он. – Вы должны сдаться.

– Что же, хоть военачальник из меня плохой, но, как мне кажется… чисто технически… я могу также принять бой и потерпеть поражение? Поставьте себя на мое место – вы бы сдались?

Орсо буквально видел, как крутятся колесики в мозгу Брока. Очевидно, ставить себя на место кого-то другого было упражнением, которое он проделывал нечасто. Для которого он попросту не был приспособлен. Пожалуй, только к лучшему, что именно в этот момент Хильди вторглась в их беседу с позолоченным подносом в руках, на котором курились паром две глубокие тарелки сулджукского фарфора.

– Ага! – Орсо схватил со стола ложку. – Мою повариху зовут Бернилла, и, несмотря на пословицу, что якобы из Талина не может быть ничего хорошего, я готов поклясться, что ее суп заставит вас изменить свое мнение!

Брок хмуро взглянул на свою тарелку, потом перевел взгляд на своего друга Антаупа.

– Да ладно, не собираюсь я вас травить! – Орсо наклонился над столом, окунул свою ложку в поставленный перед Броком суп и досуха облизал. – Ну вот, а теперь ешьте, не капризничайте. Даже для государственной измены можно найти оправдания, но позволить супу Берниллы остыть – это, черт побери, непростительно!

* * *

Наверное, это был превосходный суп. В конце концов, если короли не едят превосходный суп, кто же тогда его ест? Но у Лео не было настроения наслаждаться кухней. Он был рассержен и обеспокоен, а небо за узкими окнами уже темнело, так что он, похоже, упустил свой шанс. Он был уверен, что Орсо окажется неспособен иметь дело с войной и солдатами. Что он покажет себя слабым и трусливым и будет готов согласиться на что угодно. Вместо этого тот выглядел спокойным и расслабленным как никогда. Нельзя было не восхититься самообладанием этого человека – глядя на него, можно было подумать, что это у него численный перевес!

– Итак… – Орсо бросил ложку в свою опустевшую тарелку. – Если я заменю свой Закрытый совет вашими избранными людьми, мне позволят остаться королем? Честно говоря, этот пост доставляет мне мало удовольствия, но все-таки у меня уже вся посуда украшена маленькими коронами, и все такое прочее. Если придется все менять, это будет…

Он замолчал, бросив взгляд на свою странную маленькую официантку. Та надула щеки, заново наполняя его бокал.

– …чертов кошмар, – закончила она за него.

– Мы не узурпаторы, – проворчал Лео. – Мы…

– Патриоты, как же, как же, – прервал Орсо. – Но я не уверен, что вы до конца все продумали. После того как ваши войска разойдутся по домам… кто помешает мне изменить свое решение?

Как правило, за Лео все продумывали до конца либо Юранд, либо Савин, либо его мать – но никого из них здесь не было. Он нахмурился и промолчал.

– Не сомневаюсь, впрочем, что ваш друг лорд Ишер как раз все продумал, и очень тщательно. Он не из тех людей, кто составляет планы наспех, а? Мы оба знаем, что весь этот идиотизм с Веттерлантом был полностью его рук делом.

– В каком смысле? – пролепетал Лео, чувствуя, что лезет в расставленную ловушку, но неспособный остановиться.

– Он приходил ко мне – Ишер. С предложением уладить разногласия между Закрытым и Открытым советами. Организовать все так, чтобы Веттерлант был посажен в тюрьму, простонародье получило свой кусок, лорды не были обижены, а я бы выглядел мудрым правителем. – Орсо фыркнул. – Мне следовало бы догадаться. Любой план, пытающийся выставить меня в хорошем свете, обречен на поражение… А! Рыба!

Светловолосая девчонка Орсо, появившись из ниоткуда, поставила перед Лео дымящуюся тарелку.

– С морепродуктами Бернилла поистине творит чудеса! – Орсо покрутил вилку между пальцев. – Она вообще скорее колдунья, чем повариха, даже когда готовит в крестьянском доме… Нет-нет, Лео, здесь нужен маленький прибор… Да, так о чем я говорил?

– О Веттерланте и Ишере, – подсказал капрал Танни.

– Ах, да. В тот день я пришел в Круг лордов, рассчитывая произвести впечатление справедливого, но милосердного правителя. Представьте себе мое отчаяние, когда в результате я оказался воплощением безмозглого тиранства! Но кроме того, не забудьте и о Веттерланте. – Он насадил на вилку кусок рыбы и с нескрываемым удовольствием принялся жевать. – Его оставили болтаться в петле! В буквальном смысле. Я даже этого не смог сделать как надо. Отвратительная сцена! Проклятье, ненавижу повешения! И тем не менее, признаюсь, я не скучаю по нему – ужасно мерзкий персонаж, и без сомнения виновный во всем, в чем его обвиняли. Вот такова цена благодеяний лорда Ишера, видите? Он любит изображать из себя миротворца, но все это время он только и делал, что сеял раздоры. Не сомневаюсь, что именно он первым подсунул вам всю эту историю? Рассказал, как Веттерланта оклеветали и какое я чудовище? Достойные люди!

Орсо покачал головой и усмехнулся. Лео нахмурился, не донеся вилку до рта. Он был вполне доволен тем, как ему удался праведный гнев, но сейчас он вовсе не испытывал радости. Говорить с Орсо было все равно что говорить с Яппо Меркатто, только с более высокими ставками и меньшими надеждами на успех. Все его здравые доводы, его благородные убеждения, его прочные союзы – все рассыпалось, словно песочные замки.

– Я не знаю, какую сказку вам рассказали о реформах и освобождении меня от гнета, и так далее, и тому подобное, но я абсолютно уверен, что Ишер собирается заменить меня насовсем. Скорее всего, вами. Самому-то ему не хватает блеска, чтобы из него получилась хорошая кукла, верно? Зато он наверняка считает, что весьма искусно дергает за нитки. Ну и потом, разумеется… есть еще ваша жена.

– Не вмешивайте ее в это дело, – процедил Лео сквозь стиснутые зубы.

– Прошу понять меня правильно, я самого высокого мнения о Савин! – Орсо издал печальный, тихий вздох, глядя в пространство перед собой. – Я люблю эту женщину уже много лет, невзирая на все мои усилия. Но я думаю, не будет несправедливым сказать, что она самую… – он поднял руку, показывая расстояние в толщину волоса между большим и указательным пальцами, – …самую капельку амбициозна. Я побоюсь поставить даже на великого Иувина, если он окажется между ней и тем, чего она хочет. Мне даже в голову не приходило, что она способна устоять перед желанием стать королевой. Вот почему я был так удивлен, когда она меня отвергла.

– Она… что?!

– Когда я сделал ей предложение.

Лео с трудом удержался от полузадушенного вскрика. Если до этого он барахтался в беседе, то сейчас камнем шел на дно. Было ясно, что жена не раскрыла ему всех подробностей, когда рассказывала о своих взаимоотношениях с королем. Что еще она могла утаить?

– Удар молнии не мог бы поразить меня с большей силой, чем когда она ответила «нет», – задумчиво продолжал Орсо, разламывая рыбу ребром вилки. – Но… возможно, она нашла другой способ сделаться королевой? Я слышал, что она приехала вместе с вами? Она всегда считала необходимым присматривать за своими инвестициями.

– Вы все ставите с ног на голову! – прорычал Лео, думая про себя, что, возможно, дело обстоит как раз наоборот. Ножки его кресла взвизгнули на каменных плитах пола, когда он вскочил, тут же чуть не вскрикнув от боли, пронзившей ногу. – Нам больше не о чем разговаривать!

– Но мы же еще не притронулись к основному блюду!

– Это печень, – сообщила Хильди.

– Ах! Бернилла готовит ее так, что она просто… – Орсо прикрыл глаза, прикоснулся к губам кончиками пальцев и нежно отвел их в сторону, – тает во рту, словно ее и не было.

Он открыл глаза и улыбнулся:

– Совсем как ваши оправдания для мятежа.

– Вы не против, если я?.. – Хильди уже занесла вилку над тарелкой Лео с недоеденной рыбой.

– Да сколько угодно! – рявкнул он, разворачиваясь к двери. – Увидимся на поле боя!

Орсо едва не поперхнулся вином:

– Кровь и ад! Я надеюсь, что нет!

Сомнения и желания

– Ты не спишь? – прошептал Лео.

Конечно же, она не спала. Как можно спать, когда твой ребенок без конца брыкается в животе, за окнами течет бесконечный поток солдат на марше, а в голове без конца мелькают сомнения, страхи, надежды, гоняясь друг за другом, словно бродячие псы за телегой мясника?

Савин пришлось подсунуть руку под живот и приподнять его, чтобы повернуться лицом к мужу. Небо снаружи уже окрасилось первым светом утра, слабый отсвет блестел в уголках его глаз, мягко очерчивал щеку, двигался вместе с беспокойным шевелением мышц на его скулах.

– Тебе надо вернуться в Остенгорм, – сказал Лео. – Здесь небезопасно…

– Нет, Лео. Мы останемся вместе. – Она постаралась, чтобы ее голос звучал воплощением уверенности: словно мать, успокаивающая своего ребенка; словно укротитель львов, уговаривающий зверя не слезать с постамента. – Мы должны пережить это вместе.

Она взяла его руку и поднесла к своему животу. Было трудно понять, чья рука дрожит больше.

– Наше общее будущее поставлено на кон.

– Во имя мертвых, Савин… – Его голос звучал воплощением паники. – Неужели я сделал ужасную ошибку?

Она ощутила вспышку гнева. У всех есть сомнения; видят Судьбы, и у нее они тоже были. Но вождь должен уметь задавить свои сомнения, держать их глубоко внутри, чтобы они не просочились наружу и не отравили все задуманное. Сейчас было слишком поздно, чтобы передумывать. Кости уже брошены и катятся по столу.

Она ощутила вспышку гнева, но терять терпение было роскошью, которую она не могла себе позволить.

– Ты все сделал правильно. – Она заставила себя посмотреть ему в глаза, заставила свой голос звучать уверенно. – Ты сделал то, что должен был сделать.

– Могу ли я доверять Ишеру?

Савин не доверила бы ему выносить свой ночной горшок.

– Конечно же можешь, Лео, он ведь связал свою судьбу с нами, у него нет другого…

– А Стуру?

Назвать Стура бешеным псом было бы несправедливостью по отношению к бешеным псам – они, по крайней мере, в принципе обладали способностью быть верными хозяину.

– Он тебя уважает. И вообще, сейчас уже немного поздно, чтобы…

– А тебе? Могу ли я доверять тебе?

Молчание. Отдаленные крики и грохот снаружи – там грузили припасы при свете факелов.

– Как ты можешь задавать мне такой вопрос? – резко спросила Савин. Ей хотелось дать ему пощечину. – Ты сам выбрал этот путь! А я всего лишь сделала все, что в моих силах, чтобы он увенчался успехом!

Обещала Стуру Уфрис, а Ишеру – Закрытый совет. И трон – самой себе.

– Орсо набил тебе голову сомнениями, так? Черт возьми, я ведь предупреждала, что его нельзя недооценивать!

Снова молчание. Она слышала звук его учащенного дыхания. А также своего.

– Ты права, – недовольно признал он. – Проклятье, ты всегда права!

В его устах это прозвучало почти как обвинение.

– Просто я теперь даже не знаю, кто мне друг, а кто нет, не говоря уже о врагах. Сперва Юранд, потом Рикке…

– Лео…

– Что, если моя мать была права? Может быть, я действительно воин, но не военачальник? Что, если…

Как бы ей хотелось не всегда быть самой сильной! Знают Судьбы, ей бы не помешало немного утешения! Но некоторым людям необходимо, чтобы их кто-то поддерживал. А значит, кому-то необходимо стать тем, кто поддерживает.

Она обхватила его голову ладонью, запустила пальцы ему в волосы и повернула его лицом к себе.

– Прекрати. Ты не просто воин, не просто вождь или военачальник. Ты – герой. – (В конце концов, герои ведь определяются не тем, что и почему они делают, но тем, что думают о них другие люди.) – Наше дело правое. – (Из нее выйдет замечательная королева.) – У нас сильные союзники. – (Гнездо своекорыстных гадюк.) – Мы обязательно победим! – (А какой у них выбор, черт побери?) – И вместе с нами победят все граждане Союза. Мы им нужны. Ты им нужен!

Не имело значения, верила ли она сама в свои слова; главное, чтобы верил он. Нужно было накачать его горячим воздухом настолько, чтобы он раздулся над полем боя как гора.

– Ты нужен мне.

Она притянула его к себе и поцеловала так нежно, как только могла. Вначале она собиралась просто таким образом заткнуть ему рот, однако поцелуй продлился дольше, чем предполагалось. Они отстранились и уставились друг на друга в полумраке; было слышно лишь их учащенное дыхание.

Савин облизнула губы и снова потянулась к нему. Новый поцелуй оказался более жадным, более глубоким; она прижалась к Лео, потихоньку заползая поверх. Непрестанная ноющая боль между ног обострилась, превратившись в приятную пульсацию – у нее ведь не только ладони были постоянно набухшими. Она закинула на него одну ногу и принялась тереться об него, сперва незаметно, потом все откровеннее, словно охваченный пылкой страстью щенок.

– Ты уверена? – шепнул он.

– Ну а что, мы все уже проснулись.

Она двумя руками ухватила его за голову и просунула язык ему в рот.

Вот этого она никак не ожидала от беременности. Никогда она не была менее способной к совокуплению, и никогда ей так этого не хотелось. Даже сейчас, учитывая все, что стояло на кону. Сейчас, возможно, больше, чем когда-либо.

К тому времени, как она задрала сорочку, он был уже наполовину твердым. Она продолжала целовать его, просунув одну руку между собственных ног, вторую между его. Кто-то должен делать работу, в конце концов.

Когда она наконец родит это гребаное существо, оно будет наследником престола Союза; это решение было уже принято. Никогда больше она не окажется беззащитной, как это случилось в Вальбеке. Никогда не будет напуганной, не будет уязвимой. Если для этого Орсо должен потерпеть поражение, и ее отец, и Рикке – быть по сему. Она будет в безопасности. Она будет могущественной! Если весь мир должен потерпеть поражение, чтобы она победила, – быть по сему! Кости уже катятся по столу.

Закряхтев, она взгромоздилась на четвереньки и, извиваясь, неуклюже засучила сорочку выше бедер. Лео стоял на коленях, уставившись на ее голую задницу; его сорочка висела на торчащем члене, словно театральный занавес, зацепившийся за неубранную деталь декораций.

Нелепо. Ну и черт с ним.

Савин скользнула локтями вперед по матрасу, чтобы подпереть отяжелевшую грудь, и уткнулась повернутым набок лицом в подушку.

– Ну что, давай, – прошипела она.

* * *

Огарок стоял с засунутыми под мышки руками, ежась под холодным ветром, гнувшим высокую траву. У него никогда не было подходящей одежды по погоде. В этом отношении он был точь-в-точь как ее брат. Почувствовав решительную неловкость от этой мысли, Вик поплотнее запахнула свой мундир. Черный, настоящий инквизиторский. Не так уж часто ей доводилось его носить. Как правило, она старалась как можно тщательнее скрывать свою принадлежность к инквизиции – но если не надевать мундир к сражению, то когда же его надевать?

Отсюда, с верхушки утеса, темная долина казалась припорошенной тысячью булавочных огоньков – костры, фонари на повозках, факелы в руках часовых. Можно было разглядеть дороги, кучку освещенных окон Стоффенбека, протяженные линии позиций, цепочкой огоньков огибавшие холмы и поля, а также пролив черноты между двух армий.

– Нечасто удается заполучить такие места на представление, о котором все говорят, – пробормотала Вик. – Представь себе, сколько должна была стоить постановка.

– А сколько можно было бы купить на эти деньги! – подхватил Огарок. В уголках его больших печальных глаз посверкивал отблеск далеких огней. – Сколько народу можно было бы накормить, одеть, обеспечить жильем! Если распорядиться ими разумно, можно было бы вообще избежать сражения.

– Да уж, что-то не так с этим миром, – отозвалась Вик, наблюдая за архилектором Пайком, который, подойдя к ближайшей пушке, смотрел вдоль ствола в сторону темной долины.

Он расставил их с тщательностью императорского дворецкого, накрывающего стол для официального приема. Восемнадцать тускло блестящих, сужающихся стволов, водруженных на тяжелые деревянные рамы, выстроились длинным рядом чуть ниже бровки холма. Инженеры из Осадной школы, одетые в кожаные фартуки, следовали за его преосвященством вдоль позиции, подкручивая винты, поправляя прицелы, проверяя орудия, возбужденно тыча пальцами в сторону реки, слабый отблеск которой виднелся в темноте.

– Эту, я думаю, немного левее, – проговорил Пайк.

Он поднялся на вершину холма и встал рядом с Вик, глядя в долину.

– Мы уже несколько лет ведем эксперименты в Дальних Территориях, – проговорил он, глядя, как команды таскают ветки, укрывая ими жерла огромных железных трубок, чтобы скрыть их из виду. – И обнаружили, что пушки – как подарки на день рождения: лучше, когда они оказываются сюрпризом.

– Никогда не любила сюрпризы, – заметила Вик.

– Подозреваю, что наши враги будут испытывать те же чувства.

– Ваше преосвященство! – По склону холма поднимались две фигуры. Один был в маске и держал факел. Второй был мальчишка, он шел, спотыкаясь, со связанными за спиной руками. Практик и его пленник. – Вот, пойман при попытке к бегству.

Практик пихнул паренька на колени перед Пайком. Ветер теребил его курчавые волосы. Лет четырнадцать, не больше, а на вид даже моложе. Огарок сглотнул и тихо попятился в темноту.

– Ай-яй-яй. – Пайк испустил глубокий вздох и присел перед мальчиком на корточки. Гладкая обожженная кожа на его лице блестела при свете факелов. – Ты знаешь, кто я такой?

Парень кивнул. Его рот был тупо раскрыт. Он поглядел вверх на Вик, длинно шмыгнул носом, потом уставился на землю между своих коленей. Должно быть, он понимал, что ему предстоит. И тем не менее продолжал просто сидеть.

– К какому подразделению ты приписан?

– К полку лорда Кранта, – просипел он. – Заряжающий я. Заряжаю арбалеты. Ну то есть я-то их только взвожу… – Начав говорить, он уже не мог остановиться. – Потом Герт, это мой напарник, закладывает болты и отдает…

– Ш-ш-ш, – тихо проговорил Пайк.

Наступило молчание, только ветер шевелил траву. Вик поняла, что невольно кривит лицо. Паренек послужит хорошим примером для других, чтобы удержать их на постах. Возле вершины холма как раз росло подходящее дерево с низко расположенным суком. Кого же еще вешать, как не мальчишку-дезертира?

– Герт остался, – прошептал парень. – А я… я не хотел умирать.

Пайк повернулся и снова поглядел на тысячи крошечных огоньков, мерцающих в долине.

– Когда мы оказываемся лицом к лицу с явлением такого масштаба, не может быть более разумного побуждения, чем бежать. И тем не менее иногда… мы должны поступать неразумно. Иногда мы должны действовать, основываясь на вере. – Пайк внимательно поглядел на мальчишку, и тот отвечал ему таким же пристальным взглядом. Практик темной глыбой нависал над обоими. – Иногда… даже когда кажется, что весь мир сошел с ума… мы должны остаться рядом с Гертом и заряжать арбалеты.

И снова тишина. Потом паренек сглотнул, дернув бугристым кадыком:

– Было бы здорово.

– Вот и хорошо. – Пайк положил руку парню на плечо. – Тогда возвращайся в полк лорда Кранта.

Он кивнул практику, и тот перерезал веревки на запястьях мальчишки.

– Что мне им сказать?

– Скажи, что ты сбился с дороги, но я направил тебя в верную сторону. Разве это не правда?

Паренек утер слезы рукавом.

– Ага. Правда.

– И на этот раз, ради нас обоих, оставайся на своем посту.

Тот вскочил на ноги, словно обрадованный щенок:

– Я не уйду, даже если утром на наши головы обрушится ад!

– Вполне возможно, что так и будет, – пробормотал Пайк, глядя, как тот поспешной трусцой удаляется прочь. – Вы, кажется, удивлены, инквизитор?

– Я ожидала чего-то… более жесткого, – ответила Вик. – Основываясь на вашей репутации.

– По моему опыту, репутации редко так уж хорошо подходят людям. В конце концов, что они, как не костюмы, которые мы надеваем, чтобы скрыть свое истинное лицо? – Рябая кожа на его безбровом лбу двинулась, когда он окинул взглядом ее мундир. – Костюмы, которые мы вынуждены надевать. Чтобы от людей была польза, они должны чего-то бояться. Поэтому у нас есть инквизиция. Мне нравится думать, что каждая жизнь, которую я отбираю, спасает пять других. Возможно, что и пятьдесят. Но не у всех достаточно крепкий желудок для подобной арифметики.

Его глаза блестели при свете факела в руке практика.

– Вот это то, что меня в вас восхищает, инквизитор Тойфель. Невозможно пройти через лагеря, не заимев очень крепкий желудок.

Вик ничего не ответила, глядя, как мальчик скрывается за гребнем холма – черная фигурка на фоне темного неба.

– Я понимаю трусов, – тихо проговорил Пайк. – Сам таким был. В конце концов, у кого из нас не бывало моментов слабости? Не может же быть сплошная темнота. Мы должны хотя бы иногда быть милосердными.

Он наклонился к ней и шепотом добавил:

– Пока никто не видит.

* * *

Броуд сидел и полировал доспехи. Можно было и не полировать – их только что доставили из оружейных мастерских в Остенгорме. Но привычные действия всегда помогают. Он занимался этим в Стирии, долгими ночами перед долгими восходами. Так легче сохранять спокойствие. Ну и выпить, конечно, тоже неплохо. Вообще, разве кто-то может сейчас спать?

Во всех направлениях были разбросаны огоньки – кучки других неспящих людей, скребущих свою амуницию, чтобы провести время, пока утренний свет просачивается в небо. Важно рассуждающих о местности или заранее хвастающихся подвигами, которые завтра совершат, или грустно вспоминающих свои семьи, которые остались дома.

Может быть, Броуду тоже стоило бы вспомнить своих. Как Май всегда бросает быстрый взгляд вбок, когда говорит. Морщинки вокруг глаз Лидди, когда она улыбается. Но он знал, что будет, когда настанет рассвет, – и не хотел, чтобы их это касалось. Даже в его памяти.

– Это что, все твои доспехи? – спросил Баннерман с его обычной быстрой улыбкой в неверном свете костра.

– Угу, – отозвался Броуд.

Нагрудник и стальной шлем. Ничего хитрого.

– Лестничники предпочитают драться налегке. – Хальдер потер татуировку на тыльной стороне руки, такую же, как у Броуда, только с одной звездой. Кто-то сказал бы, что и этого много. – Чем быстрее доберешься до верха, тем больше у тебя шансов.

– Лучший доспех – это быстрые ноги и уверенность в себе, – пробурчал Броуд.

Так они обычно говорили друг другу в ожидании штурма. Чаще всего напиваясь при этом.

– В давке на верху стены тебя никакая защита не спасет, – добавил Хальдер. – Только нападение. Только ярость!..

Броуд не сводил глаз со стальной пластины, но его сердце принялось колотиться.

– …Думать некогда…

Он вспомнил, что происходит, когда ты добираешься до верха лестницы.

– …Вздохнуть негде…

Котел, кипящий жестокостью. Люди превращаются в животных. Люди превращаются в мясо.

– Давка такая, что ты просто не сможешь достать меч на бедре, не то что размахнуться. – Хальдер понемногу перешел на шепот. – Тут нужно что-то, чем можно убить человека, который стоит на расстоянии поцелуя.

Вот поэтому Броуд всегда носил на груди колющий клинок. Он был больше похож на длинное шило, чем на нож, трехгранный, с почти не заточенными ребрами. Рабочей частью было острие – им можно было бить сверху, снизу под шлем или в сочленения доспехов – или навершие рукояти, а при необходимости и тяжелая гарда. Броуд вспомнил ощущение хрустнувшей под ударом скулы, липкий ручеек крови, стекающий по рукоятке… Он вздрогнул и заставил себя разжать ноющий кулак. И подумал: может быть, Судья была права. Может быть, его счастье – в крови?

– Ну нам-то на стены лезть не понадобится, – сказал Баннерман, – так что я все же возьму меч, если никто не против.

И он вытащил свой клинок на несколько дюймов и снова задвинул в ножны.

– Меч – отличное оружие для конной атаки на лучников. А для сражения лицом к лицу с людьми в доспехах можно придумать кое-что и получше. – Хальдер кивнул на боевой молот Броуда, лежавший на куске промасленной холстины в ожидании полировки. – Если такой штукой врезать по шлему, можно раздробить череп, даже если не проломишь сталь.

Это было верно. Но Броуд чаще использовал топорик-клевец, который носил за спиной. Отличная штука, чтобы зацепить человека, наклонившегося над парапетом, и стащить его вниз. Отличная штука, чтобы зацепить и отвести щит, после чего добраться кинжалом до скрывающейся за ним плоти. А если хватит места, чтобы как следует размахнуться, то им можно прорубиться практически сквозь что угодно – если тебя не смущает, что он может застрять. В бою нельзя слишком привязываться к оружию, так же как нельзя слишком привязываться к людям.

Иногда их приходится оставлять валяться в грязи.

* * *

Орсо разглядывал себя в зеркале.

Он уже успел натянуть штаны, когда вдруг заметил свое отражение, и теперь, даже в преддверии неминуемого уничтожения, не мог отвести глаз. Посторонний наблюдатель, конечно же, решил бы, что он невероятно тщеславен, но в действительности Орсо не видел в зеркале ни одной правильной черты – сплошные недостатки и дефекты.

– Новые подкрепления, – сообщила Хильди, стоя у одного из окон великолепной комнаты, в которой расположился Орсо по настоянию мэра.

Солдаты маршировали мимо Стоффенбекской ратуши по направлению к линии фронта, где им вскорости предстояло сражаться. Где им вскорости предстояло умирать. Это уже стало лейтмотивом правления Орсо: превращение смелых, сильных людей в трупы.

– Ночью подошли три полка, – сказал он, – а также переполненная энтузиазмом группа фермеров из соседней долины, требовавших, чтобы им позволили сражаться за своего короля.

– Как трогательно.

– Если можно назвать идиотизм трогательным.

На самом деле Орсо действительно был тронут. Но все равно распорядился, чтобы их отослали по домам.

– Но все же наше положение стало сильнее? – с надеждой спросила Хильди.

– Сильнее, чем было. Но маршал Форест все равно считает, что у врага значительный перевес.

– Сражения не всегда выигрывает тот, у кого больше численность.

– Не всегда, – согласился Орсо. – Просто чаще всего.

Он уныло положил руку на свой живот и попытался как мог его втянуть. Впрочем, бедра-то все равно не втянешь. Дело дошло уже до того, что он раздумывал, не завести ли что-нибудь вроде корсета. Савин, в конце концов, всегда выглядела в них блистательно, а о тренировках не могло быть и речи, будь они прокляты. Он снова расслабил живот – с устрашающим результатом.

– Могу поклясться, что Лео дан Броку никогда не приходится втягивать живот, – пробормотал он.

– Да уж наверняка. Небось у него живот твердый и бугристый, как булыжная мостовая. – Хильди смотрела куда-то в угол комнаты с затуманившимся взглядом. – Он совмещает в себе лучшие черты танцовщика и портового грузчика.

– В то время как во мне сошлись худшие черты лентяя и трактирщика? – Орсо неохотно натянул на себя рубашку. – Возможно, тебе удастся заполучить новую работу, умащать живот Молодого Льва маслом, когда он сменит меня.

– О таком девчонка может только мечтать!

– Но все же в человеке есть и нечто большее, чем брюхо.

– Еще бы. У вас и под подбородком уже жирку наросло.

Орсо вздохнул:

– Спасибо тебе, Хильди, за все. Пока ты рядом, у меня никогда не будет опасности сделаться чересчур самодовольным.

Отодвинув портьеру, он тоже посмотрел на улицу, на марширующих мимо солдат. Вероятно, он должен был почувствовать себя растроганным их преданностью. Его отец наверняка бы уже махал им из окна вялым кулаком, извергая какие-нибудь патриотические банальности. Орсо же погрузился в размышления о том, какие странные сочетания сомнений и желаний вынудили каждого из этих людей, ввергнув себя в этот металлический поток, плестись к собственному уничтожению, вместо того чтобы сделать в высшей степени разумный выбор и мчаться со всех ног в противоположном направлении.

Затем, поймав себя на том, что не понимает, почему он сам до сих пор здесь, Орсо нетерпеливо хлопнул себя по голове:

– Черт побери, Хильди, кажется, я слишком много думаю для того, чтобы быть хорошим военачальником!

– Плюс отсутствие у вас военного образования, способностей и опыта.

– Образование, способности и опыт для монарха будут лишь обременительными. Такие мелочные заботы годятся только для мелких людей, дорогая моя. – Из окна ему был виден низкий гребень к востоку от города, долговязые деревья на его вершине и первые рассветные лучи, пробивающиеся сквозь облака за ними. – Кажется, дальше откладывать уже некуда. Когда взойдет солнце… похоже, мне придется драться, черт бы его побрал совсем.

– Принести вам ваши доспехи?

– Да уж наверное. И скажи Бернилле, что я готов завтракать.

– Диету отложим на завтра, да?

– Если я буду еще жив, – отозвался Орсо, похлопав себя по животу.

* * *

Стур Сумрак злился.

Хлыст разложил для завтрака отличный костер – возле опушки, откуда они могли сразу увидеть, если на холмах впереди будет что-нибудь происходить. Хлыст вообще неплохо разводил костры, а сегодняшний ему особенно удался.

Однако, видя, как лицо Стура все больше и больше чернеет, люди потихоньку отодвигались в сторонку, прячась среди деревьев и за кустами, чтобы ненароком не попасться ему на глаза. Они держались на самом краю освещенного пространства, оставив вокруг короля Севера широкий пустой круг.

Похоже, Клевер был единственным, кто посмел остаться неподалеку, и то главным образом потому, что любил держать ноги в тепле. Послушать россказни про гребаный Союз, так там одна сплошная цивилизация, однако пока что они не встретили здесь ничего, кроме моря грязи. За вчерашний день его сапоги так промокли, что ноги не отогрелись до сих пор. В походах вообще не так уж много удобств, и будь он проклят, если позволит Стуровой хандре лишить себя того немногого, что еще оставалось в этом смысле. Кроме того, Клевер считал, что ты больше рискуешь, когда пятишься задом от бешеного волка, чем когда спокойно стоишь где стоял. Поэтому он оставался сидеть, не спеша обгладывая баранью ногу.

– Мы могли бы выступить вчера вечером! – рявкнул Стур и пнул дымящуюся головешку, так что она вылетела из костра, крутясь и рассыпая искры. – Почему мы не выступили вчера вечером?

– Не могу сказать, мой король, – отозвался Клевер. – Наверное, слишком большая армия, трудно управляться.

– Трудно управляться? – презрительно фыркнул король и пнул котелок с чьей-то едой. Тот пролетел, отскакивая от стволов, и врезал одному из карлов по колену; тот взвыл от боли, умудрившись при этом сохранить на лице улыбку, что было немалым достижением.

Если бы Стур был восьмилетним буяном, мамочка его бы уже отшлепала. Вместо этого каждый ублюдок считал нужным ему кланяться и улыбаться, и всячески потворствовать, даже если он швырялся в них котелками. Разумеется, он от этого лишь начинал еще больше свирепствовать.

– Мы связались с какой-то кучей идиотов! – Вообще-то с ними связался Стур; у остальных не оставалось другого выбора, кроме как следовать за ним. – Ты видел этого толстого говнюка Барезина? Разоделся на бой, словно шут на праздничную ярмарку! А тощего говнюка Ишера? Он похож на обдроченный член! Как и вся эта свора дебилов, которых они ведут за собой!

Стур фыркнул с такой силой, что из его носа вылетела сопля. Он сердито смахнул ее с лица.

– Гребаные южане! О чем я только думал?

Главным образом о том, что ему скучно и хочется подраться, подумал Клевер, а поблизости не оказалось достаточно сильного противника.

– Вот эта сука Рикке все правильно сделала! Сказала «да», а потом осталась дома в Уфрисе дрочить в свое удовольствие. Решила, что надо мной можно посмеяться, да?

– Не могу знать, – отозвался Клевер, продолжая обгладывать свою кость.

– Мой король? – К ним бочком подбирался дрожащий карл, робко протягивая Стуру подзорную трубу с таким видом, словно собирался сунуть руку в костер.

– Что там еще?

– Кажется… вам лучше поглядеть на это.

Стур выхватил у него трубу, разъяренно подошел к опушке и наставил ее на низкий холм позади длинного склона, засеянного побуревшей пшеницей. Очертания холма уже ясно виднелись на фоне светлеющего неба.

– Какого?.. – прошипел он.

* * *

– Ночью к ним подошло подкрепление, – сообщил Йин. – Два полка королевской гвардии. А может быть, и три.

Солнце уже выглянуло над долиной, длинные тени протягивались поперек полей. Через круглое окошечко подзорной трубы, слегка подрагивающей в его трясущейся руке, Лео видел флаги, копья, цепочки людей на вершинах двух холмов. Каменистый утес теперь кипел деятельностью, словно отдаленный муравейник; на втором холме, длинном и низком, было, по крайней мере, вдвое больше солдат, чем предыдущим вечером. Особенно выделялся на фоне других один флаг, черный с вышитым золотым солнцем. Личный штандарт лорда-маршала.

– Он разыграл меня, как последнего дурачка! – выдохнул Лео. – Тянул время, зная, что к нему идут люди.

Он ощутил внезапный холод в сердце. Что, если эта Тойфель тоже его провела? Вдруг она все это время была верна королю, и все, что она говорила о его слабости, было ложью? Выведала все их тайны, которые они так беззаботно выболтали ей, и принесла их прямиком к Орсо? Может быть, Орсо уже прекрасно все знал, когда так самодовольно ухмылялся за столом, пытаясь вбить клин между Лео и его союзниками? Между Лео и его женой?

– Дерьмо! – Он отшвырнул подзорную трубу, и она, подскочив, покатилась по склону и ударилась об одну из повозок, зазвенев разбитым стеклом.

Потрясение сменилось утешительной яростью, в которой сгорели дотла все его ночные сомнения. Он – Молодой Лев, черт подери! Ему не пристало маяться в нерешительности, когда впереди враг!

– Что нам теперь делать? – спросил Ишер, дергая за выбившуюся нитку в своем вышитом манжете и тоже глядя в направлении холмов, внезапно оказавшихся столь хорошо укрепленными.

– Атаковать! – рявкнул Лео. – Прямо сейчас!

– Наконец-то! – Барезин вмазал кулаком по своей пухлой ладони. – Мой Гуркский легион будет на этом утесе еще до ланча! Можете на это рассчитывать!

– Именно на это я и рассчитываю, черт подери, – прорычал Лео, стиснув зубы.

Отдав галантный салют, Барезин ухватился за луку седла, пару раз подпрыгнул, затем, с незаметной помощью подтолкнувшего его адъютанта, наконец взгромоздился на свою лошадь и развернул ее к западу.

Лео взял Ишера под локоть.

– Мне плевать, будет ли это Гуркский легион или фаланга сипанийских шлюх, – прошипел он в его побледневшее лицо, – но мне нужны люди на этом утесе! Много людей, готовых атаковать Стоффенбек с запада как можно скорее. Вы меня поняли?

Ишер утер со лба пот и натянуто отсалютовал:

– Да, я понял.

И он несколько нетвердо зашагал к своей лошади.

Лео подозвал к себе Антаупа и показал поверх садов на скалистый холм, один бок которого был ярко освещен рассветом, а второй пока был в тени.

– Сперва Открытый совет оттеснит их на правом фланге и займет тот утес. – Он двинул кулаком, показывая путь от аккуратных боевых позиций Инглии через пустые поля к Стоффенбеку. – К тому времени, как мы атакуем Орсо в центре, они смогут зайти к нему сбоку. – Он ткнул пальцем в направлении пшеничных полей и мягкого зеленого холма позади них, над вершиной которого развевались все эти новые знамена. – И прежде, чем он успеет укрепить центр, Стур ударит по нему слева.

Антауп радостно ухмыльнулся и откинул с лица свой чубчик, который тут же упал обратно.

– Да, ваша светлость!

– Иди, расскажи инглийцам о наших планах. – Лео хлопнул Антаупа по плечу, и тот рысцой припустил с холма. – Гринуэй!

Тот не спеша подошел и отдал нечто похожее на союзный салют:

– Молодой Лев!

– Скажи Стуру, что мы собираемся атаковать справа, потом в центре, потом слева. Он пойдет последним.

– Последним? – насмешливо переспросил Гринуэй.

– Это план сражения, а не гонка.

– Не знаю, понравится ли Стуру идти…

Лео сгреб Гринуэя за грудки и рявкнул ему в лицо:

– Ему может не нравиться все что угодно, главное, чтобы он сделал то, что ему сказано!

И он отпихнул его с такой силой, что тот поскользнулся на росистой траве, едва удержавшись на ногах. С трудом выправившись, Гринуэй удалился с очень недовольным видом.

– Может, было бы разумнее обращаться с ним малость почтительнее, – пробурчал Йин.

– Я уже пытался вести себя разумно, – отрезал Лео. – Мне не понравилось.

Йин расхохотался и врезал ему по плечу:

– Вот это правильно!

Лео еще раз окинул взглядом низкий гребень, высокий утес, городок, охваченный полумесяцем вырытых укреплений. На его лице играла свирепая улыбка. Ему нравился его план. Простой, агрессивный. План, опирающийся на его сильные стороны. Жаль, что он не сделал этого прошлым вечером, – но прошлый вечер было уже не вернуть. Теперь они были готовы, перед ними был весь день. Он чувствовал себя новым человеком.

– Мы могли бы побить их вчера вечером. – Он сжал пальцы в вибрирующий кулак. – Ну и ладно, побьем их сегодня. Кто-нибудь, приведите мне коня!

Бесплодные затеи

Орсо стоял у парапета на крыше стоффенбекской часовой башни, старательно хмуря брови в северном направлении и чувствуя себя абсолютным самозванцем в своих золоченых доспехах.

Туман, цеплявшийся за поля, потихоньку рассеивался, яркое солнце взбиралось в небо, где виднелось лишь несколько одиноких пушистых облачков. День обещал быть очень приятным. Если, конечно, не думать о нескольких тысячах вооруженных до зубов людей, собиравшихся приступить к убийству друг друга в течение нескольких следующих часов.

Войска Открытого совета расположились с дальнего левого края – желтые прямоугольники, бесформенные красные пятна, синие клинья; над головами солдат развевались яркие флаги. Такое невероятное разнообразие давало надежду на отсутствие согласованности, но вместе с тем недвусмысленно говорило о размахе собранной против него коалиции.

Армия Инглии была дислоцирована под холмом, на котором стоял дом-башня лорда Стиблинга. Темные, деловитые прямоугольники, столь зловеще-аккуратные, словно их выравнивали по линейке. Люди, которые в прошлом году показали себя героями, сражаясь с врагами Союза. Люди, которым Орсо изо всех сил пытался помочь. Люди, помочь которым он ничем не смог и которые теперь поднялись на открытый мятеж против него.

От северян Стура Сумрака не было ни слуху ни духу. Конечно же, затаились где-нибудь в лесу, ожидая возможности неожиданно выпрыгнуть, как любят делать северяне. Еще несколько месяцев назад Молодой Лев и Большой Волк были заклятыми врагами и дрались не на жизнь, а на смерть. Теперь Орсо сумел достичь абсолютно невозможного, объединив их обоюдной ненавистью против себя.

Во имя Судеб, когда он успел нажить столько врагов?

– Ведь я всегда пытался поступать правильно, – проговорил он, силясь извлечь смысл из происходящего. – В общем и целом. Делал все, что мог в сложившихся обстоятельствах. Пытался найти какой-то… разумный компромисс.

Боевой клич из этого получился бы довольно неубедительный: «Вперед, за разумные компромиссы!»

– Я хочу сказать… – не сдавался Орсо, – конечно, я склонен к колебаниям, временами забывчив, понемногу толстею и вообще абсолютно не та вдохновляющая фигура, которую подданные ожидают увидеть в короле, но… Едва ли меня есть за что ненавидеть, верно? Я не Гластрод, не Морлик Безумец…

Он окинул взглядом крышу. Со всех сторон слышались возгласы и бормотание, выражавшие решительный протест против такой возможности. Но чего и ожидать королю от своих придворных, как не безоговорочного согласия по всем пунктам? Танни, как он заметил, хранил молчание.

– Если позволите, ваше величество? – вмешался лорд Хофф, потирая руки, словно торговец лошадьми при виде простачка, которому можно втюхать самую хромую кобылу. – Корни этого мятежа уходят в глубь истории. Во времена вашего отца и отца вашего отца. – (Одобрительное бормотание.) – Вам же, боюсь, выпало несчастье пожинать плоды. Недовольство зрело на протяжении многих лет. – (Рябь кивающих голов.) – Его семена были посеяны, еще когда мы воевали с Черным Доу. Или с Талинской Змеей. Возможно, даже с Уфманом-уль-Доштом.

– Да, вот это была война! – послышался чей-то голос.

– Мастер Сульфур! – Не сказать, чтобы Орсо был в большом восторге при виде мага, ступившего на крышу часовой башни. – Похоже, вы всегда появляетесь в самые драматические моменты.

– И не имею ни минуты покоя, ваше величество. Я только что с Севера, где приложил все усилия, чтобы положить конец этому восстанию прежде, чем оно началось.

Орсо поднял бровь, взглянув в сторону тысяч собравшихся внизу вооруженных людей:

– С ограниченным успехом, надо полагать.

– Увы, молодое поколение отказывается платить долги предыдущих. Долги, благодаря которым эти люди занимают свое место. Но мой мастер позаботится о том, чтобы им воздалось по заслугам, можете не сомневаться!

– Весьма утешительная мысль, – согласился Орсо. (Правда, сами они к этому моменту, по всей вероятности, будут уже мертвы.) – А вы не могли бы сделать с армией Лео дан Брока то же, что сделали со сжигателями на демонстрации машины Карнсбика? Есть такая возможность?

Сульфур обратил к нему свои странные, пустые, разноцветные глаза.

– Магия утекает из мира, ваше величество, и даже мои способности имеют свои ограничения. Целая армия лежит далеко за пределами моего могущества.

– В таком случае, может быть, ограничиться только самим Молодым Львом?

– Огромный риск с неопределенным результатом… Мой господин предпочитает надежные ставки.

Орсо надул щеки:

– Без сомнения, именно поэтому он занялся банковским делом.

– Разумеется, а также для того, чтобы иметь возможность снабжать вас средствами для улаживания ваших проблем… более традиционными методами.

– За что я, конечно же, ему невероятно благодарен.

Орсо видел, как Сульфур разорвал человека на куски собственными зубами. Он знал, что Байяз превратил в руины половину Агрионта и убил тысячи человек. Он не сомневался, что банк Валинта и Балка за прошедшие годы принес еще больше бедствий, хотя и не столь впечатляющим образом. Воистину, он заключил союз с дьяволами! Но, как говорит гуркская пословица, «заблудившийся в пустыне берет воду у того, кто ее предлагает».

Сульфур разглядывал поле боя:

– Я так понимаю, мы ожидаем подкреплений?

– Несомненно, – подтвердил Орсо, гадая, удастся ли маршалу Рукстеду добраться до места прежде, чем их окончательно разгромят.

К счастью – или, возможно, к несчастью, – он был избавлен от необходимости уточнять свое высказывание. Зябкий рассветный воздух заполонила нестройная разноголосица рожков, горнов и командных выкриков.

– Они двинулись в наступление на левом фланге, – сказал Танни.

На этом расстоянии казалось, что разномастные отряды Открытого совета ползут с дремотной медлительностью, неумолимо продвигаясь к югу сквозь лоскутное одеяло полей в направлении заросших садов по берегам реки. Было трудно поверить, что все эти крошечные цветные пятнышки – на самом деле люди. Казалось, будто они текут, словно вязкая жидкость, словно яркие краски, смешивающиеся на мольберте беспечного художника.

– Они атакуют! – сказал Хофф.

Орсо искоса бросил на него уничтожающий взгляд:

– Откуда нам знать, лорд-камергер, возможно, они просто торопятся сдаться?

Смеяться, конечно же, никто не стал, даже сам Орсо. День предстоял из тех, в которые никому не до смеха.

– Ваше величество! – Перед ним возник лакей в пурпурном убранстве, балансируя подносом на вытянутых пальцах. Прибор виссеринского стекла сверкал на утреннем солнце. – Не угодно ли выпить?

Было нечто слегка шокирующее в том, чтобы пьянствовать в то время, когда другие люди идут на смерть. Тотальная катастрофа в качестве легкого развлечения.

– В такой момент? – спросил Орсо.

Офицеры переглянулись, поднимая брови и пожимая плечами, словно желая сказать: «Какой момент может быть лучше?»

Орсо вздохнул:

– Ну хорошо, я выпью шерри. Шерри, мастер Сульфур?

– Вынужден отказаться, ваше величество.

– А, разумеется, я забыл. Ваша чрезвычайно специфическая диета… – Орсо поморщился и снова перевел взгляд к полю боя.

Некоторые из более дисциплинированных отрядов уже добрались до садов и исчезли из виду. Другие практически не сдвинулись с места или застряли перед какой-нибудь живой изгородью, домом, купой деревьев. Были и такие, что теряли боевой порядок, рассеивались, смешивались друг с другом. Орсо и его королевская свита наблюдали в молчании, потягивая свои напитки; огромная минутная стрелка под их ногами отмечала течение времени размеренным «тик, тик, тик».

– По всей видимости, войска Открытого совета несколько дезорганизованы, – заметил кто-то.

Орсо фыркнул так, что фонтан шерри брызнул у него из носа. Ему пришлось позволить лакею промокнуть себя салфеткой, в то время как сам он продолжал беспомощно посмеиваться. Хофф поглядел на него словно на сумасшедшего. Возможно, так оно и было.

– Ваше величество?

– Ох, ну вы же понимаете: добрый старый Открытый совет! Я знал, что всегда могу рассчитывать на их тотальную разобщенность, вероломство и некомпетентность!

* * *

– Что они делают? – пробормотала Савин, сжимая опухшие кулаки с такой силой, что они задрожали. – Что они делают, черт их возьми?

Она не была солдатом, но не нужен был Столикус, чтобы увидеть, что начали они не очень хорошо. Судя по царящему там хаосу, можно было подумать, что Открытый совет уже вступил в кровопролитную схватку с врагом, а не сцепился с какими-то заросшими садами и ленивым притоком реки.

– Похоже, ваш мятеж уже понемногу разваливается! – Лорд Стиблинг поднял свою измученную подагрой ногу на скамеечку и откинулся на спинку кресла, ухмыляясь ей с выражением самодовольного удовлетворения на лице.

– Я бы пока не списывала нас со счетов, – отозвалась Савин, поворачиваясь к нему спиной и отходя прочь.

Этот человек вел себя как полное дерьмо, но Лео настаивал, чтобы с ним обращались со всей вежливостью. В конце концов, они явились сюда защищать права граждан Союза, а лорду Стиблингу принадлежала земля, на которой они собирались драться, и дом, который они использовали для своей штаб-квартиры, и кровать, в которой они так неуклюже спаривались прошедшей ночью. Воспоминание об этом вызвало у нее слабое и совершенно неуместное возбуждение. Слабое возбуждение, зато очень сильное желание помочиться.

Огромные повозки, переправлявшие артиллерию, задержались на раскисших дорогах и только сейчас прибыли. Команды людей и лошадей напрягали силы, пытаясь развернуть их на козлах и направить приблизительно в сторону противника. Савин мрачно покачала головой, вспомнив, сколько стоило производство каждой из них. С таким темпом они будут заряжены как раз вовремя, чтобы салютовать победе короля Орсо.

Она видела Лео неподалеку, он нетерпеливо таскал свою лошадь взад и вперед, окруженный волнующимся роем офицеров, посыльных и охваченных паникой прихлебателей. Ей отчаянно хотелось быть там, внизу, вместе с ним; позиция бессильного наблюдателя нисколько ей не подходила. Но она знала, что ее никто не станет слушать. Здесь никто никого не слушал.

Лео ухватил проезжавшего мимо человека в темно-синем мундире ишеровских солдат, едва не стащив его с седла:

– Что там происходит, черт возьми?

– Ваша светлость, по всей видимости, кто-то что-то сделал с мостом…

– Сделал что?

– Когда первые отряды попытались перейти реку, мост обрушился…

– В смысле, никому не пришло в голову проверить?

Лео ухватил Антаупа за плечо, тыча пальцем в направлении садов:

– Ступай туда! Мне наплевать, будут они переправлять людей на плотах или строить новый гребаный мост! Ступай туда и сделай так, чтобы эти ублюдки начали шевелиться!

– Лучше держитесь подальше, леди Савин. – Броуд предусмотрительно шагнул впереди нее, когда Антауп со стиснутыми зубами прогрохотал мимо на своей лошади.

Зури аккуратно взяла ее под локоть и мягко повела прочь, подальше от топчущихся лошадей, к свободному местечку на склоне холма.

– Может быть, сказать Гаруну, чтобы он принес вам стул? – спросила она.

– Как я могу сидеть, когда тут такое? – огрызнулась Савин, продолжая стоять, охваченная бессильной яростью, до онемения стиснув челюсти, кулаки и мочевой пузырь.

Ишер с Барезином и прочими продолжали превращать всю затею в полное дерьмо. Она так беспокоилась об их верности, что почти не уделила внимания вопросу их компетентности.

Савин рванула пуговицу на воротнике: ей никак не удавалось толком вздохнуть.

– Спокойно, – шептала она. – Спокойно, спокойно…

Оглушительный треск заставил ее подпрыгнуть. Кто-то с отчаянным воплем кинулся в сторону от одной из повозок, с которой соскользнула пушка, ударилась об землю и покатилась вниз по склону, оставляя за собой полосу разрушений; за ней волочилась путаница веревок и ремней, разметав по дороге лагерный костер.

Откуда-то сзади, на фоне всего этого безумия, доносился клокочущий смех лорда Стиблинга.

* * *

– Пора, ваше пресвященство? – спросил главный инженер, затаив дыхание.

Пайк взглянул вниз, в направлении садов, с таким спокойствием, словно определял, сварилось ли яйцо.

– Еще немного.

Он наклонился к Вик и вполголоса сказал:

– Прошлой ночью я послал нескольких человек к реке, чтобы они выдолбили замковые камни из сводов моста. Хорошо иметь при себе искусных каменщиков, не правда ли?

Вик не ответила: ее отношение к инженерному делу явно никого не интересовало.

– Теперь этот мост сможет выдержать вес лишь нескольких человек, – продолжал Пайк. – Если по нему попытается пройти отряд солдат, они вскорости будут плавать в речке! Видите ли, в годы моей бесславной юности я был квартирмейстером и могу сказать со всей уверенностью, что в армии все держится на мелочах. Без замковых камней мост развалится; без моста развалится весь их план нападения. Большинство ошибок происходит из-за невнимания к мелочам.

Хор военных звуков на расстоянии казался странно искаженным, он то звучал совсем близко, то отдалялся. Бормотание барабанов и попукивание рожков; голоса, временами звучащие настолько отчетливо, что Вик могла различить слова, а потом с переменой ветра вновь переходящие в бессмысленный гомон.

Главный инженер, с блестящим от пота лбом, бросил на Вик умоляющий взгляд.

– Пора, ваше преосвященство?

Пайк задумчиво прищурился. Поднявшийся ветер срывал струйки дыма с медленно горящих запальных шнуров в руках нервничающих мальчишек, стоящих возле пушек.

– Еще не совсем.

– Сколько он будет ждать? – прошептал Огарок срывающимся от страха голосом.

Вик молча покачала головой. С того места, где они стояли, была как раз видна верхушка часовой башни. Невероятно, как мало времени прошло с момента, когда войска Открытого совета начали двигаться. Заросли деревьев на дальнем берегу уже кишели солдатами, окончательно растерявшими всякий боевой порядок, а сзади подпирали новые разбредающиеся колонны, добавляя свою массу к общему смятению. Ближний берег, однако, оставался таким же мирным, каким был на рассвете.

– Пора, ваше преосвященство? – умолял инженер. Не то чтобы ему очень хотелось приступать к действию, скорее он просто не мог вынести напряжения ожидания.

Пайк помедлил, разглядывая царивший вокруг реки хаос со сцепленными за спиной руками.

– Пора, – сказал он.

Инженер казался застигнутым врасплох, словно только сейчас осознал, о чем упрашивал последние полчаса. Он облизнул губы и нетвердо повернулся в северном направлении.

– Пушки! – прокричал он, подняв кулак. – Стрельба будет вестись по порядку, начиная справа, и продолжаться вплоть до приказа к прекращению огня!

Инженеры в фартуках, коренастые заряжающие, управлявшиеся с ядрами и порохом, мальчишки с шомполами и губками в руках – все принялись засовывать в уши комочки ветоши. Пайк был занят тем же.

С огромной осторожностью и напряжением инженер первой пушки взял у мальчишки запальный шнур и опасливо поднес пламя к полке. Вся команда отвернулась и пригнулась, закрывая головы. Вик выжидательно сморщилась. Послышалось жалкое шипение, разлетелось облачко искр.

– И это все? – спросил Огарок, поднимая голову.

Пушка содрогнулась на козлах, и из ее зева вырвался клубок пламени. Грянул оглушительный взрыв, такой мучительно-громкий, какого Вик не слышала никогда в жизни. Спустя мгновение выпалила следующая пушка, за ней следующая.

Она съежилась, прижавшись к склону и закрывая уши руками, чувствуя, как гудит ее череп, как дрожат ладони и сама земля под ногами вибрирует.

Это было похоже на конец света.

* * *

– Он хочет, чтобы вы оставались здесь, – прорычал прикормленный Молодым Львом северянин, Белое что-то там, – пока он не даст…

В этот момент раздался низкий, всепроникающий гул, и все обернулись в ту сторону. Стаи птиц с шумом и хлопаньем крыльев сорвались с деревьев. Гул повторился снова и снова – словно раскат грома, но совсем рядом, настолько громкий, что Клевер сквозь подошвы своих сапог почувствовал, как сотрясается земля. Правда, подошвы у него были малость поношены.

– Что это? – рявкнул Стур, большими шагами подходя к опушке и устремляя взгляд в направлении пшеничных полей. Вдалеке, над большим утесом по другую сторону города, поднимались облачка дыма, уплывая через долину.

– Огненные машины, я полагаю, – негромко проговорил Клевер.

Некоторые из более пожилых ребят, судя по их виду, были так же не рады этому известию, как и он сам. Возможно, они тоже видели эти машины в деле, при Осрунге, и увиденное им не особо понравилось.

Однако Стур проспал Осрунг в животе своей матери. И сейчас при виде этих облачков дыма его глаза загорелись.

– Теперь их называют пушками, – пробормотал он и повернулся: – Готовьте людей!

– А? – переспросил Гринуэй.

– Ты меня слышал. – Стур с широкой улыбкой посмотрел поверх моря колышущейся под ветром пшеницы в направлении пологого зеленого гребня с флагами на вершине. – Я хочу вон ту горку!

Клевер скривился. Что Стур собирался делать с какой-то горкой посреди Срединных земель, можно было только догадываться. Пасти на ней овец? Но Большой Волк ее хотел. А значит, так тому и быть.

Белая Вода глядел на них во все глаза, словно они лишились рассудка. Скорее всего, так оно и было, причем уже несколько месяцев назад, когда они все согласились считать Стура своим королем.

– Ты что, не слышал? Молодой Лев сказал…

– Я отлично слышал тебя, паренек. – Взгляд Стура скользнул к нему. – Но с меня уже довольно гребаных хотелок Молодого Льва. – Прямо удивительно, что у него с зубов еще не капала ядовитая слюна. – Если он хочет меня остановить, пускай, мать его, приходит сюда и останавливает сам. Что, нет? Так я и думал.

Он повернулся и проревел в чащу:

– К оружию, ребята! Давайте клич, ублюдки! Настало время драться!

И настал великий лязг щитов, и грохот копий, и шелест вынимаемых из ножен мечей. Великое рычание боевых проклятий, и бормотание молитв к мертвым, и выкрикивание приказов, разносящихся все дальше по мере того, как призыв к оружию распространялся вдоль по цепочке. Великий звон и шорох, когда воины в кольчугах принялись проламываться сквозь кусты к границе леса. Стур, оттеснив Брокова человека с дороги, первым прошагал в золотую пшеницу, на ходу доставая меч, и его позолоченные ублюдки толпой ринулись следом, отпихивая друг друга, чтобы показать, какие они кровожадные.

– Клянусь гребаными мертвыми, – пробормотал Белая Вода, уставившись вслед Стуру и дергая себя за рыжую бороду с такой силой, что казалось, еще немного, и он вывихнет себе челюсть.

– Взгляни на это с хорошей стороны. – Клевер сочувственно хлопнул его по плечу. – После сегодняшнего, будь то так или иначе, но тебе уже вряд ли придется снова иметь дело с этим идиотом.

Он надул щеки и вытащил свой меч.

– А вот кое-кому из нас никуда не деться от этого безумия. Эй, Нижний! Готовь ребят, будем атаковать!

* * *

Внезапный гром пушек превратил ставку Лео в скопище вставших на дыбы лошадей. Один из его телохранителей был сброшен наземь и унесен в тыл со сломанной рукой. Первый раненый за этот день. Но наверняка не последний.

Из-за садов прилетел камень и упал в грязь, подняв фонтан брызг. Другой ударился в ствол дерева, и Лео вздрогнул, когда дождь щепок обрушился на пригнувшихся людей, оказавшихся теперь в еще более безвыходном положении. Мгновением позже по полям раскатился оглушительный грохот взрыва.

– Проклятье! – прошипел Лео. Если они будут ждать, пока Открытый совет переберется через реку, то могут прождать до темноты!

– Какого черта? – вырвалось у Мустреда.

Он смотрел куда-то влево. Лео проследил за его взглядом. Из леса выкатилась огромная волна северян, и теперь они размеренным шагом преодолевали пространство спелой пшеницы, направляясь к низкому гребню. Карлы со своими круглыми щитами и сверкающими кольчугами; яркое солнце сверкало на лезвиях их секир, мечей и копий.

Лео уставился на них в молчаливом изумлении. У него не нашлось даже слов, чтобы выругаться.

В плане ведь не было ничего сложного! Как получилось, что он так позорно развалился на части? Одно дело – сумятица сражения, но Лео потерял контроль над своей армией еще до того, как она успела даже вступить в контакт с неприятелем! Он посмотрел на хаос, учиненный Открытым советом справа, потом на хаос, учиненный Стуром слева, потом на земляные укрепления впереди и набрал в грудь воздуха.

– Слушай мою команду! – Его голос звучал неожиданно спокойно. Он всегда был на высоте, когда оставался только один выход. – Труби к наступлению!

Мустред наклонился к нему.

– Они там хорошо окопались, ваша светлость, – с сомнением сказал он, махнув рукой в направлении Стоффенбека. – Они нас ждут. Без атаки Открытого совета с фланга…

Лео хлопнул старого лорда по плечу:

– Нам придется просто взять этих ублюдков с бою!

Он повернулся в седле и заорал, обращаясь к окружавшим его людям:

– Парни, поднимай знамена! Бей в барабаны! Время настало!

Лео увидел Савин, стоящую на склоне холма. Он улыбнулся и поднял руку, махнув ей на прощание.

И развернул коня в сторону врага.

* * *

Затрубили рожки, и с могучим топотом, сотрясшим потревоженную землю, армия Инглии двинулась к югу.

Даже здесь, в тылу, шум теперь не прекращался ни на минуту. Скрежетали повозки, командиры выкрикивали приказы, гремели копыта, пушки изрыгали яростное пламя. Кто-то не переставая вопил, тонко и пронзительно, срываясь на визг. Где-то сзади, далеко от сражения. Должно быть, несчастный случай в обозе.

С левого фланга огромная масса северян брела через золотистую пшеницу, оставляя за собой бурую и вытоптанную солому. Справа, среди садов, полыхали пожары, черный дым поднимался над деревьями, смешиваясь с белыми дымками пушек и накрывая поле сражения серой пеленой.

– Что происходит? – прошептала Савин.

– Я дрался при пяти осадах и в трех генеральных сражениях, – сказал Броуд. – И пока что не видел еще ни одного, где я бы понимал, что происходит.

В воздухе висел едкий запах – вонь гуркского огня и металла, страха и дерьма. Кто-то догадался вырыть латрину почти рядом с лагерем, и пара покосившихся плетеных щитов не особенно скрывала вид человеческих испражнений, не говоря уже о зловонии.

– Треклятые изменники! – бушевал на вершине холма тот старый ублюдок со своей больной ногой. – Королевская гвардия порежет вас на кусочки!

Броуд взглянул в его сторону, сдвинув брови:

– Какой милашка.

– Лорд Стиблинг – владелец этой земли, – отозвалась Савин сквозь сжатые зубы. – Лео говорит, что мы явились сюда защищать его права, а не отбирать их.

– Я пришел не за этим.

– А зачем ты пришел? – спросила Зури.

Тот же вопрос Броуд задавал себе сам, раз за разом карабкаясь вверх по лестницам, когда люди глядели на него как на сумасшедшего. Он бросил искать причины еще в Стирии. Он отдал Савин все, что был ей должен, и даже с лихвой, когда, рискуя жизнью, отправился на переговоры с Судьей. Он никогда не обещал, что будет драться. Фактически, он обещал, что не будет. И тем не менее он здесь.

– Гуннар, – сказала Савин. – Не мог бы ты кое-что для меня сделать?

– Могу попытаться.

– Разыщи моего мужа. – Она поглядела в южном направлении, туда, где вскорости завяжется самая жаркая схватка. Ее ладони скользнули вдоль живота. Она выглядела неожиданно, непривычно беззащитной посреди всего, что творилось вокруг. – Постарайся… сделать так, чтобы…

– Я понял.

Пытаться сделать так, чтобы человека не убили в сражении, было по определению бесплодной затеей – но едва ли первой, которую он на себя брал.

– Только сперва надо закончить еще одно дело… Ты не приглядишь за ними, пока я не вернусь?

Броуд отцепил от ушей дужки своих стекляшек, аккуратно сложил и вручил Зури. Она всегда казалась ему женщиной, которой можно доверить деликатную вещь.

Он зашагал вверх по ставшему размытым склону холма в направлении темного пятна башни, аккуратно заворачивая рукава. Привычные действия всегда помогают.

Старый лорд прищурился, когда тень Броуда загородила ему солнце.

– Нас, Стиблингов, так легко не запугаешь, ты, чертов… А-а! – Он взвизгнул, когда Броуд ухватил его за ухо и стащил с кресла.

Подпрыгивая и оскальзываясь на траве, почтенный старик был вынужден спуститься с холма, вскрикивая каждый раз, когда вес приходился на больную ногу. Броуд провел его к плетеным щитам, отбросив один из них ногой в сторону. В кои-то веки он был рад, что плохо видит, так что ему не приходится смотреть на переполненную латрину во всей ее красе. Запах, впрочем, определенно чувствовался.

Для Стиблинга переживание явно было совершенно новым. Он отпрянул, закрыв лицо рукой.

– Что ты…

Броуд пихнул его вперед.

На пару мгновений тот полностью скрылся под поверхностью, но потом всплыл. Его бархатная шапочка осталась где-то внизу, седые волосы налипли на лицо, перемазанное дерьмом тех людей, над которыми он еще минуту назад смеялся.

– Ах ты ублюдок! – взвыл он, подавляя рвотные позывы и пытаясь выбраться на твердую землю.

Но Броуд уже ушел. Он шел к Стоффенбеку, превратившемуся в смутный призрак за пеленой пыли, поднятой марширующими людьми.

– А нам что делать? – услышал он сзади оклик Баннермана.

– Что хотите, – отозвался Броуд, не сбавляя шага.

Он говорил себе, что делает это из верности. Что хороший человек должен сражаться. Все то же самое, что говорил себе, когда отправлялся в Стирию. Но теперь он знал, что сражение – не место для хороших людей.

Он сделал глубокий вдох через нос и выдохнул через нос же – с фырканьем, словно бык.

Когда он плакал у порога своего дома, вернувшись в любящие объятия своей семьи, он думал, что покончил с кровопролитиями. Что больше ничто и никогда не заманит его снова на поле боя. Но похоже, что Судья знала его лучше, чем он сам. Драка была для него как голод. Ты можешь обожраться до тошноты сегодня, но это не значит, что назавтра ты откажешься от обеда. Наоборот, это только прибавит тебе аппетита. И вот он здесь, несмотря на все свои пустые обещания, – снова за столом, с зажатой в руке ложкой, требуя, чтобы его поскорее обслужили.

Он вытащил из-за пояса свой боевой молот и крепко сжал рукой стальную рукоять. Она легла в ладонь, словно ключ в замок. Броуд оскалился и зашагал быстрее.

Маленькие люди

Кто-то хлопнул его по плечу, и Пек с трудом открыл глаза, отлепил руки от ушей и – после того как вычислил, где здесь верх, что потребовало бóльших усилий, чем можно было подумать, – посмотрел вверх.

Сверху на него смотрел сержант Майер. Его глаза были обведены белыми полосками на фоне черной сажи, оттого что он зажмуривался; борода была слегка опалена с одной стороны, губы шевелились, словно он кричал что-то во весь голос. Сквозь пучки ветоши в ушах, и буханье и рокот других пушек, и шорох собственного дыхания, и грохот собственного сердца, и непрекращающийся тонкий вой, который, казалось, был теперь повсюду, он расслышал отдаленный голос сержанта:

– Пек! Губка!

– Ах да. – Он взобрался на ноги, пошатнулся и сумел удержать равновесие, только схватившись за козлы. – Сейчас.

Куда он дел губку? Пек схватил ее с земли, выдрав вместе с ней клок травы.

– Сэр.

Куда он дел ведро? Пек едва не споткнулся об него, пока искал, поворачиваясь во все стороны. Зачем он вообще отвечал? Он сам-то себя не слышал; уж конечно, его не мог слышать никто другой?

В воздухе висела густая вонь гуркского огня, во рту был липкий вкус пороха, в глотке саднило, глаза слезились. Временами он с трудом мог разглядеть соседнюю пушку в ряду. Команды призраками копошились вокруг своих орудий, смазывая, протирая, заряжая, засыпая порох, выполняя каждую их визгливую прихоть, словно кучки перемазанных грязью нянюшек в детской, набитой непомерно большими металлическими младенцами. Младенцами, плюющимися смертью.

Спотыкаясь, он обошел инженера, возившегося с каким-то сломанным инструментом, стараясь не касаться своей пушки, об которую обжегся уже три раза, так она нагрелась. Из ее дула выползала струйка густого дыма. Пек плеснул туда воды из ведра, смывая нагоревшую корку дымящегося пороха, потом поднял шомпол – и съежился, когда пушка через два орудия от него взревела, извергая струю огня, и земля вновь содрогнулась.

В Осадной школе все это казалось так весело! Ему так повезло оказаться там. Куда лучше, чем горбатиться на фабрике. И к тому же гораздо безопаснее… Стоит ли говорить, что сейчас это совсем не казалось безопасным.

Но об этом лучше не думать.

– Пек! Протри эту малышку!

Ему не нравилось, когда о пушках говорили как о женщинах. В них и без того было мало приятного, а так это звучало просто отвратительно. Что материнского можно увидеть в этих дьявольских погремушках? Убийство все же в основном мужская работа.

Пек засунул губку, с которой струилась черная вода, в дымящееся жерло и принялся водить взад-вперед, с каждым разом окатывая себя фонтаном брызг. Он уже насквозь пропитался этой черной водой, перемазался сажей с ног до головы, рукава его рубашки порвались и мокро шлепали по покрасневшим запястьям, но если оставить хотя бы пятнышко тлеющего пороха, то, когда будут закладывать следующий заряд, вся команда взлетит к чертям.

Еще одна вещь, о которой лучше не думать.

Сквозь плывущий дым он видел солдат внизу. Люди лорда Кранта, кажется. Довольно обтрепанный полк, растянувшийся кривым изгибом вдоль склона. Они попытались окопаться, но у них было примерно три хорошие лопаты на всех, да и количество камней в грунте тоже не помогало. Вообще, помощи им ждать не приходилось. Они прижались к земле, напуганные грохотом пушек позади себя и массой неприятельской армии где-то впереди. Попали между адом и градом, как говаривала Пекова бабушка. Кое-кто побросал оружие на землю, чтобы зажать руками уши; лица были искажены болью и ужасом. Пек увидел, как пара человек попыталась бежать, но их схватили и оттащили обратно на их посты. Похоже, защита у них будет неважная, если мятежники все же переправятся через реку и взберутся по каменистому склону.

Еще одна вещь, о которой лучше не думать. Во время боя таких вещей куча.

Вот, например, архилектор, стоящий в своем белоснежном мундире на вершине холма. И эта женщина с жестким лицом тоже. Таких кошмарных ублюдков он еще в жизни не встречал. Похоже, ни у того ни у другой вообще не бывает человеческих чувств. Пек сглотнул и отвел взгляд, протер свое орудие насухо и оставил его дымиться.

Парнишка, державший дымящийся запальный шнур, плакал – перемазанное сажей лицо прорезали дорожки слез. Непонятно, то ли дым попал в глаза, то ли его ранило, то ли он ревел из-за всего этого ужаса. Пек хлопнул его по плечу, плеснув из ведра грязной водой. Говорить что-то смысла не было. Паренек отозвался беспомощной кривой улыбкой, потом Майер выхватил из его руки запальный шнур и что-то заорал.

– О нет! – Пек снова рухнул на колени на содрогнувшийся склон холма и зажал ладонями уши, превращая гомон в гулкий шепот, похожий на тот звук, который слышен, если приложить к уху морскую раковину.

Единственное, что здесь можно сказать, – лучше стрелять самим, чем чтобы стреляли по тебе. Но те бедолаги, на которых было направлено их орудие, тоже принадлежали к разряду тех вещей, о которых лучше не думать.

В такие времена лучше вообще ни о чем не думать.

Он крепко-накрепко закрыл глаза.

* * *

В ухе Сувала что-то треснуло, словно удар бича, посыпался ливень острых щепок, что-то ударило его по спине, и он съежился. С дерева неподалеку отломилась ветка и рухнула на землю посреди общего разгрома.

– Боже, помоги! – прошептал он, поднимая голову.

Кто-то плакал. Кто-то кричал. Кто-то горел. Сувал увидел, как горящий, шатаясь и корчась, добрался до реки и хлопнулся в воду. Кто-то тащил безвольное тело товарища, ухватив под мышки. Вот он упал, опрокинув раненого поверх себя, потом поднялся и снова упрямо потащился дальше. Отчаянно пытаясь спасти своему другу жизнь – или получить возможность спасти свою собственную.

Трясущимися руками Сувал подобрал свой помятый шлем и надел его, вывалив себе на голову пригоршню грязи и даже не заметив. Какое-то время возился, пытаясь застегнуть пряжку под подбородком, прежде чем понял, что она сломана. Его копье куда-то отлетело, он принялся оглядываться, но рядом валялся лишь чей-то меч, и он подобрал его. Он понятия не имел, что с ним делать; это был первый меч, который он держал в руках за всю жизнь.

Мурезин сказал, что им вообще не придется драться, а просто одеться в мундиры ради какого-то тщеславного человека, чтобы он мог сказать, что у него есть Гуркский легион. Они от души посмеялись над ним, распивая вместе плохой чай – хорошего чая в этой треклятой стране не достать нигде ни за какие деньги. Насчет сражения Мурезин ошибся. Впрочем, Мурезин упал в реку вместе с другими, когда обрушился мост. Позднее на берег вынесло несколько трупов, но Мурезина среди них не было.

Сувал тогда сказал, что это очень хорошо, что Гуркскому легиону не придется сражаться, потому что он в жизни не держал оружия и к тому же не был гурком – фактически он с трудом понимал их язык. Но все что угодно было лучше, чем жизнь в трущобах Адуи, где никто не даст тебе работу, если у тебя смуглое лицо. В Тазлике он был писцом, у него была маленькая чистая контора, продуваемая прохладным ветром с моря. Главным образом он переписывал священные тексты и еще вел некоторые счета – работа довольно скучная, но хорошо оплачиваемая. Как он молился сейчас, чтобы дожить до того времени, когда ему снова будет скучно! Где-то слева опять оглушительно грохнуло, и Сувал снова пригнулся. Видит Бог, то была совершенно другая жизнь, которой жил совершенно другой человек в каком-то совершенно другом мире. В мире, который не был объят огнем и не разлетался на части. В мире, где пахло морской солью и цветами, а не дымом и ужасом.

– Боже, помоги, – прошептал он снова.

Многие вокруг молились. Многие плакали. Многие вопили от боли. Один сидел молча, в пятнистой лиственной тени, с видом несказанного удивления; по его лицу струилась кровь. Сувал немного знал его. Он был портным в Уль-Хатифе. Человек совершенно без чувства юмора. Но чувство юмора здесь не давало никаких преимуществ.

Сувал повернулся и побрел, чавкая раздавленными фруктами, к корявому древесному стволу, за которым укрывалось несколько других кантийцев, а также один из союзных солдат в очень странном мундире – наполовину зеленом, наполовину коричневом. Только подойдя вплотную, он понял, что солдат мертв, а коричневым мундир был из-за крови, натекшей с его руки, которая была жутко изувечена. Он оттолкнул труп ногой и заполз в ямку, которую тот занимал, даже не чувствуя стыда за то, что так обращается с мертвым.

Он попросит у Бога прощения позже.

Кто-то протянул ему фляжку, Сувал с благодарностью отхлебнул и передал ее назад. Через реку ползли полосы дыма. Несколько человек переправились на ту сторону на плотах и теперь, дрожа, сгрудились на дальнем берегу. У них было одно копье на всех, один из них был бледен и обливался кровью, их плот разметало и бревна уплыли по течению. Время от времени мимо проплывали трупы, лицом вверх или лицом вниз, неторопливо поворачиваясь в воде.

Позади слышались яростные крики, ржание перепуганных лошадей – через побоище пробирались повозки. Одну уже закатили в реку. Они пытались таким образом сделать мост, чтобы перебраться на ту сторону. И что дальше? Драться? Безумие. Это все – сплошное безумие. Человек, которого все считали мертвым, вдруг издал булькающий вопль, когда колесо повозки с хрустом переехало его ногу.

– Боже, помоги, – прошептал Сувал, но Бог его не слышал. Так же как Он не слышал его, когда в Тазлике начались мятежи, и его контору разграбили и подожгли, и ему с семьей пришлось потратить все, что они имели, на переезд в Союз.

Снова грохот. Сувал ввинтился в ствол, осыпаемый листьями и обломками сучьев.

Что-то брызнуло ему в лицо. Кровь? Он что, ранен? О боже, неужели это конец? Сувал поднес к глазам трясущиеся пальцы.

Всего лишь сливовый сок. Гнилая слива, только и всего. Он был готов расхохотаться и разрыдаться одновременно. Шлем снова свалился, и он снова его напялил, задом наперед.

Пришел большой толстый человек в пышном красном мундире, вышитом толстыми золотыми веревками. Тот самый, что улыбался им из седла, когда они выступали неделю назад. Другой человек, худой, с зачесанными назад черными волосами, что-то ему кричал, тыча пальцем в разрушенный мост и повозки. Он хотел, чтобы они переправились. Но как они могут переправляться, если мир объят огнем? Как они могут даже помыслить о том, чтобы двинуться с места? С тем же успехом он мог требовать, чтобы они полетели на луну.

Сувал не был солдатом. Он переписывал тексты. У него была легкая рука, это все говорили. Он всегда очень заботился о своих манускриптах.

* * *

– Я не уверен… в том смысле, что… я не вижу способа… – Барезин оглядывал остатки легиона, которым он так гордился, бессмысленно открывая и закрывая рот, словно рыба, выдернутая из воды. – Мой Гуркский легион…

Еще один снаряд ударился среди деревьев не больше чем в тридцати шагах от них, и Барезин пугливо вертанулся в ту сторону, тряся толстыми брылами.

Антаупу он никогда не нравился. Ему вообще не нравился ни один из этих ублюдков из Открытого совета. Он им не доверял. Льстецы и хвастуны, все как один. И тем не менее по какой-то причине он повелся на их громкие слова, а теперь было уже слишком поздно. Нет другого выбора, придется работать с тем, что есть.

Он схватил Барезина за позументы, встряхнул и прошипел, цедя по одному слову:

– Переправь… их… на ту… сторону! – Он развернул коня. – Немедленно!

Надо было возвращаться к Лео. Сказать ему, что на этих болванов надежды нет.

Он отпихнул с дороги низкую ветку и выехал на открытое место. Здесь сумятицы было не меньше; повсюду валялись мертвые и раненые. Один распадающийся отряд двигался одновременно вперед и назад, открывая брешь в середине и рассыпая во всех направлениях людей в желтых мундирах. Сквозь хаос неслась обезумевшая лошадь без всадника, болтающиеся стремена били ее по бокам.

Краем глаза Антауп заметил, как что-то мелькнуло, потом посередине колонны взметнулась грязь. Грязь, вперемешку с кусками оружия и людей, сплошным мельтешащим облаком. Людей швыряло на землю как кукол, или они падали сами, закрывая головы руками.

Антауп еле усидел в седле, когда его лошадь рванулась в сторону, в обход разметанной колонны. На него посыпались комки почвы, отскакивая от седла, за спиной слышались вопли раненых, постепенно заглушаемые барабанной дробью копыт.

На этот раз пронесло.

На западе, сквозь пелену дыма, виднелись более организованные боевые порядки. Синие мундиры. Наверное, полки Ишера, которых почти пощадила пушечная пальба, так что они сохранили некоторую форму. Однако, мчась галопом по полям, Антауп не видел ничего, кроме проявлений трусости. За каждым деревом пряталась кучка людей, отпихивающих друг друга, чтобы укрыться понадежнее. Люди без оружия. Люди без цели. Раненые отползали в тыл.

Возле стены одной из ферм жалась горстка таких трусов. На их лицах читался ужас, когда они смотрели через усеянные трупами поля в направлении пылающих садов и курящегося дымом холма за ними. Вдоль стены взад и вперед разъезжал офицер, махая мечом и вопя до хрипоты:

– Вперед! Ради всего святого, вперед!

Однако, словно стадо упрямых коз, отказывающихся слушаться пастуха, они не двигались с места.

Антауп перепрыгнул через изгородь, с толчком приземлился и увидел еще одну компанию солдат, прятавшихся по ту сторону, – они срывали с себя свои яркие мундиры. Дезертировали, не успев даже добраться до противника! У него было сильное искушение развернуть лошадь и передавить этих мерзавцев. Но они не были единственными; он видел и других, они удирали через поля в северном направлении, время от времени бросая назад перепуганные взгляды.

– Гребаные трусы! – прошипел он на ветер.

Жаль, что здесь нет Юранда с Гловардом. Антауп-то давно знал, чем они занимаются. Гордиться тут особо нечем, но тем не менее они оба хорошие ребята. Лео бывает таким упрямым! Стоит ему забрать что-нибудь в голову, и это уже ничем не вышибешь.

– С дороги! – проревел он, и люди распластались вдоль ограждения деревянного моста, по которому он с грохотом пронесся. Какой-то посыльный едва успел в последнюю секунду броситься в сторону, мелькнули его расширенные глаза, в ушах остался обрывок его перепуганного вопля – и Антауп вихрем полетел дальше, в направлении Стиблинговой башни.

Он придумывал новый рассказ. Что-нибудь такое, что станет настоящей жемчужиной его репутации. На этот раз пускай это будет жена лорда. Леди что-нибудь-там-такое… Или нет, наверное, лучше даже не придумывать имя, а то потом могут быть проблемы. Ее имя я унесу с собой в могилу и все такое прочее. Таинственная женщина. Старше него. Жутко богатая. Нотка опасности. У мужа больше не стоит… Как они на это клюнут! Антауп, пес ты этакий, как ты это делаешь? Да очень просто, если ты все придумал. И гораздо веселее, чем действительно убеждать какую-то женщину пустить тебя к себе в постель. На женщин у него никогда не хватало терпения.

Холм с башней на вершине кипел деятельностью, но аккуратные серые шеренги инглийской армии больше не ждали возле его подножия. Взглянув на сжатые поля в южном направлении, Антауп увидел поднятую ими пыль.

– Проклятье, – шепотом выругался он.

Давая лошади передышку, он сдвинул шлем назад и утер залитый потом лоб.

Неужели Лео не утерпел? Не то чтобы это было в первый раз. Или его что-то подтолкнуло? Антауп ощутил несколько виноватое чувство ностальгии по тем дням, когда армией командовала леди Финри. По той спокойной уверенности, с которой она принимала в расчет карты, людей, местность. Может, война и не место для женщин, но никто никогда не сомневался, что она в точности знает, что делает. И в точности знает, что должен делать каждый из ее людей. Теперь, похоже, никто не имел ни о чем ни малейшего представления.

Он подавил незнакомое ему до сих пор чувство паники. Доберись до Лео. Расскажи ему, что происходит. Исполни свой долг. Как исполнили его Риттер и старина Барнива, если это потребуется. Антауп неуклонно двигался на юг, к облакам пыли, к рядам блестящей стали. Строения Стоффенбека понемногу приближались сквозь сумрак. Вот и высокая часовая башня. Навстречу попадались группы раненых, носильщики с носилками, груженные припасами повозки.

Он начал замечать торчащие из стерни арбалетные болты по обе стороны от себя. Все были воткнуты под одним углом. Значит, он уже в пределах досягаемости выстрела. Лео, конечно же, там, где всего опаснее. Вот одна из вещей, которыми в нем нельзя не восхищаться…

Послышался какой-то странный резкий звук, Антауп ахнул, когда его лошадь кинулась в сторону – и вдруг оказался в воздухе. Он вскрикнул, хватаясь за пустоту; потом его крик оборвался, выбитый из легких ударившей в спину землей. Мир закрутился вокруг, дергаясь и подпрыгивая – Антауп катился, натыкаясь на кочки, потом наконец остановился.

И остался лежать, глядя в небо над собой.

Солнце ярким мазком просвечивало сквозь облака. Благодать!

Вздрогнув, он пришел в себя. Подвигал руками и ногами, пошевелил пальцами. Пара мелких ушибов, но ничего серьезного. Дамы Союза, да и всего мира, если на то пошло, могут вздохнуть с облегчением.

Снова пронесло, но на этот раз впритирку.

Его лошадь лежала на боку, слабо брыкаясь. В ее боку торчал арбалетный болт.

– Ах вы чертовы мерзавцы! – заорал он, не обращаясь ни к кому конкретно.

* * *

Канлан нажал на спуск, посылая еще один болт в направлении аккуратных прямоугольников инглийской армии.

Он не стал ждать, чтобы посмотреть, куда они прилетят. Это было не его дело.

– Заряжай! – крикнул говнюк-лейтенант, мальчишка с недавно пробившейся бородкой.

– Говнюк, – показал губами Канлан, кладя арбалет на землю и принимаясь взводить пружину.

Драм вполголоса хихикнул – его было легко рассмешить.

– Давайте сюда еще болты! – крикнул он через плечо.

– Когда они понадобятся, они будут, – сказал Канлан.

По его опыту, лучше особо не думать о том, откуда болты берутся, и уж тем более – куда они деваются. А опыта у Канлана было хоть отбавляй. Он был солдатом едва ли не всю свою жизнь. Посылал болты во всех главных сражениях, в которых участвовал Союз. Ему довелось стрелять в гурков и северян, стирийцев и старикландцев. Стрелял он и в призраков на великих равнинах, и в пиратов в штормящем море, однажды даже в имперцев во время бесцельного – те так и не приблизились на дистанцию поражения – обмена стрелами возле границы Ближних Территорий. А теперь вот довелось стрелять и в инглийцев, которые по всем статьям, казалось бы, должны быть на его стороне.

Тетива была взведена уже до конца, и он поднял арбалет, взял болт, заложил в желоб – уверенными, отработанными движениями. На мгновение остановился, думая о том, сколько болтов он послал за свою жизнь. Впрочем, его работа была не считать их, а посылать в воздух – спокойно, аккуратно и как можно быстрее.

Канлан поднес арбалет к плечу, отпер затвор спускового устройства, прицелился в ряды марширующих пикинеров, которые приближались, тускло поблескивая доспехами на солнце. На мгновение он почувствовал беспокойство, глядя, как они надвигаются. Пока еще недостаточно близко, чтобы разглядеть лица. Недостаточно близко, чтобы понять, кто есть кто. Но скоро они будут рядом. Нахмурясь, он приподнял арбалет, учитывая дистанцию. Так, чтобы смотреть в небо, а не на людей. Так лучше. Не его дело, кто они такие.

– Стреляй! – крикнул говнюк-лейтенантишко, и Канлан нажал на спуск, и когда болт зажужжал в воздухе, тут же наклонился, чтобы снова взвести арбалет.

* * *

Скворец ахнул, когда что-то отскочило от его наплечника, чиркнуло по шлему и загремело где-то за спиной.

– Это что, арбалетный болт?

– Ровно иди! – скомандовал капитан Лонгридж. – Марш!

Скворец сглотнул. Хорошая вещь доспехи. Очень хорошая вещь.

– Давай же! – рычал кто-то совсем рядом. – Ну, давай!

Кровь и ад, они были уже совсем близко. Между головами трех передних рядов он мельком увидел укрепления противника. Кажется, что-то вроде стены, положенной всухую, со вделанными в нее древесными стволами, торчащими во всех направлениях. Может быть, еще траншеи. Блеснула сталь: в пелене облаков над головами открылся просвет.

Один из людей с воплем упал. Оглянувшись, Скворец увидел, что у него из лица торчит арбалетный болт. Кошмарная красная рана мелькнула и пропала, человек исчез под ногами идущих сзади, кто-то едва не упал, споткнувшись о выроненную им пику. Люди пошатывались, с лязгом натыкаясь друг на друга.

– Сомкни строй! – взревел Лонгридж. – Эй вы там, сомкнуть ряды!

Скворец поймал себя на том, что идет, слегка прищурив глаза. Щит тоже бы очень не помешал, но черт побери, пика была такой тяжелой, что он никак не смог бы нести и то, и другое.

– Вперед, ребята!

Скворец оглянулся через плечо. Сам Молодой Лев! На своем огромном боевом коне, окруженный офицерами, с воздетым мечом! Самый настоящий герой, черт возьми, совсем как в книжках! Скворец и в армию-то завербовался из-за того, что этот человек сотворил под Красным холмом. И побил в круге Стура Сумрака, и все остальное. Он видел, как ахают девчонки, когда кто-нибудь рассказывает об этих делах, и думал: «Кровь и ад, вот работенка по мне!»

Когда Молодой Лев проезжал мимо, Скворец выкатил грудь колесом и поднял пику немного повыше, но тот скоро затерялся в пыли, и пика снова клюнула носом. Проклятье, и тяжелая же штуковина! Поначалу она кажется удивительно легкой, но после того, как понесешь ее какое-то время, гребаная деревяшка начинает тяжелеть с каждым шагом. Скворец закашлялся. Столько пыли! Он сплюнул, случайно попав на себя, слюна потекла по нагруднику – но сейчас-то какая разница? Он все равно не мог остановиться, чтобы вытереть; к тому же он был в латных рукавицах. И в любом случае они больше были не на параде.

– Давай, давай, давай… – продолжал нудеть тот голос. Скворец не понимал, кто это, но ему ужасно хотелось, чтобы он заткнулся.

Кровь и ад, они уже совсем близко! Судя по крикам, доносившимся слева, там уже началась заварушка. Скворец съежился, когда пара новых болтов со звоном клюнула доспехи, загремела по шлемам. Он никогда еще не сражался в битве. Рассказывал всем, будто побывал в Стирии, но это было вранье. Была пара драк – один раз он бросил сына вдовы Лыбы в мельничный пруд, – но они кончались в считаные минуты. Обмен оскорблениями, обмен тычками, несколько мгновений глупой злости – и все кончено. Здесь не было ничего похожего. Это было нечто настолько большое, что тебя уносило, совершенно беспомощного, как ветку речным потоком. И все было так медленно, так постепенно. Так обезличенно. Столько времени, чтобы обо всем подумать. Больше похоже на придворный танец, чем на драку. Было бы, конечно, гораздо лучше, если бы это был танец. Скворец, правда, в жизни не танцевал – но ведь и то, что он делал сейчас, тоже было для него внове.

Сперва он жалел, что не попал в первый ряд, чтобы хотя бы видеть, куда они идут. Потом сумел разглядеть, куда они идут – ту стену и стоящих возле нее людей, тоже ощетинившихся пиками, – и, кровь и ад, как же он был рад, что не попал в первый ряд! Все шли так тесно – нет места, вообще нет места ни для чего. Вроде бы так спокойнее, а вроде и страшнее. Эти люди тебя защищают, как братья, плечом к плечу, но если что, как ты отсюда выберешься? Никак. В этом-то и вся задумка.

– Опускай пики! – ревел Лонгридж. – Готовьсь!

С ворчанием и скрежетом люди в передних рядах опустили свое оружие; сверкающий лес наконечников.

Кровь и ад, они совсем близко! Скворец мельком увидел противника. Пики, полный доспех. Открытые шлемы, так что видно лица. Молодые лица и старые, испуганные и оскалившиеся. Какой-то парень с огромными усами. Еще один улыбается – улыбается, в такой момент! Еще у одного по лицу текли слезы. На самом деле это было очень похоже на них самих. Словно они подступали к гребаному зеркалу. Бред, верно? Это и был бред. Скворец не имел ничего против этих бедняг, ничего такого, чтобы пытаться их убить, и уж наверняка сам он ничего не сделал такого, чтобы им захотелось убить его. Разве что среди них затесался сын вдовы Лыбы, но это вряд ли.

– Давай! Давай! – не затыкался тот ублюдок рядом с ним. Все принялись рычать, кряхтеть, бормотать, готовя себя к неторопливому контакту с врагом. Вот наконечники их пик загремели о наконечники вражеских, потом столкнулись древки, заскрипели, заскрежетали, скользя все ближе и ближе. Целая чаща трущихся и стукающихся друг о друга, со смертоносным металлом на конце.

На той стороне кто-то взвыл. Потом завопил кто-то среди своих. Они уже остановились. Сапоги чавкали в грязи. Скворец крепко уперся в наспинник человека впереди себя и ощутил, как кто-то так же крепко уперся в него сзади. Его пика, кажется, на что-то наткнулась, но он не мог понять, на что. Вообще никакого понятия, во что он тычет. Он попытался выглянуть поверх плеча человека впереди. Попытался поднять пику повыше, чтобы навалиться сверху, но, кровь и ад, какая же она была тяжелая! У него горели плечи, древко стукалось о соседние.

– Дави! – ревел капитан Лонгридж. – Навались! Дави мерзавцев!

Кровь и ад, ну и шум! Кто-то рычал, кто-то плевался, кто-то изрыгал ругательства; скрежет и треск корежащегося металла и дерева; то здесь, то там – внезапный вопль, или всхлип, или беспомощное бульканье.

– Не-е-т! – заорал кто-то. – Нет! Нет! Нет! Нет! – С каждым разом все тоньше и пронзительнее, пока это не превратилось в сумасшедший визг.

Кровь и ад, ну и тяжелая же это была работа! Тяжелее, чем все, что он делал в жизни, а в награду – только мертвецы. Скворец тоже зарычал и навалился на пику, напряг все мускулы, чувствуя, как лоб покрывается потом.

– Сильнее! – ревел Лонгридж. – Еще, черт вас дери!

Скворец увидел приближающееся лезвие. Человек впереди убрал голову и скосил глаза, глядя, как оно скользит мимо его лица. Скворец попытался оттиснуться в сторону, но давка была слишком плотной. Они были упакованы, как свечи в коробке. Если бы он оторвал ноги от земли, то повис бы, удерживаемый давлением окружающих людей. Лезвие все приближалось, или, может быть, его самого несло на него, и вот острие коснулось его нагрудника и заскребло по нему. Металл завизжал, и на нем появилась длинная, рваная царапина, прямиком через рельефную чеканку со скрещенными молотками Инглии.

– Давай! Давай!

Скворец натужился, забился, отчаянно навалился на собственную пику, но он даже не мог разглядеть, кому принадлежала эта. Тут и головой-то было почти не двинуть, не то что чем-нибудь другим. Так тесно они стояли.

– Черт! – взвизгнул он. – Дерьмо! Черт!

Он заизвивался и забрыкался еще более отчаянно, и сверкающее острие клинка заскребло боком, скользя вдоль нагрудника, потом уткнулось в выступающий металлический край рядом с его подмышкой. Скворец смотрел на него сверху большими глазами, едва осмеливаясь дышать, умоляя его как-нибудь остаться там. Он уже бросил свою пику, в отчаянии стараясь как-то развернуться, но не смог даже высвободить правую руку. Все, что ему удалось, – это слабо, бессмысленно ухватиться за древко большим и указательным пальцами левой.

– Давай!

Потом человек рядом с ним со стоном подвинулся, и острие, чиркнув, высвободилось. Оно скользнуло под наплечник и медленно, постепенно начало протыкать толстую мягкую куртку, надетую внизу.

– Навались! – вопил Лонгридж, и задние ряды навалились, и давили, и жали, и наконец насадили его на лезвие.

Ощутив укол, Скворец крякнул, стиснув зубы. Сперва это было холодное жжение, потом начала разгораться боль, она становилась все острее, и его кряхтение перешло в вой, все более и более пронзительный, пока он не стал отчаянным, захлебывающимся визгом от невероятной, невыносимой боли, прорезавшей его грудную клетку.

* * *

Лейк продолжал пихать. Он не знал, куда пихает, просто пихал. Как тут вообще можно знать хоть что-нибудь?

«Будь мужчиной», – напутствовал его отец, провожая в дорогу.

Черт, пика застряла. Непонятно в чем – то ли попала в кого-то из инглийцев, то ли засела в грязи, то ли зацепилась за стену. Скрипя зубами, Лейк крутил ее и выворачивал как мог, но пика не высвобождалась.

– Давай! – вопил кто-то, Лейк даже не мог понять, с чьей стороны. – Давай!

«Будь мужчиной», – сказал отец, положив Лейку на плечо большую мозолистую руку, и его нижняя губа оттопырилась, словно он сказал что-то очень важное.

Мужчины были мужчинами повсюду вокруг него: сбившись в плотную толпу, воняя потом и кровью, дымом и страхом, сцепившись бронированными плечами. Шум стоял ужасающий, словно град барабанил по металлу; скрежет, и визг, и лязг, и несмолкающие вопли, и выкрикиваемые сзади команды, которых никто не мог разобрать. Лейк снова навалился на пику, он пихал и пихал, но теперь она отпихивала его обратно. Насколько он смог понять, позади первых рядов неприятель скучился теснее. Сколько же их там!

Облака закрыли солнце, и теперь их доспехи лишь тускло отблескивали, а не сверкали. И хорошо – это сверкание было совсем не к месту.

– Отвали!

Стоящий справа налег на него плечом. Лейк начал отпихиваться локтем, пихнул со всей мочи – бесполезно. Лейк повернулся к нему, насколько это было возможно. Человек был мертв. Или, по крайней мере, так близок к смерти, что разницы уже не было: его голова свесилась набок, перекосившийся шлем закрывал пол-лица, глаза закатились, язык вывалился. По его шее текла обильная струя темно-красной крови.

Будь мужчиной.

Потом все вокруг дернулось – Лейк так и не понял почему. Половина лица взорвалась кошмарной болью. Это было так ужасно и так неожиданно, что его вырвало. Он сплюнул желчь. Что-то попало в глаз. Он кашлял, стеная и брызгая слюной. С него свалился шлем. Он лежал на земле! Как это произошло?

Боль в лице. Топчущие его сапоги.

Он пополз сквозь лес шаркающих, упирающихся ног. Свет мелькал, звуки доносились глухо. Стащив зубами перчатку, он ощупал дрожащими пальцами лицо. Липко. Он что, ранен? Крики, рычание, вопли. Он схватился за чью-то ногу. Тут, внизу, мертвецы. Как больно! Он ранен? Сильно? Он ничего не видел. Попытался открыть глаз, но все равно ничего не видел.

– Помогите! – всхлипнул он.

Его никто не слышал.

Будь мужчиной.

Он вцепился пальцами в грязь, пытаясь подняться. Через сапоги, через чужие ноги. Что-то ударилось ему в ребра, повалило на землю, и тотчас же чей-то сапог наступил ему на лицо, и он принялся пихать его, колотить по нему. Потом пополз дальше среди ног, грязи и трупов.

Будь мужчиной. Что это вообще значит?

– Помогите! – проскулил он, зажимая ладонями окровавленное лицо, и почувствовал, как кто-то ухватил его за запястья и потащил вверх.

* * *

У нее едва хватило сил, чтобы вытащить его. Взрослые люди весят много, а тем более в доспехах. Сжав зубы, Арисс вцепилась в его запястья и потащила со всей мочи. Не время для нежностей. Нога соскользнула, и она полетела в грязь, наполовину завалив себя его телом. Не важно, все равно она уже грязная как шахтер, весь передник забрызган грязью и заляпан кровью.

– Ну-ка, поднимаемся, – буркнул Скалла, стаскивая с нее раненого и переваливая его на носилки.

Она чуть не возмутилась, когда впервые увидела, как грубо он с ними обращается. Словно таскает мешки с углем. Но вскоре стало ясно, что деликатность никому не приносит ничего хорошего. Спотыкаясь, она пробралась к ногам носилок и ухватилась за ручки. Скалла расстегнул пряжку шлема под подбородком раненого и отшвырнул шлем в сторону. Повернулся, взялся за ручки со своей стороны, оглянулся через плечо, чтобы посмотреть на нее.

– Один, два…

С хриплым стоном Арисс подняла ноги носилок, и они тронулись. Стуча костями, скрипя зубами, с горящими от усилий плечами они бодро порысили к городским предместьям. Здесь царил хаос: сновали посыльные, другие санитары спотыкались под своей ношей, мальчишки шмыгали с охапками арбалетных болтов.

Арисс хотела до замужества сделать что-то настоящее. Что-то, чем можно было бы гордиться. Ее дядя, много лет назад воевавший в Гуркхуле, попытался отговорить ее.

– По-твоему, женщинам нечего делать на поле боя, так? – огрызнулась она.

– На поле боя вообще нечего делать, – ответил он, и тогда она повернулась и ушла.

Теперь она с трудом заставила себя взглянуть на того, кто лежал на носилках. Его лицо пересекала огромная длинная рана, до самой шеи. Арисс не могла разглядеть, насколько рана была опасной. Она и не хотела разглядывать. Однако такое количество крови было плохим признаком. Из него так и хлестало. Кровь лужей натекла на носилки вокруг его головы, насквозь пропитала холстину, капала на землю, где ее ноги перемешивали ее с грязью. Столько крови! Удивительно, что в человеке ее может быть так много.

С каждым выдохом он издавал этот протяжный, тупой стон. В нем даже не слышалось боли. Бессмысленный. Безмозглый.

– Тише, тише, – успокаивающе произнесла она, но ее голос звучал истерически и прерывался на каждом шагу.

Она-то наивно думала, что женский голос сможет их утешить, как это было в книжке Спиллиона Суорбрека о бесстрашной девушке с фронтира, которой она вдохновлялась. Но их ничто не могло утешить. Ничто, кроме смерти. Она рисовала себе, как будет промокать потные лбы, подавать воду в благодарные руки и время от времени перевязывать рану-другую. Небольшие раны, чистые. Порезы и царапины. Вместо этого перед ней предстали тела раскуроченные, изрубленные, искореженные, с вываливающимися внутренностями. Тела, которые никогда не излечатся. Тела, которые уже почти не походили на тела.

Ее дядя был прав: она сделала ужасную ошибку.

Они добрались до сада, где клали раненых. Над ним висел кошмарный хор боли и отчаяния. Но это было лучше, чем захлебывающиеся вопли, доносившиеся из палатки, где проводили операции.

Арисс опустила носилки и сама опустилась возле них на колени, совершенно обессиленная. У нее дрожали ноги и руки, дергалось веко. Она стояла на коленях в грязи и тихо дышала.

По крайней мере, раненый перестал стонать. Подручный хирурга наклонился над ним, приложил кончики пальцев к его горлу, мгновение помедлил. Вдалеке ревела битва, словно штормовое море. Словно неотвратимо надвигающийся прилив.

– Умер.

Арисс вытерла лоб тыльной стороной руки и поняла, что размазала кровь по всему лицу.

Скалла стащил труп с пропитавшихся кровью носилок.

– Пошли за другим.

– Да, наверное, – устало кивнула Арисс.

Она с трудом поднялась, сделала несколько неверных шагов, и тут в нее кто-то врезался. Какой-то мальчишка. Он отлетел и распластался рядом с трупами, с его головы слетела фуражка, под которой обнаружилась копна светлых локонов.

– Простите! Прошу прощения!

Так, значит, это была девочка. Она схватила свою фуражку и, бросив один прощальный взгляд через плечо, припустилась дальше.

* * *

Хильди прохромала несколько шагов, потирая ушибленную ногу, пока боль не утихла, потом прибавила ходу. Нырнула в проулок, где санитарки перевязывали нескольких легкораненых, на бегу перевернула корзину с бинтами, но не могла остановиться. Она продолжала бежать, отмахиваясь от сохнущего на веревках белья, оставляя его качаться позади себя.

Выбравшись из города, она побежала быстрее, чувствуя, как дыхание распирает грудь. Взбежала по травянистому склону холма, не сводя глаз со своих ног, думая лишь о нескольких шагах впереди. Орсо полагался на нее! Хильди сильнее стиснула кулак с зажатым посланием. Она ведь сама вызвалась его доставить, верно? Даже более или менее настояла, чтобы его поручили ей.

Ей хотелось доказать, что от нее есть польза. Что она храбрая. Ведь она всегда доставляла послания для Орсо, значит, доставит и это. Она поняла свою ошибку сразу же, как только выбежала из ратуши и попала в гущу безумия, творящегося на улицах. Хильди терпеть не могла носить послания Орсо этой суке Савин дан Глокте, с ее подчеркнутой элегантностью, ее вульгарным вкусом и снисходительными усмешечками. Но когда носишь любовные письма, шансы, что тебя убьют, очень малы.

– Хильди, ты идиотка, – прошептала она.

Печальная правда состояла в том, что, если быть честной с собой… она любила Орсо. Не в смысле любила. Не то чтобы она в него влюбилась. Хильди любила его как старшего брата. Беспомощного, безнадежного, нерешительного старшего брата, который по стечению обстоятельств оказался королем Союза. Он был добр к ней – к ней, к которой никто никогда не был добр. Никто никогда не считал ее достойной того, чтобы быть с ней добрым. Орсо был выше всех, но тем не менее обращался с ней, которая была ниже грязи, как с равной. Было бы странно, если бы она не любила его.

И все же она могла бы дать кому-нибудь другому отнести это чертово послание.

Она приостановилась посередине склона, чтобы перевести дыхание. Приостановилась – и наконец оторвала взгляд от травы. Заставила себя обернуться, чтобы посмотреть на долину.

– Ох, черт… – выдохнула она.

Отсюда ей было видно все поле боя. Весь этот огромный сумасшедший дом. Крутой утес по ту сторону города был окутан дымом, из которого вырывались маленькие струйки и облачка. В садах у подножия полыхали пожары, черные колонны дыма вздымались в низкое небо. В самом Стоффенбеке тоже горело. Воздух был едким и кислым от гари.

От того места, где она стояла, уходил вдаль огромный полумесяц королевских позиций. Кое-где сверкал металл – там сражались. Флаги безвольно висели над человеческим месивом. Чаща пик. Прямоугольники одетых в темное инглийцев по-прежнему ползли вперед через поля. Кавалерия и повозки двигались сзади.

Линии позиций сместились, даже она могла это заметить – они прогибались в центре, где сражение было самым жарким. Масса инглийцев постепенно, но неуклонно двигалась вперед, к Стоффенбеку. Численный перевес начинал сказываться. Времени не оставалось.

Хильди снова повернулась к холму, снова заставила усталые ноги двигаться. Она пробежала мимо мертвой лошади, в боку которой торчали две стрелы. Над залитой кровью травой уже жужжали полчища мух. Стрелы принадлежали северянам, длинные и тонкие; их оперение трепетало на ветру.

Она пробежала мимо человека, который повторял «Проклятье!», снова и снова, возясь с заевшим взводным механизмом своего арбалета. Он поправлял болт, пытался провернуть рукоятку, снова поправлял болт, снова пытался провернуть рукоятку, снова поправлял болт… «Проклятье! Проклятье! Проклятье!»

Кто-то схватил ее за лодыжку, так что она едва не упала.

– Помоги… – Человек на носилках, светлые волосы, побуревшие от пота, прилипли к влажному белому лицу. – Помоги…

Хильди брыкнулась, вырвалась и поспешила дальше, то ли бегом, то ли ползком, цепляясь за траву одной рукой, в другой сжимая послание Орсо – крепко, до побелевших костяшек.

Наконец-то бровка холма. В горле сипело. Ноги стонали. Огромный капрал заступил ей путь, отпихнул с такой силой, что она прикусила язык и едва не хлопнулась на задницу.

– Куда тебя несет, черт возьми?

– Мне надо поговорить с лордом-маршалом Форестом! – выдохнула Хильди. – Послание… от его величества!

– Пропусти ее! – крикнул кто-то. – Это девчонка короля!

Пихнув капрала почти с такой же силой, что и он ее, она тут же едва не полетела, споткнувшись о лежавший сразу за ним труп. Мертвый северянин, мех на плечах свалялся от крови. Он был не один – тут было множество тел, оставленных лежать там, где упали.

Было ясно, что здесь царила такая же неразбериха, что и внизу, в Стоффенбеке. Даже штабные Фореста уже приняли участие в схватке. У одного из офицеров рука висела на перевязи, другой стоял с вытащенным мечом, уставясь на лезвие так, словно едва мог поверить, что на нем кровь. Сам лорд-маршал, со сжатыми кулаками и нахмуренными бровями, стоял, осматривая долину. Он являл собой островок добродушного спокойствия: четко отдавал приказы, хлопал людей по спинам. Сам его вид уже внушал уверенность. Наконец хоть кто-то руководит! Хоть кто-то может помочь.

Спотыкаясь, Хильди поспешила к нему, протягивая послание, но поняла, что в ее потном кулаке оно превратилось в измятый, смазанный комок.

– Инглийцы… оттесняют нас… к Стоффенбеку. – Она так тяжело дышала, что ее чуть не вытошнило. – Его величеству… требуется помощь.

Форест улыбнулся. По его загрубелому лицу разбежались морщинки.

– Боюсь, я только что послал человека, чтобы попросить помощи у него.

– Что?.. – непонимающе выдохнула она.

– Лорд-маршал! Они снова наступают! – заорал кто-то.

– Это сражение, мать твою растак! – проревел в ответ Форест. – Конечно, они наступают, что им еще делать?

Он взял Хильди за плечо и, наклонившись вплотную, прошептал:

– На твоем месте я бы сбежал.

И он повернулся прочь, а она осталась пялиться ему в спину.

* * *

Широким шагом Форест направился к позициям. Он отослал одного из своих офицеров, хлопнув его по плечу:

– О поражении не может быть и речи, капитан! Просто не может!

Первая атака северян оставила их измочаленными. Еще немного, и они бы не устояли. Повсюду валялись раненые, боевой дух был сломлен. Они нуждались в чем-то, во что можно верить. В ком-то, кто придал бы им смелости. Форест понятия не имел, как это получилось, но, похоже, этим кем-то должен был стать он.

– Король рассчитывает на нас, ребята!

Много лет назад, когда его только произвели в сержанты, он думал, что офицеры знают ответы на все вопросы. Потом, получив офицерский чин, он думал, что все ответы у генералов. Когда король Орсо сделал его генералом, он думал, что ответы у Закрытого совета. И вот теперь, будучи лордом-маршалом, он наконец узнал это наверняка: ответов не было ни у кого.

Хуже того. Их вообще не было.

Единственное, что оставалось, – это смошенничать и действовать так, будто они у тебя есть. Не выказывать страха. Не выказывать сомнений. Как оказалось, командование – это обман. Нужно как можно шире и глубже распространить среди своих людей иллюзию, будто ты знаешь, что делаешь. Распространять иллюзию и надеяться на лучшее.

– Спокойно, ребята! – проревел он.

Конечно, он боялся. Любой здравомыслящий человек боялся бы на его месте. Но это чувство нужно было задавить. Сделаться скалой, опорным камнем. Король рассчитывал на него – король! Рассчитывал на него! Он не мог его подвести.

– Нам нужны резервы! – истерически завопил какой-то майор.

– У нас больше не осталось резервов, – спокойно ответил Форест, несмотря на то что его желудок пытался выбраться наружу через рот, чтобы сбежать в тыл. – Все дерутся. Я предлагаю вам присоединиться.

И он сам вытащил меч. Похоже, момент был самый подходящий. Он носил этот меч сорок лет, с тех самых пор, как его произвели в сержанты. Ни разу не обнажал его в бою, просто не приходилось. Хороший солдат должен уметь маршировать. Соблюдать дисциплину. Быть веселым и жизнерадостным. Иногда от него требуется оставаться там, где он есть. Сама необходимость драться находится где-то в самом низу списка.

Но очень, очень редко этим все же приходится заниматься.

– Король рассчитывает на нас! – проревел он. – Мы не можем его подвести!

Мимо, спотыкаясь, пробежал молодой лейтенантик, и Форест ухватил его свободной рукой за шиворот, едва не стащив с ног.

– Лорд-маршал! – Лейтенант уставился на него круглыми, мокрыми глазами. – Я… Я хотел…

Собирался сбежать, понятное дело. Винить его Форест не мог. Но должен был его остановить.

– Храбрость не значит, что ты не чувствуешь страха, – проговорил он, разворачивая лейтенанта в другую сторону. – Храбрость состоит в том, что ты продолжаешь драться, несмотря на страх. Король рассчитывает на нас, ты понимаешь? Ты что, собираешься дать этим северным мерзавцам нас запугать? На нашей собственной земле? Давай-ка, возвращайся назад!

Он крепко взял молодого парня за плечо и повел к линии укреплений.

– И стой насмерть!

* * *

– Да, сэр! – пробормотал Стиллмен, на подкашивающихся ногах ковыляя обратно к позициям. – Конечно, сэр… насмерть.

Стиллмен так и собирался, стоять насмерть. И он действительно стоял, но потом как-то так получилось, что ноги сами понесли его прочь, к вершине холма. Чертовы ноги!

Он выронил свой меч, подобрал его с земли и вместе с ним ухватил горсть овечьего дерьма. А ведь он всегда так заботился о своей внешности! И вот теперь он весь перемазан глиной, забрызган грязью, а теперь еще и измазался в дерьме в буквальном смысле.

Ему всегда казалось, что он будет одним из храбрецов. Он поздравлял себя с этим еще сегодня утром, надевая мундир. Ты храбрец, Стиллмен!

А потом пришли северяне со своими кошмарными боевыми воплями и убили капрала Бланда. Убили так, что… кажется, мозги бедняги оказались у Стиллмена на нагруднике? Или это были не мозги? Его тошнило. Он даже вытошнил немного, но все ограничилось едким жжением в глубине носоглотки.

Он осмотрелся вокруг, поглядел на людей, которыми должен был командовать. Всюду царила сплошная неразбериха. Он не имел понятия, где кончалась его рота и начиналась следующая. Половина лиц были незнакомыми – или, может быть, на них было настолько безумное выражение, что они казались чужими. Грязь, кровь и оскаленные зубы. Звери. Дикари.

Потом снова послышались боевые кличи, этот протяжный волчий вой, словно вышедший из тьмы где-то за краем карты. Стиллмен похолодел с головы до ног. Нерешительно сделал полшага назад.

– Я… – пробормотал он. – Я просто…

Он что, плачет? Глаза были мокрыми. Все выглядело размытым. Кровь и ад, неужели он трус?

Вдруг он понял, что обмочился: почувствовал теплоту, распространяющуюся вниз по штанам. Гребаный мочевой пузырь! Ему можно доверять не больше, чем гребаным ногам!

Он знал, что его отец и дядья, так же как и его дед – а все они были солдатами, – смотрели бы на него сейчас с глубочайшим отвращением. На труса.

Ализ, его нареченная, чьи глаза так обворожительно блестели, когда она увидела его в мундире: что бы она подумала, увидев его испачканную дерьмом руку и темное пятно, расползающееся по штанинам?

Но, по правде говоря, ему было наплевать. Главное, чтобы не пришлось драться.

Один из людей стоял, стиснув зубы, прижав руку к окровавленному боку, а в другой сжимая копье. Вот это – храбрость.

Другой изрыгал ругательства во всю мочь своих легких. «Суки! Гады! Ну, иди сюда, мерзавцы!» Это – храбрость.

Еще один лежал, содрогаясь, глядя большими глазами, белый как простыня, не считая красной струйки, вытекающей из уголка рта, все еще держа слабеющей рукой знамя их роты. Это – храбрость.

Стиллмену было наплевать.

Он слышал, как другие офицеры выкрикивают ободряющие реплики: «Держись! Не дрейфь! Держи строй! Ни шагу назад! За Союз! За короля!»

Для него это были фразы на иностранном языке. Как можно держать строй, когда вверх по холму на тебя катится волна кровожадных убийц? Как можно держать строй, слыша ужасный вой северян, вопли умирающих товарищей, и непрерывный лязг металла, и гром далеких пушек, отдающийся в ушах звенящим эхом?

Только безумцы могут держать строй в таких условиях. Те, что были изначально безумны, или обезумевшие в процессе.

Сверху посыпались стрелы – тихо, почти что нежно. Одна воткнулась в землю рядом с ним. Другая отскочила от чьего-то плеча и улетела, вращаясь.

– Помогите! – скулил кто-то. Кровь и ад, это что, он?.. Нет. Нет, не он. У него рот был закрыт.

Он слышал, как они надвигаются. Улюлюкающий вой, который служил им боевым кличем, и звон стали. Дождь пошел сильнее, забарабанил по металлу. Стиллмен стоял на трясущихся ногах, его нижняя губа прыгала, словно он собирался отдать какой-то приказ, словно собирался выкрикнуть что-то ободряющее.

– Держись!.. – просипел он.

Он увидел, как люди впереди пятятся назад, оскальзываясь на мокрой, покрытой грязью траве, как качаются их копья. Он услышал рычащие выкрики на северном наречии – голоса почти не напоминали человеческие. Они идут! Они идут.

Он увидел взблеск стали и кровь, черным фонтаном взметнувшуюся вверх. Один из союзных солдат упал, широко раскинув руки. В цепочке образовалась брешь, и из нее посыпались северяне.

Северяне, с их блестящими кольчугами и блестящими клинками, и яркой краской на их щитах, и сверкающими глазами, полными боевого безумия, полными жажды крови. Люди, задавшиеся целью его убить. Люди, созданные для убийства. Звери. Дикари.

Это не игра. Не история в книжке. Они действительно собираются его убить! Вспороть ему живот и размотать его кишки по склону. Выбить ему мозги, как они выбили мозги капралу Бланду – между прочим, очень приятному человеку, сестра которого в Хольстгорме только что родила дочку.

Стиллмен не принимал никакого решения. Это все были его чертовы ноги. Он повернулся, чтобы снова бежать, зацепился ногой за оброненное кем-то копье и растянулся во весь рост. Только ощутив вспышку мучительной боли, он понял, что упал на собственный меч и острие прошло ему прямо сквозь щеку.

Он всхлипнул, дрожа и пытаясь подняться. В этот момент что-то врезалось ему в спину, и земля вновь ударила его в лицо, и все вокруг похолодело. Его рот был полон крови и травы; он кашлял, булькал и сипел, корчась и хватаясь, хватаясь руками…

* * *

Взревев, Нижний еще раз рубанул человека в красном мундире, оставив глубокую вмятину в задней части его шлема и отбросив безвольное тело в сторону. Он что-то орал – сам не знал что. Это даже не были слова. «Сдохни, сука, сдохни, гребаный мерзавец!» – и так с каждым выдохом, сплошной поток проклятий.

Он рубанул чей-то щит, оставив длинную прорезь в нарисованном на нем солнце, рубанул еще раз и опрокинул на спину державшего его бойца, рубанул его по ноге, и ступня повисла, болтаясь на обрывке хряща.

Что-то врезалось ему в плечо, швырнув вбок; он проехался по мокрой траве, упал, перекатился, встал, уже собрался рубануть кого-то по башке, но вдруг понял, что это северянин; повернулся в другую сторону, вопя, нападая, влетел в кого-то всем телом и сшиб его с ног. Тот что-то завизжал, но Нижний всадил ему в горло край своего щита, и еще раз, и еще.

По его кольчужному оплечью скрежетнул чей-то меч. Нижний развернулся, рубанул замахнувшегося человека секирой по бедру, тот скрючился, и Нижний высоко поднял свой щит и врезал ободом по затылку его шлема, потом отступил и рубанул секирой по тому же месту, так что в металле появилась глубокая вмятина.

На поле боя царил беспорядок. Никаких линий обороны давно не осталось, они распались на отдельные клубки, бурлящие убийством. Он припечатал ногой ползущего человека: разлетающиеся брызги крови, ошметки грязи, обломки металла. Ударил ногой еще раз. Вокруг люди убивали друг друга. Союзный офицер, оскалясь, сидел на груди у какого-то северянина и ковырялся мечом в его размозженной голове, словно копал яму лопатой. Взревев, Нижний подступил к нему и разрубил ему спину по всей длине, подняв фонтан крови. Его щит зацепился за плащ мертвого северянина, Нижний попытался вырвать его, но не смог. Тогда он вытащил руку из постромок и бросил его валяться.

Кто-то напал на него с копьем, и Нижний отступил вбок, ухватил древко пониже наконечника и потащил на себя одной рукой. Его мотнуло и потащило, когда державший копье попытался рвануть его на себя. В этот момент он взмахнул секирой и попал противнику по плечу, раскроив его надвое. У того вырвалось странное уханье, его рот изумленно округлился – и внезапно Нижний обнаружил, что, спотыкаясь, бежит вперед, держа в руках копье. Едва сам на него не наткнулся. Рубанул еще кого-то, и его окатило кровью – полные глаза, полный рот крови; отшвырнул копье, пытаясь вытереть лицо.

Кто-то на полном ходу врезался в него, и они покатились по земле. Он выронил секиру. Точнее, она повисла на петле на его запястье, ударяясь о его бок. Нижний оказался сверху и принялся бить кулаками, коленями, рыча на человека, который рычал на него, дергаясь и вырываясь. Нижний впечатал кулак ему в лицо, и еще раз, разбивая нос в красную мякоть, потом сумел ухватить древко секиры и принялся рубить. Один удар – вмятина в нагруднике, второй – огромная рана на лице. Рубил, рубил, рубил, фыркая и отплевываясь, дыхание рвало грудь, мышцы горели, кровь пульсировала в черепе с такой силой, что казалось, глаза вот-вот вылезут из орбит.

– Сдохни! Сдохни! Сдо-о…

Он тупо заморгал, обнаружив, что в руке ничего нет. Должно быть, петля порвалась, и секира улетела в неизвестном направлении. Онемелыми пальцами Нижний вытащил из-за пояса кинжал – и тут же выронил, когда на него налетел еще кто-то, ухватил, стиснул, и они принялись бороться, шатаясь, скользя на мокрой траве, спотыкаясь о трупы, о валяющееся оружие, о валяющиеся щиты, о валяющиеся куски человеческих тел.

Нижний рычал и ревел, и заплевал себе всю бороду, и наконец сумел ухватить голову напавшего и принялся крутить, выворачивать, рвать вбок, а тот пытался уцепиться за пальцы Нижнего, но не мог его пересилить, и у него вырвался душераздирающий вопль, оборвавшийся, когда хрустнули шейные позвонки.

Что-то ударило Нижнего сбоку по лицу, и мир покачнулся. Он покатился по траве, попытался встать, снова упал на четвереньки. Где он? Ухватился за кого-то и опрокинул на себя, взобрался сверху, начал бить – резкие, тяжелые удары; ухватил за горло, принялся душить; лицо человека сморщилось, глаза вылезли наружу, он пялился вверх на Нижнего, пытаясь пропихнуть палец ему в ноздрю. Нижний отдернул голову и издал хриплый вой, словно бешеный пес на бойне, вздернул противника вверх и с силой впечатал в землю, давя, душа, круша ему глотку голыми руками.

Круши, пока не останется ничего.

Круши их всех.

Хладнокровие

Раздался оглушительный треск, и несколько тонн каменной кладки ухнуло на городскую площадь, разбрызгивая куски резных украшений и растекаясь облаком удушливой пыли. Один из телохранителей Орсо кинулся на землю, лорд Хофф съежился в углу. Капрал Танни… можно было бы ожидать, что и он нырнет в какое-нибудь укрытие – а точнее, не будет покидать укрытия, в котором чудом окажется еще до наступления опасности. Вместо этого он всеми силами пытался защитить Стойкое Знамя своим телом. Даже Горст заметно вздрогнул.

Один только Орсо оставался абсолютно непоколебимым.

– Должно быть, пушечное ядро попало в одну из этих симпатичных дымовых труб. Печальная утрата для потомков…

Он смахнул пару крошек штукатурки с плечевого доспеха. Как там это слово – оплечье? Нараменник? Он все время забывал.

– Ваше величество! – пропищал Горст. – Вам следует ретироваться!

– Глупости, полковник! Здесь только-только начинается хоть что-то интересное.

Разумеется, это было нелепым притворством с его стороны. Что-то интересное уже давно превратилось в полный кошмар и явно не собиралось превращаться обратно. Но зачем присутствовать при историческом сражении, если не собираешься выдать хоть одну героически-невозмутимую реплику?

Он отодвинул лорда Хоффа в сторону, давая дорогу носилкам, которые тащили коренастый мужчина в забрызганном кровью переднике и запыхавшаяся женщина с налипшими на лоб, пропитанными потом волосами.

– Молодцы! – крикнул он им вслед. – Так держать!

Вопреки логике, Орсо не чувствовал совершенно никакого страха. Фактически сейчас он боялся гораздо меньше, чем обычно. Бывали дни, когда он с трудом заставлял себя явиться к завтраку, приходил в смятение перед перспективой выбора рубашки – однако тотальная катастрофа, по всей видимости, наконец выявила в нем лучшие черты.

Даже когда северяне хлынули потоком сквозь пшеничные поля на востоке, а потом войска Открытого совета пробились через сады на западе; даже когда армия Инглии приблизилась и вступила в яростную схватку с Дивизией кронпринца, а потом оттеснила ее назад; даже когда пушки мятежников принялись обстреливать Стоффенбек; даже когда по улицам поползли раненые, по всему городу запылали пожары и дым объял часовую башню, – его настроение продолжало неуклонно повышаться. Словно он оказался на противоположной чаше весов от всех остальных, и, по мере того как росли их сомнение и страх, его собственный дух взмывал в высоту.

Он надеялся, что со стороны это выглядело невероятной храбростью, хотя по ощущениям гордиться тут было нечем. Скорее всего, на самом деле это была невероятная глупость. Или невероятная самонадеянность. А может быть, храбрость именно в этом и заключается – быть настолько убежденным в собственной значительности, что начинаешь верить, будто смерть придумали не для тебя.

– Ваше величество! – завопил Хофф. Тембр его голоса был уже выше, чем у Горста. – Вам действительно необходимо ретироваться!

– Ретируйтесь сколько угодно, если хотите, – отозвался Орсо. – Я вас нагоню.

Он присел на корточки рядом с каким-то съежившимся мальчиком – это оказалось непросто в полном доспехе.

– Ну-ка, вставай. – Глаза парня, и без того круглые от страха, округлились еще больше, когда он понял, кто помогает ему подняться на ноги. – Даю тебе позволение вернуться в тыл.

Орсо взъерошил пареньку волосы, осыпав его дождем штукатурной крошки.

– Считай это королевским эдиктом!

Весьма возможно, последним в его царствовании, учитывая, как идут дела. При этой мысли Орсо едва не фыркнул от смеха. Помогай ему Судьбы, как же все это забавно! Может быть, он спятил?

– Ваше величество, наденьте хотя бы шлем! – ныл один из его офицеров, протягивая ему украшенный плюмажем королевский головной убор.

Орсо отмахнулся от него:

– Нужно, чтобы короля все видели! И чтобы все видели, что его все видят!

Какая-то женщина со спутанными, полными пыли светлыми волосами скорчилась в дверном проеме, крепко зажав в одной руке рисовальный планшет, а другой лихорадочно зарисовывая окружающее побоище.

– Постарайтесь показать меня с выгодного ракурса! – крикнул ей Орсо. – Не помню, правда, какой именно у меня можно считать выгодным…

Отец однажды сказал ему, что работа короля главным образом заключается в том, чтобы просто стоять, но это все равно работа, которую тоже можно сделать плохо. В настоящий момент Орсо чувствовал, что делает ее чертовски хорошо. Он отдал свой самый лучший салют, приветствуя колонну копейщиков, которая громыхала мимо, направляясь, как он с удовольствием увидел, в направлении схватки, а не в обратную сторону.

– Герои! – крикнул он им. – Все до одного!

Его вид, казалось, вызвал у солдат изумление, но и радость тоже. Даже гордость. Они прибавили шагу и вскоре скрылись в клубах дыма. По всей видимости, мятежники использовали какой-то новый вид пушечных ядер, которые не просто разносили здания на куски, но еще и поджигали обломки. Прогресс, что тут поделаешь.

– Враги! – завопил кто-то.

– Защищайте короля! – пискнул Горст, шагнув впереди Орсо и поднимая щит. Орсо с изумлением увидел, что Танни ринулся навстречу опасности, встав рядом с другой стороны со Стойким Знаменем в одной руке и мечом в другой.

И действительно, сквозь дымный сумрак к ним двигались какие-то всадники. Орсо негодующе выпятил грудь, точь-в-точь как сделала бы его мать, встретившись с нахальством горничной.

– Это свои! – пискнул Горст.

И действительно, это оказались несколько офицеров одного из полков Дивизии кронпринца – их красные мундиры были настолько перемазаны сажей, что почти не отличались от темных инглийских.

– Ваше величество! Нас оттесняют в центре! К инглийцам прибывают все новые и новые подкрепления!

– Очень хорошо, майор. Отступайте. Ретируйтесь к Стоффенбеку и сформируйте еще один периметр. Деритесь с ними на улицах, если понадобится.

Офицеры двинулись прочь, скорее всего навстречу гибели.

– Есть какая-нибудь надежда на помощь от маршала Фореста? – спросил он, когда затих топот их коней.

– Он прислал посыльного, прося помощи у нас, – ответил Танни, вкладывая меч в ножны.

– Проклятье. – Орсо никогда не простит себе, если что-то случится с Хильди. – А что насчет маршала Рукстеда? Что-нибудь слышно?

Горст сумрачно покачал головой.

Возможно, Вик дан Тойфель была права и ломатели действительно восстали в Колоне, и те, на кого они так надеялись, даже не смогли выступить в путь.

– Нога! Моя нога! – Мимо прошли двое, неся между собой третьего, закинувшего руки им на плечи. Его нога ниже колена явственно отсутствовала.

Пушечное ядро снесло крышу со здания на другой стороне площади, осыпав мостовую водопадом ломаной черепицы. Люди кинулись во всех направлениях, ища укрытие.

Орсо ощутил мягкое прикосновение к своей руке, чей-то голос тихо произнес над его ухом:

– Ваше величество. – Сульфур наклонился к нему: – Вам действительно нужно ретироваться.

– Оберегаете инвестиции вашего господина? – спросил Орсо.

– Никто ничего не выиграет, если король будет убит куском, упавшим со здания.

Орсо глубоко вздохнул и кивнул:

– Особенно если этим королем буду я. – Следовало признать, что вещи начинали обретать пусть слабый, но очень отчетливый привкус поражения. – Мы отступим на несколько сотен шагов! Не больше.

– Очень хорошо, ваше величество, – отозвался Танни, вскидывая Стойкое Знамя на плечо.

– Постой-ка…

Орсо поднял голову и поглядел на знамя. Белая лошадь Казамира все так же горделиво стояла на дыбах, золотое солнце Союза сияло все так же лучезарно. Даже лучезарнее, чем обычно, если уж на то пошло, посреди всей этой крови, копоти и хаоса. Лео дан Брок, похоже, был совершенно им зачарован, когда они вместе возглавляли тот парад в Адуе; и за обедом он тоже глядел на знамя с таким восхищением! Человек, который придавал флагам большое значение, что своим, что неприятельским.

По лицу Орсо начала медленно расплываться улыбка.

– Я думаю, моему знамени лучше остаться здесь.

– Но, ваше величество… – Один из капитанов откашлялся, словно пытаясь объяснить тупице прописные истины. – Оно должно находиться там же, где и вы! Иначе как вас можно будет найти на поле боя?

– Вот именно! – откликнулся Орсо. – У нас ведь еще осталось несколько пушек в запасе, верно?

Тот лакей по-прежнему следовал за ним по пятам. Его пурпурная ливрея была безвозвратно изгваздана, он вздрагивал и съеживался при звуках взрывов, и прикрывал поднос своим телом, держа его под мышкой, а отнюдь не на кончиках пальцев, как раньше.

– Еще шерри… ваше величество? – выдавил он прерывающимся голосом.

Орсо улыбнулся, окидывая взглядом свою свиту:

– Я бы сказал, что настало время для чего-нибудь покрепче.

* * *

У Вик было мало боевого опыта, но во всем, что касалось самосохранения, она была экспертом – и, по ее экспертному мнению, их дела были плохи.

Она онемело вытащила пучки тряпок из исстрадавшихся ушей. Даже без затычек все звуки казались глухими. Одна из пушек взорвалась, прихватив с собой половину своей команды. Три другие дали трещины, и от них не было толку. Еще три заклинило так, что из них нельзя было стрелять. Одна соскочила с козел и скатилась кубарем по склону холма, раздавив двоих человек, не успевших вовремя убраться в сторону. В остальных просто кончились ядра и порох. Их перепачканные сажей команды обессиленно валялись на травке, словно выходцы из ада.

От гуркского огня на земле остались вонючие черные пятна, окутавшие вершину холма пеленой дыма, когда их начал поливать дождь. Внизу виднелись отряды Открытого совета, упорно взбиравшиеся по склону под своими обвисшими флагами. Они были измочалены пушечным огнем, вымокли в реке, вымотаны подъемом. Но тем не менее они шли, и их было много.

– Что будем делать? – спросила Вик.

Пайк оглядел всю сцену с разочарованным видом повара, который, придя домой, застает свою кухню в ужасном беспорядке.

– Готовиться к отступлению.

Вик бросила взгляд в направлении Стоффенбека: на заваленных обломками улицах полыхали пожары, ручейки раненых текли, направляясь в тыл.

– Король останется с неприкрытым задом.

– А вы бы предпочли драться?

Для нее драться означало дать коленом по яйцам, ткнуть пальцем в глазницу, врезать кулаком по горлу. Гвоздь, спрятанный в буханке хлеба, кастет или зажатая в кулаке горсть земли, носок с камнем внутри. Драться означало как можно быстрее нанести противнику как можно больший вред, используя любые подручные средства. Но все это не годилось в сражении против людей в доспехах и шеренг пикинеров. Против арбалетных залпов и пушечных ядер.

За что она хотя бы собиралась драться? Она сама больше не знала. А может быть, не знала никогда. В отчаянном поиске чего-то, чему можно сохранять верность, как однажды сказал ей Глокта.

– Ваше преосвященство!

К ним, путаясь в траве, спешил практик, отчаянно показывая куда-то позади себя. Туда, где над бровкой холма вырастал всадник.

Это был массивный человек в заляпанном грязью мундире, с длинной клиновидной каштановой бородой. За его спиной появлялись все новые и новые верховые, множество верховых. Враги, подумала Вик. Какой-нибудь лорд из Открытого совета, который обошел их с фланга и взобрался на холм сзади, и теперь собирается их прикончить.

– Лорд-маршал Рукстед! Вы как раз вовремя, – приветствовал его Пайк.

Вик обычно не была тугодумкой, но сейчас ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осмыслить происходящее.

– Рад, что мы не пропустили самое интересное, ваше преосвященство.

Рукстед осадил коня рядом с ними и нахмурился, разглядывая сквозь расчищающийся дым и пелену дождя приближающиеся отряды Открытого совета. Он поманил к себе пальцем одного из помощников:

– Организуй-ка атаку и избавься от этого сброда, ладно? Окажи мне любезность.

Только тут Вик осознала, что то, что она принимала за фантомные звуки в своих измученных барабанных перепонках, было самым что ни на есть реальным топотом приближающихся копыт. Огромного количества копыт.

По всей видимости, подмога все же подоспела.

На нетвердых ногах, чувствуя, как ноет бедро, Вик подошла к разбитым козлам. Ей нужно было посидеть на своих руках, чтобы они перестали дрожать.

* * *

Неверяще открыв рот, Савин смотрела, как с кошмарной, выматывающей нервы медлительностью все ее честолюбивые замыслы шли прахом.

Казалось, прошло несколько дней с тех пор, как измочаленные пушечным огнем отряды Открытого совета выбрались из дымящихся садов и многоцветными лохмотьями опасливо поползли по пересеченной местности в направлении утеса. Добравшись до него, синие шеренги Ишера изогнулись дугой, восстановили строй и начали понемногу взбираться по склону.

Пушки неприятеля замолчали, в то время как их собственные наконец были водружены на холм позади нее и начали методично молотить по Стоффенбеку. Облачка взметнувшейся среди крыш пыли отмечали попадания ядер, столбы дыма – занявшиеся от них пожары. Позиции Орсо прогнулись назад в центре, северяне Стура яростно атаковали с левого фланга.

По ее лицу начала расплываться свирепая улыбка. Если утес окажется в их руках, удержать город будет невозможно. Центр не выдержит, Стур прорвется слева, и сражение будет выиграно!

И трон будет принадлежать ей.

А потом, по мере того как завеса пушечного дыма внизу стала рассеиваться, она кое-что заметила. Блеск стали в седловине между каменистым утесом и следующей за ним возвышенностью. Начал падать мелкий дождь, окутав поле боя туманной пеленой, но, когда Савин шагнула вперед и прищурилась, глядя в окуляр подзорной трубы, последние сомнения ушли.

Все больше и больше стали. Целое наводнение, поток, льющийся с высокогорий. Конные. Огромная, тускло поблескивающая река конных.

– Нет… – прошептала она.

Они врезались во фланг потрепанным подразделениям Ишера, застигнув их врасплох, разметали их, словно синюю пыль, и понеслись дальше, в направлении садов. Красное бесформенное пятно вновь сформированного легиона Барезина рассыпалось задолго до того, как до него добралась кавалерия; люди стремглав бросились обратно к реке.

– Нет, – снова прошептала Савин. Словно это слово было молитвой.

Однако не она ли частенько хвалилась Зури, что не верит ни во что, чего нельзя потрогать, сосчитать и занести в учетную книгу? Они были уверены, что к Орсо не придет никаких подкреплений. Рассчитывали на это. И тем не менее – вот эти подкрепления, во всей мощи своего оружия, рвут все ее планы на кусочки!

– Нет! – прошептала Савин.

Еще мгновение назад она предвкушала победу. Теперь же нельзя было быть уверенной ни в чем. Ей хотелось опуститься на колени. Навзничь лечь в траву. Но кто-то должен был что-то сделать.

Инженер у ближайшей пушки как раз подносил к полке с порохом дымящийся запальный шнур. Вся остальная команда отступила подальше, пригнувшись и прижав ладони к ушам. Савин зашагала в их направлении, поддерживая рукой живот.

– Нам необходимо получить…

Ослепительная вспышка. Она отвернулась, закрываясь рукой, хотела ахнуть, но не успела – ее подхватило в воздух и швырнуло на землю.

Героизм

– Эти мерзавцы удирают! – рявкнул Антауп.

– Я заметил, – отозвался Лео, в бессильной ярости наблюдая, как отряды Открытого совета, рассыпаясь, бегут к реке.

Всего лишь пару мгновений назад они были готовы обойти неприятеля с правого фланга. Теперь опасность атаки с фланга угрожала им самим.

– Во имя мертвых! – прорычал он.

И ведь армия Инглии выполнила свою часть работы! Они сражались за каждый дюйм земли, выбили людей Орсо с их позиций, выгнули их полумесяц так, что он коснулся своей серединой пригородов Стоффенбека. Они до сих пор продолжали драться, в дыму, под моросящим дождем, хотя общая схватка уже рассыпалась на дюжину мелких жестоких стычек между строениями.

– Дерьмо! – Он врезал бронированным кулаком по своей бронированной ноге.

Еще бы час, и они бы выиграли сражение! Но у них не было часа. У них не было даже лишней минуты.

– Мы еще можем отступить! – прокричал Антауп сквозь шум битвы.

– Куда? – рявкнул Лео. – Зачем?

В руках Лео останется поле боя, инициатива, все возможности получить новые подкрепления, в то время как их альянс уже, считай, развалился. Из освободителя он превратится в посмешище! История запомнит его как изменника, да еще и неудачника.

– А знаешь что? – Йин наклонился к ним со своей широкой ухмылкой. – Сдается мне, еще разок толкнуть, и эти ублюдки могут посыпаться!

– Кавалерия еще свежая! – Словно заразившись от Йина, Антауп тоже уже улыбнулся. – Что, кинем кости еще разок?

Теперь улыбался и Лео. Как он мог удержаться, когда его друзья смеялись в лицо смерти? Он повернулся было, чтобы спросить Юранда, что тот думает, но остановил себя. Жаль, их с Гловардом здесь нет!

Он поднял голову и увидел королевский штандарт. Стойкое Знамя привольно реяло на ветру над пеленой дыма и руинами, на вершине высокой часовой башни; золотое вышитое солнце поблескивало, в то время как настоящее пряталось где-то среди плюющихся дождем облаков.

Время еще было. Если ему удастся пробить центр Орсо… захватить знамя… захватить в плен самого короля… все сделанные ошибки потеряют значение! Победа стирает все преступления, как говорил Вертурио. Или это был Бьяловельд? Да какая разница! Сражение будет выиграно мечами, не словами. Вот момент, которого он ждал! Лучшего не будет. Другого не будет. Момент для героев!

«В битве человек узнает, кто он есть на самом деле» – так всегда говорил ему отец. Он – Молодой Лев! А лев не удирает от врага поджав хвост. Лев сражается до последнего.

Он продел руку в постромки своего щита.

– Скажи кавалерии: мы атакуем! – проревел он.

– Ха! – Антауп вывернул назад чужую лошадь, на которой сидел, и ускакал отдавать распоряжения.

Лео видел измученных людей, выбирающихся из реки на ближний берег. Дальний уже заполонили конные королевские гвардейцы. Словно скворцы над этим же полем день назад, они кружились и сновали взад и вперед, добивая охваченные паникой остатки отрядов Открытого совета. Трупы плыли вниз по течению, сбившись в огромный покачивающийся плот на подболоченной отмели.

Однако нет трупов – нет славы. Лео вытащил меч – этот тихий металлический шелест всегда вызывал у него дрожь предвкушения, – и развернул коня в сторону быстро формировавшегося клина кавалерии. Эти люди сражались с ним бок о бок на Севере и ни разу его не подвели. Лучшие из лучших! Спокойные, дисциплинированные, бесстрашные. Морось усиливалась, по доспехам скатывались бисеринки влаги.

– Воины Инглии! – проревел Лео, высоко поднимая меч. – Вы со мной?

Расслышать слова могли немногие, но суть уловили все. Люди разразились восторженными воплями, тыча копьями в сочащиеся дождем небеса.

– За Лео дан Брока! – орал Антауп.

– Молодой Лев! – грохотал Йин.

Лео занял место между ними во главе клина. Там, где он жаждал оказаться с того момента, когда Ишер впервые упомянул о восстании. С тех пор как Савин превратила эти мечты в реальность. С тех пор как он в последний раз был на этом месте. На своем месте. На самом острие копья.

Он поднял щит и верхним краем захлопнул забрало.

– Вперед! – взревел Лео.

Впрочем, из-под шлема это наверняка прозвучало невнятным металлическим бубнежом. Он пришпорил коня.

Поначалу ехали шагом, по разъезженной дороге, ведущей к Стоффенбеку. От дождя ее поверхность превратилась в липкую кашу, которую он месил копытами своего коня, подгоняя его вперед, на битву. Лео посмотрел налево. Йин, как всегда, был в открытом шлеме. Лео видел его белые зубы, поблескивающие в рыжей бороде, яростно прищуренные глаза, тяжелую булаву в поднятой руке. Он посмотрел вправо. Антауп ехал с копьем наперевес, на его смазливом лице играла улыбка, и Лео не мог не улыбнуться в ответ.

Они пустились рысью. Впереди сквозь завесу дождя и дыма все четче вырисовывались здания; валяющиеся тела отмечали путь сражения по мере его переползания к Стоффенбеку, груды оружия и намокших знамен – места, где схватка была наиболее горячей. Все это тряслось и подпрыгивало с каждым движением его лошади.

Это была не первая конная атака, которую возглавлял Лео, но возбуждение было каждый раз новым. Во рту пересохло, мышцы ныли, дыхание перехватывало. Земля неслась внизу, как будто он летел, упоительная тряска проникала через копыта, через седло, в самые его внутренности. Страх и возбуждение нарастали, превращаясь в чувство радости, от которой хотелось орать.

Он поднял руку над головой, потрясая мечом. Ряды инглийских войск расступались перед ними, офицеры вопили, разгоняя своих людей, раскрывая линии позиций, чтобы конница могла вылиться сквозь брешь.

И вот они уже скачут легким галопом, барабанят копыта – конница Молодого Льва вновь рвется в бой!

Правда, надо признать, это сражение плохо подходило для кавалерии. Лео, похоже, так и не научился понимать такие вещи. Более узкие переулки оказались перегорожены мощными баррикадами: древесные стволы со вбитыми в них кольями, наваленные сверху двери и каменные обломки; все это щетинилось пиками.

Но на самой широкой улице, прямо впереди, баррикады были хлипкими – всего лишь обломки мебели и несколько торчащих копий. Лео указал в ту сторону мечом и проревел команду, растворившуюся гулким эхом под забралом его шлема.

И снова остались лишь грохот копыт, летящая грязь и колышущийся дым, обрывки шума и обрывки ветра; стук сердца, лязг зубов и гулкое дыхание; весь мир виден сквозь щель, в которую едва ли можно пропихнуть письмо.

Враги перед ними таяли, рассыпались, разбегались между зданиями. Лео гикнул, рубанул одного человека, повернувшегося, чтобы бежать, лязгнув мечом о его наспинник и швырнув его под мельтешащие копыта.

Они пробились! Вот уже и площадь, самое сердце Стоффенбека. Они прорезали оборону короля, как нож масло! С одной стороны горело здание, пелена дыма укрывала разбросанные обломки, куски кладки, скорченные трупы, разбитый покривившийся фонтан, льющий воду на землю. Вот и ратуша с высокой часовой башней – один из циферблатов разбит, погнутые стрелки замерли на том моменте, когда в механизм попало шальное ядро.

– Вперед! – взревел Лео, яростно маша своим людям.

Однако сам он в то же время был вынужден осадить коня. Атаковать было нечего. На верхушке башни виднелось Стойкое Знамя – но никаких признаков королевской гвардии, не говоря уже о рыцарях-телохранителях. Все здесь казалось странно покинутым. Всадники заполонили площадь, растеряв весь свой запал, толпясь, крутясь на месте, тычась друг в друга, словно овцы в загоне.

Откуда-то с другого конца площади послышался крик:

– Готовьсь!

Налетевший ветерок окатил лица всадников брызгами дождя, ненадолго стащил покрывало дыма. Достаточно, чтобы Лео успел разглядеть баррикады поперек других улиц, отходящих с площади. Эти-то не были хлипкими. Торчащие заостренные колья, сверкающий частокол копейных наконечников, и за каждым копьем люди, готовые дать бой.

И тускло поблескивающие металлические кольца с чернотой внутри. Жерла пушек, понял Лео. Пушек, направленных прямо на них.

Он попытался развернуть коня, лихорадочно поднимая забрало, чтобы предупредить своих, но было поздно.

– Огонь!

* * *

Броуд услышал треск залпа, такой громкий, что у него заныли зубы.

Он замер, сжавшись на утоптанной цветочной клумбе возле разбитой изгороди. Любой хоть немного здравомыслящий человек бросился бы в другом направлении. Но Броуд уже давно доказал, что теряет всякий рассудок, когда начинается драка, – а сейчас он был в самой гуще. Сражение наполняло его голову своим грохотом, его ноздри своим запахом. Броуд мог сопротивляться его притяжению не больше, чем пробка – набегающей волне.

Хаос наплывал на него из сумрака, размытый и смазанный, становился четким под его ногами и вновь превращался в смутные пятна позади. Сломанное оружие, разбитые доспехи, искалеченные тела. Даже земля была изранена: глинистая почва, настолько изрытая и перекореженная, что казалась свежевспаханной. Раненые рвали на себе одежду, чтобы увидеть, насколько серьезны их повреждения. Хватались за землю, цеплялись скрюченными пальцами, отползая в тыл. Один был настолько покрыт грязью, что даже вблизи Броуд не смог понять, на чьей он стороне. Без стекляшек для него уже не оставалось сторон.

Кавалерия прогрохотала, разорвав линии обороны, превратив их в обрывки жестоких схваток, отдельные кучки дерущихся насмерть, корчащиеся в дыму. Перед Броудом размытыми пятнами показались фигуры трех человек, отбившихся от своих. Похоже, из войска короля. Может быть, дезертиры; трудно сказать. В сражении все, что ты можешь себе позволить, – это догадки.

Наконец-то можно дать себе волю! Он ощутил, как его лицо кривится в улыбке.

Первый так и не увидел его приближения. Броуд проломил ему шлем боевым молотом.

Второй обернулся посмотреть. Мелькнули его перепуганные глаза на размытом лице; потом кинжал Броуда вонзился сбоку в его шею.

Третий попытался бежать, сделал один шаг; потом Броуд зацепил его клевцом за ноги и повалил. Солдат перевернулся на спину, подняв над головой дрожащие руки. Прежде чем он успел вымолвить слово, Броуд нанес ему три удара молотом – первый сломал руку, второй разбил ребра, третий попал по лицу, так что брызнули зубы, а наполовину оторванная челюсть повисла рядом с головой.

Солдат завозился, корчась в грязи, выгнув спину, и Броуд шагнул к нему, ища продолжения, фыркая обжигающим дыханием, сжатые зубы как тиски, мышцы как стальные пружины.

Из сумрака к нему ринулись фигуры, и он поднял молот. Мимо прогрохотали лошади. Без всадников, обезумевшие, с болтающимися поводьями, с выкаченными глазами. У одной по бокам струилась кровь, в стремени другой все еще болтался застрявший сапог.

Хлипкая баррикада поперек улицы. Оставленная хлипкой намеренно. Как приглашение. Приглашение, от которого Брок не смог отказаться. И Броуд был не лучше; он пробрался мимо, пригибаясь к земле, оскалив зубы, с хриплым рычанием, клокочущим в глотке.

За баррикадой стоял на коленях солдат, нацелив на него сломанное копье.

– Назад! – крикнул он.

Броуд шагнул и размозжил ему голову молотом. Бывает, люди продолжают драться с такими ранами, что не поверишь. Поэтому, чтобы не оставалось сомнений, лучше всего посильнее деформировать череп. Расплющить, раздробить, пробить в нем несколько дырок.

В здании треснуло окно; стены снаружи лизали языки пламени. Броуд закашлялся от дыма. Он был весь покрыт потом, с бровей капало. Впереди замаячили высокие контуры. Колонны. То, что раньше было крытым рынком, – кровля сорвана, на земле рассыпанная черепица, обугленные стропила и обломки кладки.

Мертвецы валялись повсюду. Броуд практически не мог сделать шага, чтобы не наступить на труп. Мертвые люди и мертвые лошади, смешанные в кучу, разорванные на части. Даже каменные стены были покрыты рубцами и выщербинами – должно быть, работа пушек. Пушек, заряженных металлическим ломом из кузниц. Такой ураган раскаленного металла не смогут остановить никакие доспехи, никакие щиты и, уж разумеется, никакая гребаная отвага. Все здесь провоняло дымом и кровью, мясом и внутренностями расчлененных тел.

Внутри здания кипела бешеная схватка. Какой-то всадник раздавал яростные удары направо и налево. Другого стащили с седла и рубили на земле топорами. Двое дрались за нож. Черные фигуры на фоне пламени. Демоны в аду.

Броуд ринулся в самую гущу, без остановки врезался плечом в бок одному из дерущихся; тот рухнул навзничь, меч выпал из его руки. Он развернулся к другому, отбив спиной удар его копья; для молота было слишком близко, и Броуд ударил кинжалом снизу вверх. Лезвие скребнуло по нагруднику, царапнуло плечевую пластину, отыскало зазор между ними и прошло глубоко в плоть. Человек попытался вывернуться, неловко ухватил Броуда за плечо, и тогда Броуд всадил кинжал сквозь щель в его шлеме, по самую рукоять, и оставил там, когда человек повалился навзничь.

Тот, первый, пытался поднять свой упавший меч, но Броуд встретил его шарящую руку ударом молота. Превратил ее в бесформенную красную перчатку. Человек набрал в грудь воздуха, чтобы заорать, согнулся пополам, и Броуд пнул его под челюсть с такой силой, что его шлем слетел и покатился, подпрыгивая, по выщербленному булыжнику. Он пнул его еще раз, и еще. Никак не мог остановиться.

Сверху послышался треск. Огромный кусок каменной стены обрушился, развалившись в языках пламени. Кого-то раздавило в лепешку, другие побросались наземь, кто-то завертелся, сбивая с себя пылающие угли. Броуд ударил еще одного молотом так сильно, что его труп перевернулся в воздухе и вмазался в стену, соскользнув с нее на пол головой вниз.

Уловив краем глаза движение, он отшатнулся назад в тот момент, когда клинок скользнул мимо его носа. Отшатнулся еще раз, когда меч свистнул с другой стороны, и неловко отбил его стальной рукоятью молота.

Они вцепились друг в друга, заламывая; мелькало бородатое лицо, яростно оскаленные зубы. Бородач ударил Броуда головой, заставив прикусить язык. Рот наполнился кровью, но Броуд успел схватить запястье его руки с мечом, навалился, впечатал бородатого ублюдка спиной в стену, потом еще раз; принялся молотить его руку об угловатый камень, пока меч с лязгом не выпал на землю.

Он высвободил свой молот и с рычанием размахнулся, метя противнику в лицо, но тот увернулся, и боек угодил по стене, выбив рукоять у Броуда из загудевшей ладони. Взблеск металла – бородач выхватил нож; Броуд поймал его руку, но споткнулся о труп. Оба рухнули и покатились сквозь пылающие обломки.

Броуд оказался сверху. Все четыре их кулака крепко сжимали рукоять ножа, напрягая все силы, отблескивающий пламенем клинок ходил ходуном. Броуд выворачивал рукоять, кряхтя, сопя, стиснув зубы, навалившись всем весом. Бородач попытался ударить его коленом, потом резко выдохнул, попробовав скинуть его с себя, но Броуд был слишком силен. Тот убрал одну руку с ножа, чтобы вцепиться Броуду в лицо, повернул голову, чтобы в отчаянии укусить его за ладонь, но было слишком поздно.

Рыча, Броуд вдавил острие ножа бородачу под ухо. Нажал внутрь и вверх, кулак стал липким от крови; он высвободил одну руку, чтобы оторвать пальцы бородача от своего лица, потом сжал в неуклюжий кулак и принялся бить по рукояти, словно молотком по гвоздю, вгоняя клинок в голову этого ублюдка, пока перекрестье не наткнулось на челюсть.

Броуд поднялся на ноги, шатаясь, отплевываясь, хватая ртом воздух. Драка в этом месте пока утихла, но она вернется, как волны возвращаются к берегу. Кровавые волны, оставляющие завалы трупов. Он слышал ее приближающиеся звуки: вопли и лязг железа, безумные гортанные выкрики и визг, словно от совокупляющихся свиней.

Над кучей мертвецов торчало изорванное знамя. Подойдя поближе, Броуд смог различить изображение льва и перекрещенных молотков Инглии. Его все еще держал один из людей Брока – одной рукой, сидя, привалившись спиной к лошадиному трупу. Тот красавчик – Антауп? Он тяжело, с натугой дышал, его нагрудник был пробит в паре мест, из дырок вытекала кровь, пропитывая его штаны.

«Последняя битва» – не то выражение, которое хочется применять к своим, но выглядело это именно так. Ужасные раны. Перекошенные лица. Отчаянные вопли. Кто-то кашлял, опираясь на сломанное копье, – кашлял кровью, сплевывал кровь и кашлял снова. У северянина, Йина, в ноге засел арбалетный болт. Невзирая на это, он тащил Брока под мышки, изрыгая проклятия на северном наречии, вытаскивая его из-под павшей лошади.

– Погоди, – пробулькал Броуд.

Рот не соглашался выговаривать человеческие слова; ему хотелось только рычать и кусаться, как животное. Броуд просунул руки под лошадиный бок и с надсадным ревом сумел приподнять мертвую тушу достаточно, чтобы Йин выволок из-под нее Молодого Льва. Он опустился на землю, совершенно измотанный.

– Мастер Броуд, – прохрипел Брок.

Он выглядел озадаченным. Словно все случившееся было для него немалым сюрпризом.

– Меня послала ваша жена.

Броуд нахмурился, глядя в полумрак. Все за пределами протянутой руки было размытым. Все за пределами нескольких шагов было просто колышущимися пятнами. Треск пламени с одной стороны. Воздух, полный дыма, и оседающей пыли, и стонов умирающих.

Нога Брока была размозжена в кашу, доспех раздавлен и щедро измазан кровью самого Брока и его коня, наколенник расплющен так, что стал почти плоским.

– Хорошо… что вы пришли. – Брок поднял левую руку и, оскалив розовые зубы, принялся стаскивать с нее разбитые остатки щита. – Но вы сами видите… – Защитная пластина возле локтя была пробита здоровенным гвоздем, с конца которого капала кровь. – Здесь… мало что можно сделать.

Это Броуд видел. Это он видел очень хорошо. Он посмотрел на Йина, а северянин – на него. Никаких слов не требовалось.

– Возвращайтесь… к Савин. – Брок пыхтел, делая паузы после каждой фразы. – Позаботьтесь… чтобы она не пострадала. – Словно каждое слово стоило ему героического усилия. – Чтобы мой ребенок… не пострадал.

Броуд встал. В дыму виднелись какие-то фигуры. Вероятно, люди короля, идущие, чтобы довершить начатое.

Он подобрал упавший меч и вложил рукоять в руку Лео дан Брока. Молодой Лев кивнул ему, и Броуд кивнул в ответ.

От него здесь было мало пользы. Как и везде. Повернувшись спиной к бойне, Броуд скользнул в разбомбленный проулок и скрылся из виду.

* * *

– Черт, – проворчал Клевер, опуская подзорную трубу и хмуро оглядывая дымящиеся руины, которые еще недавно были городом.

– Что там такое? – спросил Хлыст, повысив голос из-за несмолкающего шума сражения.

– Похоже на то, что блистательная атака нашего Молодого Льва обернулась разгромом. Пусть это станет для тебя уроком касательно ценности блистательных атак.

– В смысле?

– В смысле, нам больше не за что драться. Нужно спасать все, что можно, пока еще есть что спасать. Держись поближе ко мне и не высовывайся.

Клевер убрал подзорную трубу и вытащил меч – не потому, что испытывал особое желание начать им размахивать, но главным образом потому, что так принято во время сражения. Проделав это, он стиснул зубы, расправил плечи – и двинулся совершенно не в ту сторону, в которую следовало бы. То есть туда, где сражались.

Выглядело это ужасно. Все битвы выглядели ужасно, но эта была ужаснее, чем когда-либо. Все, кто попадался ему на усыпанном стрелами, залитом кровью, чавкающем грязью пути, были ранены. Какой-то карл стоял, сплевывая в горсть кровь и кусочки зубов. Другой тупо пялился перед собой, в его волосах запеклась кровь. Какой-то бонд сжимал сочащиеся кровью обрубки двух пальцев, изрыгая ругательства. Бледный как молоко Названный сидел, уставившись на свои руки, которыми пытался запихнуть собственные кишки обратно в зияющую рану в боку. Клевер встретился с ним взглядом и кивнул. Парень уже возвращался в грязь; оба это знали. Кивок – это все, что Клевер мог для него сделать.

– Во имя мертвых, – выдавил Хлыст, сморщившись так, словно он шел против ветра. Ужасный, бессмысленный грохот битвы становился все громче и громче.

Клевер покачал головой. Покрепче взялся за меч. Неужели было время, когда это ему нравилось? Когда он предвкушал это? Прикладывал все силы, чтобы вернуться к этому как можно скорее?

– Должно быть, я был безумен, – прошептал он.

Рядом свистнуло несколько стрел, и Клевер упал на землю, горбя плечи. Как будто сгорбленные плечи могут чем-то помочь. Кто это стрелял вообще? Во всей этой неразберихе было ровно столько же шансов убить своего, как и врага. Может быть, через какое-то время это просто перестает тебя заботить, так что любое убийство начинает казаться осмысленным действием. Все так поступают, так почему ты должен оставаться в дураках?

Когда-то Клевер тоже так думал, но с тех пор прошло много лет. Холодные объятия грязи ждут всех. Отправить туда какого-нибудь бедолагу раньше срока только потому, что он стоит лицом в другую сторону, не казалось ему задачей, ради которой стоит рисковать собственной жизнью. Разве во время наводнения ты тратишь силы, проклиная воду? Во имя мертвых, нет! Ты просто стараешься не утонуть. То же самое и с битвами – это природная катастрофа, только и всего.

– Черт! – ругался кто-то, стоя на одном колене и глядя на древко стрелы, торчащее из плеча. – Черт!

Словно он никогда не видел ничего более невероятного, более несправедливого. Раньше надо было думать. В битве нет ничего более естественного, чем быть подстреленным.

По крайней мере, на этот раз Клеверу удалось удержать Шоллу. Он сказал ей, что кто-то должен привести корабль от устья реки, на случай, если дело запахнет жареным. Под конец ее даже не пришлось особо убеждать. У этой девчонки хватает мозгов, что есть, то есть. Он бы и Хлыста оставил, но парню надо было получить здесь один ценный урок. А именно: что меч не доведет тебя до добра, будь ты хоть с одного его конца, хоть с другого.

– Вождь, – позвал Хлыст, дергая его за рукав.

Нижний стоял на коленях на склоне холма, весь заваленный трупами, опираясь на двуручную секиру, должно быть, вырванную из рук какого-нибудь мертвеца, с таким видом, словно хотел подняться, но не смог найти в себе достаточно сил.

Его подход к дракам напоминал метод самого Клевера, когда его еще звали Крутым Полем, а именно: бежать туда, где схватка была всего горячей, яростно размахивая оружием и стараясь пролить как можно больше крови, без единой мысли о шлеме, или щите, или о том, что будет после. Он был покрыт кровью с ног до головы, словно искупался в море трупов, как какой-нибудь безумный ублюдок вроде Девяти Смертей.

Однако ни один человек не может бушевать бесконечно, и теперь Нижний выглядел поникшим. Пропитанные кровью волосы свисают, кольчуга порвана, одежда под ней тоже, челюсть отвисла, колени содраны, два пальца на свободной руке торчат, заломленные в противоположных направлениях.

– Ну что, наелся? – спросил его Клевер.

Нижний медленно перекатил глаза вверх, словно даже это требовало слишком больших усилий. Вокруг одного глаза цвело ярко-красное пятно от удара по лицу, на щеке был порез, лоб был содран до крови, а бровь рассечена, и из нее сочилась темная струйка.

– Угу, – выдавил он голосом, хриплым от воплей и ругательств. – От пуза.

– С Инглией покончено. Похоже, пора завязывать.

– Угу, – снова прохрипел Нижний, выдув из носа кровавый пузырь, и протянул Хлысту искалеченную руку, чтобы парень помог ему встать. – Пора завязывать.

– Где Стур?

Нижний лениво махнул в сторону гребня холма.

Клевер увидел черный волчий штандарт короля Севера, пляшущий над толпой, подпрыгивающий среди безумного хаоса копий, мечей, обломанных древков, в штормовом море голов и шлемов. Стур, естественно, ринулся в самую гущу. На передний край, где слагаются завтрашние песни, вырубая себе место в легендах. Большой Волк был храбр, что тут спорить. Но от храбрости до глупости всегда было рукой подать.

Клевер наклонился над одним из трупов – какой-то союзный солдат, свернувшийся на боку клубочком, словно ребенок в холодную ночь. Он воровато огляделся, но все были заняты своими собственными трагедиями. Тогда он сунул руку за отворот раскромсанного солдатского мундира, набрал пригоршню крови и принялся размазывать ее по своему лицу и кольчуге, немного порезал труп своим мечом, чтобы окровянить лезвие.

Вдруг он понял, что солдат смотрит на него. Его щека слабо дернулась. Значит, не мертвый. Клевер грустно улыбнулся ему и грустно пожал плечами:

– Спасибо за все.

Потом он выпрямился и поспешил к безумию, творящемуся впереди.

Как удачно: ему не пришлось идти слишком далеко. Он обнаружил Стура сидящим на выступе скалы с весьма недовольным видом. Какая-то женщина пыталась перевязать его кровоточащую ногу, но он постоянно вскакивал, выкрикивая приказания – или, по крайней мере, ругательства, выдергивая бинты у нее из рук.

– Клевер! – вскричал он, обнажая окровавленные зубы. – Где ты был, мать твою растак?

– Пытался уберечь Нижнего от самоубийства. – В каком-то смысле это было правдой. – С Молодым Львом покончено. Нам нужно отходить, пока нас не окружили.

– Что-о?! Ты совсем спятил?

Стур окинул взглядом своих многочисленных молодых ублюдков, но ни один из них явно не жаждал добавки того блюда, каким накормил их сегодня Союз. Надо сказать, они выглядели гораздо более воинственными, когда вели войска в бой, чем в гуще сражения. Гринуэй вцепился в Стуров штандарт, как человек, не умеющий плавать, может держаться за мачту тонущего корабля, ошалело дергаясь при каждом громком звуке, – тяжелый труд, учитывая, что громких звуков вокруг было предостаточно.

– Мы здесь больше ничего не докажем, мой король! – прокричал Клевер, перекрикивая шум. – Пора начинать гнуться под ветром. Спасать то, что еще можно спасти.

Для Стура спасение вещей вообще не входило в план. Он был из тех, кто любит крушить все вокруг, чего бы оно ни стоило.

– Большой Волк не бежит от опасности! – отрезал он и тут же болезненно вскрикнул, когда женщина туго затянула повязку.

– Конечно же, нет, – успокоил Клевер. – Но он может отступить, когда это ему на руку, особенно если драку затеял не он. Эта победа была бы не нашей, зачем же нам брать на себя чужое поражение?

Он наклонился к Стуру:

– Молодой Лев сам вырыл эту гребаную яму. Пускай его в ней и зароют.

– Корабли остались на берегу, – пробормотал Гринуэй, широко раскрывая глаза.

– Я сказал своей девчонке, Шолле, привести наш корабль вверх по реке. Сейчас он, наверное, милях в десяти отсюда. Лошади ждут. Достаточно, чтобы те из нас, кто остался жив, смогли по-быстрому вернуться домой.

Стур сощурился:

– Ты, я гляжу, все продумал, а, Клевер?

– Честно говоря, твой отец просил меня позаботиться, чтобы ты вернулся домой целым. Ты ведь не абы кто, ты – будущее Севера!

Клевер наклонился еще ближе, говоря тихо и настойчиво:

– За что мы вообще здесь сражаемся? За славу? Так мы найдем ее где угодно и сколько угодно. За Уфрис? Но если Брок не будет его защищать, мы всегда сможем захватить его по старинке, дедовскими методами!

Несколько мгновений Стур размышлял, жуя окровавленными губами, хмуро поглядывая в направлении вершины холма. Потом оскалился, сплюнул красным и повернулся к своим людям:

– А, черт с ним! Мы отступаем!

* * *

– Они идут! – пропыхтел Лео.

Каждое дыхание вырывалось со стоном, сквозь стиснутые от боли зубы.

Призраки в дыму. Тени, окутанные пылью. Скользящие среди людских и конских трупов, груд наваленного мусора и сломанных копий.

– Лучше уходи, – просипел он Йину.

Белая Вода попытался улыбнуться. На его голове была огромная рана, кусок кожи болтался на черепе.

– Мы дошли досюда вместе. Лучше уж я закончу путь вместе с тобой. – Он с рычанием обломал древко арбалетного болта, торчащее из ноги. – В любом случае далеко мне не убежать.

Он с трудом поднялся на одно колено, лицом к приближающимся фигурам, подняв свой сломанный щит и держа булаву наготове.

Лео ничего не мог сделать. Не мог даже встать. Он завозился, подтаскивая себя единственной здоровой рукой, волоча за собой искореженную ногу, все еще сжимая в кулаке меч. Тот самый памятный меч, с навершием в виде львиной головы. Меч, который вручил ему король Джезаль. Самый торжественный день в его жизни.

– Антауп! – прохрипел он.

Удивительно, но знамя все еще торчало вверх, зажатое у него под локтем. Однако Антауп сидел, глядя в пустоту, из дырок в его нагруднике вытекала кровь, его знаменитый чубчик по-прежнему свисал, прилипнув к бледному лбу. Лео подтащил себя к нему и сел рядом, тяжело дыша, выдувая кровавую слюну.

– Прости, – пробормотал он. – Прости меня.

– Ну, давайте, ублюдки! – проревел Йин на северном наречии.

Лео услышал стук спускаемых арбалетов, и Йин зашатался, отступил назад, упал на одно колено.

– Нет! – шипел Лео.

Он подобрал под себя ту ногу, что еще действовала, оттолкнулся ею, обхватил локтем седельную луку на павшей лошади и сумел немного вытащить себя наверх, оказавшись почти на четвереньках.

Йин рухнул навзничь. Из его тела торчали три болта.

Тяжелые сапоги захрустели, приближаясь через площадь. Огромный человек в полном доспехе, на нагруднике сияет золотое солнце Союза, в руках тяжелые боевые клинки. Он отодвинул забрало тыльной стороной латной рукавицы. Тяжелый подбородок, стиснутые челюсти. Бремер дан Горст.

Йин поднял руку, слабо уцепившись за его лодыжку. Горст, нахмурившись, отпихнул его руку в сторону.

Опираясь на меч, как на костыль, Лео приподнялся, перенеся вес на здоровую ногу, которую час назад считал больной ногой. Сейчас она, можно сказать, почти не болела – во всяком случае, по сравнению со второй, которую раздавила лошадь. Или с болтающейся рукой, изрешеченной стальными обломками пушечного залпа.

– Заканчивайте это дело.

Слова имели вкус крови. Кажется, он уловил насмешливый золотой просверк там, наверху, когда дым немного развеялся? Стойкое Знамя? Последнее видение славы?

Горст обвел взглядом Лео, Йина, Антаупа, остальных мертвецов.

– Все уже закончено, – проговорил он своим девчачьим голосом. – Что тут еще заканчивать.

Что-то в его полном отсутствии эмоций вызвало у Лео бешеную ярость. Завопив, он сунулся вперед, подняв меч в неуклюжем выпаде. Горст отступил на шаг, искалеченная нога Лео подогнулась, и он рухнул на бок посреди забрызганной кровью, избитой пушками, заваленной обломками площади.

Он всхлипнул, попытался приподняться, отпихиваясь здоровой рукой, потянулся к рукояти своего выпавшего меча. Его пальцы ползли по плитам, ища львиную голову навершия с наполовину слезшей позолотой.

Горст шагнул вперед и отбросил меч в сторону своим бронированным сапогом.

Все было кончено.

Просто поговорить

– Еще один шаг, и в каждом из вас четверых будет торчать по стреле!

Рикке тотчас остановилась и продемонстрировала пустые ладони и все зубы, которые у нее имелись.

Ее отец частенько говорил, что улыбка – это лучший щит. Тогда она слушала его скептически. Сейчас, при виде черной зубчатой стены с высовывающимися там и сям то копьем, то стрелой, ее скептицизм нисколько не уменьшился.

Больше из ее спутников никто не улыбался. Трясучка был из тех, кто придерживается мнения, что лучший щит – это щит. Гвоздь презирал само это понятие; если бы ему предложили щит, он без сомнения взял бы вместо него еще один топор. Корлет, со своей стороны, продолжала разыгрывать роль маленькой, но сердитой собачонки, крепко сжимая в кулаке древко знамени с вышитым символом Долгого Взгляда.

Тем не менее, если уж природа наделила ее хорошими зубами и они еще не были покрыты татуировками или выколоты иглой, надо было использовать их на полную мощность. Рикке улыбнулась как можно шире, компенсируя похоронные лица вокруг.

– Я не хочу, чтобы во мне торчала стрела! – крикнула она. – Кому такое понравится? Ты ведь знаешь, кто я?

Пауза. Потом, очень кислым тоном:

– Ты Рикке. У которой Долгий Взгляд.

– Вот и на знамени то же нарисовано, видишь? – Рикке кивнула в ту сторону. – Не говоря уже о моем лице. Не беспокойся, я пришла просто поговорить. Ты ведь Бродд Молчун, я правильно понимаю?

– Это я.

– Очень хорошо. Я слышала, что Черный Кальдер ушел сосать члены в Высоких Долинах, а тебя оставил посидеть с детишками, это так?

Молчание. Впрочем, чего еще ожидать от того, кого прозвали Молчуном?

– Будем считать, что это было «да».

Рикке кивнула Гвоздю, и он скинул с плеча сундучок и небрежно опустил на мостовую. Сундучок глухо звякнул, ударившись о булыжник.

– Итак, у меня здесь… сколько у меня здесь? Кто-нибудь считал?

Трясучка пожал плечами:

– Что я тебе, банкир?

Гвоздь тоже пожал плечами:

– Все, что больше пятнадцати, для меня темный лес.

– Ну что ж, посмотрим… – Рикке присела на корточки возле сундучка и открыла крышку, чтобы все наверху могли полюбоваться содержимым. По удачному стечению обстоятельств, как раз в этот момент проглянуло солнышко, так что вся груда радостно заблестела. – У меня здесь… довольно много серебра. Сколько тут, тысячи две монет?

Она покопалась в сундучке, пересыпая их с приятным звоном, который почему-то способны издавать только деньги.

– Здесь есть карлеонские монеты и монеты из Союза, стирийские скелы и… это еще что?

Она вынула из сундучка крупную монету и принялась разглядывать. Чьи-то головы с обеих сторон.

– Гуркская, – буркнул Трясучка. – С одной стороны император, с другой Пророк.

– Гуркская монета, как вам это? Издалека, с солнечного Юга! – Рикке поднялась и отряхнула коленки. – В общем, вся эта красота достанется тому, кто откроет ворота. Как вы поделите ее между собой – ваше дело. Если мастер Молчун захочет открыть, он, наверное, сможет разделить это добро по справедливости.

Она сделала многозначительную паузу.

– Или остальные из вас разделят. Можете устроить борцовское соревнование за гуркскую красотку, как хотите. Главное, чтобы кто-нибудь впустил нас внутрь.

– Тебе не удастся нас подкупить! – крикнул Молчун со стены, но его голос звучал немного пронзительно в свете такой вероятности.

– Ну что же, – проговорила Рикке, сама невинность. – У вас есть и другой выбор…

Гвоздь проделал свой фокус – как-то по-особому свернул губу и свистнул сквозь зубы, так громко, что у нее заболели уши, – и из-за каждого здания, из каждого дверного проема и каждого окна напротив стены показались воины. Закаленные в боях, хорошо вооруженные, люди из Уфриса и Западных Долин. Дюжины людей, ни один из которых не добавил свою улыбку к общему счету.

– …Он состоит в том, что я отдам эти деньги вот этим ублюдкам, чтобы они перелезли через стену и отперли засовы с той стороны. – Рикке приложила ладонь к груди. – Вообще-то я горжусь тем, насколько мирно мы вели себя до сих пор, и если говорить о кровопролитиях, то я всегда предпочитаю маленький ручеек большому потоку. Но я видела себя сидящей на троне Скарлинга, вот с этим знаменем позади.

Она повернулась к ним своей левой стороной и постучала пальцем по покрытой татуировками щеке:

– Видела, вот этим глазом, понимаете, о чем я? Так что это наверняка произойдет. Можете считать, уже произошло. Что до вас, ребята, то окажетесь ли вы в результате богатыми или мертвыми – для меня примерно одинако…

Послышался хриплый крик, и с вершины стены что-то полетело вниз.

– Уф, – успела вымолвить Рикке, прежде чем Трясучка оттащил ее назад, пихнул на землю и прикрыл спереди своим щитом.

У Гвоздя даже волос не шевельнулся. Он был из тех редких людей, храбрость которых граничит с безумием, когда они уже не обращают на опасность никакого внимания. Он просто наблюдал, уперев ладони в бедра, как летящий предмет стремительно приближается, и даже не вздрогнул, когда тот хряпнулся о булыжник в паре шагов впереди, забрызгав его кровью.

Он вгляделся в кровавое месиво, слегка наморщив лоб:

– Кто это вообще?

Трясучка медленно встал, осторожно отпустил Рикке.

– Бродд Молчун, надо полагать.

– Постойте! – крикнули им со стены. – Мы сейчас спустимся!

– Недолго же они раздумывали, – заметил Гвоздь, вытирая кровь со щеки.

Рикке поднялась, хмуро разглядывая обезображенный труп Молчуна. Та сторона его лица, что не была размозжена о камни, глазела на нее с выражением глубокого удивления.

Она вспомнила, как впервые увидела убитых. Тех троих, на которых они с Изерн наткнулись в лесу в день, когда сгорел Уфрис. Неужели это действительно было всего лишь пару лет назад? Холодное потрясение, когда она отпустила тетиву. Обиженное выражение в глазах того парня. Ее до сих пор знобило, стоило только вспомнить.

А потом подумала обо всех смертях, которые ей довелось видеть с тех пор. Убийствах, битвах, поединках. Последних взглядах, последних словах, последних дыханиях. Все смешалось, не разберешь… Теперь кровь скатывалась с нее, как молоко с намазанной жиром сковородки. Изерн с самого начала говорила, что нужно сделать свое сердце каменным.

Она перевела дыхание и пинком захлопнула крышку сундучка.

* * *

Отец Рикке никогда не был особенно лестного мнения о замке Скарлинга. Холодное, суровое, каменное место для холодных, суровых, каменных людей. Здесь Бетод захватил Север. Здесь Черный Доу предал Девятипалого. Здесь Кальдер Черный отдавал приказы о сотнях убийств, краж и мелких предательств.

Однако Рикке твердо верила, что темное прошлое не обязательно означает темное будущее, и была приятно удивлена царящим здесь настроением. Она ощутила искренность в потоках света, струящихся из высоких окон. Увидела силу в этих голых каменных стенах. Услышала правду в голосе реки, несущейся по камням далеко внизу. Правда, здесь было холодно, этого она не могла отрицать. Лето все-таки уже окончательно прошло.

– Кто-нибудь, разведите здесь огонь, ладно? – крикнула она своим Названным, с топотом заполонившим зал. – Пока я себе сиськи не отморозила.

– Как будто тебе есть что отмораживать, – буркнула Изерн, хмуро глядя себе под ноги. – Чистый пол… Вот что презирает луна! Чистый пол – признак ограниченности.

– Все же лучше, чем грязный, нет? Я бы сказала, что это признак аккуратности.

– Одно другого стоит. – Изерн оттопырила губу, сплюнула чаггой, оставив на камнях продолговатый бурый след, и удовлетворенно кивнула, словно ей удалось хоть в чем-то улучшить этот мир. – Как знать, может быть, это то самое место, где мой папаша едва не прикончил Девять Смертей за то, что он убил моего брата.

Трясучка фыркнул:

– Во всяком случае, оно недалеко от места, где я едва не прикончил Девять Смертей за то, что он убил моего брата.

– Может, тебе бы стоило закончить начатое, – предположила Изерн.

– Все эти «может быть»… это игра, в которой никто не выигрывает. – Трясучка задумчиво повернул на мизинце свой перстень. – Я расстался со всеми своими сожалениями. Без этой обузы плавается легче.

Из угла зала донесся лязг и грохот: это Гвоздь тряс железную клетку, висевшую в дальнем углу. Он стиснул прутья так, что побелели костяшки, словно собирался разломать ее голыми руками.

– Сомневаюсь, что тебе удастся сорвать ее оттуда без каких-нибудь клещей или чего-нибудь в этом роде, – заметила Рикке, подходя к нему.

– Так или иначе, но я ее сорву! – рявкнул он и снова навалился на прутья, гремя цепями.

– А я говорю, оставь в покое.

Гвоздь повернулся к ней и поднес огромный кулак к самому ее носу, так близко, что Рикке пришлось скосить глаза, чтобы поглядеть на него.

– В этой гребаной клетке умер мой отец!

– Это верно. – Она поглощала его ярость своей улыбкой, как мешок со свежеостриженной шерстью поглощает удары. – И она еще может пригодиться нам для тех, кто его туда засадил.

Рикке поднесла указательный палец к его огромному, покрытому шрамами кулаку и мягко отвела его вниз.

Гвоздь мигнул и вроде бы задумался. Потом по его лицу стала разливаться улыбка:

– Кажется, ты начинаешь мне нравиться.

– Я вообще многим нравлюсь. Меня так и зовут, «Приятная Рикке».

– Кто это тебя так зовет?

– Ну просто… люди.

– Не соблаговолит ли госпожа Долгий Взгляд претворить свое видение в действительность?

Изерн, взобравшись на возвышение в потоке льющихся из огромных окон лучей, смахнула пыль с сиденья Скарлингова трона, отполированного задами множества великих людей прошлого.

– Да, наверное, надо же кому-то на него сесть, – согласилась Рикке. – Все-таки я так долго сюда шла, да и погода была не очень-то.

И она без долгих слов развернулась и опустилась на сиденье. Поерзала из стороны в сторону.

– Ну, как? – спросил Трясучка.

– Заднице малость жестковато.

– В твоем видении не было подушки? – спросила Изерн. – Может, тебе стоило бы ею обзавестись, если ты планируешь сидеть здесь долго.

Гвоздь вытянул вверх подбородок и поскреб горло.

– А ты планируешь сидеть здесь долго?

Рикке взглянула на Трясучку. Он поднял бровь. Она взглянула на Изерн. Та подняла обе брови.

– Ну что я могу сказать, – проговорила горянка, снова шумно сплюнув. – Надо думать, ни один из детей Круммоха-и-Фейла не стал бы возражать против моего взвешенного мнения, что… – Она выдержала неестественно долгую паузу прежде, чем закончить: – …Могло быть и хуже.

– Прими мою благодарность за столь весомую поддержку, – сказала Рикке.

– Они вернутся, ты же знаешь, – сказал Гвоздь. – Стур и его воины.

И он двинул большим пальцем в направлении входа, словно ожидал, что они могут ввалиться в зал в любой момент.

– Кто-то, может, и вернется, – возразила Рикке. – Но если король Орсо уделил хоть какое-то внимание письмецу, которое я ему накропала, то их ждет гораздо более жестокая драка, чем они ожидают. Так что Стур вернется с гораздо меньшим отрядом, чем ожидаешь ты. Если вообще вернется.

Гвоздь уставился на нее с приоткрытым ртом.

– Я год жила в Остенгорме, – объяснила она. – И там ко мне приставили женщину, которую они называют «гувернанткой».

– Что это? Что-то вроде ведьмы?

– Угу. Только очень занудная. Но если быть справедливой, оказывается, что умение писать имеет свои плюсы.

– Так, значит… – Гвоздь прищурился и принялся отсчитывать на пальцах. – Ты обещала Молодому Льву, что пойдешь с ним, после чего не только не пошла, но в его отсутствие захватила землю его союзника и к тому же предупредила его врагов, что он собирается напасть?

Рикке высоко задрала подбородок и почесала шею, в точности так, как это сделал он сам несколько минут назад.

– Если так излагать, то мое поведение действительно может показаться немного неискренним. Но если уж решил ударить кого-то ножом в спину, так лучше добавить еще пару раз, как ты считаешь? Просто для уверенности.

– Молодец, девочка, – проворчал Трясучка.

– Значит, она все же меня слушала, – сказала Изерн, потягиваясь и привставая на цыпочки.

Гвоздь недоверчиво хохотнул, глядя на нее с чем-то близким к восхищению.

– Ты начинаешь по-настоящему мне нравиться, – сказал он и стащил черный мех, который носил на плечах. – Ты что-то там говорила про подушку?

– Какие галантные манеры, – отозвалась Рикке, привстав ровно настолько, чтобы он смог подсунуть под нее мех, и тут же усаживаясь снова.

– Ну слишком-то уж забываться не стоит, – заметил Трясучка, поправляя костяшкой пальца падающее веко над своим металлическим глазом. – Черный Кальдер все еще на свободе.

Изерн кивнула:

– Он приложил много усилий, чтобы усадить своего сыночка на этот стул. И вряд ли будет вне себя от радости, когда услышит, что ты втиснула свою тощую задницу на его место.

– Он будет наготове, стоит тебе только споткнуться.

– У него повсюду друзья, – добавил Гвоздь. – Все ему должны, всем он оказывал услуги. Король Орсо не избавит нас от него, какие бы ты там письма ни писала.

– Это верно, – признала Рикке. – С Черным Кальдером нам придется разбираться самим. И, в отличие от его отпрыска, он поистине заслужил свое имя.

– Хитростью, коварством и безжалостностью, – подтвердила Изерн. – Качествами, которые очень любит луна.

Трясучка глянул на трон Скарлинга.

– У всех сильных людей или умных людей с большим и грозным именем есть одна проблема, – сказал он, и, разумеется, должен был знать, что говорит. – Люди всегда держат кулаки наготове, чтобы с тобой схлестнуться.

Гвоздь кивнул, подтверждая его слова:

– Я иногда очень хочу, чтобы люди обо мне никогда не слышали. Казаться маленьким, казаться глупым, не иметь имени – что ж… тогда у тебя появляются шансы.

– Хмм… – Рикке побарабанила ногтем по подлокотнику Скарлингова трона. Поковыряла исцарапанные, поблекшие слои краски, которые ковыряли поколения правителей до нее. Может, даже сам Скарлинг Простоволосый, почему бы и нет. – Лучшая сила – это выглядеть слабым, а?

– О чем ты думаешь? – спросил Трясучка.

– О том, что сказал бы мой отец, после того как оправился бы от потрясения, что видит меня в этом кресле.

Рикке подняла взгляд:

– Сидеть на троне – в этом нет ничего особенного. Вот остаться на нем сидеть – это дело похитрей.

Новый урожай

В чем-то это было неожиданностью – слышать, что птицы по-прежнему поют. Видеть, что солнце по-прежнему встает, чувствовать, что ветер по-прежнему дует.

Однако жизнь продолжалась. Орсо глубоко вздохнул. В воздухе до сих пор чувствовался слабый тошнотворный привкус сражения.

– Жизнь всегда продолжается, – пробормотал он.

Впрочем, не для всех. Мертвые были повсюду. Дальше к северу они валялись поодиночке, но чем ближе к гуще сражения, тем щедрее они были рассыпаны, образовывая заторы, завалы, даже целые холмы. Возможно, люди испытывают потребность ползти к другим людям, пока в них еще остается дыхание. Возможно, даже мертвецам требуется компания.

Собиратели трупов трудились с самой зари. Целые отряды таскали мертвые тела – за руки, на носилках, на повозках, – складывая в аккуратные кучи в углах полей. Там пленные, ставшие могильщиками поневоле, усердно долбили землю кирками и лопатами, копая ямы достаточного размера, чтобы туда все поместились. Тем временем вокруг деловито кружили невесть откуда взявшиеся падальщики – мухи, вороны и люди, – исследуя столь небывалый урожай тел, пока с него еще можно было чем-то поживиться. Избавление от людей, ставшее индустрией, в соответствии с обезличенным духом нового времени.

– Столько труда, – проговорил Орсо. – Столько усилий. Столько изобретательности, отваги, борьбы – и что в итоге? Трупы.

– Поистине, – задумчиво сказал Пайк, – немногие вещи обладают такой притягательностью вначале и так отвратительны в конце, как сражения.

Пожары в Стоффенбеке уже угасли, но над обгорелыми руинами еще поднимался дым, пятная мучнисто-белое небо. Живописный городок превратился в развалины, от нескольких замечательных старых домов остались лишь почерневшие остовы, крытый рынок теперь зиял навстречу небесам, часовая башня была безвозвратно изувечена пушечными ядрами. От красочного убранства в честь визита Орсо не осталось и следа.

Рукстед мрачно смотрел на каменистый утес, над которым еще торчали вчерашние пушки, словно зубцы железной короны.

– Мир меняется, это уж точно. Теперь человек может поднести искру к какому-то порошку, и в тысяче шагов от него другого человека разрывает на части. А ведь было время, когда ты, по крайней мере, должен был посмотреть им в глаза!

– И это было лучше? – спросила Вик.

– Победы всегда имеют свою цену, – спокойно произнес Сульфур. – Когда мой господин вернется из своей деловой поездки на Запад, я не сомневаюсь, что он будет полностью удовлетворен таким исходом.

– Чудесно, – пробормотал Орсо. – Я сумел организовать убийство в таких масштабах, чтобы удовлетворить даже Первого из магов!

У него не хватало глаз, чтобы оценить размеры побоища. Он переводил взгляд от одного края поля к другому, пытаясь осознать его масштаб.

– Сколько людей здесь полегло, как вы думаете?

– Сотни, – выдохнул Хофф, округлив глаза.

– Может быть, и тысячи, – безразлично поправил Пайк. – Но в основном это потери со стороны мятежников.

Орсо находил в этом мало утешения. Бóльшая часть мятежников тоже были гражданами Союза. Его подданными. Они сражались храбро, преданно, имея на то веские причины. Однако на войне имеет мало значения, кто прав. Гораздо важнее, кто оказался более удачлив. Если бы кавалерия не подоспела вовремя, возможно, это Лео дан Брок сейчас качал бы головой, глядя на поле битвы. Впрочем, Орсо сомневался, что у Молодого Льва хватило бы воображения.

– Неужели оно действительно того стоило? – помимо воли вымолвил он.

– Что стоило, ваше величество? – уточнил Пайк.

– Да что угодно. – Орсо махнул ослабевшей рукой в сторону побоища. – Неужели что угодно может стоить вот этого?

– Они не оставили нам другого выбора, – пророкотал Рукстед. – Вас едва ли можно назвать агрессором, ваше величество.

– Я сыграл в этом свою роль, – угрюмо отозвался Орсо. – Если им так уж понадобилась моя треклятая корона, я вполне мог бы просто отдать им ее. Не то чтобы мне так уж нравилось носить эту чертову штуковину…

Он оглядел невеселые лица своих приближенных. Вероятно, это не было похоже на победную речь, которую они надеялись услышать. В особенности Сульфур, который стоял, задумчиво хмуря брови.

– Но я подозреваю, что ваш господин посмотрел бы косо, если бы я отрекся от престола без его дозволения.

Маг склонил голову:

– Если бы нам пришлось потерять ваше величество, трудно представить, насколько велико было бы его сожаление.

Это поистине было трудно представить. Орсо вообще сомневался, что Байяз способен на подобные чувства.

– Перед нами стоит и множество практических задач, – вставил Хофф, поспешно меняя тему. – У нас огромное количество пленных, с которыми надо что-то делать.

– В основном ополченцы Открытого совета. – Рукстед презрительно хмыкнул. – Язык не поворачивается назвать их солдатами. И инглийцы тоже есть.

– В том, что касается рядового состава, я склоняюсь к милосердным решениям, – сказал Орсо. – У нас достаточно своих бойцов, которых нужно хоронить.

Пайк кивнул.

– Денежные взыскания, клятва верности и принудительный труд могут иметь гораздо бóльшую ценность, чем массовые казни.

– При условии, что это милосердие не распространится на зачинщиков, – добавил Сульфур. – Правосудие должно пасть на головы виновных, как молния! Как это было в Вальбеке.

Орсо поморщился при этом воспоминании, но не стал возражать.

– А что там северяне?

– Отступают к своим кораблям в полном беспорядке, – ответил Рукстед. – Преследуемые нашей кавалерией.

– Пускай улепетывают. Я не хочу больше тратить жизнь ни одного союзного солдата на этих мерзавцев.

Говоря по правде, Орсо вообще потерял вкус к трате чьих-либо жизней, будь то граждане Союза или северяне, собаки или блохи.

– Мы позаботимся, чтобы каждый из этих свиней был либо выгнан с нашей земли, либо остался в ней лежать!

– О самом Стуре Сумраке пока что нет известий, – заметил Пайк. – Боюсь, что, возможно, мы еще услышим это имя.

– Большого Волка мы успеем усмирить в другой раз. – Орсо немного помолчал, хмуря брови. – Так в Колоне не было неприятностей с ломателями?

Рукстед почесал бороду.

– Ни шепотка. Если там где-то и есть ломатели, то они сидели тихо как мыши, пока мои люди были в городе.

– Мы не можем рисковать, – сказал Пайк. – Сегодня же вечером мы с инквизитором Тойфель отправимся в Вальбек. Надо убедиться, что в городе… чисто.

Еще недавно от этого слова Орсо бы пробрал мороз по коже, но возможно, сражение смыло с него всю отцовскую добродушную нерешительность, обнажив жесткую сердцевину материнского хладнокровного высокомерия. Сейчас задача состояла в том, чтобы собрать Союз воедино. Чего бы это ни стоило.

– Очень хорошо.

Он поплотнее натянул на плечи свой подбитый мехом плащ, защищаясь от зябкого осеннего ветра, и принялся наблюдать за тем, как выносят трупы.

* * *

За заскрипевшей дверью обнаружилось полутемное помещение с блестящими от сырости стенами, разделенное пополам ржавой решеткой. Несчастные обитатели камер по ту ее сторону, набитые как сельди в бочке, щурились от света; одни старались спрятаться в тень, другие жались к прутьям.

– Бывшие члены Открытого совета, – представил их архилектор, в голосе которого, возможно, проскользнула еле заметная нотка удовлетворения, никак, впрочем, не отразившегося на лице. – Ожидают королевского правосудия.

Вот, значит, и они. По крайней мере, некоторые из чванливых гордецов, ответственных за всю эту катастрофу. Сейчас от их гордости мало что оставалось. Один, молодой человек, сидел с безучастным видом, один его глаз закрывала окровавленная повязка. Другой уткнулся лицом в ладони, его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Их вычурные мундиры были изорваны и перепачканы, золотое шитье свисало грязными нитками, сверкающие эмблемы их не существующих больше подразделений превратились в мусор.

– Приношу свои извинения за недостатки вашего размещения, – произнес Орсо, переступая через порог и морща нос от царившего здесь зловония. – Я знаю, что это не совсем то, к чему вы привыкли.

– Ваше величество! Произошла ошибка! – залепетал какой-то молодой дворянчик, прижавшись к решетке с такой силой, что прутья оставили багровые следы на его лице. – Это все чудовищное недоразумение!

– А ну, заткнись! – рявкнул на него один из стражников, врезав дубинкой по решетке и заставив его в испуге отпрянуть.

Орсо надеялся ощутить какое-то удовлетворение при виде бедственного положения своих былых противников, насмехавшихся над ним со скамей Открытого совета. Однако главным образом он чувствовал пустоту, раздражение и легкое разочарование оттого, что не чувствует ничего более существенного. Словно все сильные эмоции, запасенные на целый год, были потрачены им в ходе сражения в одном расточительном выплеске.

– Большинство лордов, участвовавших в мятеже, мертвы или захвачены в плен. – Пайк сморщил обожженную губу. – Лорд Ишер сумел ускользнуть, но мы выловим его вместе со всеми остальными.

Он показал на толстого человека, чьи светлые волосы дико торчали в разные стороны, в настолько изорванном мундире, что это выглядело почти неприлично. Сквозь дыры проглядывали большие участки исцарапанного волосатого тела.

– Лорда Барезина нашли в зарослях шиповника. Он упал с лошади, пытаясь бежать.

Даже услышав его имя, Орсо с трудом узнал этого человека. Барезин выпрямился со всем достоинством, возможным для человека, лишенного всякого достоинства.

– Ваше величество, я надеялся обсудить с вами…

Но у Орсо не оставалось терпения для его извинений, и еще меньше – для торговли.

– Мне кажется, все самое важное было сказано вчера, на поле боя.

Из-за решетки соседней камеры на него взирала леди Веттерлант. На ее щеке багровела глубокая ссадина, но она и не думала умолять о пощаде.

– Может быть, вы и победили, – выкрикнула она, – но я ни о чем не жалею!

Орсо устало пожал плечами:

– Кого это волнует?

– Ваше величество, – наклонившись к нему, вполголоса сказал Пайк, – я бы предложил повесить их всех сразу же, как только это будет осуществимо.

Проклятье, как же он ненавидел повешения! Но похоже, претворять в жизнь то, что ты ненавидишь, было основной обязанностью королей.

– Позаботьтесь об этом. – Орсо покачал головой: – Кровь и ад, что за бессмысленная трата людей!

* * *

Это утро было полно отвратительных потрясений, но вид Лео дан Брока почему-то оказался худшим из всех.

Он был до пояса укрыт простыней, но по ее форме было понятно, что хирурги отняли его левую ногу выше колена. Левая рука выглядела не намногим лучше, до плеча замотанная повязками, из которых свисали пальцы, раздувшиеся, как лиловые сосиски. Грудь, лицо и правую руку усеивали сотни мелких порезов и ссадин, покрывали десятки кровоподтеков. Рот с одной стороны распух, за искореженной губой угадывалась дыра на месте выбитых зубов. Казалось, что он постарел на двадцать лет. Вся его прежняя несокрушимая бравада была разбита, на ее месте осталась лишь сморщенная оболочка.

Главный соперник Орсо – более чем в одном отношении – лежал перед ним беспомощный, укрощенный, оставленный на его милость. Казалось бы, вот он, момент его торжества! Но Орсо чувствовал лишь печаль. Видеть человека, прежде столь завидно красивого, – настолько изувеченным. Видеть человека, прежде воплощавшего все воинские доблести, – настолько сокрушенным. Видеть человека, прежде возвышавшегося столь высоко, что никакое помещение не казалось для него достаточно большим, – настолько низко павшим.

Для многих он был героем… Молодой Лев! Во имя Судеб, и поглядеть на него теперь.

– Ваше величество, – прохрипел он.

Было очевидно, что он ужасно мучается; левая рука беспомощно болталась, пока он всползал вверх по подушке, чтобы занять более достойное положение. Как будто какое бы то ни было положение могло придать достоинства тому, кто только что потерял половину конечностей и потерпел одно из самых позорных поражений за всю историю Союза!

– Ваша светлость.

Этот титул, вероятно, был больше не уместен, но Орсо не мог придумать, что еще сказать. Он взглянул на Горста, бдительно возвышавшегося возле двери:

– Вы можете нас оставить, полковник.

– Ваше величество?

– Что он мне сделает? – резко спросил Орсо. – Свалится с кровати и загрызет меня до смерти?

Горст опустил глаза и неохотно вышел, прикрыв за собой дверь. Повернувшись к Броку, Орсо увидел на его лице уязвленную гримасу.

– И не смейте упрекать меня за мой тон, черт вас возьми! – рявкнул на него Орсо. – При всех ваших страданиях вы один из немногих, кто поистине может сказать, что сам навлек их на себя!

Брок отвел взгляд, подергал слабыми пальцами простыню возле обрубка своей ноги и ничего не ответил.

Орсо упал на единственный жесткий стул, который стоял в этой узкой комнатушке.

– Зачем, черт возьми, зачем вы это сделали? У вас было все! Богатство, положение в обществе, восхищение окружающих. Вы, черт подери, нравились даже вашим врагам! Неужели вы действительно полагаете, что ваши приспешники настолько уж лучше справились бы с работой, чем мои?

Брок открыл рот, собираясь ответить. Потом сморщился, пожал плечами, болезненно закряхтев, и повесил голову.

– Какое это теперь имеет значение?

Они замолчали. Орсо понурился на своем стуле еще больше.

– Почти никакого.

– Моя жена…

Орсо ощутил, как его лицо искривилось болезненным спазмом. Даже упоминание имени Савин по-прежнему было мучительным. Словно засевшая заноза, которую он никак не мог вытащить.

– Ее пока не нашли, – проворчал он. – Но архилектор Пайк отправил людей на поиски. Она не уйдет далеко.

– Она не принимала никакого участия в этом…

Орсо издал безрадостный, лающий смешок.

– Прошу вас! Будто бы она хоть раз в жизни ввязывалась во что-то, не разузнав все досконально! У меня нет ни малейших сомнений, что она не менее виновна, чем вы, если не более. В отличие от вас, у нее даже нет оправданий в виде молодости, дурости и чрезмерно раздутого самомнения.

Жестокость по отношению к человеку, настолько раздавленному телесно и духовно, нисколько не помогла Орсо. Он просто почувствовал себя жестоким, вот и все. А мог бы и выказать великодушие, верно? Он ведь победил, не так ли?

Так почему же он чувствует себя так, будто проиграл?

– Мои друзья… – выдавил Брок.

Его глаза выглядели немного влажными. Но, возможно, это было просто от боли.

– Мертвы, – отозвался Орсо.

Брок оскалил зубы, пытаясь сползти обратно на кровать. Его зубы все еще были розовыми от крови.

– Могу ли я попросить… чтобы им хотя бы устроили достойные похороны?

– Они отправятся в яму вместе с остальными. Мне нужно похоронить сотни тех, кто был мне верен. Я не могу тратить силы на предателей.

Кровь и ад, как это все было мерзко! Он поднялся, оттолкнув свой стул, и повернулся к двери.

– Они были хорошими людьми, – прошептал Брок.

По какой-то причине это вызвало у Орсо исключительную ярость.

– Хорошие, плохие – все они теперь просто мясо. Если это вас чем-нибудь утешит, вам не придется долго терзаться из-за этого. Ваше собственное повешение состоится в течение этой недели.

И он вышел в дверь, сжимая кулаки.

Правда

– А!

– Мой наставник по писаниям говорил, – пробормотала Зури, сосредоточенно сузив глаза и продергивая нитку, – что боль – это благословение.

– Этот человек нравится мне все меньше и меньше. – Савин выдавила бледную улыбку. – Не в первый раз твоя игла приходит мне на помощь. Правда, обычно это была оторвавшаяся пуговица… а не моя собственная голова…

Она заметила, что платье Зури порвано с одной стороны. В дыре виднелись туго намотанные бинты, а бурая грязь, которой была измазана ткань вокруг разрыва, была вовсе не грязью, а засохшей кровью.

– Зури…

– Обо мне не беспокойтесь, – отозвалась она, не поднимая глаз от работы. – Это не моя кровь.

Савин опустила взгляд вниз и посмотрела на собственное платье: такая же засохшая грязь покрывала его спереди целиком.

– Моя?!

– Мой наставник по писаниям также говорил, – она продолжала шить с той же осторожностью и точностью, что и прежде, – что черепные травмы часто вызывают сильное кровотечение.

– Человек с разнообразными интересами, должно быть.

– Вы даже не представляете.

Они перебрасывались репликами, словно обсуждали дела в самый обычный день, а не прятались в грязной дыре под корнями упавшего дерева после того, как вся их прежняя жизнь развалилась на куски. Савин обхватила себя руками, обхватила руками ребенка в своем животе и ощутила – благодарение Судьбам! – как он шевелится. Плечо, бок, шея ощущались одним комком пульсирующей боли; очевидно, этой стороной она ударилась о землю. Она запросто могла быть мертва.

Зури сказала, что взорвалась пушка. Осколок металла по касательной задел ее голову, сорвав парик и швырнув ее на землю. Немного ниже, и ее мозги были бы разбрызганы по всему склону. Она пропустила всю сумятицу отступления, болтаясь без сознания на заду повозки. Светская дама должна вести себя так, словно не прикладывает никаких усилий – то, что ей нужно, просто случается рядом. Она пришла в себя уже здесь, в лесу, с самой ужасной мигренью, какую ей только доводилось испытывать.

Она запросто могла быть мертва.

Но когда подобные мысли приносят тебе утешение, тут-то ты и понимаешь, насколько все плохо.

– А! – вскрикнула она снова, когда Зури снова ткнула ее иглой.

– Постарайтесь потише, – буркнул Броуд, сидевший на корточках возле прогнившего остова древесного ствола. Блеснув стеклами, он повернул голову, вглядываясь в чащу. Его голос звучал хрипло и глухо. – Наверняка за нами охотятся.

В смысле, охотятся за ней.

– Конечно. Прошу прощения.

Савин закрыла глаза. Часто ли она просила прощения прежде? Не часто. И никогда это не было от чистого сердца. Но теперь мир изменился.

– Как там, очень плохо?

Ее голос звучал жалко. Так, как будто на самом деле она не очень хотела услышать ответ.

– Просто царапина.

По лицу Зури невозможно было сказать, что она лжет. Ее выдало лицо Броуда.

– Ты шьешь очень долго для царапины, – выдавила она.

– Вы же меня знаете, я терпеть не могу неаккуратные швы. – Зури наклонилась к ней, чтобы откусить нитку, и откинулась назад, хмуря брови. – Может быть, останется небольшой шрам. Но он только придаст вашему образу чувство опасности.

Как будто им не хватало опасностей! Шрам сейчас заботил Савин меньше всего на свете.

– Все? – спросил Броуд, вставая.

Он навис над ней, протягивая свою огромную руку – ту, что с татуировкой. Савин заметила, что костяшки были сбиты и исцарапаны.

– Леди Савин?

Она продолжала сидеть, глядя на мокриц, извивающихся между древесных корней. Честно говоря, она не была уверена, что сможет подняться.

– Что с моим мужем? Он жив?

– Был жив, когда я в последний раз его видел.

У нее было ощущение, что он чего-то недоговаривает, но не осмеливалась спросить.

– Он был ранен?

Броуд не пытался подсластить пилюлю:

– Тяжело.

– Понятно, – вымолвила Савин, похолодев с ног до головы.

Она подозревала, что уж кто-кто, а Броуд наверняка способен отличить тяжелое ранение от легкого. Он медленно опустился перед ней на корточки, оскалив зубы, словно это движение причинило ему боль.

– Нам надо идти. Ждать до темноты нельзя. Будем держаться подальше от дорог. Проберемся к побережью, а там – в Инглию. Надо идти поскорее.

– Да, пойдем. – Савин глубоко вздохнула. – Но только не в Инглию. Я возвращаюсь в Стоффенбек.

– Что? – переспросила Зури.

– Мне придется сдаться. Это мой единственный шанс спасти Лео.

На скулах Броуда заиграли желваки:

– Леди Савин… Судя по тому, что я видел, возможно, его уже не спасти…

– Это мой единственный шанс спастись самой. У нас нет никаких припасов. Солдаты короля рыщут повсюду. Со мной остались только вы двое, и даже это больше, чем я заслуживаю. У нас нет шансов добраться до побережья, я же огромная, как дом!

– Вы могли бы обратиться к вашему отцу, – вполголоса предложила Зури.

– А что он сможет сделать? Он в отставке. Сложно защищать короля от изменников, когда твоя собственная дочь изменница. Я сама виновата в том, что со мной случилось. – Она проговорила это с горечью, слишком ожесточенно для того, кому некого ни в чем винить. – Теперь уже ничего не поправишь. Даже если бы мне и удалось вернуться в Инглию, неужели можно надеяться, что инквизиция не отыщет меня там?

– Почему бы не попытаться, – сказал Броуд.

– Попытайтесь сами. Нет, правда. – Савин взяла его руку и неловко похлопала по ней. – Возвращайся к своим. К Май и Лидди.

Она улыбнулась Зури – кривой, беспомощной улыбкой, поскольку, честно говоря, не имела понятия, как ей удастся выбраться из леса в одиночку, не говоря уже о том, чтобы вернуться на поле боя.

– И ты тоже, Зури. Тебе надо подумать о твоих братьях. Настало время нам…

– Я пойду с вами.

Савин воззрилась на нее. Ей нравилось считать Зури своим другом, но она всегда знала, что платит за эту дружбу. Знала, что девушка с ее вкусом и талантами наверняка рассчитывала на гораздо большее, чем просто быть образцовой служанкой. Вот только ее амбиции потерпели крах из-за тех ужасов, от которых она бежала из Гуркхула. Савин нравилось считать Зури своим другом, но она никогда не думала, что та захочет сохранить эту дружбу, если не будет иметь от этого никакой выгоды. И тем более если это станет для нее ужасным риском.

Кажется, она могла бы снести любое предательство, опасность, разочарование – но преданность почему-то оказалась непосильной ношей. Савин ничего не могла с собой поделать. Она закрыла лицо руками и зарыдала.

До нее донесся тяжелый вздох Броуда:

– Ну ладно. Похоже, мы все возвращаемся.

* * *

На пути к Стоффенбеку их никто не остановил.

Возможно, те, кто их искал, ушли дальше к северу, обшаривая побережье. Возможно, они думали, что она попытается бежать от содеянного, а не поплетется покорной овечкой обратно к местам своих преступлений. А возможно, такая, какой она была сейчас – лысая, покрытая кровью, изорванная, – она мало соответствовала чьему-либо представлению о знаменитой красавице Савин дан Глокте. Меньше всего своему собственному.

Она тащилась через поля, пот щекотал зудящий шрам у нее на лбу, а она думала о том, что ей нужны три руки: одна – чтобы придерживать раздувшийся живот, другая – чтобы держаться за ноющую поясницу, и третья – чтобы прикладывать к гудящей, пульсирующей голове. Но поскольку трех рук у нее не было, приходилось делать это по очереди. Плечо отдавалось болью при каждом шаге, она тяжело дышала сквозь стиснутые зубы, а ребенок в животе пинался, в буквальном смысле выбивая из нее дерьмо.

Она шла, закутавшись в свои невзгоды, словно в кокон, чтобы можно было не смотреть ни вправо, ни влево. Чтобы не видеть обгорелые сады, вытоптанные поля, струйки дыма, все еще ползущие в небо над разрушенным Стоффенбеком, расстрелянным из пушек, которые были с таким тщанием отлиты на ее собственном заводе.

Всю дорогу она повторяла себе, что ее нельзя ни в чем винить.

В конце концов, она ведь ничего этого не хотела. Она хотела выйти за Орсо. Хотела этого больше, чем чего-либо другого. Но она потеряла Орсо из-за того, что ее мать однажды переспала с королем. Карнсбик был прав: после Вальбека ее здравомыслие куда-то подевалось. Когда ей на блюдечке преподнесли Лео, такого красивого и знаменитого, такого полного возможностей – как раз то восхитительное блюдо, какого требовал ее пресыщенный вкус, – какой у нее был выбор, как не достать вилку и нож? А потом, когда она оказалась беременной, когда ее постоянно тошнило, а ее здравомыслие стало еще хуже прежнего, – какой у нее был выбор, как не выйти за него замуж? А потом, когда она обнаружила, что он по самые яйца увяз в заговоре Ишера, – какой у нее был выбор, как не присоединиться к заговорщикам и не приложить все усилия, чтобы их нелепые планы увенчались успехом? В конце концов, она ведь именно этим и занималась: превращала в успехи нелепые планы других людей.

Вообще, это ужасно несправедливо по отношению к ней – что она должна была все потерять только из-за того, с кем переспала ее мать. При том что это по определению произошло еще до ее рождения.

А потом она подумала об отце – не о короле Джезале, а о другом. О своем настоящем отце, чья бы кровь в ней ни текла. Представила, как он сидит в своем передвижном кресле, обводя языком беззубые десны и критически подняв бровь, как всегда, когда она самонадеянно переоценивала свои силы на фехтовальном круге.

«Ты уверена, Савин?..»

– Что я наделала? – прошептала она.

И опустилась на одно колено посреди дороги.

Если бы она попыталась по-настоящему, если бы она действительно этого захотела, то смогла бы найти способ это остановить. У нее была тысяча возможностей, когда она могла бы это остановить.

Вместо этого она лишь подливала масла в огонь. Вместо этого она бросила кости, поставив все на кон. И ради чего? Ради своих амбиций. Этой змеи, туго обвившейся вокруг ее внутренностей, чей аппетит только возрастал с каждой кормежкой. Чей голод никогда не мог быть удовлетворен.

Говоря по правде, подобно всем игрокам, которые внезапно проигрывают по-крупному, во время игры она думала лишь о том, что получит, когда выиграет. Лишь теперь она увидела масштабы своего проигрыша – и он равнялся всему, что она имела. Причем она проиграла не только за себя, но за тысячи других людей. Что ее поражение будет значить для Зури? Или для Броуда? Для Гаруна с Рабиком? Для Лидди и Май? Во имя Судеб, чем оно обернется для ее еще не рожденного ребенка?

– Что я наделала?..

Она ощутила на плече легкую ладонь Зури.

– Мой наставник по писаниям несомненно сказал бы… – служанка с сомнением оглядела измолоченное поле боя, – …что раскаяние – это врата к спасению.

Савин недоверчиво хмыкнула:

– Как ты можешь по-прежнему верить в Бога? В то, что все это – часть какого-то великого замысла? Что все это действительно что-то значит?

– А как иначе? – Зури поглядела на нее расширенными глазами. – Верить, что все это не значит ничего?

Савин ощутила тяжелую ладонь Броуда на другом плече:

– Такие вещи не творятся в одиночку. Мы все приложили к этому руку.

Она медленно кивнула. И действительно, было бы еще более чудовищной самонадеянностью считать, что все это – только ее вина. Гримасничая, Савин поднялась на ноги, тяжело перевела дух и двинулась – одна рука придерживает живот, вторая держится за поясницу – через покалеченные поля по направлению к Стоффенбеку.

Она тоже сыграла свою роль. Теперь оставалось только расплатиться.

* * *

Савин не знала, как долго сидела здесь в ожидании, мучаясь чувством вины, мучаясь мрачными предчувствиями – ну и просто мучаясь.

Боль в голове не ослабевала. Боль в мочевом пузыре несомненно становилась сильнее. Ребенок ерзал не переставая. Возможно, к нему перешло проклятие нетерпеливости Лео. Или он заразился ее паническими настроениями. А возможно, подобно крысе, бегущей с тонущего корабля, он ощущал, что ее песенка спета, и отчаянно пытался поскорее оказаться снаружи.

Должно быть, унаследовал от матери инстинкт самосохранения. Савин сама бы с радостью вылезла из собственной кожи, если бы могла.

Время от времени за дверьми слышались приглушенные голоса стражников – иногда даже смех. Значит, она была пленницей. Видимо, надо как-то к этому привыкать. А также к тому, что теперь ее будет поносить весь мир, все построенное ею будет разрушено, а само ее имя станет мишенью для дешевых шуток или образцом для нравоучений…

Дверь с треском распахнулась, и Савин дернулась встать – так резко, что спину свело судорогой, и ее едва не стошнило. Она так и застыла, не поднявшись до конца, опираясь о сиденье дрожащей рукой.

Орсо остановился на пороге, уставившись на нее. Было похоже, что он заготовил на лице выражение праведного гнева, но при виде нее не сумел до конца скрыть свое потрясение. Да, вид ее раздувшегося живота, зашитой головы и порванной, покрытой засохшей кровью одежды, должно быть, требовал какого-то времени на привыкание. Впрочем, праведный гнев скоро вернулся.

– Не вставай! – резко сказал он, хотя было очевидно, что она и не сможет этого сделать без лебедки и троса.

Савин шлепнулась обратно в кресло со всем изяществом пивного бочонка с руками и ногами. Последние следы чувства собственного достоинства она к этому моменту числила среди наименее мучительных из своих утрат.

Орсо закрыл дверь, старательно глядя в другую сторону. Он тоже переменился. Стал жестче. Целеустремленнее. От его былого расслабленного изящества не осталось даже намека. Он прошел в середину комнаты, сжав кулаки.

– Я был удивлен, когда услышал, что ты решила сдаться. Я-то был уверен, что ты захочешь ускользнуть куда-нибудь в укромный уголок, чтобы вынашивать там новые планы.

В комнате было тепло, но его голос был наполнен таким холодом, что волоски на ее предплечьях встали дыбом.

– Я поняла, что сдаться – это лучшее, что я сейчас могу… – Ее голос звучал унизительно слабо. Она привыкла иметь все карты на руках. Даже с Орсо она всегда оставляла пару козырей про запас. Теперь у него была вся колода. – Ради моего ребенка…

– Сейчас уже поздновато думать об этом, как ты считаешь? – гаркнул Орсо. – Теперь, когда на полях штабелями в пять слоев навалены мертвецы?

Конечно, Савин не предполагала, что они станут обмениваться милыми колкостями, как делали когда-то. Но прежде она никогда не видела его по-настоящему рассерженным. Ей пришло в голову, что, возможно, она сделала ужасную ошибку. Что, возможно, ей следовало бежать, пока у нее была такая возможность; бежать и не останавливаться.

– Итак, скажи мне: ты участвовала во всем этом?

Он по-прежнему отказывался смотреть на нее. Желвак на повернутой к ней скуле ходил ходуном. Савин вдруг отчетливо поняла, что ему достаточно одного слова, чтобы ее повесили вместе с остальными. До этого момента ей и не снилось, что он на это способен. Теперь она не была так уверена.

Ложь ей бы не помогла. Оставалось только сказать правду.

– Да, – прошептала она. – Участвовала, и в полной мере.

– Я был бы изумлен, если бы оказалось иначе. Но почему-то не оставлял надежды. – Орсо оскалился. – Некоторое время назад я получил письмо, предупреждавшее меня о заговоре с целью моего свержения. Заговоре, подготовленном членами Открытого совета – при участии их друзей на Севере.

Савин прикрыла глаза. Рикке. Это могла быть только Рикке. Она не просто их подвела – она их предала. Может быть, она действительно могла видеть будущее… Савин, наверное, восхитилась бы ее тактическим талантом, если бы у нее еще оставались силы на эмоции. Что-то весьма похожее она могла бы проделать сама. Теперь, впрочем, это не имело значения.

Вновь открыв глаза, она обнаружила, что Орсо смотрит на нее с очень странным выражением на лице.

– Почему? – спросил он.

Савин сглотнула. У нее было все продумано: в каких выражениях она это скажет, как незаметно переложит вину на других; все слова выбраны тщательнейшим образом, как актеры для театрального представления. Но теперь все ее извинения полились наружу сплошным мутным потоком:

– Они уже начали все планировать – Ишер и другие! У меня не было выбора! Я могла только…

– Не то, – прервал Орсо, с усилием выговаривая каждое слово. – Я спрашиваю… почему ты выбрала его… а не меня?

Ей следовало бы знать, что он спросит об этом. Но она говорила себе, что ему уже все равно. Что все это похоронено в прошлом и никогда не будет извлечено на свет. Теперь она поняла свою ошибку. Она уставилась на ковер, ее лицо пылало, дыхание прерывалось.

– Что я такого сделал? Почему ты на меня ополчилась? – Он подступил ближе, его губы растянулись, обнажив зубы. – У тебя вообще есть сердце?

Сердце у нее было, и сейчас оно колотилось вовсю. Ее израненный череп, казалось, был готов расколоться. Орсо ухватился за подлокотники ее кресла так, что побелели костяшки; она отпрянула, отвернув лицо. Он склонился над ней, оскалившись, брызжа слюной, тыча пальцем в свою грудь:

– Я тебя любил! Я тебя до сих пор люблю, мать твою растак! Смешно, да? После всего, что ты сделала!

– Прости меня… – прошептала Савин. – Прости…

– Мне не нужны твои извинения, я хочу знать: почему? – Он выкрикивал это снова и снова: – Почему? Почему? Почему?!.

– Потому что я твоя сестра! – завопила она ему в лицо.

Она чувствовала отвращение. И стыд. И ужас.

И облегчение.

Только сейчас она поняла, насколько эта тайна разъедала ее изнутри. Она встретилась с ним взглядом и беспомощно пожала плечами:

– Я твоя сестра.

Никогда она не видела, чтобы на лице человека сменялось столько выражений крайних чувств за такое короткое время. От ярости – к замешательству – к отвращению – к недоверию.

– О чем ты говоришь?

Он отпрянул от нее, отдернул руки от подлокотников кресла, поднял одну руку, словно защищаясь от удара.

– О чем ты говоришь?!

– Я хотела ответить согласием! – Признание вскипело в ней, тошнотворное, как дерьмо, выливающееся из разбитой сточной трубы. – После Вальбека. Это правда! Я хотела… Я ничего так не хотела! Ты был единственным, что у меня было хорошего… за всю жизнь… И я пошла к матери…

Она закрыла глаза, чувствуя, как слезы обжигают веки. Немного печали. Очень много страха.

– И она сказала мне… что я не могу выйти за тебя. Она сказала… что они с твоим отцом… – Савин еще крепче зажмурилась, с трудом выпихивая из себя слова: – Они были любовниками! Еще до того, как он стал королем. И в результате родилась я. Я – твоя сестра! Наполовину. Единокровная. Это правда! Я не могла…

– Это ложь. – Лицо Орсо сморщилось от невозможности поверить. – Это не может быть правдой!

– Ты знаешь, что это так. И я знаю. Мой отец… – она слегка поперхнулась, – в смысле, архилектор Глокта… он сделал моей матери предложение. Чтобы она была в безопасности. Он воспитал меня как свою дочь. Я ничего не знала… до тех пор, пока она мне не сказала. Это правда. А потом… я не знала, что делать! Я не могла выйти за тебя. Не могла даже сказать тебе почему. А когда я увидела, как ты ненавидишь меня за это… это было пыткой!

Она поняла, что тянется к нему, простирая руки.

– Это до сих пор пытка.

Орсо отступил назад, наткнулся на стул и опрокинул его.

– После этого я совсем потерялась. – Она с трудом поднялась и сделала к нему неверный шаг. – Я потеряла способность здраво рассуждать. Я только… делала вид… что это я. У меня все время было чувство, что я так и не выбралась из Вальбека! Я не могла видеть… ничего, кроме своих амбиций… У меня ничего больше не оставалось!

Жалкие оправдания рассыпались в прах в ее пересохшем рту.

– Лео… он хороший человек. Мог бы быть… но он так легко ведется! Ишер и остальные подбили его на это. – Она снова закрыла глаза, и по ее лицу полились слезы. – И я, я тоже подбивала его. Вини меня, не его! Я хотела… Я теперь даже не знаю, чего я хотела!

У нее не осталось сил стоять, и она опустилась на колени.

– Умоляю тебя, смилуйся! Прости моего мужа. И меня. И нашего ребенка. – Стиснутые перед грудью руки, лицо, мокрое от слез, в носу хлюпает. Банально до идиотизма. – Я знаю, что этого не заслуживаю, но это все, что я теперь могу! Прошу тебя, Орсо…

Он смотрел на нее сверху вниз, все еще не опуская руку, словно хотел ее оттолкнуть. Оттолкнуть то, что она говорила.

– Горст! – взвизгнул Орсо.

– Нет! Орсо, прошу тебя! – Она была готова хвататься за его лодыжки. – Я не знала! Честное слово…

Дверь рывком отворилась, и Бремер дан Горст вошел в комнату. Огромный. Безжалостный.

– Уведи ее!

Горст взял ее под руку – с неожиданной мягкостью. Однако было совершенно ясно, что сопротивляться бесполезно.

– Пожалуйста! – всхлипывала она, пока Горст наполовину вел, наполовину нес ее к выходу. – Орсо!

В отчаянии она схватилась за стол и стащила его с места, рассыпав груду книг.

– Пожалуйста!

Дверь за ними захлопнулась.

Имена

– Маячный огонь! – завопил Гринуэй, показывая куда-то в туман. – Это Олленсанд!

– Ну наконец-то.

Стур прошагал на нос, оттолкнув Гринуэя плечом, чтобы взглянуть самому. Теперь сомнений уже не было: во мгле извивался крошечный червячок света, и на лицах заиграли улыбки при мысли о земле, о еде и тепле. Клевер тоже улыбался. Путешествие выдалось довольно утомительное.

Они сколотили сборную команду, наполовину из его людей, наполовину из Стуровых молодых ублюдков, выживших после битвы. Один был ранен в спину и умер после того, как целую ночь простонал и проворочался на палубе. Его скинули в воду без особых церемоний, если не считать замечания Клевера, что, похоже, все же не все возвращаются в грязь – для некоторых уготован рассол. Гринуэй всю дорогу выглядел бледно, особенно если вспомнить предсказание Рикке, что ему суждено погибнуть на воде, несомненно отягощавшее его мысли.

– Вот мы и дома. – Клевер стряхнул соленые брызги со старого одеяла, которое было накинуто на его плечи. Он взглянул на Шоллу, которая сидела рядом, положив руку на руль: – Не могу не отметить мастерство, с которым был проложен курс.

– Ничего особенного, – скромно отозвалась она.

Однако Клевер знал, что она не спала ночами, разглядывая звезды и волнуясь по поводу их маршрута. Меньше всего сейчас хотелось бы оказаться не в том месте, а ведь один кусок моря выглядит точь-в-точь так же, как любой другой.

Стур всю дорогу огрызался и скулил, как самый настоящий раненый волк. Всех, кто надеялся, что вид северной земли поднимет ему настроение, ждало жестокое разочарование – это всего лишь напомнило ему, что он отправлялся отсюда с большими ожиданиями и несколькими тысячами людей, а возвращается, не имея ни того ни другого.

– Вытаскивайте весла, ублюдки! Гребите к берегу! – завопил он, шагая между скамьями. Его замечательный плащ волчьего меха хлопал на ветру. Он прислонился к мачте и потер раненую ногу. – Проклятая рана! На том же самом месте, где меня ранил Молодой Лев!

– Ну а что, не так уж и плохо, – пробормотала Шолла, почти не шевеля губами. – Вместо двух ран получилась всего одна.

– Насколько я могу судить о Большом Волке, – задумчиво отозвался Клевер, – а опыт у меня в этом деле нынче больше, чем у любого из живущих, он не расположен к оптимистичному взгляду на жизнь… Пожалуй, мне стоит попробовать немного успокоить ублюдка, да?

Он испустил тяжелый вздох, поднимаясь с места.

– Вряд ли это выйдет у кого-нибудь другого.

И он стащил с плеч отсыревшее одеяло, накинув его Шолле на голову.

На корабле царила суета, далекий огонек разгорался все ярче, и теперь к нему с обеих сторон присоединились серые очертания побережья. Гремели деревянные брусья, свистели веревки, летели соленые брызги; люди спустили парус и налегли на весла.

– Как ты, готов к высадке? – спросил Клевер у Нижнего, когда тот проходил мимо. Здоровяк подмигнул ему налитым кровью глазом; кожа вокруг глазницы все еще была красной после удара, полученного им в битве.

Когда Клевер подошел к Стуру, тот по-прежнему бушевал, разумеется, а как же еще?

– Ну наконец-то, мать вашу растак! Гребаный Союз! Что за гребаный стыд! – Как будто поражение свалилось на них с неба, а сам он не принимал в нем никакого участия.

Клевер сложил руки на груди и поглядел в сторону берега.

– Если бы мы никого не потеряли, мой король, какая была бы радость от победы?

Стур уставился на него пылающими глазами. Похоже, такой подход был для него малость чересчур философским, учитывая, что он все еще зализывал свои раны после перенесенного разочарования. Клевер сделал вторую попытку:

– Конечно, с Молодым Львом покончено, а у тебя были с ним общие дела, хорошо иметь союзника в Инглии и все такое прочее. Конечно, ужасно жаль, что мы его потеряли, но… неужели он действительно так уж тебе нравился?

Стур нахмурился, глядя на Шоллу, скользнувшую мимо него.

– Прошу прощения, мой король, мне надо только пройти на нос…

Она кивнула Клеверу, и он снова привлек к себе внимание Стура, шагнув ближе, говоря тихо и настойчиво – всеобщий друг, желающий только лучшего:

– Может быть, он теперь и не сможет помочь тебе захватить Уфрис, но… он ведь не сможет и помешать, верно? – Клевер шагнул еще ближе; ближе, чем люди обычно осмеливались подходить к Большому Волку. – Да, мы потеряли много хороших людей. Но мы теряли хороших людей и раньше. В войнах, которые вел твой отец, в войнах, которые вел твой дед. Люди найдутся. Войны еще будут. О любой битве, из которой ты вышел живым, стоит думать как о победе и смотреть вперед, на то, что будет дальше.

Стур молча разглядывал его. Соленый ветер дохнул холодком вдоль палубы, пошевелив ему волосы, взъерошив тонкий волчий мех на его плечах. Олленсанд понемногу выплывал из серой мглы – призраки высоких мачт в гавани и приземистые домики на склонах; огонь маяка горел ярко, сопровождаемый светлячками факелов в руках людей, собравшихся небольшой компанией, чтобы встретить их на самом длинном причале.

Весла скрипели и брякали, где-то над головами прокричала одинокая чайка. Клевер сглотнул, когда король Севера устремил на него свой влажный взгляд. Как всегда, в этом моменте было мало приятного.

Внезапно переменчивый, словно осенняя погода, Стур широко улыбнулся:

– Ты всегда был мне верен, Клевер. Я знаю, со мной бывает нелегко. Нет-нет, не отрицай! – Никто и не думал этого отрицать. – Но если кто-то и может убедить меня смотреть на жизнь с оптимизмом, так это ты.

Он протянул руку и хлопнул Клевера по плечу:

– Ты получишь свою награду, можешь не сомневаться!

Клевер так же широко улыбнулся ему в ответ:

– Получу. И скорее, чем ты думаешь.

Шолла, проскользнув Стуру за спину, взялась за рукоять его меча и выхватила его из ножен.

Моментом позже Клевер схватил его за горло и ударил лбом прямо в зубы, так что его голова запрокинулась назад. Зарычав, ударил еще раз и ощутил, как скула Стура хрустнула под ударом. Стур потрясенно ухнул, и в этот момент Клевер ударил его в третий раз. Немного мгновений в его жизни были более прекрасными, чем когда он увидел, как король Севера опрокинулся навзничь и растянулся возле мачты.

Гринуэй смотрел с отвисшей челюстью:

– Что…

Секира Нижнего расколола его голову надвое, брызнув фонтаном крови. Похоже, Рикке была права насчет того, что ему суждено умереть на воде. И не ему одному. По всему судну бойцы Клевера кололи людей рядом с собой, резали глотки, разбивали черепа, вонзали клинки в спины, груди и бока. Все было проделано на слишком близкой дистанции, слишком бесшумно и слишком внезапно для мечей – Клевер всегда говорил, что именно так и надлежит выполнять такую работу. Гораздо стремительнее, чем когда Стур убил Скейла и его людей, и гораздо аккуратнее.

К тому времени, когда Большой Волк начал шевелиться, тряся головой и плюясь кровью, бойцы Клевера уже обшаривали трупы его ублюдков, ища, чем бы поживиться. Стур моргнул, словно все еще не понимая, что произошло, и обнаружил, что на него пялится Гринуэй. Точнее, пялилась только одна половина его головы, про вторую трудно было сказать наверняка. Кривя окровавленные губы, Стур попытался сесть, но Клевер поставил сапог ему на грудь и пихнул его обратно.

– Тебе лучше полежать, я считаю.

– Аф ты вребаный пведафель!

На его разбитых губах пузырилась красная слюна, спутанная цепь, которую некогда носил Бетод, болталась на его шее.

– Он сказал «предатель»? – Клевер поднял бровь, глянув на Нижнего. Тот пожал плечами и принялся обтирать мозги Гринуэя со своей секиры. – Ты сказал «предатель»?

Клевер снова пихнул Стура ногой и улыбнулся. После того как он так долго был под каблуком у этого маленького засранца, было ужасно приятно ощущать, что они наконец-то поменялись местами.

– И у тебя хватает наглости называть меня предателем? У тебя, зарезавшего собственного дядю? Я сделал всего лишь то, чему всегда учил тебя: выждать правильный момент и потом уже не останавливаться. – Он наклонился к нему: – Просто ты, мать твою, плохо слушал.

С носа корабля доносились повышенные голоса. Похоже, один из Стуровых людей был все еще жив. Пара бойцов спорили: вроде бы он был чьим-то родственником и вполне неплохим парнем, и стоило оставить его в живых ради его престарелой матери.

Клевер глянул на Нижнего, нетерпеливо дернув головой. Тот подошел туда и пресек их спор при помощи своей секиры, примерно таким же образом, каким он покончил с Гринуэем. После того как подходящий момент выбран, сдерживаться – это глупость. Более того – трусость.

Стур снова открыл было рот, но Шолла утихомирила его, пощекотав ему щеку острием его собственного меча. Клевер наклонился к нему, расстегнул пряжку, вытащил из-под него его замечательный плащ и накинул себе на плечи.

– Мне всегда нравилась эта штука, – произнес он, потеревшись щекой о мягкий мех.

– Тебе идет, – заметила Шолла.

Покончив с грабежом, бойцы уселись за весла. Может, людей было и маловато, но вполне достаточно, чтобы привести судно к причалу. Серые северные города на сером северном побережье очень похожи один на другой, но с каждым новым гребком весел становилось все очевиднее, что впереди выступает из тумана вовсе не Олленсанд, а Уфрис. Свет, который они видели, был не маяком на холме, а костром в клети, водруженной на высокий шест возле причала.

– Курс был проложен с отменным мастерством, – заметил Клевер.

Шолла позволила себе улыбку, редкую, как северное солнышко:

– Ничего особенного.

Возле огня фальшивого маяка их дожидались люди, как и было договорено. Закаленные воины с большим количеством оружия, шрамов и нахмуренных бровей. Несколько лиц были знакомы Клеверу – Названные из Уфриса и Западных Долин, и среди них сам Гвоздь, стоявший в своей характерной сгорбленно-небрежной позе, засунув большие пальцы за ремень. Впереди всех, со скрещенными на груди руками и поблескивающим сквозь путаницу длинных волос металлическим глазом, стоял Коул Трясучка.

– Значит, ты его привел, – прокомментировал он, когда Клевер не очень-то уклюже выбрался на причал. Деревянные планки, казалось, покачивались под его привыкшими к морю ногами.

– Я же сказал, что приведу. А ты думал, у меня не выйдет?

– Я давал тебе один шанс из трех. Ты знаешь Гвоздя?

– Слышал о нем, – отозвался Клевер.

Гвоздь ухмыльнулся: сплошные зубы и угроза.

– Надеюсь, только хорошее?

– Заслушаться можно. Должен сказать, мне жаль, что так вышло с твоим отцом.

– Ну этот-то говнюк еще не так об этом пожалеет!

Улыбка Гвоздя расплылась шире прежнего, когда Нижний стащил Стура с корабля со связанными за спиной руками.

– Поглядите-ка! – Он отвесил Стуру церемонный поклон, не хуже какого-нибудь союзного придворного. – Король Севера пожаловал к родным берегам!

– Рикке с Долгим Взглядом шлет тебе привет, – сказал Трясучка.

– Я убью эту суку! – заорал Стур. – И тебя тоже, Коул Трясучка!

Однако за последние несколько минут угрозы Стура довольно сильно потеряли в весе, так что большинство бойцов просто рассмеялись – те, кто вообще обратил на него внимание.

– Она была ужасно расстроена, что не может встретить тебя лично. – Гвоздь наклонился к Стуру и ткнул его в грудь длинным пальцем. – Просто вне себя!

– Но она приготовила тебе достойную встречу в качестве компенсации, – добавил Трясучка.

– Твоя клетка тебя дожидается! Помнишь? Та, что в Скарлинговом замке? В которой ты держал моего папашу?

– Отлично помню, – прорычал Стур. – Помню, как он ссал на пол и плакал, как…

Он был странным парнем, этот Гвоздь, – жилистый, расслабленный, сплошные плечи и локти. Но Клеверу еще не доводилось видеть настолько быстрого удара. Явившись будто из ниоткуда, его здоровенный кулак врезался Стуру в ребра, и король Севера перегнулся пополам, хрипя и пуская струйку слюны, с мотающимся на цепи алмазом.

– Ух, – вымолвила Шолла с каменным лицом.

– Забавная штука, – заметил Гвоздь, уже снова вернувшийся к своей разболтанной стойке. – Гнусности совсем не задевают, когда их говорит человек, которому ты в любой момент можешь влепить.

Похоже, его кулак выбил из Стура весь пыл. Так бывает с людьми, которые привыкли раздавать удары, но которым никогда не приходилось их получать.

– Послушайте… – Стур булькал и захлебывался, хватая ртом воздух. – Я дам вам… вдвое больше… чем она!

Клевер широко улыбнулся:

– Мне вполне хватило возможности как следует врезать тебе по зубам. Ну и еще плащ, конечно.

– Попробуйте сразиться со мной, ублюдки! – Стур рванул веревки на своих запястьях, но вызвал у людей лишь новую вспышку веселья.

– Мы уже сразились, – сказал Клевер. – И ты проиграл. Ты проиграл все, что у тебя было.

– Я лучший боец во всем Земном Круге!

Гвоздь тоненько хихикнул:

– Это вряд ли. Боец должен быть способен стоять на ногах.

Он нагнулся, взялся за Стуровы штанины с обоих боков и сильно дернул вниз, стащив с него штаны до самых лодыжек.

– Что ты делаешь? – взвизгнул Стур, извиваясь и напрягая все силы, но Нижний уже крепко ухватил его под одну руку, а Гвоздь под другую, так что у него не было шансов вырваться от этих двоих.

Трясучка вытащил нож. Даже не нож, а ножик, с маленьким блестящим лезвием. Однако нож не обязательно должен быть большим, чтобы многое изменить. Стур воззрился на него через плечо. Его глаза были по-прежнему влажными, но теперь от ужаса, а не от злобы.

– Что ты делаешь?!

Клевер ухватил его за подбородок и прошипел ему в лицо:

– Даю тебе последний урок. Все эти большие имена из прошлого, на которые ты вечно дрочил, – Шама Бессердечный, Черный Доу, Девять Смертей… Видят мертвые, это были настоящие мерзавцы, но они заслужили свои имена! Они вырвали их у мира собственными руками и собственной волей! А Сумрак? – Он повернул голову и сплюнул в море. – Это еще что за говно? Ты родился с этим именем. Все, что у тебя есть, тебе преподнесли на блюде. Ну так вот что я тебе скажу, паренек…

Он взялся за алмаз и содрал знаменитую цепь, которую некогда носил Бетод, через голову Стура.

– То, что легко дается… так же легко и отбирается!

Трясучка нагнулся и одним спокойным, плавным движением, словно чистил яблоко, перерезал сухожилия под коленом Большого Волка.

Повисла недолгая пауза, как будто Стур не сразу осознал, что с ним произошло. Потом его глаза выпучились, и он издал пронзительный, завывающий вопль, забился, выворачиваясь; кровь струями стекала по его икре. Шолла поморщилась и отвела взгляд. Нижний нахмурился и крепче сжал руку Стура, бесстрастный, словно пастух, придерживающий овцу во время стрижки. Гвоздь улыбнулся от уха до уха, словно услышал первостатейную шутку.

– Давай! – крикнул он сквозь вопли Стура. – Нехорошо оставлять человека хромым на одну ногу!

Трясучка пожал плечами. В его здоровом глазу отражалось не больше эмоций, чем в металлическом. Он снова нагнулся и повторил операцию с другим коленом.

Клевер, засунув королевскую цепь в карман своего нового плаща, наблюдал со сложенными на груди руками. В целом он мало раздумывал о мести, и прошло много времени с тех пор, когда страдания других людей доставляли ему удовольствие, но надо было признать, что чувство было приятным. Не настолько приятным, как если бы Чудесница по-прежнему была рядом, но все же это было неплохо.

– Надо бы его перевязать. – Трясучка тщательно вытер свой ножик о тряпку. – Будет жаль, если он истечет кровью.

Он искоса взглянул на Клевера и кивнул ему:

– Рад, что ты перешел на нашу сторону.

– Я всегда был на вашей стороне. – Клевер смотрел, как Гвоздь тащит прочь скулящего и плачущего короля Севера. Его залитые кровью голые ноги волочились, драгоценная пряжка его ремня подпрыгивала и гремела о доски причала. – Просто выжидал подходящего момента.

Историческая сноска

У Лео, наверное, в жизни не было настолько трудной задачи, как взобраться на этот помост, но он был исполнен решимости сделать это самостоятельно. Сохранить за собой хотя бы немного гордости – хотя, видят мертвые, гордость не принесла ему ничего хорошего. Именно гордость в первую очередь и привела его сюда.

Раньше он шутя залезал на самые высокие горы. Теперь ему приходилось собираться с силами перед каждой ступенькой. Пот заливал ему лоб, старая рана в правой ноге по-прежнему болела. Болела еще хуже, чем прежде, – теперь, когда на эту ногу приходилась бóльшая часть его веса. Но это было ничто по сравнению с мучениями, которые доставляла ему вторая нога. Нескончаемая, пульсирующая, сокрушающая, тошнотворная боль. И самое смешное, что самой-то ноги больше не было!

Он все пытался пошевелить ноющими пальцами, покрутить стопой, чтобы умерить боль в лодыжке, опустить на землю пылающую стопу, чтобы опереться. А потом вспоминал, что их больше нет. Его ногу раздробило, расплющило, после чего этот бесполезный кусок мяса отпилили пилой и сожгли, и все, чем он был, ушло вместе с ней. Он больше не был воином. Не был лидером. Не был лордом-губернатором. Теперь он был просто сноской в учебнике истории: человек, превратившийся из героя в злодея из-за собственной самонадеянности, собственной беспечности и…

Он ахнул: на самой верхней ступеньке костыль соскользнул и выпал из его руки. Лео махнул рукой, хватаясь за пустоту, а потом его щека с силой впечаталась в помост. Раздалось несколько возгласов, кто-то даже всхлипнул. Может быть, он сам.

Его левая рука была почти бесполезна. Приложив мучительное усилие, он мог приподнять ладонь и вызвать едва заметное подергивание в указательном пальце, но остальные просто безвольно болтались. Он даже почти не чувствовал, когда в них втыкали иголки. Как объяснил хирург, его руку изрешетило металлическими обломками, которыми была заряжена пушка, а также обломками его собственного щита, в результате чего были повреждены нервы. Ему зашили раны, но больше ничего нельзя было сделать.

Самое смешное, что они лечили того, кого собирались повесить.

Он кое-как приподнялся, опираясь на здоровую руку. Стиснув зубы, сумел подтащить под себя правую ногу, застонав, когда пришлось перенести вес на обрубок левой. Но после того как он встал на четвереньки – а точнее, на одну руку и одно колено, – что было делать дальше? Он не мог дотянуться до костыля, не потеряв равновесия, а даже если бы и смог, как бы ему удалось потом вытолкнуть себя наверх? Было время, когда Лео дан Брок совершал невозможное, побеждая в поединке величайшего фехтовальщика своего времени, или в одиночку прорываясь сквозь ряды неприятеля, или вопреки всему поворачивая ход войны. Теперь совершить невозможное означало для него просто встать.

Он почувствовал, как чья-то твердая рука взяла его под локоть, и его осторожно подняли на ноги. Точнее, на ногу.

– Вот так…

Костыль снова всунули ему под мышку. Он посмотрел вбок и увидел одного из палачей. Добрые карие глаза смотрели на Лео сквозь прорези в маске. Палач попытался помочь ему идти.

– Я в порядке! – сказал Лео, слабо отпихнув его руку.

В порядке… Разбитый, потерпевший поражение по всем фронтам, мучимый непрекращающейся болью, с бесполезной рукой и ампутированной ногой, обвиняемый в измене и уже взошедший на эшафот. В порядке…

Моргая, он оглядел разрушенную городскую площадь Стоффенбека. Место своего преступления, а теперь и наказания. Трупы уже убрали, но на каждом углу по-прежнему возвышались груды щебня, а от разрушенного здания рынка, где захлебнулась его последняя атака, остались только почерневшие колонны. Над всем этим возвышалась разбитая часовая башня; стрелки на единственном уцелевшем циферблате застыли, показывая час его падения. Над всем еще висел слабый запах гари.

Одиннадцать его товарищей по заговору стояли на помосте в ряд, со связанными за спиной руками. Все глядели на него. Некоторых он даже не смог узнать. Крайним с дальнего конца был лорд Мустред с окровавленной повязкой поверх одного глаза. Леди Веттерлант даже теперь продолжала держать свой острый подбородок высоко вздернутым. Лорд Барезин, ближайший к Лео, часто мигал, словно никак не мог поверить в то, что произошло. В то, что происходит. В ногах у каждого располагалась дверца люка. Возле каждой дверцы располагался рычаг. Над каждым из заговорщиков покачивалась петля.

Все казалось до странности обычным. До странности банальным. Он даже не знал, чего ему ожидать. Вот еще один смешной момент: первое повешение, на котором ему пришлось присутствовать, оказалось его собственным.

Стиснув зубы, Лео подпрыгал к своему люку и встал, покачиваясь. Каждое дыхание вырывалось приглушенным стоном. Во рту стоял сладковатый привкус – может быть, его собственной крови после падения. Или это что-то, что он ел на завтрак? Он провел языком по желобкам между зубами, пытаясь выудить больше информации. Крошечные удовольствия кажутся огромными, когда знаешь, что у тебя не осталось времени. Все те чудесные вещи, которыми он обладал, которые он делал, которые он едва замечал и даже не думал наслаждаться ими. Теперь сладковатый привкус на деснах был подарком, за который он испытывал огромную благодарность.

Он поднял взгляд вверх. Солнце ярко сияло в небе. Небо перечеркивал черный брус. С бруса свисали петли. Его петля – прямо над ним. Он подумал о том, сколько шей уже прошло через нее. После того, что он натворил, должно быть, перевешали кучу изменников. Только за сегодняшний день здесь могли прогнать уже десяток партий. Из подвалов, где держали пленных, можно было расслышать грохот открывающихся люков. Глухое «бам-м!» натягивающихся веревок. Тихое «А-ах!» зрителей. И так повторялось раз за разом.

Что это там на веревке, засохшая кровь? Он почувствовал легкую досаду при этом открытии. Уж конечно же, для такой интимной операции каждому могли бы выдать по отдельной веревке! Все равно что умирать в чужом нижнем белье. Впрочем, нижнее белье опередивших его, несомненно, находилось в гораздо более плачевном состоянии. Он знал, что при повешении люди мочатся, и обделываются, и извергают из себя всевозможные жидкости – они от души смеялись, когда Антауп рассказывал им об этом на совместных попойках. Нужно ли говорить, что сейчас ему было совсем не смешно.

– Гавел дан Мустред!

Лео, моргнув, поглядел вниз. Только сейчас он заметил зрителей. Их было немного, в основном незнакомые; они сидели на разномастных потрепанных стульях, вытащенных из разрушенных зданий вокруг площади. Говорившим был лорд-камергер Хофф, который начал монотонно вычитывать имена с покрытого чернильными каракулями листка:

– Вы признаны виновным в государственной измене и открытом мятеже против короны и приговорены к смертной казни. – Рядом с ним сидел король Орсо, который, судя по его виду, получал от этого не больше удовольствия, чем любой из приговоренных. – Хотите ли вы что-нибудь сказать?

– Я не выступал против короля, – прорычал Мустред, – я сражался за Инглию! Это все.

По другую сторону от короля лорд-маршал Рукстед громко и презрительно фыркнул. Черви из Закрытого совета… Однако Лео больше не мог вызвать в себе ненависти к ним. Теперь он видел, что их тирания была для него лишь предлогом, и к тому же весьма зыбким. Все, чего он хотел, – это иметь врага, чтобы сражаться. Юранд был прав на этот счет. Юранд вообще был прав во всем. Единственное, что утешало Лео, – что его лучший друг запомнит его таким, каким он был. Что ему не придется видеть его… таким, каким он стал.

Лучше всего сказать себе, что Лео дан Брок погиб на поле боя. По сути, ведь это так и есть. Его пламя было огромным, оно горело ярко. Стоит ли плакать из-за того, что должен погаснуть оставшийся слабый уголек?

Один из палачей протянул Мустреду капюшон. Тот покачал головой. Его подвели к люку, и, пока на его шее затягивали петлю, Хофф уже начал читать имя следующего из списка обреченных.

Затуманенный взгляд Лео блуждал по лицам собравшихся. Недалеко от короля сидела изможденная женщина с коротко остриженными волосами и повязкой на лбу. Какое-то мгновение Лео недоумевал, почему она смотрит на него с таким отчаянным вниманием. Потом ахнул, и единственное колено, которое у него еще оставалось, задрожало так сильно, что он едва снова не упал.

Это была его жена!

Никогда прежде он не видел ее лишенной всех искусственных деталей. Без краски на лице, без парика, без драгоценностей, без дюжины прислужниц, без сотни тщательно выверенных улыбок. Теперь до него дошло, что, даже когда она появлялась к завтраку, это было искусной постановкой. Даже ее поведение в постели было постановкой – возможно, больше всего остального. По-видимому, битва при Стоффенбеке оказалась для нее почти столь же разрушительной, как и для него.

Однако это была она.

Что он должен был почувствовать, увидев ее в числе зрителей своей казни? Бессмысленное чувство вины за то, что с ней сталось? Бессильный гнев на то, что она подтолкнула его к катастрофе? Сентиментальную печаль из-за того, что он не увидит рождения своего ребенка? Можно подумать, что у человека, которому осталось сделать лишь несколько вздохов, уже не будет времени на стыд – однако стыд победил все остальные чувства. Сокрушительный, всепоглощающий стыд. Из-за того, как жалко он, должно быть, выглядит. Из-за того, как сильно он ее подвел. Из-за того, как мало осталось от того человека, за которого она выходила замуж.

Он боялся посмотреть на нее. Даже несмотря на то, что ее лицо было единственным на всей этой разгромленной площади, на котором было написано сочувствие. Возможно, именно поэтому. Боялся, что, посмотрев на нее, он поймет, как много ему предстоит потерять.

Хофф продолжал вычитывать имена. Каждый из приговоренных встречал смерть по-своему. Кто-то бушевал, проклиная весь мир. Кто-то в слезах молил о прощении. Леди Веттерлант выкрикивала оскорбления, обращаясь к каждому из зрителей по очереди, пока король не приказал, чтобы ей вставили кляп. Один юноша в треснутых глазных стеклах разразился речью о порочности монархического строя – возможно, надеясь утомить короля до такой степени, что тот его помилует. Орсо слушал его пару минут, после чего оборвал коротким:

– Если вы хотели изменить мир, вам следовало победить.

Даже молчание имело различные оттенки. Упрямый отказ говорить. Остолбенелая неспособность осознать происходящее. Трясущийся, заикающийся, сжимающий горло страх.

– Стеван дан Барезин, вы признаны виновным в государственной измене и открытом мятеже против короны и приговорены к смертной казни. Хотите ли вы что-нибудь сказать?

– Да, хочу! – каркнул Барезин, колыхнув брылами и в упор глядя на Лео. – Это Лео дан Брок привел нас к этому! Он главный зачинщик! Он главный злоумышленник! Это ты довел нас до этого, проклятый идиот!

Были десятки других людей, которые довели их до этого. Сотни! Ишер (которого, кстати, нигде не было видно) заронил в почву семена. Хайген и сам Барезин радостно кинулись поливать всходы. Савин и Стур помогали ухаживать за посевами. Даже Рикке и ломатели, не выполнившие данных ими обещаний, приложили руку к взращиванию этого урожая висельников.

Но у Лео не оставалось сил защищаться. У него не оставалось сил даже поднять голову. Конечно же, без него все это никогда бы не произошло. Так почему бы не взять всю вину на себя? Долго нести ее не придется.

– Ваше величество! Я взываю к вашему милосердию! – Барезин почти всхлипывал. – Это все Брок!

– Проклятый трус! – рявкнул на него Мустред из конца цепочки.

Как бы там ни было, его рыдания не вызвали у его величества ничего, кроме презрения.

– Наденьте на него капюшон! – отрывисто приказал он.

Барезин завизжал, когда капюшон опустился на его голову, но на его горле тут же затянулась петля.

Теперь Лео понял, что его отец ошибался. После битвы – вот когда человек узнает, кто он на самом деле.

Он не был героем, ни сейчас, ни когда-либо. Он был глупцом. Огромной раздувшейся башней тщеславия. Тщеславия, приведшего к гибели его друзей, его союзников и сотни тех, кто за ним последовал. А теперь оно привело к гибели и его самого. На какое-то мгновение ему пришло в голову, что возможно, после горьких уроков, которые он здесь получил, он станет лучше. Потом он опустил взгляд на этот мучительно пульсирующий комок боли – ногу, которой у него больше не было. Теперь это едва ли имеет значение, верно? Ему предстоит вернуться в грязь, как говорят на Севере, и все его горькие уроки отправятся в грязь вместе с ним.

– Леонольт дан Брок, вы признаны виновным в государственной измене и открытом мятеже против короны и приговорены к смертной казни. Хотите ли вы что-нибудь сказать?

Все это время, слушая, как другие бушуют, несут околесицу, рыдают, безрезультатно что-то доказывают, Лео думал о том, что он скажет. И вот его момент настал – его последний момент! – и он понял, что сказать ему нечего.

Он поднял взгляд на Орсо и пожал плечами:

– Мне жаль.

Лео едва смог узнать собственный голос – слабый, хриплый. Он посмотрел на Савин:

– Мне жаль. Это все.

Он больше не мог стоять; еще немного – и он упадет. Он больше не мог смотреть на нее; еще немного – и он расплачется.

Ему протянули капюшон. Лео покачал головой:

– Давайте покончим с этим.

Он поднял подбородок, чтобы было легче затянуть петлю на его горле.

– Вы очень любезны, – пробубнил палач.

Хофф скатал список имен и засунул его в карман своей мантии. Рукстед стряхивал пыль с плеча. Какой-то неприметный курчавый парень, наклонившись вперед, вполголоса говорил что-то королю на ухо. В нем было что-то знакомое. Не он ли приходил в порт вместе с матерью Лео, когда она умоляла его не выступать в поход?

…Во имя мертвых, мама! Почему он ее не послушал?

Король Орсо коротко кивнул палачам, и они потянули за первый рычаг. Лео вздрогнул, когда лорд Мустред провалился в люк, – грохот крышки, глухой удар натянувшейся веревки. Стая ворон, рассевшихся на оголенных стропилах лишившегося крыши дома, с яростным хлопаньем крыльев поднялась в небо.

Начав, они продолжали с шокирующей быстротой. Бам! – и второй повис на вибрирующей веревке. Бам! – третий исчез в люке. Следующим был молодой знаток теории управления государством. Поняв, что пришла его очередь, он крепко зажмурился, скривив лицо, словно мальчишка, готовящийся прыгнуть в холодный мельничный пруд. По какой-то нелепой случайности его глазные стекла, должно быть, отскочили от дна люка, вылетели обратно из отверстия и приземлились на помосте. Один из палачей наклонился, подобрал их и сунул себе в карман.

Теперь оставшаяся жизнь Лео измерялась мгновениями. Количеством вдохов и выдохов. Числом ударов сердца. Он не хотел смотреть – и не мог отвести взгляда; вздрогнул, когда палач рванул рычаг возле леди Веттерлант…

Она осталась стоять.

Палач дернул за рычаг еще раз, и еще. Дверца люка отказывалась открываться.

– Ч-черт, – приглушенно донеслось из-под маски.

Орсо поерзал в своем кресле. Хофф потер виски.

Другой палач подошел и принялся вполголоса разговаривать с первым, сердито показывая на люк. Леди Веттерлант что-то мычала сквозь кляп. Четыре веревки были туго натянуты; семеро приговоренных все еще стояли, беспомощно ожидая своего конца.

Один из палачей начал бить по дверце каблуком, в то время как другой безуспешно дергал за рычаг. Третий нырнул под помост; было слышно, как он возится там внизу с механизмом.

Лео оскалил зубы. Какая это мука – ждать! Каждое мгновение наполнено ужасом, и, однако, он был благодарен за эти мгновения. Наблюдатели закашлялись, щуря глаза, когда порыв ветра бросил им в лицо пригоршню пыли с разоренной площади. Через несколько петель от него один из несчастных принялся всхлипывать внутри своего капюшона.

– Будьте вы прокляты, мерзавцы! – Леди Веттерлант сумела избавиться от своего кляпа и снова принялась выкрикивать оскорбления. – Чтоб вас черти поджарили, стервятники! Жалкие черви!

Король Орсо вскочил с кресла:

– Да ради всего святого, неужели…

Внезапно дверца ее люка распахнулась. Леди Веттерлант как раз поворачивалась и упала неловко, на край отверстия, зацепившись рукой. Ее вопль оборвался, и она сползла в люк под собственным весом. Вскоре стало ясно, что падение ее не убило. Веревка бешено дергалась, снизу доносились какие-то булькающие стоны. Все смотрели расширенными глазами. Постепенно стоны превратились в глухое сипение.

Лео увидел, как из штанины всхлипывавшего человека вытекла струйка мочи, собираясь лужицей на помосте возле его сапога.

– Продолжайте! – сердито приказал Хофф.

Следующий в ряду потерял сознание, его колени подогнулись, и он начал валиться на помост. Один из палачей втащил его на ноги, принялся хлопать по закрытому капюшоном лицу, потом поставил на крышку люка. Клац! Бам-м! – и приговоренный скрылся в дыре.

Словно пытаясь наверстать упущенное время, они поспешно переходили от рычага к рычагу. Бам! Бам! Бам! С каждым ударом Лео чувствовал слабую вибрацию в собственной петле.

Холстина поверх лица Барезина вздымалась и опадала все быстрее и быстрее от его отчаянного дыхания. Палач схватился за его рычаг.

– Постойте! – глухо донеслось из-под капюшона. – Я…

Он провалился в люк, и его веревка рывком натянулась. Похоже на то, что великие лорды Открытого совета пляшут последний танец точно так же, как и все обычные смертные.

Лео посмотрел на Савин. Она ответила отчаянной улыбкой, в ее глазах стояли слезы. Пыталась его подбодрить, должно быть. Он никогда не любил ее так, как в этот момент. Возможно, до этого момента он вообще ее не любил по-настоящему. Он попытался улыбнуться в ответ. Оставить ей что-то хорошее. Проблеск того, каким он был прежде.

Он почувствовал, как палач шагнул к нему. Услышал, как он взялся за рычаг, открывавший дверцу люка под его ногами. Под его ногой. Он так и не привык к тому, что она у него теперь одна.

Он закрыл глаза.

Время тянулось. Налетевший ветерок поцеловал его вспотевшее лицо. Он глубоко вдохнул – и задержал дыхание. Вот он, последний вздох, понял он.

Лео ждал конца.

– Стойте.

Кажется, это был голос Орсо. Лео не был уверен.

Он снова открыл глаза. Почему-то пришлось прищуриться, словно против ветра.

Король не смотрел на него. Он смотрел вбок. На Савин. И она тоже не сводила с него глаз. Все замерло, только сердце Лео продолжало биться, нарубая на куски неподвижное время. Кто-то откашлялся. Одна из ворон, снова собравшихся на обгорелых стропилах, захлопала крыльями. Натянутая веревка Барезина все еще слабо гудела. Рука палача поерзала на рычаге.

Наконец Орсо снова ссутулился в своем кресле и резко махнул рукой:

– Лео дан Брок, я изменяю ваш приговор на пожизненное заключение.

Со всех сторон послышались возгласы. Савин прикрыла глаза. По ее лицу текли слезы.

– Ваше величество, – проговорил курчавый с предостерегающей ноткой в голосе, – моему господину это вряд ли…

– Я принял решение! – Орсо кивнул в направлении виселицы. – Снимите с него веревку.

Лео почувствовал, как его петля ослабла, и ее стащили с его головы. Словно это было единственным, что его держало, он обмяк, с грохотом выронив костыль. Палач был наготове и подхватил его, уложив на помост.

Теперь и он расплакался. Ничем не мог себе помочь. Он лежал, обхватив единственное колено, его плечи тряслись от рыданий, слезы капали с кончика его носа на неструганые доски. У него даже не было сил поднять свою бесполезную левую руку, чтобы их вытереть.

Он услышал, как кресло короля скрежетнуло ножками, когда тот поднялся с места.

– Леди Брок! – резко проговорил Орсо. – Ради всего святого, заберите своего мужа, пока он не осрамил нас еще больше.

Преданность и сочувствие

Стоял ясный осенний день, когда Вик снова въехала в Вальбек. Город был совершенно не похож на тот, что она видела в свой последний приезд, в сумятице последних дней мятежа. Ни улиц, заваленных обломками, ни обгоревших остовов зданий, ни отдаленных воплей, ни неприбранных трупов. Лишь немногочисленные розовые пятна, пробивавшиеся сквозь поспешно нанесенную побелку, напоминали внимательному наблюдателю, что эти здания были некогда украшены лозунгами ломателей. Даже ветерок был вполне приятным, поскольку он относил дым заново отстроенных фабрик прочь от города, оставляя воздух наполовину чистым.

Все было тихо и прибрано. Пожалуй, даже слишком тихо: немногочисленные люди, попадавшиеся им на улицах, спешили убраться с дороги, выглядывая из проулков и дверных проемов. Однако едва ли следует ожидать восторженных толп, когда в город въезжает архилектор инквизиции с тридцатью вооруженными практиками. В конце концов, последний визит Пайка украсил ведущую из города дорогу шеренгой висельников.

– Никаких следов революции, – пробормотала Вик.

– Да, – подтвердил Пайк. – Кажется, вы… едва ли не разочарованы?

Она резко взглянула вбок. Его преосвященство смотрел на нее в упор, его глаза пылали из-под обгорелой маски его лица. Было невозможно предположить, что он думает. Как обычно. Но она увидела опасность, таившуюся за его замечанием. Словно торт с гвоздями.

– Никто не приложил больше усилий, чтобы остановить ломателей, чем это сделала я, – сказала она.

– Я прекрасно об этом осведомлен! Вы положили конец их козням в Адуе с достойной восхищения безжалостностью. И мы вряд ли смогли бы так легко покончить со здешним мятежом, если бы не ваши усилия. Никто не сомневается в вашей верности.

– Вот и хорошо, – отозвалась Вик. Она вдруг с необычайной остротой осознала, сколько практиков ее окружают.

– …архилектору Глокте.

Она почувствовала, как волоски на ее шее встают дыбом.

– В конце концов, именно он помог вам выбраться из лагерей. Дал вам новую жизнь. Выковал из вас такую великолепную шпионку. Но Глокты больше нет, – продолжал Пайк со вздохом, достойным плакальщика на похоронах, только что до слез не дошло. – А насколько вы верны мне – это отдельный вопрос. Я-то ничего не сделал, чтобы заслужить вашу преданность. Так запросто рассчитывать на нее было бы ужасно самонадеянно с моей стороны.

– Ломатели – изменники, – проговорила Вик. Надо придерживаться официальной линии. Он может судить ее только по тому, что она скажет, а не по тому, что она думает. – Враги короля. Они не могут вызывать никакого сочувствия.

– Не могут? – Они ехали под возвышавшейся башней крана на краю заброшенной стройки, и глаза Пайка оказались скрыты ее внезапно упавшей тенью. – Вы в самом деле так думаете? Можете ли вы в самом деле так думать? Хороший солдат сражается в черно-белом мире, ему необходимо видеть в своих врагах монстров. Южане – лжецы, стирийцы – выродки, северяне – варвары, ломатели – изменники… Хороший шпион, с другой стороны, вынужден плавать в океане оттенков серого, его уносит непредсказуемыми течениями далеко из вида знакомой земли. Те из нас, кому привелось разговаривать, гулять, спать с нашими врагами… что ж, мы можем видеть, что они тоже люди. Мы начинаем понимать их мотивы, их надежды, их оправдания. Несмотря на все ваши усилия доказать обратное, вы не высечены из камня, инквизитор. Как и любой из нас. Достойные люди наподобие Сибальта, благородные люди наподобие Малмера – как можно им не сочувствовать? Учитывая, откуда вышли вы сами?

– Из Адуи? – Вик старалась сохранить безразличное лицо, но за маской ее мысли лихорадочно метались. Что это, он пытается загнать ее в ловушку? Если она скажет, что не сочувствует ломателям, он назовет ее лгуньей. Если скажет, что сочувствует, назовет изменницей.

– Я имел в виду лагеря заключенных в Инглии. Со временем я пришел к убеждению… что сердце общества… раскрывается в его тюрьмах. – Пайк мягко покачивался в такт движениям своей лошади, устремив взгляд вдоль пустой улицы впереди. – Я пробыл там отнюдь не настолько долго, как вы, но достаточно, чтобы лишиться лица. Честно говоря, я никогда и не был симпатичным. Сейчас, пожалуй, я привлекаю даже больше взглядов. Ваши шрамы, быть может, не так явственно видны, но я никогда не сомневался, что они у вас есть. Так что можете мне поверить, я вас понимаю.

– Вот как? – Несмотря на все ее усилия, ее голос прозвучал сдавленно.

– О да. Мне кажется, я понимаю вас лучше, чем вы сами понимаете себя.

Ее беспокоило, что Пайк вдруг стал таким разговорчивым. Это наводило на мысль, что он к чему-то подводит, и ей может совсем не понравиться, когда они доберутся до сути. Ее в очередной раз охватило чувство, что это один из тех моментов, когда ее жизнь висит на волоске. Но, имея дело с Сибальтом, Ризинау, Витари, Савин дан Брок, она всегда знала, на что идет, знала, какой линии следует придерживаться. Чего хотел от нее Пайк, было полнейшей загадкой.

– Меня вытащил из лагерей полковник Вест, – задумчиво продолжал архилектор, – не имея ни малейшего понятия о том, что мы были знакомы прежде, за много лет до того. В его компании мне довелось даже держать щит на поединке, верите ли? Когда Девять Смертей побил Наводящего Ужас и стал королем Севера. Жизнь… это такая паутина совпадений, вы не находите? Вест был человеком, которым можно восхищаться.

Он печально вздохнул:

– Однако, судя по всему, хорошие люди не живут долго. Он умер, и тогда я начал работать на архилектора Глокту. Даже несмотря на то, что я знал, что его трудно назвать хорошим человеком. Даже несмотря на то, что он был тем самым человеком, который и послал меня в лагеря. Может быть, что-нибудь из этого звучит знакомо?

Несомненно. Конечно, она никогда не держала щита на поединках, но в остальном… Вик почувствовала себя довольно неуютно.

Пайк наблюдал, как бригада рабочих, нервно оглядываясь, убираются с дороги, теснясь к стенам, чтобы дать им проехать.

– Во имя справедливости я пытал несогласных в Адуе. Во имя свободы я бросал в тюрьмы повстанцев в Старикланде. Во имя порядка я сеял хаос по всем Дальним Территориям. Я был самым преданным служителем из всех, каких только имела корона.

Выбор его слов заставил Вик нахмуриться:

– Был?

– Потом повсюду начали строиться фабрики, начались беспорядки среди прядильщиков, и меня послали сюда, в Вальбек, в качестве наставника инквизиции.

– Вы были наставником Вальбека?

Уголок рта Пайка слегка изогнулся – это у него обозначало улыбку.

– Вы не знали?

Улица закончилась, и они выехали на площадь, которая должна была представлять деловое сердце города. Теперь она была пустынной, не считая хорошо вооруженных стражников, расставленных по углам, кучка их стояла также на ступеньках здания суда, где Судья расшвыривала свои смертные приговоры. Хорошие новые нагрудники, хорошие новые алебарды, хорошие новые мечи поблескивали в лучах осеннего солнца.

Еще один отряд выстроился в две шеренги перед восстановленным Вальбекским филиалом «Валинта и Балка» – храмом кредиторов, еще более великолепным, чем прежде. К его украшенному колоннами фасаду лепились леса, с которых скульпторы работали над незаконченным фризом с изображениями богатейших купцов в истории, который должен был украсить его гигантский фронтон.

– Что это за люди? – пробормотала Вик.

Что-нибудь вроде частного ополчения, бойцы, нанятые охранять порядок в отсутствие королевских солдат? Но что-то здесь не клеилось. Эти люди выглядели слишком необученными, каждый стоял наособицу. Вычищенные доспехи, но небритые лица.

Но Пайк вовсе не выглядел озабоченным. С каким-то, даже можно сказать, оживлением он припустился рысцой впереди всех через покинутую площадь, мимо пустующих пьедесталов статуй, поваленных во время мятежа, направляясь к парадной лестнице банка. Двойная шеренга наемников расступилась, и посередине появились две фигуры. Обе были ей до ужаса знакомы. Толстый человек в хорошем костюме, и рядом с ним высокая худая женщина в платье, кое-как сшитом из разноцветных тряпок, поверх которого была надета изъеденная ржавчиной кираса, с рыжими волосами, подколотыми наверх в полном беспорядке и полыхавшими, словно костер.

– …твою мать, – выдохнула Вик. Ей редко случалось не находить слов, но в данный момент она не смогла подобрать ничего лучшего.

– Виктарина дан Тойфель! – воскликнул Ризинау. Огонь праведной веры сиял в его глазах еще ярче, чем прежде.

– Если я не ошибаюсь, – насмешливо подтвердила Судья. В ее глазах полыхало свирепое пламя безумия. – А такое со мной редко случается.

Сперва Вик подумала, что они угодили в ловушку. Потом Пайк широко раскинул руки.

– Друзья! – воскликнул он, спрыгивая с седла навстречу им. – Дети мои!

Он поцеловал Ризинау в лоб, потом повторил то же самое с Судьей. Все трое улыбались, словно были родственниками, наконец-то воссоединившимися после долгой разлуки. Окружавшие их вооруженные люди застучали по ступенькам древками своих алебард, приветствуя их одобрительным грохотом.

Как часто бывает с головоломками, после того, как Вик угадала ответ, она уже не могла понять, почему не увидела его сразу. Это она угодила здесь в ловушку. Она единственная.

– Вы – Ткач! – выговорила она.

– Это имя, которое я временами использую.

Пайк повел рукой, указывая на старые здания в пятнах сажи, стоявшие вокруг площади, и на новые трубы, возвышавшиеся за их крышами.

– Так много изменилось с тех пор, как я был здесь наставником. Богатые стали еще богаче, а бедные… ну вы и сами видели. Вы жили среди них. Если сердце нации раскрывается в ее тюрьмах, то и вы, и я могли видеть сердце Союза, и мы оба знаем, что оно прогнило. Еще в лагерях я понял, что эту гниль необходимо выжечь. Но только прибыв в Вальбек, я начал мечтать о том… – он прикрыл глаза и глубоко втянул воздух через нос, – …что именно я буду тем, кто это сделает.

Судья выхватила у одного из стражников зажженный факел, и его пламя заплясало в уголках ее черных глаз.

– Так мы можем начинать?

– Я не говорю, что мы можем. – Пайк наклонился к ней: – Я говорю, что мы должны!

– Ха!

С восторженным смешком Судья затанцевала вверх по ступеням, к открытым дверям банка.

– Вы проделали долгое путешествие, сестра Виктарина. – Ризинау положил на ее колено мягкую ладонь. – Возможно, вам стоит спешиться?

Вик осторожно глянула по сторонам, больше из привычки, чем почему-либо еще, – но никакой безумный бросок, даже на лошади, не помог бы ей выбраться отсюда. Она перекинула ногу через седло и спрыгнула на камни площади.

– Я назвал собранных мной единомышленников ломателями, – продолжал Пайк, наблюдая, как Судья подносит факел к пропитанным маслом деревянным панелям банковских дверей. – Не потому, что мы собирались ломать машины, хотя и это мы тоже делали, но потому, что мы собирались сломать государственную машину Союза. Сломать и построить новую. Лучшую.

Языки пламени взвились, принявшись лизать новенькую каменную кладку «Валинта и Балка», и собравшиеся на площади ломатели разразились громкими одобрительными криками.

– Банки обвились вокруг нации, как плющ вокруг дерева, высасывая из нее всю жизнь, извращая все вокруг себя. Поэтому вполне уместно, если разрушение начнется с этого монумента, воздвигнутого в честь эксплуатации. Но оно этим не закончится. – Он повернулся к Вик: – Восстание, которого так боялся Закрытый совет… уже произошло.

– Три дня назад, – подтвердил Ризинау, восторженно потирая руки, – пока король Орсо одерживал свою великую победу над мятежниками. Они хотели, чтобы мы отвлекли королевских слуг, чтобы развязать им руки, а получилось так, что это они отвлекли королевских слуг, развязав руки нам!

– И не только здесь, в Вальбеке, – сказал Пайк. – К этому моменту Колон, и Хольстгорм, и множество более мелких городов Союза тоже должны уже находиться в руках ломателей.

– В руках у своего народа! – пылко вмешался Ризинау, грозя пухлым пальцем. – И Адуя будет следующей! Наше время наконец настало!

Люди разразились еще более громкими криками, чем прежде.

Вик самодовольно думала, что знает, как все обстоит на самом деле. И вот, так просто, все перевернулось с ног на голову.

– И какого черта вы хотите от меня? – спросила она.

– Вы верно служили Глокте, – сказал Пайк. – Фактически ваша служба была превосходной. Поскольку он был единственным человеком, который вам что-то дал в жизни. Даже если это была возможность носить сапоги, а не быть тем, чье лицо топчут сапогами.

Проклятье, он действительно ее понимал. Может быть, не лучше, чем она сама, но вполне неплохо.

– Я хотел бы предложить вам нечто большее.

Молчание затягивалось, прерываемое смехом и возгласами вооруженных ломателей, треском огня, звоном бьющегося стекла.

– Ну же, не томите, – произнесла наконец Вик. По всей видимости, кротостью здесь ничего не добьешься. Ей и прежде это никогда не удавалось. – Что вы мне предлагаете?

– Идите к нам, – сказал Пайк. – Вступайте в ряды ломателей. Верните Союз его народу, помогите нам созидать будущее. Посвятите себя цели, достойной вашей преданности.

– Я перестала верить в цели, когда вышла из лагерей.

– Тем лучше! – Пайк бросил взгляд на Судью, которая как раз швырнула свой факел в дверной проем банка и пятилась вниз по ступеням – тонкая черная фигура на фоне вздымающихся огненных языков, победно потрясающая кулаками над головой. – Любому движению нужны страстные последователи. Но и расчетливые скептики тоже необходимы.

Вик оглядела улыбки на лицах вооруженных людей, освещенные сверху колеблющимся пламенем. В страстных последователях здесь явно не было недостатка.

– А если я откажусь?

– Что ж, уходите. Возвращайтесь к королю Орсо. Продолжайте служить его прогнившему режиму до последних дней. Или бегите, если вам так больше нравится, хоть в далекий Тхонд, к солнцепоклонникам. Мы даем вам свое благословение.

Вик подумала о длинной цепочке повешенных, оставленных Пайком за чертой города несколько месяцев назад. Даже тогда она сочла его чересчур жестоким. А теперь выясняется, что это были его собственные люди! Человек, который вот так запросто способен повесить две сотни своих друзей… на что же он способен с врагами?

Дым уже валил из банковских окон, так что с каждым вдохом она ощущала столь знакомый ей запах Вальбека. Запах гари и гнева.

Может быть, он и не врал. Может быть, если она предпочтет остаться с Орсо, они позволят ей без проблем смыться из города и идти дальше своим путем. Но она не была готова поставить на это свою жизнь.

Если лагеря ее чему-то и научили, так это всегда держаться с победителями.

– Я с вами, – коротко сказала Вик. Зачем тратить лишние слова?

Пайк протянул ей обгорелую руку. За его спиной Вальбекский филиал банка «Валинт и Балк» заполыхал костром, уже во второй раз.

– В таком случае пойдем, сестра Тойфель! Еще многое нужно сделать, если мы хотим дать народу то, что ему необходимо.

– И что же это?

– Перемену. – Пайк положил руку ей на плечо и повел прочь через площадь. – Великую Перемену.

Большие люди

Выдающиеся лица Союза

Его августейшее величество король Орсо Первый – Высокий король Союза поневоле, в бытность кронпринцем известный своим праздным образом жизни.

Ее августейшее величество Тереза – вдовствующая королева и мать короля Союза.

Хильди – помощница, камердинер и девочка на побегушках короля Орсо, ранее прачка в борделе.

Танни – некогда капрал Танни, сводник и собутыльник Орсо, пока он еще был кронпринцем.

Желток – придурочный прихлебатель Танни.

Бремер дан Горст – искусный фехтовальщик с писклявым голосом, бывший начальником стражи у короля Джезаля, а теперь исполняющий ту же должность при Орсо.

Архилектор Занд дан Глокта – «старик Костлявый», самый страшный человек в Союзе, глава Закрытого совета, а также инквизиции его величества.

Наставник Пайк – главный помощник архилектора Глокты, с жутко обожженным лицом.

Лорд-камергер Хофф – напыщенный глава королевского двора, сын предшествующего лорда Хоффа.

Лорд-канцлер Городец – измученный жизнью держатель завязок государственного кошелька.

Верховный судья Брюкель – напоминающий дятла главный лорд-судья Союза.

Верховный консул Матстрингер – загруженный работой координатор внешней политики Союза.

Лорд-маршал Бринт – армейская шишка, однорукий старый приятель отца Орсо.

Лорд-маршал Рукстед – армейская шишка, имеет склонность к ношению бороды и рассказыванию бородатых историй. Женат на Тильде дан Рукстед.

Полковник Форест – офицер низкого происхождения, славится усердием и впечатляющим набором шрамов, командовал Дивизией кронпринца Орсо.

Лорд Ишер – лощеный и преуспевающий магнат из Открытого совета.

Леди Изольда дан Каспа – пресная молодая наследница, помолвленная с лордом Ишером.

Лорд Барезин – гротескный магнат из Открытого совета.

Лорд Хайген – педантичный магнат из Открытого совета.

Лорд Веттерлант – симпатичный магнат из Открытого совета, с отсутствием в глазах чего-то существенного.

Леди Веттерлант – мать лорда Веттерланта, кошмарная особа.

Лорд Стиблинг – мелкопоместный дворянин, страдающий подагрой и вздорным характером.

Люди круга Савин дан Глокты

Савин дан Глокта – дочь архилектора Занда дан Глокты и Арди дан Глокты. Инвестор, светская львица, прославленная красавица, соосновательница Солярного общества вместе с Хонригом Карнсбиком.

Зури – несравненная компаньонка Савин, беженка с Юга.

Фрида – одна из многочисленных горничных Савин, заведующая ее гардеробом.

Метелло – горничная Савин, горбоносая стирийка, специализирующаяся на париках.

Арди дан Глокта – мать Савин, известная своим острым языком.

Гарун – брат Зури, плотного телосложения.

Рабик – брат Зури, стройный и симпатичный.

Гуннар «Бык» Броуд – бывший лестничник, борющийся со своей склонностью к насилию. Прежде был ломателем, а теперь заведует «трудовыми отношениями» при Савин.

Лидди Броуд – многострадальная жена Гуннара Броуда, мать Май Броуд.

Май Броуд – здравомыслящая дочь Гуннара и Лидди Броуд.

Баннерман – нахальный соратник Броуда, бывший солдат.

Хальдер – неразговорчивый соратник Броуда, бывший солдат.

Хонриг Карнсбик – «великий машинист», знаменитый изобретатель и промышленник, сооснователь Солярного общества вместе с Савин дан Глоктой.

Диетам дан Корт – прославленный инженер и строитель мостов, партнер Савин, владеющий вместе с ней долей канала.

Селеста дан Хайген – заклятая соперница Савин.

Каспар дан Арингорм – раздражительный специалист по откачке воды из шахт.

Тильда дан Рукстед – болтливая жена лорда-маршала Рукстеда.

Спиллион Суорбрек – писатель дешевых бульварных романов и вздорных памфлетов.

Карми Грум – талантливая художница.

В Вестпорте и Сипани, стирийских городах

Виктарина (Вик) дан Тойфель – бывшая заключенная, дочь впавшего в немилость мастера-распорядителя монетного двора. Нынешнее занятие: работает инквизитором, шпионя для архилектора.

Огарок – тощий молодой ломатель, в результате шантажа вынужденный помогать Вик.

Король Яппо мон Рогонт Меркатто – король Стирии.

Великая герцогиня Монцкарро Меркатто – Талинская Змея, мать короля Яппо, показала себя внушающим страх военачальником и безжалостным политиком, обеспечившим объединение Стирии.

Шайло Витари – Министр Шепотов, некогда коллега Занда дан Глокты, а теперь глава шпионской сети Талинской Змеи.

Казамир дан Шенкт – знаменитый убийца; по слухам, обладает колдовскими способностями.

Принцесса Карлотта – сестра короля Орсо и жена канцлера Соториуса, обладает приятным характером.

Канцлер Соториус – нынешний правитель Сипани.

Графиня Шалер – высланная из страны подруга детства (а по слухам, и больше чем подруга) королевы Терезы.

Наставник Лорсен – бесцветный наставник инквизиции в Вестпорте.

Филио – один из наиболее почтенных старейшин Вестпорта, любитель фехтования.

Сандерс Ройзимих – один из менее почтенных старейшин Вестпорта, самодовольный крикун.

Дайеп Мозолия – торговка тканями, имеющая влияние на политическую жизнь Вестпорта.

Ломатели и сжигатели

Ризинау – бывший наставник инквизиции Вальбека, впоследствии оказался лидером ломателей, стоявшим за кровопролитным мятежом в этом городе.

Судья – чокнутая психопатка, занимающаяся массовыми убийствами, или – с другой точки зрения – бесстрашная защитница прав простого народа; предводительница сжигателей.

Сарлби – старый товарищ по оружию Гуннара Броуда, теперь ставший сжигателем.

Северяне

Стур Сумрак, он же Большой Волк – король Севера, знаменитый воин и полный говнюк.

Черный Кальдер – хитроумный отец Стура Сумрака, некогда истинный властелин Севера.

Гринуэй – один из Названных людей Стура Сумрака. Мастер высокомерной усмешки.

Танцор – другой из Названных людей Стура Сумрака. Проворно двигается.

Бродд Молчун – еще один из Названных людей Стура Сумрака. Понятное дело, что слова от него не допросишься.

Йонас Клевер – ранее был известен как Йонас Крутое Поле и считался великим воином. Теперь имеет репутацию ненадежного человека и бездельника.

Нижний – один из бойцов Клевера. Имеет дурную привычку убивать тех, кто сражается на его стороне.

Шолла – разведчица Клевера. Умеет нарезать сыр очень тонкими ломтиками.

Хлыст – паренек, отирающийся среди бойцов Клевера. Абсолютно безнадежен.

Греган Пустоголовый – вождь из Западных Долин, отец Гвоздя.

Гвоздь – сын Грегана Пустоголового, опасный и прославленный воин.

Жители Протектората

Ищейка – градоначальник Уфриса и прославленный военный вождь, отец Рикке.

Рикке – склонная к припадкам дочка Ищейки. То ли благословлена, то ли проклята даром Долгого Взгляда.

Изерн-и-Фейл – полубезумная горянка. Говорят, что ей известны все пути.

Скенн-и-Фейл – один из множества братьев Изерн, едва ли более здравомыслящий, чем она.

Коул Трясучка – внушающий ужас Названный с металлическим глазом.

Красная Шляпа – один из военных вождей Ищейки, известный своей красной шляпой.

Оксель – один из военных вождей Ищейки, известный своими дурными манерами.

Черствый – один из военных вождей Ищейки, известный своей нерешительностью.

Корлет – девочка с крепкими бедрами, горящая желанием драться за Рикке.

Жители Инглии

Лео дан Брок, он же Молодой Лев – лорд-губернатор Инглии, отчаянный воитель и прославленный герой, победил в поединке Стура Сумрака.

Финри дан Брок – мать Лео дан Брока, превосходный стратег и организатор.

Юранд – лучший друг Лео дан Брока. Чувствительный и расчетливый.

Гловард – друг Лео дан Брока. Очень большой.

Антауп – друг Лео дан Брока. Славится как дамский угодник.

Белая Вода Йин – друг Лео дан Брока. Северянин, веселый и добродушный.

Лорд Мустред – достойный пожилой дворянин из Инглии, с бородой, но без усов.

Лорд Кленшер – достойный пожилой дворянин из Инглии, с усами, но без бороды.

Орден магов

Байяз – Первый из магов, легендарный волшебник, спаситель Союза и член-учредитель Закрытого совета.

Йору Сульфур – бывший ученик Байяза, ничем не примечательный помимо того, что имеет глаза разного цвета.

Пророк Кхалюль – прежде Второй из магов, а теперь заклятый враг Байяза. По слухам, был убит демоном, что повергло весь Юг в хаос.

Конейл – Третья из магов, занимается своими непостижимыми делами.

Захарус – Четвертый из магов, направляет течение событий в Старой Империи.

Примечания

1

Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла» (1886), § 76. – Прим. пер.

2

Б. Франклин, «Альманах бедного Ричарда» (1735). – Прим. пер.

3

Имя Greenway можно приблизительно перевести как «Зеленопутье». – Прим. пер.

4

Х. фон Мольтке, «О стратегии» (1871). – Прим. пер.

Content

Джо Аберкромби
Проблема с миром

Часть IV

Неправды мира

Далеко от Адуи

Море забот

Привычные действия

Искусство компромиссов

Некоторые раны не заживают

Лететь по ветру

Видения

Народный любимец

В надежных руках

Засада

Мягкий характер

Министр Шепотов

Поздно

Бесконечное изобилие

Демон, рвущий все цепи

Королевское правосудие

Выбор

Пусть звонят колокола

Предстоящие измены, прошлые романы

Королевский сутенер

Любимица трущоб

Мертвое дерево, новые побеги

Часть V

Сын своего народа

Патриотические взносы

Небольшое публичное повешение

Старые проверенные способы

Пламя против пламени

Полуизмена

Тайный язык

Старые друзья

Новые друзья

Маленькие люди

Достойная встреча

Дипломатия

Пасть волка

Вопросы

Завтра наступило

Взрослый

Взрослый

Потакать и не осуждать

Не философ

Перемены в верхах

На свет

Против своей природы не попрешь

Встреча с судьбой

Часть VI

Бури

Искусство лжи

Ты хотел убийц

Хорошее место

Плохое место

Высокое место

Общий язык

Сомнения и желания

Бесплодные затеи

Маленькие люди

Хладнокровие

Героизм

Просто поговорить

Новый урожай

Правда

Имена

Историческая сноска

Преданность и сочувствие

Большие люди

Выдающиеся лица Союза

Люди круга Савин дан Глокты

В Вестпорте и Сипани, стирийских городах

Ломатели и сжигатели

Северяне

Жители Протектората

Жители Инглии

Орден магов

Примечания